9. Алиби

      Дверь звукоизолированного дома распахивается в тот же момент, как твой палец касается кнопки звонка. Она распахивается так быстро, что ты даже успеваешь услышать мелодию изнутри — искусственное птичье чириканье.       Ты бросаешь взгляд на наручные часы. Нет, ты не опоздала. Ты приехала не просто раньше, чем вы договорились, а однозначно слишком рано, потому что ну вот такой вот ты человек.       Не сидел же Рен под дверью в ожидании тебя весь день?..       Сидел и следил за проезжающими мимо машинами. Зло облаивал каждую, которая оказывалась не твоей.       Нет, это было бы глупо. Он просто проходил мимо двери в подходящий момент. Это совпадение.       — Монца!       — Здравствуй, Рен.       В этот раз он сразу не скрывает свои лисьи черты. Он весь прямо с порога — навостренные уши, торчащие клычки, крючковатые когти и метущий за спиной хвост.       В полумраке прихожей его глаза ловят остатки дневного света с улицы и блестят ярко, как две золотые монетки. Он пристально наблюдает за тем, как ты переступаешь порог дома, будто само это действие — нечто невиданное, и он не смеет упустить ни секунды этого чуда.       Смертельный номер.       Не каркай.       — Можешь включить свет, пожалуйста?       — Конечно! Прости, я забываю, когда один.       Верно. Зачем ему включать свет, когда он один? Лисы прекрасно видят в темноте, и Рен, очевидно, не исключение.       — Держи, — ты передаешь ему картонку с двумя стаканами кофе. На этот раз — еще горячим. — Я взяла тебе тыквенный и послаще, но попросила, чтобы они не налегали на корицу. Мой подписан, не открывай его, я как раз люблю, когда корицы побольше.       Рен кивает, осторожно принимая кофе. Он низко склоняет голову и странно кривит рот, будто старается не улыбнуться слишком широко.       — Ты запомнила, какое кофе мне нравится…       — Какой. Кофе мужского рода, — поправляешь ты машинально.       Умеешь же ты испортить момент.       Ты не специально!       — И конечно, я запомнила. Так поступают друзья.       И соучастники убийства. И будущие любовники.       Рен светло улыбается тебе, уже не стараясь не делать этого слишком широко. Это твоя самая любимая улыбка. В ней так много острых углов. Ну почему она выглядит так славно?..       Ты хочешь знать конкретно, сколько у него во рту клыков, а сколько — резцов. Ты хочешь посчитать их. Предпочтительно — языком.       — Я тоже хочу знать о тебе вещи! — радостно заявляет Рен.       Ты хочешь улыбнуться в ответ, потому что, ну, разве это не мило? И даже вполне невинно, по-дружески. Но ты замечаешь странную тень на его челюсти, ближе к тому месту, где у человека было бы ухо, и вместо улыбки хмуришься.       — Это что такое?       Ты берешь его за лицо, даже не подумав о том, прилично ли это. Тень выглядит как кровоподтек, и им и оказывается на самом деле — ты видишь его отчетливо, когда отводишь волосы Рена подальше от щеки и горла.       Он странно реагирует на твое прикосновение — вытягивается струной, даже привстает на цыпочки. Наверное, схватился бы и попытался оторвать от себя твою ладонь, но ты так удачно заняла его руки стаканами с кофе…       Если бы ему правда не нравилось, он бы уже отпрыгнул от тебя. Ноги ты ему ничем не занимала.       — Рен, что это такое? — повторяешь ты строже. Прикладываешь прохладную с улицы тыльную сторону ладони к его ушибу. Рен скулит так тихо, что ты можешь притвориться, будто тебе послышалось. На месте кровоподтека его кожа горячая, как угли.       Потрогай его еще, и он загорится целиком. Сказать, где именно надо его пощупать и сжать, чтобы он вспыхнул ярче спички?       — Ничего, — скрипит он, не глядя на тебя. — Пусти.       От этих слов тебе хочется сдавить его крепче.       Сделай это.       Ты опускаешь руку.       — Это не выглядит как ничего, — настраиваешь ты.       Он недобро дергает верхней губой, но все же не скалится. Вместо этого кивает на твою юбку:       — Ты уверена, что тебе в этой одежде будет удобно? Испачкается все.       — Так. Во-первых, ты переводишь тему, и мне это не нравится. Мы еще вернемся к этому разговору. Во-вторых, я специально оделась как в прошлый раз. Подумала, что это будет не так подозрительно, если меня кто-то увидит.       — Ммм, умно! Ты уже придумала, что расскажешь, если кто-то спросит, что ты тут делаешь?       Тебе совсем не нравится хитрый прищур его глаз. Ты отвечаешь вопросом на вопрос:       — Что, по-твоему, мне стоит сказать в таком случае?       — Охох, ну уж нет, я первый спросил! — Он протягивает тебе твой стакан с кофе, даже не взглянув на него. Просто чует, в каком из них больше корицы?.. — Давай, расскажи мне об этом за кофе! Я хочу знать о тебе вещи! О каком алиби ты фантазируешь, Монца?       На последнем предложении его голос опускается ниже обычного, и что-то в том, как он произносит слово «фантазируешь» и твое имя, заставляет волоски на твоих руках встать дыбом.       Обычно ты не любишь, когда тебя зовут полным именем. Особенно, если это делают мужчины. Это навевает слишком много плохих воспоминаний. Но у Рена такой мягкий, чуть сиплый голос, что ты невольно задумываешься, как звучало бы твое полное имя, если бы он его произнес. Можно даже с фамилией. Для пущего эффекта.       Как считаешь, почему его голос сиплый? Он сорвал его, когда кричал от боли под пытками Стрейда?       Иногда ты благодарна своему мозгу за то, что он такой неправильный. По крайней мере, тебе больше не хочется услышать свое полное имя голосом Рена. Его приятная сиплость больше не кажется тебе сексуальной. Теперь она напоминает только о плохом.       Но ты признаешь, что она казалась тебе сексуальной.       Ты оговорилась. Она казалась тебе… экзотичной. Интригующей. Вот.       Упертая овца.       Ты чувствуешь, что у тебя пересохло во рту, и тянешься за своим стаканом кофе. Рен делает шаг назад, и вместо кофе ты хватаешь пустоту.       От неожиданности ты даже не успеваешь обидеться. Просто шагаешь к Рену и снова тянешься за кофе. Рен снова отступает назад. Ты открываешь рот, чтобы его отчитать, но он не дает тебе и слова сказать:       — Здравствуйте, мисс. Не сочтите за наглость, но могу я поинтересоваться, что вы здесь делаете?       Что за игры?       — Пытаюсь выпить кофе!       — Ох? Этот кофе? — Рен, уже откровенно дразнясь, легко встряхивает твой стакан и продолжает пятиться.       Постепенно вы заходите в гостиную, один из углов которой, тот, что не виден из коридора, уродует кольцо для цепи и серая трещина. Ты не обращаешь на них внимания. У тебя другая цель! Чем дольше она от тебя ускользает, тем больше ты хочешь ее достичь.       — Да, тот кофе, на котором буквально написано мое имя!       Рен подносит твой стакан к лицу, прищуривается для правдоподобности, якобы пытаясь разобрать почерк баристы.       — Хмм? И в самом деле. «Мон-ца»!..       Он выговаривает твое имя так медленно, раздельно и выразительно, словно пробует на вкус. «Мон» похоже на протяжный стон или ленивый зевок, а «ца» отскакивает от языка резко и со звонким щелчком. Эти звуки как-то странно на тебя влияют. Ощущение, будто тебя погладили по голове обманчиво нежным жестом, а потом отвесили щелбан по лбу.       Не замечая твоей растерянности, Рен продолжает кривляться:       — Интересное имя! Вы тоже из Германии, мисс? Родственница мистера Стрейда, возможно?       Его имя Рен произносит с той же игривой, сладковатой, как розовая водичка, интонацией, с которой начал всю эту странную сцену, но ты не можешь похвастаться похожей реакцией. Кажется, ты едва не рычишь. Кажется, ты задираешь верхнюю губу, будто тебе есть, чем угрожать, кроме скучных человеческих зубов.       — Нет! У меня нет ничего общего с мистером Стрейдом!       Почему-то выражение лица Рена смягчается. Можно подумать, что ты сказала что-то ласковое; что-то, заставившее его чувствовать себя лучше.       Он быстро приходит в себя. Прочищает горло и возвращается в роль:       — Тогда что же вы делаете у его дома? Ох, надеюсь, Ренчик не попал в неприятности?       Ты прыскаешь от смеха. Ты ничего не можешь с собой поделать.       — Что ты ска… «Ренчик»?! Кого ты вообще изображаешь?       Рен улыбается так широко, как ты еще не видела, донельзя довольный тем, что смог тебя рассмешить. Теперь ты точно видишь весь набор его клыков. Его глаза превращаются в узкие блестящие щелки.       — Миссис Фишер. Старушка из дома напротив.       — Она зовет тебя Ренчиком?       Ты не можешь перестать улыбаться. Кажется, ты даже…       — Эй, не смейся! — притворно возмущается Рен, подхватывая твой смех. — Она меня обожжает! И ее можно понять. Ренчик такооой славный мальчик. Он сын коллеги мистера Стрейда и присматривает за его домом, пока тот в отъезде в Германию по семейным делам. Ренчик всегда-всегда здоровается с миссис Фишер первым, помогает ей донести продукты, иногда выгуливает ее собаку.       — Вот оно как. Удивлена, что Ренчик не посадил миссис Фишер на цепь, раз они такие близкие друзья.       Ты слишком поздно прикусываешь язык. Ну вот и зачем ты это сказала? Все же шло так хорошо.       К твоему удивлению, все продолжает идти хорошо. Похоже, Рен настолько расслабился, что твой укол его не задевает.       — Я думал об этом, — отвечает он просто и честно. — Но решил, что это слишком рискованно. Она живет слишком близко, ее не раз видели со мной, ей девяносто три года. Я побоялся, что ее доброе старое сердечко не вынесет шока. Поэтому я просто продолжаю здороваться первым и иногда выгуливаю ее собаку.       — Как мило с твоей стороны.       Тебе хочется сказать это саркастично, но выходит до странного искренне.       — Я такой, — обворожительно улыбается Рен. — Очень милый. Лучший мальчик Ренчик.       Ты снова прыскаешь. Ты не можешь ничего с собой поделать. Ты уже говорила, что просто ничего не можешь с собой поделать? Потому что все дело определенно в этом, в том, что ты ничего не можешь с собой поделать. Если б могла — то точно б поделала.       — Все старушки с тобой в безопасности.       — В полной, клянусь! — заявляет он театрально. А потом его голос снова проваливается в ту приятную шершавую глубину, от которой у тебя волосы встают дыбом: — Я, конечно, предпочитаю женщин постарше… но не настолько.       Он что, заигрывает с тобой?       — Хм. С этого места поподробней, пожалуйста.       Ты что, заигрываешь в ответ?       — Все просто. Знойные черноглазые брюнетки, которым за тридцать — вот моя единственная слабость.       Он точно заигрывает с тобой.       Да неужели? Доброе утро. Как спалось?       У него получается неловко, с непривычки, наверное, но явная искренность его тона компенсирует эти неровности.       Он густо краснеет, сам смущенный своей смелостью и очевидно неуверенный в том, что поступил правильно. Он ждет твоей реакции, не моргая и, кажется, даже не дыша.       Ты пытаешься вспомнить, когда в последний раз кто-то называл тебя знойной. Дилан точно называл. Дилан обожал твои глаза. Говорил, что они похожи на спелую черешню. Говорил, что хочет их съесть.       Рен смотрит в твои глаза так, будто хочет съесть не только их.       В его случае это не обязательно метафора.       Ты вспоминаешь раскрытую грудную клетку трупа в морозильнике. Ты вспоминаешь темную пустоту на том месте, где когда-то должно было быть сердце.       Это остужает тебя достаточно, чтобы перевести все в шутку:       — Ах да. Знаменитая черноглазая брюнетка за тридцать — Лоуренс! Припоминаю.       Лоуренс был самым белым парнем на свете и едва ли дожил даже до двадцати пяти.       Рен гавкает смехом и закатывает глаза.       — Поймала!       — С поличным.       На секунду твоя совесть подает голос — вы серьезно шутите о парне, которого ты убила по указке Рена?       Похоже, что так. И, честно говоря, это не ощущается как что-то плохое. Это ощущается отлично. Ты устала от угрызений совести. Ты устала от страха и стыда. Ты хочешь смеяться над тем, что внушает тебе ужас. Ты выбираешь смеяться над этим.       Наконец-то. Правильный выбор.       Разговор как-то сам собой затихает. В идеальной тишине звукоизолированного дома ты слышишь только дыхание, свое и Рена. Ты замечаешь, что вы стоите так близко, что на глубоких вдохах его грудь едва не касается твоей груди. Как давно вы так стоите? Ты не помнишь.       Рен упирается пятками в диван. Отступать ему уже некуда.       Воспользуйся этим. Ты не посмеешь.       Ты серьезно пытаешься взять себя на слабо?       А это работает?..       Какая же ты жалкая.       — Можно мне теперь кофе? — спрашиваешь ты для приличия, но уже тянешься за стаканом, который, как и свой, Рен до сих пор держит в руках.       — О, нет!       Он пытается отступить, но диван подло попадается под ноги, и Рен заваливается на подушки, каким-то чудом балансируя стаканами так, что кофе не плещет во все стороны. Ты, тем не менее, все равно пытаешься не дать ему упасть, схватив за худи. Рен оказывается тяжелее, чем ты можешь удержать. Даже если он весит, ну сколько там в нем может быть… килограмм пятьдесят от силы? Это все еще пятьдесят килограмм и инерция движения, против которых ты прикладываешь свои хилые офисные руки. Пятьдесят килограмм и инерция утягивают тебя за собой, и ты не падаешь сверху только благодаря тому, что успеваешь вцепиться одной рукой в спинку дивана и упереться коленом между ног Рена.       Поза, в которой вы оказываетесь, выглядит совсем не невинно. Вы сталкиваетесь почти нос к носу. Ты чувствуешь тепло чужого дыхания на своих губах. Оно пахнет ментолом, как будто Рен специально почистил зубы перед твоим приходом.       Но это не может быть правой. Зачем бы ему это делать?       Да очнись же ты!       — Н-никакого распития кофе с незнакомками, — выдыхает он тебе в лицо. За мятной прохладой ты слышишь приятную резкость животного мускуса. — Я все еще не знаю, что вы здесь делаете, мисс…       Прямо в этот момент ты и сама не уверена, что ты тут делаешь. Зачем ты говоришь:       — Меркатто.       Глаза Рена удивленно расширяются.       — Это твоя фамилия?       — Это моя фамилия.       — Монца Меркатто?..       — Монцкарро.       Он прикрывает веки и тихо скулит. Как будто твое полное имя — самая сексуальная вещь, которую он слышал в своей жизни. Как будто ты говоришь с ним грязно.       Когда он снова открывает глаза, они становятся гораздо темнее, чем были раньше. Рен медленно качает головой. Чернота его расширившихся зрачков забавно преломляется, когда на нее падает свет, и бликует яркими праздничными цветами: то зеленым, то желтым, то красным.       — Тебя серьезно зовут... — Он сглатывает, прежде чем продолжить тем самым тихим и проникновенным голосом, который похож на касание кошачьего языка: — Монцкарро Меркатто?       Ох.       Ох.       Это звучит даже лучше, чем ты представляла. Ты хочешь утонуть в этом звуке. Ты хочешь завернуться в подобострастный, боголепный тон его голоса, как в лучший шелк.       Удовлетворение, густое и темное, омывает тебя от макушки до стоп.       После этого уже ничего не хочется говорить. Ничего уже не нужно говорить после этого.       Ты можешь опуститься на Рена, покрыть его собой целиком. Поцеловать. Взять.       Ты всегда могла взять его. Бога ради, это даже не низко висящий плод. Этот плод уже давно сшибли на землю. По нему потоптались. Он грязный, разбитый. Никому он не нужен.       Тебе — нужен.       Прямо сейчас он нужен тебе так сильно, как ничто не было нужно за всю твою жизнь.       Одна твоя рука все еще покоится на груди Рена. Нет, «покоится» — неподходящее слово, потому что ей там совсем не спокойно. Тебе совсем не спокойно. Мало того, что ты чувствуешь, как сильно и быстро стучит тебе в ладонь его сердце, так под пальцами еще и до странного… мягко.       Там не должно быть так мягко. К сожалению или к счастью, но ты уже знаешь, как должно ощущаться его тело — помнишь из тех редких моментов, когда тебе удавалось схватить его, пока вы бегали по дому как кошка и мышка. Его тело не мягкое, а жилистое и костлявое.       Но не там, где теперь лежит твоя ладонь — между его грудными мышцами. Ты нешироко проводишь пальцами из стороны в сторону, слегка приминаешь ткань худи, пытаясь понять, что, ну что же там под ней? Это могли бы быть волосы, но на ощупь оно совсем не похоже на них, да и по Рену вообще не скажешь, что у него может быть много нательных волос. По нему не скажешь даже, что он бреется — его лицо идеально гладкое, если не считать длинного шрама на правой щеке. Чего на его щеках точно нет, так это и намека на щетину.       У него есть много других забавных вещей.       Тебя наконец осеняет. Нечто под твоей ладонью похоже на шерсть. Мех — густой и мягкий. Твоя ладонь лежит на нем, как на невысокой взбитой подушечке. Как и касание хвоста Рена, это неожиданно приятное и уютное ощущение.       Рен немного выгибается грудью тебе навстречу, беззвучно просит погладить еще, шире, сильнее, больше и дольше. Его брови жалобно изломлены, глаза блестят красками новогодних салютов, рот приоткрыт, и из-под розовой арки верхней губы торчат белые кончики самых длинных клыков.       Боже, как же тебе хочется их лизнуть.       Не займи ты его руки стаканами кофе, он бы уже схватил тебя и показал, как ему нравится, чтоб его гладили. Как же здорово ты себя закокблочила. Талант! Талантище.       Если бы ему правда так сильно хотелось, то он бы просто бросил этот проклятый кофе.       Он не может. Потому что это твой ебаный проклятый кофе. Твой подарок ему. Он скорее умрет, чем испортит что-то, полученное из твоих рук.       Что-то мягкое касается задней стороны твоего колена. Ты вздрагиваешь, прежде чем понимаешь, что это просто хвост Рена — он медленно закручивается аккуратным витком поперек твоей затянутой в капрон икры. Пытается удержать на месте, как якорь.       Как ни странно, это помогает тебе придти в себя.       Куда? Нет. Не приходи. Останься здесь, с ним. В темной, шершавой, как кошачий язык, глубине. На самом деле — спустись еще ниже и глубже. Ныряй!       Ты выныриваешь на поверхность. Недостаточно высоко, чтобы найти в себе силы отстраниться от Рена, но достаточно, чтобы вернуть себе дар речи. О чем вы, черт возьми, говорили?       О том, как здорово было бы облить диван кофе и предаться на нем разнузданному сексу, твою мать, о чем еще вы могли говорить?       О твоем дурацком и слишком длинном имени, точно.       Тебе хватает самообладания, чтобы опять попытаться перевести все в шутку:       — Показать паспорт?       Рен часто-часто моргает, с трудом возвращаясь в реальность следом за тобой. Потом набирает в грудь побольше воздуха и выдает скороговоркой:       — Я бы сказал «да», но на самом деле мне кажется, что если ты сейчас отойдешь от меня хоть на метр, то я закричу, или забьюсь в припадке, или умру на месте.       Ты смеешься, потому что это невинней и проще, чем все остальное, что ты хочешь с ним сделать.       — Я серьезно! — смеется Рен совсем не серьезно.       — Ты будешь в порядке, — отвечаешь ты с теплой улыбкой, которой он, возможно, не заслуживает.       Возможно, он заслуживает гораздо большего. Например, всего мира.       Твои губы покалывает от желания поцеловать его. Хотя бы в лоб. Или щеку, горящую румянцем ярко, как китайский новогодний фонарик. Он так мило краснеет. Это несправедливо.       — Ты будешь в порядке, Рен, — повторяешь ты просто потому, что хочешь это сказать.       Он улыбается так, будто понимает, что ты говоришь вовсе не в шутку и о чем-то гораздо большем, чем этот конкретный момент. Он очень хочет верить твоим словам. Быть в порядке.       — Обещаешь?       — Торжественно клянусь.       — Ох! Ну раз торжественно, то что поделать. Верю.       Полушутливый тон притупляет сожаление, которое ты чувствуешь, когда все-таки отстраняешься от Рена. Ты садишься на подлокотник дивана и глубоко вздыхаешь. Твои легкие с радостью широко расправляются. Ты и не подозревала, что задерживала дыхание.       Стакан с твоим именем вплывает в поле твоего зрения, украшенный держащими его когтистыми пальцами. Ты принимаешь его с ощущением, будто тебе передают олимпийский огонь.       — Ты из CRA, — информирует Рен уже нормальным голосом, легким и игривым, без заиканий или шершавой глубины. Потому что теперь вы здесь. Теперь это — нормально. Слава Богу. — Мистер Стрейд немного проебался, выплачивая из Германии налоги за свое имущество в Канаде. Поэтому CRA прислали сотрудницу в строгом костюме и со взглядом убийцы. Такую, которая как зыркнет, так все! Пиши пропало.       Рен поворачивается к тебе лицом и невинно хлопает глазами.       — Но вместо мистера Стрейда она напоролась на Ренчика. Что же с ним теперь будет? Подумать страшно!       Ты хочешь прижечь Рена взглядом убийцы. Вместо этого ты улыбаешься, потому что уже не можешь иначе.       — Будешь смеяться, но я тоже думала о CRA.       — Серьезно? Я настолько похож на подлого уклонителя от налогов?       — Назови меня сумасшедшей, но да.       — Чтоб ты знала, я отлично справляюсь с его налогами! Точно не хуже, чем он, судя по тому, что прошло уже почти два года, а CRA в эту дверь так и не стучались.       Два… года.       Ты цепляешься за эту информацию, которая выскакивает из Рена настолько обыденным тоном, что ее легко пропустить мимо ушей. Ты почти так и делаешь.       Но почти не считается.       Получается, Стрейд мертв уже два года?..       Лента твоих мыслей разворачивается после этого откровения со скоростью, стремительно приближающейся к сверхзвуковой. Ты кое-как останавливаешь ее на отрезке «выходит, Стрейд погиб, когда Рену было в лучшем случае двадцать; в худшем — восемнадцать».       Ты очень хочешь спросить, как долго Рен жил со Стрейдом до смерти последнего.       Не жил.       Выживал. Тем более! Господи. Господи! Ебучий Господи Боже!       Ты хочешь закричать. Ты сдерживаешься. Рен все еще выглядит приятно и нетипично для себя расслабленным. Он попивает свой кофе, на твой вкус приторно-сладкий, и беспечно болтает ногой в воздухе, когтями царапая край кофейного столика на каждом взмахе. Ты замечаешь, что в паре мест лак сошел с древесины почти целиком. Рен не в первый раз царапает мебель.       Но на твой взгляд, мог бы царапать и больше. Пусть подерет хоть все стены, если ему хочется. Совершенно ясно, что раньше ему это запрещали. Совершенно очевидно, что раньше его наказывали за мельчайшую провинность, раз он до сих пор не разнес здесь все в щепки. Будь ты на его месте…       Даже не пытайся представить себя на его месте.       Твой взгляд падает на уродливый выпуклый рубец на его правой ноге, торчащий прямо над развилкой между пальцами. Ты хочешь спросить, от чего он остался, этот рубец. Ты можешь предположить, но ты боишься, ты так сильно боишься узнать наверняка…       От самореза. Он остался от длинного самореза с частой резьбой, который Стрейд вкрутил Рену в стопу. Может, с помощью шуруповерта, а не просто голыми руками. Саморез не настолько острый, чтобы хорошо вкрутить его в стопу голыми руками. То ли дело шуруповертом. С ним и тупая сталь постепенно разворотит все, что нужно. Рену повезло, что на нем все заживает, как на собаке.       Или не повезло.       Или не повезло, потому что саморез оставался в ране достаточно долго, чтобы она начала заживать вокруг него. Но его вырвали раньше, чем тело смогло принять новый «пирсинг» как данность. После этого телу опять пришлось соображать, как затягивать рану, и ткани срослись некрасиво и невпопад.       По крайней мере, они срослись!       Это чудо, что он вообще может наступать на эту ногу, не то что резво бегать в твоих туфлях и успешно охотиться на лягушек и маньяков.       Просто он чудо. Вот и все.       Как думаешь, сколько ему было лет, когда он получил этот рубец?       Ты молчишь. Ты не задаешь этих вопросов; и даже не из страха, что они могут отправить тебя в морозильник. Просто это знание ничего не изменит. Оно ранит тебя, но ты уже ранена всем другим знанием о Рене и Стрейде. Нет смысла ранить себя и тем более Рена еще больше, напоминая о прошлом. Пусть прошлое гниет в морозильнике. А вы с Реном останетесь здесь, в светлой и теплой гостиной, где воздух все еще заряжен вашим смехом и флиртом, как магией.       Поэтому ты ничего не спрашиваешь. Просто говоришь:       — Ты молодец.       Рен давится кофе.       — Ч-чего?!       Это ставит тебя в тупик. Чего «чего»? Почему он так резко реагирует на эти слова? Чуть стакан на себя не перевернул. Можно подумать, что ты не молодцом его назвала, а сбила машиной. Ты же не первый раз его хвалишь, разве нет? Ты знаешь, что он славный или старается быть славным, неужели ты никогда не говорила ему об этом?..       Лучшее, что ты ему говорила — это что тебе понравился его суп, и как ты не хочешь, чтобы его убил убийца-насильник.       Ох-х…       Еще ты сказала ему «спасибо». Два-три раза.       Это… звучит похоже на правду. Но ведь ты так много думала о том, какой он хороший!..       В этом твоя проблема. Ты слишком много думаешь и слишком мало делаешь.       Ты исправишься. Ты исправишься прямо сейчас.       — Ты молодец, — повторяешь ты, пока Рен отряхивается и слизывает кофе с… О Господи, он только что достал языком до носа? И как будто вообще без усилий. Тебе же не показалось? — С налогами. Хорошо сработано. Молодец, Рен.       Молодец, что выжил. Молодец, что продолжаешь жить. Молодец, что платишь налоги, в конце-то концов!       Он отставляет кофе и поворачивается к тебе всем телом, будто просто держать в твоем направлении навостренные уши ему уже недостаточно.       — Ск… — Его голос ломается, и он тяжело сглатывает, прежде чем повторить: — Скажи это снова?       Он не может до конца закрыть рот. Он дышит значительно тяжелее, чем раньше.       Может быть, он не расслышал?       Ты не можешь всерьез в это верить.       — Ты молодец, Рен.       Он приваливается к твоему боку. Почти падает, как подкошенный. Ты смеешься. Ты ничего не можешь…       — Еще, — просит он и по-кошачьи трется щекой о твой рукав.       — Молодец, Рен.       — Еще, еще…       — Молодец.       Он стонет, зарываясь лицом в сгиб твоего локтя.       — Умница, — говоришь ты, не дожидаясь очередного «еще». Реакция Рена не оставляет сомнений в том, что ему хотелось это услышать.       Возможно, ему было жизненно необходимо это услышать.       — Ты замечательный, Рен.       Ты не можешь идентифицировать очередной звук, который из него вырывается. Наверное, это что-то лисье.       Это звучит как всхлип.       Ты не хочешь, чтобы он всхлипывал.       Конечно, хочешь.       Что надо сказать, чтобы он стонал, а не всхлипывал?       — Я тобою горжусь.       Звуки, которые он издает, окончательно перестают походить на человеческие. Он трется лицом о сгиб твоего локтя с такой силой, будто у него ужасно чешется нос. Ты стараешься смотреть только на его голову, но краем глаза все равно видишь, как он сжимает ноги и трет друг о друга ляжки. Его пальцы ритмично мнут подушки дивана, утопляя в них когти. Распушенный хвост обвивается вокруг бедер, прикрывая пах, и ты не обманываешься, будто это могло произойти случайно.       Нет, ты, конечно, была с мужчинами, у которых был кинк на похвалу. Но такой животной реакции на простейшие добрые слова тебе видеть еще не приходилось. Это…       Захватывающе.       Да.       Ты кладешь свободную руку на его макушку промеж ушей — те мгновенно подпрыгивают, выпрямляясь колышками, а потом снова прижимаются к черепу. Ты читала, что это значит на лисьем языке, но сейчас, хоть убей, не можешь вспомнить.       — Хороший мальчик, — шепчешь ты, едва шевеля губами. — Самый-пресамый лучший.       Человек тебя не расслышал бы.       Но Рен не человек.       Его спина сгибается, как дуга натянутого лука. Каждый позвонок хребта четко проступает под натянувшейся тканью худи. Когтистые лапы смыкаются на твоем предплечье клещами, но ты не слышишь треска ткани и не чувствуешь боли.       Рен бросается дальше по твоей руке, к ладони, держащей на коленях стакан с кофе. Пробуксовав лицом по всей длине рукава, останавливается на самом краю. Ты чувствуешь влажный жар дыхания и касание клыков к голой коже запястья. Мокрое скольжение чего-то горячего, упругого и совсем не шершавого поперек вен…       Рен со свистом втягивает воздух носом… и вдруг всхрапывает, как строптивая лошадь.       Он выпрямляется так резко, что ты чуть не отпрыгиваешь от неожиданности.       — Рен?!       Лицо у него абсолютно дикое. Глаза горят, ловя и отражая свет, когда он склоняет голову к плечу. Он смотрит прямо на тебя бессмысленным, невидящим взглядом. Его рот приоткрыт, верхняя губа подрагивает, то обнажая кончики самых длинных клыков, то снова скрывая их. Почему-то это нервирует тебя больше, чем смог бы откровенный оскал.       Крылья его носа хищно раздуваются. Он нюхает воздух короткими, быстрыми вдохами. Сделав еще один очень глубокий вдох, задерживает дыхание и не выпускает его так долго, что твои собственные легкие начинают симпатически болеть.       — Рен, ты меня пугаешь, — говоришь ты самым серьезным и не угрожающим голосом, на который хватает сил.       В его глазах наконец-то загорается понимание. Он выдыхает и вместе с этим весь как будто сдувается.       — Прости, — говорит Рен, зачем-то зажимая себе нос.       Понимание настигает и тебя.       — Черт… Это из-за моего парфюма? Я не использовала его сегодня, я знаю, что у тебя чувствительный нос. Но я ношу духи на работу, и на пиджаке наверняка остался запах…       Рен сгибается креветкой и ничего не отвечает. Он подчеркнуто не смотрит в твою сторону и даже отсаживается подальше. Серьезно, вот настолько твой запах его… что? Триггернул? Оскорбил? Отвратил?       Против воли ты чувствуешь укол обиды.       — Боже, окей, ладно, — говоришь ты злее, чем хотела. — Я все равно собиралась переодеться. Для дела!       Ты напрочь забыла о Деле. Вот зачем ты здесь! Не для того, чтобы болтать с Реном о романтических глупостях и алиби!       — Тебе есть, во что? — спрашивает он странным слабым голосом, глядя на царапины на кофейном столике.       — Да, я взяла с собой смену одежды. Она новая, так что ничем не пахнет, не волнуйся.       Рен поджимает губы. Молчит.       Не зная, что еще делать, ты встаешь и собираешься идти переодеваться. Ты не уверена, где это сделать, но Рен бросает тебе в спину:       — Твоя комната все еще… твоя.       Ты киваешь, не оборачиваясь.       Когда ты отходишь от Рена на метр, он не кричит, не начинает биться в припадке и не умирает. Ты уходишь, оставляя его чахнуть над кофейным столиком в одиночестве.       В твоей комнате все по-прежнему, кроме маленького дополнения: вазы со свежим букетом осенних цветов. Розовые пионы клонят к земле тяжелые головы, а бордовые пушистые астры держатся прямо и гордо. Они прекрасно сочетаются друг с другом.       Ты только что назвала эту комнату своей. И не поправила Рена, когда он сделал то же самое.       Ты вздыхаешь, непроизвольно впитывая аромат цветов: тонкий, сладковатый и неброский.       Ты представляешь, как Рен выбирал их специально для тебя. Ты не знаешь языка цветов, а оттенки красного не напоминают тебе ни о чем, кроме мяса и крови. Ты не находишь это отталкивающим. На самом деле, ты находишь это очень актуальным.       Это просто самые распространенные в сезон цветы самых распространенных цветов.       Да можно тебе помечтать хоть минуту о приятном?! Особенно после того, как та резкая и странная перемена настроения Рена так тебя обидела.       Ты принюхиваешься к своим подмышкам, потом запястьям и не чувствуешь ничего, кроме слабого аромата почти выветрившегося парфюма.       Может, Рен просто яростно ненавидит Армани. Джорджо Армани убил его семью. Даже Стрейда на самом деле убил Джорджо Армани.       Может, его лисий нос просто слышит на тебе что-то особенно мерзкое, чего не улавливает скучный человеческий.       Чувствуя себя самой вонючей вонючкой на планете Земля, ты злобно раздеваешься, злобно вешаешь костюм в пустой шкаф и злобно натягиваешь подготовленную для убийства одежду: плотные джинсы, тягучую водолазку и толстую фланелевую рубашку. Макияж ты смываешь уже не злобно, а просто недовольно. Завязываешь волосы в бублик на затылке, успокоившись до хмурого смирения. Не чувствуя ничего, зашнуровываешь армейские ботинки с высоким голенищем и тяжелой платформой. Засовываешь кожаные перчатки в задний карман.       Вроде все?       На всякий случай ты выпиваешь спазмолитик, чтобы матка не начала пинаться в самый неподходящий момент.       Вот теперь точно все.       Ты смотришь на свое отражение в зеркале и думаешь, что похожа на начинающего лесоруба. Только топора не хватает.       В подвале есть топор.       В подвале есть топор, значит, туда тебе и дорога.       Когда ты спускаешься на первый этаж, Рен ждет тебя в коридоре.       Он окидывает тебя долгим и темным взглядом. А потом говорит:       — Уходи. Тебе надо уйти.