10. Видя цель и не видя препятствий

      Тебе, должно быть, послышалось. Не может быть такого, чтобы Рен правда это сказал.       Но поскольку ты — это все еще ты, то конечно ты переспрашиваешь:       — Что ты сказал?..       — Уходи, — повторяет Рен чуть менее уверенно, но все еще твердо. — Едь домой.       Ты сжимаешь зубы. Ты складываешь руки под грудью. Ну все.       Что бы ни произошло, оно тебя обидело. И вместо того чтоб объясниться по-человечески, Рен делает только хуже. Ты это так не оставишь. Ты будешь Выяснять Отношения.       Ты закатишь ему сцену.       И это будет очень некрасивая сцена.       Ты сделаешь ее очень некрасивой.       — Ты серьезно подождал, пока я переоденусь, только чтобы сказать мне ехать домой?       Рен открывает рот, но захлопывает его, так ничего и не ответив.       — Дело в моей одежде? С ней опять что-то не так? Не подходит под твои стандарты? У нас тут убийство планируется или «Модный приговор», я не поняла?       — Монца, нет, дело не в одежде! С твоей одеждой все в порядке, все с ней прекрасно, ты всегда выглядишь…       Он не заканчивает фразу. Вместо этого сжимает и трет горло, будто там застряла рыбья кость, которую он никак не может сглотнуть.       — Тогда в чем дело?       — Ты можешь просто уйти?       — Не могу.       — Да почему?! Я же по-хорошему прошу!       Это он зря.       Ох, это он зря.       Ты шагаешь ближе, но он пятится, пока не вжимается спиной во входную дверь. Тогда ты останавливаешься.       — А что, ты можешь и по-плохому?       На что ты нарываешься? Ты же знаешь, что может.       Ты знаешь, но тебя несет. Кому-то другому придется нажать на тормоза, потому что ты уже не в состоянии.       — Это ты пытаешься сказать, Рен? Что если я сейчас не уйду без объяснений по-хорошему, то ты заставишь меня по-плохому?       — Нет! Я не это сказал, я не это имел в виду…       Он мученически морщится. Такое ощущение, что ты его пытаешь. Наверное, у тебя появились телокинетические силы, пока ты переодевалась, потому что никак иначе сделать Рену больно ты не смогла бы — ты не нависаешь над ним, не давишь впритык. Вас все еще разделяют несколько метров, потому что он пятился от тебя так, будто твое тело обладало огромным силовым полем, отпихивавшим его все дальше и дальше.       — Тогда что ты имел в виду? Потрудись объясниться, пожалуйста.       — Я не могу! Тебе не понравится, если я это скажу, и ты больше никогда ко мне не придешь! А я так не хочу!       Отчаяние в его голосе немного притупляет твою обиду. Тебе уже не хочется скандалить.       Конечно, хочется.       Ладно. Тебе не так сильно хочется скандалить.       — Рен… Слушай. У меня очень живое и тревожное воображение, понимаешь? Если ты не объяснишь сам, в чем дело, я навоображаю себе вещей в миллион раз хуже.       Он мелко и часто качает головой.       — Не думаю, что это возможно, Монца.       Он смотрит только на твои ботинки. Он держится за горло обеими руками, будто хочет себя придушить.       — Поверь мне. Я навоображаю такого, что действительно уговорю себя больше никогда к тебе не возвращаться. Если ты так сильно этого не хочешь, то в твоих же интересах просто сказать мне правду. Серьезно.       Он тихо хнычет. Предпринимает еще одну слабую попытку отвадить тебя:       — Тебе очень, вот прямо очень не понравится то, что я скажу. Давай не будем…       — Давай я сама решу. Просто скажи, в чем дело. Потому что если я сейчас выйду за эту дверь, то больше ты меня не...       — Нет! Все! Все, я скажу. — Он прижимается к двери, будто защищая ее от тебя; нервно мнется, прежде чем начать с туманного: — Т-ты… знаешь, что я не человек, так?       — Да, Рен, тебя немного выдают уши и хвост.       Он фыркает, но беззлобно.       — Смешно.       — Стараюсь.       Это сбивает градус напряжения. Не сильно, но достаточно, чтобы Рен продолжил без подгонялок:       — Так вот… Я не человек, поэтому… у меня есть инстинкты.       — Угу.       Как ловить лягушек.       — И… некоторые из этих инстинктов включаются при… определенных… обстоятельствах…       — Рен, ближе к делу, пожалуйста.       — От тебя пахнет кровью.       Ты не ожидала, что он перейдет к делу настолько быстро. Вот только что он был на другом краю Земли от дела, а вот уже стоит с ним лицом к лицу. И это не то дело, в которое он вообще должен совать свой нос!       Ты машинально сжимаешь бедра. От Рена это не ускользает.       — Да, этой кровью. Ты менструируешь, и я это чувствую. Ох, Монца. Как же я это чувствую… — Его лицо снова складывается в мученическую гримасу. Он даже зажмуривается. — Сначала не почуял, ты пахла как всегда, собой: духами, кофе и улицей. А потом как почуял!..       Так вот что это было. Его вспугнул совсем не Джорджо Армани.       Тебе хочется поколотить его; или исчезнуть с лица Земли.       Или подмыться.       Все-таки дело в том, что ты воняешь.       Ты воняешь, воняешь, воняешь, как больная скотина, и его лисьи инстинкты орут на него, умоляют умертвить тебя хотя бы из милосердия, потому что ты воняешь просто невыносимо.       — Ну… прости? — говоришь ты обвиняющим и склочным тоном. Тебе не нравится, что Рен указал на твою… ситуацию. Какого черта ты должна с этим сделать? — Придется потерпеть! У нас есть планы, и я не собираюсь от них отказываться из-за того, что у тебя слишком чувствительное обоняние. Заткни нос, если тебе так противно. Думай об Англии.       — При чем тут Ан… Нет, ты не поняла! Мне не противно! Ты пахнешь потрясающе. Ты пахнешь так круто, что все до одного мои инстинкты визжат…       Он опять замолкает, страдальчески скуксившись. У этого предложения совершенно точно было продолжение.       — Чего они там визжат, Рен?       — Обещай, что не будешь злиться.       — Этого я сделать не могу. Я могу разозлиться или расстроиться, но я ни в коем случае не обижу тебя. Особенно если это действительно что-то инстинктивное, что ты не можешь контролировать.       — Так и есть!       Веришь ли ты ему?..       — …Верю. Ну, так что они там тебе кричат, твои инстинкты?       Он низко натягивает подол худи. Он так сгибает шею, что ты совсем перестаешь видеть его лицо. Плотно прижатые к черепу уши становятся похожи на жирные черные засечки в рыжей копне его волос. Ты даже не видишь его хвост — он прячется где-то за Реном, неподвижный.       — Они кричат, что ты не должна менструировать в моем присутствии.       — Очаровательно. Твои инстинкты в курсе, что я этот процесс не контролирую?       — Да. Они говорят, что его должен контролировать я.       — Пхах! Это каким таким образом?       Он бубнит так тихо, что ты едва слышишь:       — …Беременностью…       А-ху-еть.       Ты… не знаешь, что сказать. Даже твой чешуйчатый мозг не знает, что сказать. Общими усилиями вы с ним останавливаетесь на:       — Что ж. Это… очень радикальный способ остановить мои месячные.       — Знаю! Прости! Я сразу сказал, что тебе не понравится! Но теперь ты понимаешь, почему тебе надо уйти?       Подумав, ты качаешь головой.       — Нет. Я все еще не считаю, что это достаточно уважительная причина отменять наши планы.       — Не отменять! Просто перенести! Пока ты… Пока у тебя н-не… Ну на пару дней, сколько там!       — Мои месячные длятся больше, чем пару дней, Рен.       Его передергивает от этой новости. Ты не можешь сказать, от отвращения или… чего-то другого.       Чего-то полностью противоположенного отвращению.       — Вс-се равно. — Рен взмахивает рукой в сторону подвала. — Он подождет, никуда не денется. Пару дней, семь, десять, да сколько угодно. Сколько надо, столько и подождет.       Но ты не хочешь ждать.       — Нет, Рен. Мы сделаем это сегодня.       — Мы не можем сегодня, нельзя! Ты меня вообще слушала?!       — Угу. И, знаешь… Я вот что скажу твоим инстинктам… Пусть они зарубят это на своем лисьем носу. — Ты подходишь к Рену так близко, что можешь коснуться его, если протянешь руку. Ты этого не делаешь. Он выглядит так, будто спонтанно дезинтегрируется на месте, если ты хоть пальцем его тронешь. — Они могут сколько угодно хотеть меня оплодотворить, но у них никогда не получится. Я бесплодна.       Он мягко ахает, пораженный этой новостью до глубины души. Прямо как викторианская леди, в чьем присутствии произнесли неприличное слово. Даже хватается за горло похожим жестом — будто защищает фамильное жемчужное колье. На короткий миг это испаряет весь твой дискомфорт. Ну смешно же, ну в самом деле.       — Поликистоз яичников, — объясняешь ты подробней, чтобы он точно правильно понял. — Теоретически мои яичники могут произвести здоровую яйцеклетку, но вероятность этого стремится к нулю. И в любом случае я уже много лет принимаю ОК.       — Ок?.. — тихо переспрашивает Рен.       — Оральные контрацептивы. Противозачаточные. Помогают балансировать гормональный фон... помимо прочего.       Кажется, слово «оральные» слишком отвлекает Рена, чтобы услышать за ним слово «контрацептивы» и тем более «противозачаточные».       Твой промах.       Ты пытаешься вернуть его мысли в нужное русло:       — В общем! Пусть твои инстинкты расслабятся и не мечтают о невозможном, окей? Никаких беременностей между нами не случится. Вообще, никак, никогда.       — О… Окей, — мямлит он, все еще, как тебе кажется, потрясенный.       — …Это тебе поможет не волноваться?       К его чести, он действительно раздумывает над ответом. Потом встряхивает головой. Швыркает носом.       — Честно? Нет, боюсь, что нет. Я понимаю, что ты сказала, но, ну… — Он постукивает кончиком когтя по виску. — Лису все равно. Лис видит цель и не видит препятствий. Он будет стараться сделать то, что должен сделать. Т-то есть, считает, что должен! Он не должен, я знаю, что не должен!       Он краснеет еще отчаянней, чем после неловкого подката про знойных брюнеток. Краска разбегается по его лицу со скоростью лесного пожара. Будь у него человеческие уши, они тоже вспыхнули бы, как раздутые угольки. Даже его горло краснеет, а может, и все, что ниже — за воротником худи не видно.       Рен с трудом сглатывает и кое-как выдавливает из себя:       — Т-так что тебе надо идти! Уходи!       Ты упираешься.       — Не пойду.       — Нет, пойдешь! Уходи! Это м-мой дом! Вон отсюда, все!       Он даже легонько пихает тебя в бок, подталкивая к входной двери, но быстро убирает руки. Будто даже так касаться тебя — это уже слишком. Это дает ему неправильные идеи и гонит в его голову неправильные лисьи мысли.       Это раздражает тебя только больше.       Не раздражает. Раззадоривает. И ты доиграешься.       — Не то что, Рен? Ты вызовешь полицию?       — Ух… Уходи…       Его голос слабый и жалкий, но ты не знаешь пощады.       — Что будет, если я не уйду, Рен? Ты снова посадишь меня на цепь? Может, в этот раз еще и изнасилуешь?       Он подпрыгивает на месте, напрягаясь всем телом, будто это последнее слово — кнут, ударивший его по пальцам.       — Я н-не… — После секундной заминки он срывается в злой лай: — Я не знаю! Не знаю я, понятно?! И не хочу узнавать! Ты вообще что ли страх потеряла?!       Он скалится, показывая все сотни острых углов в своем рту, но ты в упор не видишь в них опасности.       — Похоже, что так. И не думаю, что это плохо. Я не хочу бояться тебя, Рен. И не боюсь.       — Ну и зря!       — Возможно. Но я выбираю рискнуть.       Рен злобно пыхтит, не находя слов. Потом гаркает:       — Дура!       И, громко топая, уходит в подвал.       Когда он возвращается, слов не находишь уже ты. На горле Рена висит хорошо знакомый тебе шоковый ошейник.       — Бери. — Рен протягивает тебе пульт, но ты только смотришь на него, не решаясь взять в руки. — Бери, сказал! Ну же!.. Монца, ну т-ты…       Рен кладет пульт на пол и взмахом руки отправляет его в твоем направлении — пульт скользит по паркету, пока не останавливается у носков твоих ботинок. Ты не сразу понимаешь, зачем Рен делает это так. А потом до тебя доходит. Ты стоишь за линией тока. Рен не может сюда подойти, не получив разряд из ошейника.       — Вот прямо настолько все плохо?.. — спрашиваешь ты севшим голосом.       Рен огрызается:       — Сказал же — не знаю! Я понятия не имею, как далеко это может меня толкнуть! — Он поправляет ошейник. — Так хоть немного спокойней.       — …Спасибо.       Он качает головой, будто не может поверить, на что ты его вынудила. Ты, честно говоря, тоже не можешь. Понимание ситуации достигает тебя с большим запозданием.       Рен пинает дверь подвала.       — Он там все еще в отключке. Ты рано приехала. — Это звучит как очередное обвинение. — Так что… располагайся, наверное. Я не знаю. Делай что хочешь. Держи пульт под рукой. Мне надо… заняться. Вещами.       Ты машинально опускаешь взгляд и, угу, да, видишь все вещи, которыми ему надо заняться — ширинка его джинсов агрессивно топорщится ими.       — Не смотри на меня! — рявкает Рен, прикрываясь сразу и руками, и хвостом.       — Окей, окей! Прости!       Ты зажмуриваешься, чтобы уж точно не смотреть.       Матерясь себе под нос, Рен вразвалку уходит на второй этаж.       Оставшись одна, ты не очень понимаешь, что теперь делать. Все происходит так нервно, неровно и быстро… А ты так не любишь, когда вещи происходят неровно и нервно, особенно, если они делают это еще и быстро.       Ты не любишь это до сих пор, но странным образом не боишься. Ты испытываешь много эмоций сейчас, но страх — не одна из них.       Зря.       Все будет в порядке. Ты не паникуешь, потому что для этого нет причин. Ты в удобной одежде и ты все еще немного крупнее Рена. Если что, ты с ним справишься или убежишь.       Ты значительно крупнее бешеного питбуля, но если он кинется, то ты моментально отбросишь копыта.       Рен не животное.       Рен так же не человек.       Допустим, но он не бешеный.       Он по самую макушку травмированный молодой, уж прости за употребление этого слова, самец, и сейчас ему в голову долбят химические вещества, о составе которых, учитывая его лисью природу, ты даже не подозреваешь. Он не полностью животное, но он и не до конца человек. Как ты можешь знать, какая часть его странной… пардон, необычной сущности победит в борьбе, идущей внутри него прямо сейчас?       Никак не можешь. Но твой разум чист, и ты предпочитаешь доверие сомнению. Ты же уже решила. Ты решила, и ты ненавидишь менять свои разумные решения не меньше, чем отказываться от намеченных планов!       Ах, если бы все зависело только от твоей разумности! Как прекрасна была бы жизнь. Увы, это не так. Подумай о том, как он это видит. Как видит тебя сейчас его лисья сторона.       Это Рен видит Монцу Меркатто с ее строгим костюмчиком от кутюр, и кофе, который мужского рода, и милыми тарелочками, и каким-никаким, но чувством юмора и такта. Рен видит женщину, которой отчаянно хочет нравиться; пусть даже просто как друг, но, конечно, и больше, вдруг она будет не против и большего, ну вдруг?..       Лис же видит только половозрелую фертильную самку…       Не фертильную!       Ну, это ты так говоришь. Может, ты врешь. Может, ты сама не знаешь. Лису надо проверить. Ему надо, нужно проверить, он должен! Чтобы знать наверняка. Честно, он окажет тебе услугу, выяснив все наверняка. У других не получилось тебя оплодотворить, но, может, у него получится? Конечно. У него — обязательно получится. Другие — они обычные, а он — необычный. Ты сама так сказала.       Ты не это имела в виду!       Он уже убедил себя в том, что именно это. Он перевернул все твои слова с ног на голову, чтобы вбить их в собственный извращенный нарратив. Оставаясь в тихом доме, ты играешь ему на руку. Ты подтверждаешь его горячечные бредовые фантазии. Зачем бы тебе оставаться рядом с ним, когда он прямо сказал, что это опасно? Дело может быть только в том, что ты тоже хочешь его. Просто боишься признать. Глупышка! Кокетничаешь, наверное.       Ты не кокетничаешь и ты не хочешь его!       Ты уверена?.. Тот момент, когда вы оказались на волосок от поцелуя, был довольно горячим. Гладить его шерсть было так приятно даже сквозь ткань. Ворот его худи был так близко, достаточно было лишь немного поднять руку, чтобы поддеть его одним пальцем и оттянуть ниже, обнажить все скрытое. Узнать, какого цвета мех на его груди: он рыжий, как на голове? Угольно-черный, как его уши? Или белый, белее первого снега, как кончик его хвоста?       Ты ставишь на то, что белый — как грудки у настоящих лис его окраса.       Почему бы не проверить это прямо сейчас? Иди наверх, зайди в комнату, из которой доносятся странные звуки, и увидь все своими глазами. Ты узнаешь не только, какого цвета мех на его груди, но и какого он цвета в паху. Рен будет так рад тебя видеть! Он покажет тебе все, что ты так хотела узнать, и больше, чем все…       Будто подтверждая слова твоего чешуйчатого мозга, со второго этажа вдруг раздается грохот. Ты подпрыгиваешь на месте точно как Рен, когда ты спросила, не собирается ли он тебя изнасиловать. Ты хватаешь с пола пульт. Тебе неприятно даже просто держать его в руках, поэтому ты прячешь его в карман. Держать его, может, и неприятно, но иметь его под рукой… разумно. Ты прекрасно помнишь ощущение от бьющего в горло тока. Оно надежно выводит из строя.       Ты прислушиваешься, но больше никаких звуков со второго этажа до тебя не долетает. Тихий дом остается верен своему имени. Тот грохот не был похож на хлопок двери. Что бы Рен там ни делал, он все еще… занят этими делами.       Разве ты не хочешь ему помочь? Этот грохот не был счастливым звуком. Ты можешь сделать все звуки Рена счастливыми. Это будет прямо как недавно в гостиной! Светло, приятно, магически!       Нет, не будет. Твой мозг пытается тебя обмануть, но ты знаешь, ты точно знаешь, что он врет. Тот момент в гостиной был с обычным, нормальным Реном, которого ты правда хочешь. Иногда ты хочешь его так сильно, что у тебя сводит зубы и горло, как будто ты глотнула ледяной воды. И как можно его не хотеть, когда он такой, как был в гостиной? Кто угодно его бы хотел.       Никто его не хочет. Потому что Рен не обычный и не нормальный.       Достаточно нормальный для тебя! Ты… наверное, тоже не до конца нормальная. Но вы можете быть ненормальными вместе. Ты хочешь верить, что это тот случай, когда минус на минус даст плюс.       Неужели ты наконец-то признаешь это прямыми словами? Вызывайте репортеров, завтра свиньи полетят.       Ладно, ладно, да, да, все! Ты хочешь его, и ты получишь его. Но не так! Совсем не исключено, что когда у вас дойдет до секса, вы действительно будете ебаться, как дикие звери, но вы сделаете это потому, что так решите и так захотите. Не потому, что твои месячные закоротили что-то в лисьей проводке его мозга! Это неправильно. Даже Рен понимает, что это неправильно! Поэтому и пытался выпроводить тебя, поэтому и надел ошейник.       Звучит разумно.       Именно!       Даже слишком разумно…       О нет.       Ты уверена, что не делаешь штуку? «Ложь-правда» штуку, которую так любят делать люди вроде тебя и Рена? Ты уверена, что не делаешь ее прямо сейчас?       Нормальные люди называют это самообманом.       Ты не нормальный человек.       Ладно, но не обязательно называть это так запутанно! И нет, ты не делаешь эту штуку. Ты уверена. Честное слово. У тебя черный пояс по получению психотерпевтической помощи. Тебя исправили, тебя починили, ты давным-давно не делаешь таких штук.       Тогда что ты делаешь, оставаясь здесь сейчас? Испытываешь Рена? Проводишь самый важный тест, без результатов которого ты не смеешь даже притронуться к мужчине, будь он хоть трижды праведником, ведь не знаешь о нем самого главного. «А вдруг он потенциальный насильник?»: персональный тест Монцы Меркатто. Ты признала, что хочешь Рена, но не знаешь его результатов этого теста. В этом все дело?       Ты сжимаешь зубы. Ты смыкаешь челюсть с такой силой, что твоя массажистка расплакалась бы, узнай она об этом.       Рен не насильник. Ты твердо это знаешь.       Ложь. Ничего ты не знаешь. Ты даже не можешь сказать, что Рен пока не насильник, ведь он может уже быть насильником. Ты понятия не имеешь, на что, кроме убийств, толкал его Стрейд. Ты так и не задумалась об этом, потому что это было слишком страшно. Ты боялась убедить себя в том, что это может быть правдой. А такая правда, даже воображаемая, отвратила бы тебя от Рена точно и навсегда. Но тебе так нравилось фантазировать о близости с ним…       Ты скрипишь зубами. Ты представляешь лицо своей массажистки и ее осуждающий взгляд, но это не помогает разжать челюсть. Твоя челюсть останется плотно сцепленной навсегда. Тебе придется выучить жестовый язык, потому что отныне ты сможешь только нечленораздельно мычать, но не говорить словами.       Все равно признай: Рен уже может быть вполне состоявшимся насильником. А если нет, то он может стать им благодаря твоей скотской упертости и отсутствию у тебя здорового инстинкта самосохранения. Следующий грохот, который раздастся в тихом доме, будет от удара твоей тупой башки об стену.       Нет, не будет. Ты не позволишь так думать даже самой чешуйчатой части своего неправильного мозга.       Ну, скоро узнаешь. Увидишь, когда Рен вернется. Если тот, кто спустится к тебе, будет все еще — Рен. А не Лис. Пока займи себя делом.       Каким?       Помолись, например.       Ты киваешь. Молитва тебе никогда не вредила.       Ты быстро читаешь пару, которые обычно помогают тебе почувствовать себя лучше. Они помогают даже теперь. Но Рен все еще отсутствует, и тебе все еще надо занять себя делом. Поэтому ты решаешь заварить чай. Зеленый. Расслабляющий. Зеленый расслабляющий чай, который точно поможет разрядить атмосферу! Прекрасная идея.       Чай остывает на кухонном столе. Расслабиться он не помогает даже тебе, не то что Рену, который возвращается полчаса и семь минут спустя. Да, ты засекла время. Нет, ты совсем не думала о том, чем Рен там занимался. Даже не прислушивалась. Все равно ничего не было слышно.       Рен опрокидывает в себя чай из оставленной для него чашки залпом. Ты можешь только порадоваться, что он успел остыть. Чай. Не Рен. Рен как раз выглядит так, будто вот-вот закипит.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваешь ты осторожно, максимально ровным тоном.       — Хочу тебе отлизать.       Ты тихо переводишь дыхание, давая себе несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Что ж. Что ж. Что ж-ж-ж-ж.       — Вот как мы, значит, теперь заговорили.       — Не нравится — ударь меня током.       — Я не собираюсь использовать пульт, Рен.       — Тебе же хуже.       Ты замечаешь, что он не смотрит тебе в лицо, когда говорит с тобой. Он очень пристально следит за твоими бедрами — и тем, что между ними. Так пристально, будто одним взглядом может заставить ширинку твоих джинсов открыться.       Ты отступаешь за кухонную стойку, скрывая за ней все, что так интересует Рена, но он не отводит взгляд. С тем же успехом на твой лобок мог бы быть направлен лазерный прицел винтовки.       Если уж быть до конца честной, то как-то так взгляд Рена теперь и ощущается.       — Я не собираюсь использовать пульт, но я ценю, что ты дал мне такую возможность. Это помогает мне чувствовать себя в безопасности.       — Ты не в безопасности.       Он все еще обращается к твоей промежности.       — И все же. Это был хороший и добрый жест с твоей стороны.       — Угу. Я такой. Хороший и добрый. Хороший и добрый парень Рен. Это я. На самом деле! — Он поучительно поднимает палец с заостренным когтем. — Я настолько хороший и добрый парень, что ты точно должна дать мне тебе отлизать.       — Хорошая попытка, Рен.       — Она сработала?       — Нет.       — Почему?! — он хряпает по столешнице с такой силой, что посуда подпрыгивает и звенит. Ты даже не замечаешь, как ныряешь рукой в карман и нащупываешь пульт.       — Мне серьезно надо это объяснять? Вот серьезно, Рен?!       — Уж потрудись, пожалуйста, — шипит он ядовито, передразнивая тебя.       — Я пришла сюда, чтобы убить человека, а не сидеть на твоем лице или что ты там себе представляешь!       Не подавай ему идеи!       Поздно. Эти идеи уже укоренились в его голове. Они проросли и принесли плоды, и теперь эти плоды сыпятся из его рта, как камни:       — Зачем выбирать? Сделай и то, и другое! Сделай это одновременно! Да, да, Монца, да! Как хорошо ты придумала, ты такая умная!       Пиздец, какая ты умная. Охуеть просто. Щас сюда вломится нобелевский комитет и вручит тебе премию, до того ты, блять, умная.       Будь у Рена нобелевская премия, он бы точно тебе ее вручил за такую прекрасную идею, которую ты ему подала. Он светится, как лампочка. Горит радостным возбуждением, как костер.       Погребальный.       Ты не помогаешь!       Рен протягивает к тебе ладонь в попытке взять тебя за руку, и ты почти покупаешься на это, потому что он выглядит таким честным и милым в этот момент, будто не задумал ничего плохого.       Но потом он открывает рот, и ты вспоминаешь, что происходит.       — Пойдем, Монца… Прямо сейчас, пойдем к нему! Он наверняка еще в отключке, я хорошо его накачал, может, даже слишком… Я просто не хотел, чтобы он был сразу в сознании, когда ты приедешь, я думал, тебе нужно будет время настроиться и все такое, знаешь? И ты приехала так рано… Я рад, конечно! Почему ты приехала так рано, Монца? Ты соскучилась по мне? Я так по тебе соскучился! Чуть с ума не сошел.       Он смеется таким смехом, будто все-таки сошел. Снова пытается поймать тебя за руку, но ты отступаешь, качая головой. Глаза Рена блестят ярко и влажно.       Не смотри в них. Животные воспринимают это как вызов.       Он нервно вытирает ладони об джинсы.       — Я настолько стремный, что мне даже тронуть тебя нельзя?.. Я не думаю, что прям настолько... Но что я знаю, да? Ничего не знаю. Ничего не знаю никогда. Ладно. Если тебе мерзко, я понимаю. Я мерзкий.       Он звучит так, будто правда в это верит, и тебе приходится до боли сжать челюсти, чтобы не сказать ему, что это неправда, он не мерзкий, он красивый, конечно, он красивый! Ты не можешь этого сказать сейчас, тебе никак, ну вот просто ни в коем случае нельзя его поощрять.       — Но это ничего, — слабо улыбается Рен, — тебе не обязательно меня трогать. Или даже смотреть на меня! Просто… просто сядь над моим лицом, и пусть твоя кровь капает мне на язык день за днем, день за днем, пока не закончится. Останься и после, останься на мне навсегда!       Он улыбается шире и счастливей, воодушевленный этой идеей. Как он ловко придумал!       — Я не могу этого сделать, Рен. Ты же понимаешь, правда? Ты понимаешь, что я не могу этого сделать?       Он заторможено моргает, но все-таки, погодя, соглашается.       — Да. Конечно. Не навсегда. Навсегда ты не сможешь, у тебя есть работа, и наверняка друзья, так много друзей, и парень, ооооох, или даже целый муж! У тебя есть муж, Монца?.. Я так и не спросил. Я так много думал об этом, но никак не решался спросить. Не знаю, почему я спрашиваю сейчас. Не отвечай! Пожалуйста! Я не… Я не думаю, что смогу хорошо отреагировать, если у тебя правда есть муж.       Он закрывает лицо ладонями и с силой трет лоб, на этот раз точно царапая себя когтями.       — Как теперь перестать думать о твоем муже? Я ненавижу его, я завидую ему, вот ублюдок, как он смеет, надеюсь, его машина собьет…       Его голос опускается до нечленораздельного злобного бубнежа, который ты совсем не можешь разобрать. Но ты хорошо видишь кровь на кончиках его ворошащих челку когтей.       — Рен, Рен, Рен, успокойся, пожалуйста. Я не замужем, у меня нет мужа.       Он несмело зыркает на тебя из-под разведенных в стороны пальцев, как ребенок, который боится смотреть на бабайку, но и не смотреть не может.       — Нет?..       — Нет. Совсем нет.       — И жены нет? А парень? Или девушка?       — Тоже нет.       Он обнимает себя за плечи, покачивается, как пьяный, и счастливо смеется. Это лучшая новость, которую он слышал в своей жизни!       Ты только что не просто поощрила его, а дала ему зеленый свет на все, что он придумает.       Блять! А что тебе оставалось делать? Смотреть, как он загонится до упора и раздерет себе лицо когтями?       Не о нем тебе сейчас надо волноваться.       — Тогда чего же мы ждем, Монца! Пошли! Пойдем, пошли к нему! Сядь мне на лицо и убей его, ты же так хорошо придумала, я так рад, что ты это придумала! И если я лизну тебя раз или два, то ничего страшного, правда? Я немножко, я совсем чуть-чуть, только попробовать, тебе будет приятно, правда…       Что и требовалось доказать.       Ты очень стараешься держать голос спокойным и ровным, хотя все внутри тебя истерично трясется.       — Нет, Рен, так нельзя.       Он падает на колени, будто этим отказом ты повалила его с ног. Может, те его просто больше не держат.       У него снова стоит. Джинсы в паху топорщатся просто неприлично высоко. Он что, не носит нижнего белья?       Он снял его, потому что оно ему больше не нужно, только мешает. Скажи спасибо, что он тогда еще достаточно ясно соображал, чтобы не снять вообще всю одежду. Мог бы спуститься к тебе голым. Эта мысль точно приходила ему в голову. Раз, или два, или двести. В секунду.       Рен смотрит на тебя снизу вверх, как на святыню. Он складывает руки так, будто собирается произнести молитву. Его глаза блестят все мокрее и ярче.       — Почему нет? Ну почему, Монца? Ну давай, ну чего тебе стоит? Я не хочу тебя насиловать. Я просто хочу тебя. Это же просто куни. Это не изнасилование, если это просто куни! Это не изнасилование, если ты кончишь…       Тебе нужно значительно больше пары секунд, чтобы даже просто осознать, что он только что сказал, но Рен не дает тебе и этого жалкого времени. Он ползет к тебе на коленях, не затыкаясь ни на миг.       — Тебе обязательно понравится. Я сделаю все хорошо, я умею, честное слово! Сядь мне на лицо, скачи на моем языке, делай что хочешь, кончи сквиртом мне в рот… Вообще, знаешь, хах, пожалуйста, будь добра, кончи сквиртом мне в рот! Ты кончаешь сквиртом? Я сделаю так, что кончишь.       — Рен…       — Мой язык не такой уж и шершавый, не прям как у кошки! Это приятней, чем ты думаешь! Или ты боишься клыков? Не бойся! Я аккуратно! Я так осторожно! Легче перышка! Я умею! Я оцарапал Стрейда до крови только один раз, и это был первый раз в моей жизни, когда я вообще кому-то сосал, но с тех пор — ни разу ни царапины, а он отымел меня в рот больше раз, чем я могу сосчита--       — Рен!       — Что с тобой? Почему ты плачешь? Не плачь, не плачь, не плачь, все хорошо!       Ничего не хорошо. Ничего в этом тихом доме никогда не было хорошо. Господи, ты не можешь сейчас осознать всего, что он сказал, потому что вес смысла этих слов раздавит тебя, как букашку. Но ты понимаешь малую часть, и тебе хочется умереть уже от этого.       Не то чтобы ты не подозревала, что Стрейд не только пытал его. Все в Рене кричало об этом и до того, как он признался так прямо. Даже когда ты не хотела слышать, ты слышала, как оно кричало.       Ты пытаешься отступить, но тебе уже некуда — Рен загнал тебя в угол кухонного гарнитура.       Ты сама себя сюда загнала.       Так и не поднимаясь с колен, Рен подползает вплотную и обнимает тебя за бедра. Он прижимается к тебе всем телом, утыкается лицом тебе в живот и трется об него то одной щекой, то другой. Ты чувствуешь, как его вес опускается на носки твоих ботинок. Ты чувствуешь исходящий от него нечеловеческий, нездоровый жар. Рен гладит тебя по пояснице, спускается к ягодицам и сжимает их, царапая когтями плотную джинсовую ткань. Он издает очень счастливые и очень лисьи звуки, в промежутках бубня:       — Все хорошо, Монца, все хорошо, ладно, давай останемся здесь, останемся вот так здесь, так хорошо… Ты пахнешь так хорошо… Я просто… Я только понюхаю, я немножко, я…       Он бодается, как упрямый теленок, ищущий вымя. Прикусывает край пояса твоих джинсов, пробует на клык пуговицу и язычок молнии, коротко лижет шов ширинки, спускаясь все ниже и ниже.       — Рен… Отпусти. Отпусти, мне надо идти.       Он замирает. Его голос резко теряет всю телячью, ватную мягкость, становится глубоким и твердым:       — Ах, теперь тебе надо идти?..       Он бросает на тебя взгляд исподлобья. Нет, не просто взгляд, а целый Взгляд.       Как ни странно, тебе кажется, что ты его узнаешь, этот Взгляд.       Ты не видела глаз Стрейда не поддернутыми инеем, но можешь поклясться, что Взгляд Рен позаимствовал у него. Таким взглядом Стрейд пришпиливал Рена к бетонному полу хорошо звукоизолированного подвала, прежде чем украсить его кожу парой новых шрамов. Этот Взгляд — горькая пилюля, которую Стрейд подслащивал словами вроде «это не изнасилование, если ты кончил».       Ты ненавидишь этот Взгляд. Он совершенно не идет лицу Рена: миловидному, несмотря на все клыки, и вытянутые зрачки, и хищнические пигментные узоры. Ты ненавидишь этот Взгляд и ты ненавидишь мужчину, который научил Рена так смотреть на людей.       Ненавидишь ли ты Рена?       Это открытый вопрос. Все еще может кончиться хорошо. Может же, верно?       — Никуда ты уже не уйдешь, — урчит Рен тебе в промежность, снова сдавливая тебя в объятиях и прижимаясь всем телом. Он трется носом об твой лобок, пытаясь втиснуть лицо глубже между твоих ляжек. Его когти царапают ткань джинсов, почти протыкая ее насквозь. Ты чувствуешь ритмичные касания чего-то упругого и горячего к своей лодыжке. Тебе не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что происходит — это очевидно и так.       Но ты все равно смотришь, потому что вот насколько ты не ценишь свое душевное здоровье.       Ты видишь рыжий зигзаг хвоста Рена, мирно расстеленного по полу. Видишь, как мягко покачивается его таз, пока он трется членом об твою ногу, как собака, как псина, как дикая тварь из дикого леса, которой он и является на самом деле.       Ты не обманываешься тем, что ему хватит этого контакта, почти невинного по меркам происходящего.       Он заебет тебя буквально насмерть, а потом выебет твой труп еще пару раз, просто потому что может. Потому что видит цель и не видит препятствий.       Он вырвет твое сердце, как вырвал сердце Стрейда. В морозильнике для тебя как раз хватит места. Рен положит вас со Стрейдом лицом к лицу. Ваши пустые грудные клетки прижмутся друг к другу, как раскрытые рты в поцелуе.       Следующей «подруге» Рен поплачется: «Нет, Монца меня любила!». «Почему она не ушла, когда я просил?!». Он будет безутешен.       Что ж, вот и ответ на твой вопрос. Господа присяжные заседатели сказали свое слово, судья вынес приговор, все свободны идти по домам. Кроме тебя, конечно.       Честно, чего ты еще ожидала?       Ты просто хоть раз в жизни хотела не верить в худшее.       Дура.       Дура.       Ты кладешь ладонь на макушку Рена. Даже этот маленький жест заставляет его застонать и вытянуться навстречу твоей руке.       Ты почти хочешь извиниться за то, что собираешься сделать.       Ты сдерживаешься. Ты напрягаешь все мышцы, готовясь к удару — Рен прижимается к тебе так плотно, что током от его ошейника наверняка шибанет и тебя. Ты не хочешь снова чувствовать даже эхо этой боли, но что еще тебе остается?       Зажмурившись на секунду для храбрости, ты нажимаешь на красную кнопку.       Уши Рена подпрыгивают к макушке, чутко разворачиваясь на щелчок пульта.       Вы оба замираете.       Но больше ничего не происходит.       Нет ни боли, ни крика, ни шока.       Ни шанса на свободу.       Вот и все. Тебе конец.       Рен расслабляет объятия и отстраняется, чтобы посмотреть на пульт в твоей руке.       — Нажми еще раз, — говорит он почти нормальным, своим голосом.       Ты нажимаешь снова. Ничего не происходит.       Ты нажимаешь снова. Ничего не происходит.       Ты нажимаешь снова. Ничего не происходит.       Ты нажимаешь снова!       И снова не происходит ничего.       Потом мир вокруг тебя взрывается истеричным, тявкающим хохотом.       — Ахах! Ахахахаха! Вот дерьмо! Вот это да! Ахахах!       — Какого черта, Рен?! Что ты наделал?!       Окончательно предал твое доверие, вот что он наделал. Ты до последнего верила, что у тебя есть туз в рукаве, карточка бесплатного выхода из тюрьмы. Ты не просто дура. Ты дура астрономических масштабов. Твою дурость видно из космоса, вот насколько она велика.       Рен прочищает горло, немного успокаиваясь.       — Эй, стой, погоди, нет. Так. Есть две вероятности. Первая: пульт просто сломался. Я не проверил его, когда надел ошейник… Ох, ну прости, был взволнован! И ты не проверила тоже, потому что ты, видите ли, слишком хороша для этого!       Под конец он уже скалится и рычит от злости.       — Ты серьезно сейчас обвиняешь меня в том, что я не хотела делать тебе больно?!       — В нашей ситуации — да, еще как обвиняю!       — Ебануться. Что за вторая вероятность? Ты сказал, есть две.       — Возможно, это не тот пульт.       — Что?..       Вы оба переводите взгляд на пульт в твоей руке. Он выглядит точно так же, как и раньше. Точно так же, как тот, к которому ты привыкла. Который точно работал.       — Стрейд сделал два ошейника, — объясняет Рен. — И к ним два пульта. Один для меня, другой для девушки, которая его в итоге убила. Стрейда. Она... По-моему она сделала это, как раз когда он пытался надеть на нее ошейник. Он подошел слишком близко, а у нее был нож, и она успела ткнуть его в шею, прежде чем он ее убил, и… Остальное ты знаешь.       Рен затихает, глядя на пульт. Ты уверена — сейчас он не видит ничего перед собой. На его лице застыло бессмысленное, пустое выражение. Его взгляд обернут внутрь, на прошлое, с которым он все еще не смирился.       Лучшего шанса сбежать у тебя не будет.       Рен следит за пультом, когда ты медленно кладешь тот на стол. Продолжает гипнотизировать его невидящим взглядом, пока ты плавно пятишься все дальше, и дальше, и дальше. Сидит на коленях, неподвижный, как изваяние, и, не моргая, смотрит на красную кнопку, в то время как ты спиной вперед выходишь в коридор.       Почти все. Молодец. Теперь направо, к входной двери…       Ты поворачиваешь налево.       Тупая! Ебаная! Сука!       Ручка подвальной двери обжигает тебе ладонь своим холодом. Щелчки мудреного замка не звучат как выстрелы, но с тем же успехом они могли бы грохотать, как пушечные залпы, потому что этот звук приводит Рена в чувство.       — Монца! — летит к тебе его рев, опережая дробный стук когтей.       Ты дергаешь ручку на себя, умоляя дверь поторопиться. Боже, ты и забыла, какая она тяжелая!       Со стороны коридора — с той стороны, с которой на нее могут взглянуть случайные гости тихого дома — она выглядит как самая обычная межкомнатная дверь. Но это только фасад, она сделана вовсе не из гипсокартона. Она железная, она пронизана сложной системой засовов, которые отпираются целую вечность; и еще вечность у тебя уходит на то, чтобы приоткрыть этот брикет металла хотя бы на ширину щели, через которую ты теоретически можешь протиснуться…       — Куда?! — рявкает Рен тебе прямо в ухо как раз в тот момент, когда ты, наплевав на все, ныряешь в образовавшуюся щель.       Ты не сдираешь кожу об дверной косяк только благодаря своему выбору одежды, но она же тебя и подводит, когда жилистые руки просовываются следом и хватают все, за что успевают схватиться.       Ты кричишь и материшься, выпутывая крючковатые когти из волос. Клочок и резинка все равно остаются Рену, как и фланелевая рубашка, из которой ты выкручиваешься сама, потому что иначе она грозит утащить тебя обратно через щель прямо во все ждущие на той стороне клыки и когти.       Ты почти успеваешь закрыть дверь, пока Рен жадно комкает добычу.       Но почти не считается.       Стоит тебе потянуть дверь на себя, как он тут же вцепляется в нее и дергает, пытаясь открыть шире.       — Монца! Куда ты полезла одна?! Ахах, ты с ума сошла?!       Вы тянете дверь каждый на свою сторону. Ты не проигрываешь моментально только потому, что стоишь ниже и не просто тянешь, а висишь на ручке всем своим весом. А ты еще думала, что сможешь одолеть Рена, если что? Кого ты пыталась обмануть? Боже, откуда в нем вдруг столько сил?!       Он моложе тебя, он лучше сложен, его кровь сейчас гонит кардинально другой состав веществ, в котором однозначно больше тестостерона и адреналина. Все на его стороне, тупая ты корова!       Сквозь щель Рен похож на чудовище из фильма ужасов. Ты видишь только часть его лица: как специально именно ту сторону, щека на которой разбита шрамом. Красный треугольник родимого пятная выглядит как кусок снятой кожи. В осклабленном рту — одни блестящие острые углы клыков. Животная сетчатка глаза отражает свет, преломляя его в багровый и алый.       — Впусти меня! — требует Рен, этим штрихом завершая свой образ монстра из-под кровати.       Не зная, что еще делать, ты просто плюешь ему в лицо. Ты не видишь, куда попадаешь, но это выводит Рена из равновесия. Ты со всей силы наступаешь ему на босую ногу, как назло, конечно, правую, с выпуклым рубцом. Рен верещит по-лисьи и наконец отпускает дверь, отпрыгивая от нее, как от кипятка.       Она захлопывается с мягким, воздушным звуком. Снова щелкают, возвращаясь на места, сложносочиненные засовы.       Если Рен и кричит что-то с той стороны двери, то ты этого не слышишь. Подвал действительно идеально звукоизолирован.       Ты смотришь на ручку, ожидая, что она вот-вот повернется вновь. Но она не поворачивается. Что бы ни делал Рен снаружи, он не пытается вломиться к тебе прямо сейчас.       Здорово. И чего ты добилась?       Ты… заперла себя в подвале? О Господи. Зачем ты заперла себя в подвале?!       Ничему тебя жизнь не учит.       Нет, нет, нет, у тебя был какой-то план. Здесь… как минимум много оружия!       Орудий пыток здесь много.       Точно! Ошейник! Рен спускался сюда за ошейником и пультом, значит, и вторые ошейник и пульт тоже должны быть здесь! Ты найдешь нужный пульт, и ситуация снова будет под твоим контролем.       Ты здесь подохнешь, вот что ты сделаешь.       Нет. Ты не собираешься умирать здесь. Вообще-то, ты не собираешься умирать нигде и никогда. Ты будешь жить вечно. Ага. Ага! Вот что ты решаешь, спускаясь по скрипучим ступенькам в темный зев подвала — жить вечно.       Самой включать здесь свет тебе приходилось только однажды, и ты плохо помнишь, где именно находится выключатель. Вроде, на этой стене?.. Ты неловко шаркаешь мелкими шагами и шаришь руками в темноте. Под твои ноги попадает… что-то. Ты спотыкаешься и чуть не падаешь, а потом все-таки падаешь, потому что что-то вдруг бьет по твоим заплетающимся лодыжкам.       Что-то орет:       — Сука, приперся опять?! Че ты топчешься по мне, че ты топчешься, тварь?!       Ты пинаешься в ответ со всей силы, и что-то орет уже от боли.       — Да все, все! Не буянь! Больной, блять. Свет хоть включи. Или это какой-то новый прикол? Ты ж видишь в темноте, тварь, да? А я не вижу!       Трясясь от страха и осознания того, кто с тобой говорит, ты поднимаешься на ноги и случайно задеваешь выключатель. Подвал освещается холодным больничным светом.       Твой заказ, скрючившийся у железной трубы посреди помещения, удивленно поднимает разбитые брови.       — Ты, блять, кто еще такая?       Это хороший вопрос. Хороший вопрос, на который у тебя нет хорошего ответа.       Кто ты такая? Кто ты для этого человека?       Его будущая убийца? Или его сообщница в борьбе против взбешенного Рена?       Ты не знаешь.       Но условия этих вопросов не обязательно взаимоисключающие.