11. Шоу ужасов Рокки Хоррора

      Как всегда, когда тебе не нравится вопрос, ты отвечаешь на него зеркально:       — А ты кто такой?       Он усмехается. Ты не знаешь, как человек может усмехаться в таких обстоятельствах, но у него получается.       — Гость. Не видно?       Он поводит плечами, акцентируя твое внимание на своих вывернутых руках, связанных в запястьях по ту сторону железной трубы. Вытянутые ноги, о которые ты и споткнулась, не прикреплены к трубе, но тоже зафиксированы в лодыжках пластиковой шлейкой. На работе вы похожими завязываете мешки с документами, подготовленными к утилизации. Неужели они достаточно крепкие, чтобы удержать на месте взрослого сопротивляющегося мужчину?..       Рену лучше знать.       Наверное. Но ты все равно прикидываешь в голове, сколько этот… гость тут уже сидит. Чуть меньше суток, получается? Если бы шлейки были ненадежными, он бы уже из них выпутался. Верно?..       — Твоя очередь, — подгоняет он.       — Я тоже гостья.       Технически — не ложь. Но он прищуривается, окидывая тебя долгим внимательным взглядом. Тебе хочется поправить волосы, наверняка растрепанные стараниями Рена, и водолазку, наверняка перекрученную в борьбе. Ты остаешься неподвижной, позволяя себе только крепче сжать зубы.       — Не похожа… Но я вроде слышал какие-то визги… прежде чем ты по мне потопталась.       Тебе инстинктивно хочется извиниться. Ты одергиваешь себя. Нельзя проявлять перед ним слабость. Пока ты в позиции силы — свободная рядом с ним связанным, и тебе лучше сохранить этот баланс. Этот человек, твой заказ, может быть насильником и убийцей.       По словам Рена. Ты правда все еще хочешь верить словам Рена?       Проблема Рена не в том, что он тебе врал. Боже, хотелось бы тебе, чтобы хоть что-то из его сегодняшних слов было ложью… Но у тебя есть все основания полагать, что это не так. Скорее даже наоборот — что бы ни случилось с его мозгом, оно будто стерло фильтр, обычно стоящий между мыслями и речью. Рен нес жутчайшую околесицу, но каждое его слово было искренним.       — Ну, гостья или нет, может, отвяжешь меня уже наконец? Эта прелюдия дохера затянулась.       Прелюдия? Прелюдия к чему? Что, по его мнению, тут происходит? Тебе надо узнать. Предпочтительно — так, чтобы при этом не выдать своих планов. Можешь ли ты использовать этого человека?..       Ты присматриваешься к нему. Если отставить в сторону небольшие травмы, нанесенные, как ты догадываешься, при доставке — тут царапина, там короткий порез, где-то синяк, где-то рваная дырка в одежде, — то выглядит он вполне нормально. Одет прилично, не воняет, не брызжет слюной. Столкнись ты с ним в городе — прошла бы мимо, и взгляда не задержав. Обычный мужчина среднего возраста, каких вокруг десятки и сотни.       Но это ничего не значит.       Это ничего не значит, потому что худший человек, которого ты знала в своей жизни, тоже выглядел, как самый обычный мужчина среднего возраста.       В наручниках он держался расслабленно, будто те не ограничивали его свободу, а были просто причудливым аксессуаром.       Вот и твой заказ сидит у железной трубы так спокойно, словно отдыхает на скамейке в парке. И по твоему опыту это — уже повод подозревать его в самом худшем.       Может, конечно, он просто все еще под теми веществами, которыми Рен его накачал, и не вполне ясно осознает происходящее.       А может, твои подозрения совсем не беспочвенны.       Чьим гостем, кстати, он себя считает?       — В гости к кому ты пришел?       Он снова ухмыляется, фыркая.       — Это что, какой-то тест?       Ты не удостаиваешь его ответом на этот вопрос. Пусть сам додумает все, что захочет. Ты лишь стараешься держать лицо ровным, надеясь, что это добавит твоим следующим словам веса.       — Я жду ответа, — давишь ты, используя льдистый Спенсеровский тон голоса.       — Да к Мяснику, к кому еще! Не к рыжей же шавке этой, е мое.       Тааак…       «Рыжая шавка» — это, очевидно, Рен. Тогда Мясник — это, получается, Стрейд? Интересный выбор прозвища, конечно. Гость в курсе наклонностей Стрейда? Как, почему, откуда?..       Первый ответ, который приходит тебе в голову, самый же очевидный — «сообщник».       Видимо, ты молчишь так долго, раздумывая над этим, что гость сам решает продолжить:       — А ты ему кем приходишься? — Он прищуривается и склоняет голову в попытке взглянуть на тебя под другим углом. — Что-то в тебе есть такое… Сестра что ли?       Ты плотнее стискиваешь челюсть и на короткий миг закрываешь глаза. Ты напоминаешь себе, что терпение — это добродетель. Только благодаря этому ты не закипаешь от обиды и не принимаешься капризно топать ногами.       Это уже второй раз за день, когда тебя сравнивают со Стрейдом. И это на два сравнения со Стрейдом больше, чем ты готова стерпеть!       — Чего ты так надулась? Ну похожи вы, что я сделаю? Смуглые оба, невысокие и широкие…       Он что, только что назвал тебя толстой? Грубиян.       — Встань, — бросаешь ему ты. — Я хочу, чтобы ты на кое-что посмотрел.       Он не кидается выполнять твой приказ со всех ног, так что ты уточняешь:       — Тебе понравится, обещаю.       Вроде, ты даже выдавливаешь из себя улыбку. Вроде. Не точно. Тебе сложно сказать, что происходит с твоими лицевыми мышцами.       Но гость все-таки ерзает, пытаясь подняться; непростая задача, учитывая его позу и связанные конечности.       — Помочь не хочешь?.. — кряхтит он.       Ты не то что помогать ему не хочешь, а даже и приближаться. Во-первых, потому что это опасно. Он намного выше и наверняка сильнее тебя. Даже связанный, он может умудриться тебя ранить.       Во-вторых, тебе просто нравится наблюдать за его неловким копошением.       Ты отходишь к морозильнику, берешься за крышку и ждешь, пока гость поднимется на ноги. С его ростом даже от трубы должно быть хорошо видно.       Ты поднимаешь крышку и отходишь в сторону, чтобы не закрывать собой лежащий между пачек замороженного мяса труп.       Гость не отшатывается, не кричит от страха. Он удивленно (или просто заинтересованно? ты не можешь определить) поднимает брови. Привстает на цыпочки и вытягивает шею, чтобы видеть больше. А потом печально вздыхает:       — Блять. Ну я так и знал.       Он приваливается к трубе за своей спиной и закрывает глаза. То ли скорбит, то ли собирается с мыслями, решая, что делать дальше в свете новой информации.       Открыв глаза, он спрашивает почти скучающим тоном:       — Это ты его так?..       Ты качаешь головой.       — Значит, шавка? Сорвало все-таки паразиту резьбу, да? Ну… О мертвых, конечно, или хорошо, или ничего, но по секрету тебе скажу — давно к этому шло.       Он вдруг улыбается широко и радостно, даже посмеивается.       — Как же Мясник его мотал, ты бы видела! Или ты видела? Я смотрю, у него грудина разворочена — в ней же пусто, да? Отсюда хер разберешь.       — Пусто, — подтверждаешь ты мертвым голосом. К счастью для тебя, он все еще звучит весомо, как Спенсеровский.       — Угу. Ну логично. Да он сам его к этому приучил. Скармливал ему мясо. Всякое. Иногда свежее парного. — Он подмигивает тебе, не переставая улыбаться. — Смекаешь, что свежее парного?..       Ты мечтаешь прямо сейчас получить настолько сильную черепно-мозговую травму, чтобы твой мозг перестал обрабатывать любые поступающие в него извне сигналы. К твоему великому сожалению, твой мозг остается здоровым и целым и до сих пор работает на повышенных мощностях. Поэтому ты смекаешь, что за мясо бывает свежее парного.       — Кто-то однажды задонатил на то, чтоб пацан откусил кусок от какой-то сучки заживо. Ну он пытался, конечно, но только язык себе прикусил так, что самого зашивать пришлось, ахах!       — Хах, — выдыхаешь ты.       В этот момент ты понимаешь несколько важных вещей.       Ты хочешь убить этого человека.       Ты все еще не до конца уверена, насильник ли он и убийца.       Но так ли это важно? Когда он прямо заявил, что был свидетелем пыток и, наверняка, убийств Стрейда.       Так ли это важно, когда он смеялся над воспоминанием о том, как Рен чуть не откусил себе язык, чтобы не откусить кусок живого человека.       Еще ты понимаешь, что у этого происшествия были зрители, кроме гостя. И они платили деньги за то, чтобы Стрейд делал со своими жертвами ужасные вещи.       Ты новым взглядом окидываешь подвал. Просторный, конечно, но едва ли достаточно, чтобы безопасно разместить здесь еще и публику. С другой стороны, никакого видео оборудования ты тоже не замечаешь.       Рен мог убрать его после смерти Стрейда. Вряд ли оно навевало ему счастливые воспоминания.       «Снафф» — всплывает в твоем уме слово, которое всегда казалось тебе слишком милым и пушистым для того, что оно означает. Сама концепция до сих пор не видится тебе реальной. Это что-то, что должно существовать только в фильмах Кроненберга как предлог для крутых бодихорорных сцен.       Ты убедишься в ее реальности, когда своими глазами увидишь записи трансляций Стрейда. Нет никаких сомнения в том, что он их сохранял. Как трофеи. Или воспоминания в альбоме.       Новый печальный вздох гостя отвлекает тебя от этих мыслей.       — Жалко, конечно. Пиздец. Не знаю, на что я надеялся. Ладно! Чего уж теперь. Ты-то тут откуда взялась, подруга? Ты так и не сказала.       Ты не знаешь, что на тебя находит, когда отвечаешь, захлопывая крышку морозильника:       — Я из полиции.       Ты знаешь. Ты хочешь увидеть его реакцию.       По ней многое можно будет понять.       Гость усмехается и закатывает глаза.       — Ты не из полиции.       — Откуда такая уверенность?       — Оттуда, что я сам из полиции.       Ах.       Искала медь, нашла — золото.       В твоем желудке будто открывается черная дыра: теплый, сосущий вакуум, закручивающий органы в спирали. Это совсем не больно. Это приятно.       Гость тихого дома — твой заказ — продолжает бахвалиться, не замечая происходящих в тебе метаморфоз:       — Я коп, подруга, и поверь мне, коллегу я бы узнал сразу. Ты — не наша. Ты… — Он расслабленно прикрывает веки, разглядывая тебя с какой-то царской ленцой. — Хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на тебя?       Ты не хочешь, но его это не останавливает.       — Жертву, — произносит гость тихо и ласково, будто обращается к неразумному ребенку, который все не может понять, что нельзя совать руки в огонь, даже если тот очень красивый. — Не знаю, кем ты работаешь, если вообще работаешь, но ты явно не из боевых. Ты тут настолько не на своем месте, что тебя трясет от осознания того, куда ты попала. Думаешь, я не вижу, как у тебя дрожат коленки?       Ты машинально напрягаешь ноги. Тебе не кажется, что тебя трясет, но может начать просто от его слов. И он это прекрасно понимает, поэтому продолжает давить:       — Эта одежда тебе не идет. Не так ты привыкла одеваться, поэтому чувствуешь себя в ней неуютно. И эта прическа — тоже не ты. Что хорошо и правильно, потому что — что это вообще за воронье гнездо? Так нельзя. Ты же уже не девочка. Тебе не к лицу.       Ты сжимаешь кулаки, подчиняя себе руки — они так и просятся протянуться к голове и поправить растрепанные волосы. Ты скрипишь зубами, напрягая мышцы пресса, под которыми растет черный жадный вакуум.       Гость делает жалостливое лицо и напускает в голос меда:       — Ты домашняя кошечка, правда, милая? Ты здесь совсем не в своей тарелке. Что случилось, расскажешь? Как тебя сюда занесло на самом-то деле?       Меняет тактику.       Поздновато. Может, если бы он с этого начал, ты бы и купилась. Но его занесло сперва на одном повороте, потом на другом, и сюсюканье пришло слишком поздно. Ты не знаешь, что тому виной: не до конца выветрившиеся наркотики, а может, его раздутое самомнение. Ты не знаешь и тебе все равно.       — Молчишь? Стыдно, наверное?.. Понимаю. Я тоже не горжусь своим положением. Но нам всем нравится верить в лучшее, правильно, киса? Я мечтал вживую познакомиться с Мясником, поэтому поверил, что он прислал за мной своего мальчишку как лакея. Было в этом даже что-то лестное.       Улыбка гостя выглядит почти смущенной. Он кивает на тебя, подбивая к признанию:       — А ты что? Повелась на милую мордашку? Он умеет быть милым и жалобным, этот рыжий. Я видел. Иногда это его даже спасало. Мясник специально не трогал его лицо, кроме того одного шрама, хотя многие просили. Как по мне, он похож на девчонку, но о вкусах не спорят, верно? Я не осуждаю, киса, вот те крест. Случается с лучшими из нас. Даже с Мясником — вон, случилось. А он был великим человеком.       Ты чувствуешь, как твои зубы крошатся под напором друг друга. Давление от челюсти щупальцами протягивается по всему лицу, замыкая остальные мышцы. Больно и тепло.       — Но мы можем учиться на чужих ошибках, ты и я, киса. Можем, скажи? Еще не поздно все исправить. Пока мы живы, еще не поздно. Шавка — больной. Ты и сама понимаешь, ведь верно? Он ранил тебя, и он ранил других до тебя, и он будет ранить других после тебя. Если ты — мы! — ему не помешаем. Это будет правильно, кисуль. Диких животных, узнавших вкус человечины, убивают именно потому, что с этой дорожки уже не свернуть. Он попробовал крови и хочет еще, еще, еще!       Последние слова действуют на твой чешуйчатый мозг, как удар молоточком терапевта по колену. Ты не виновата, что любишь эту песню и весь мюзикл, честно. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы контролировать свои рефлексы.       Голос Сьюзан Сарандон звучит в твоей черепной коробке серебряным колокольчиком — юный, тонкий и звонкий:       Now all I want to know, is how to go,       I've tasted blood and I want more (more, more, more)       Ты не сдерживаешься и прыскаешь. Из-за долгого молчания смех выходит сиплым, как воронье карканье, но ты себя едва слышишь. Ты прикрываешь улыбающийся рот ладонью, которая совсем не дрожит, и это заставляет тебя рассмеяться только сильнее и громче.       — Это женская партия, — хрипишь ты сквозь смешки. Будто у гостя есть хоть шанс понять, что ты имеешь в виду.       Он смотрит на тебя… кажется, с сочувствием. Немножко гадливым, словно ты только что расписалась в своей полной некомпетентности, но он понимает, конечно, он понимает, он и не ожидал от тебя большего. Бедная слабая женщина, разве могло с тобой быть иначе?       Он удивится.       Ты заставишь его удивиться.       — Кисуль… Я понимаю, стресс, все дела. Но давай возьмем себя в руки? Хер знает, сколько у нас времени, прежде чем шавка решит вернуться и устроить тут свои порядки. Тебе нужно развязать меня. Помоги мне, чтобы я мог помочь тебе. Чтобы я мог спасти тебя, киса.       — Спасти меня?..       — Конечно. Без обид, но посмотри на себя и посмотри на меня. У кого из нас больше шансов свернуть шавке шею?       — Ты уже пытался, — ахаешь ты, вспомнив кровоподтек на челюсти Рена.       Гость улыбается так, будто ты сделала ему комплимент.       — Ну так, немного. Я тогда уже терял сознание, так что получилось, как получилось. Он быстрый и верткий, зараза, это я признаю. Поэтому мне будет нужна твоя помощь, кисуль. Ты его подманишь, а дальше уже я все сделаю. Идет?       Ты ощупываешь зубы языком, проверяя, целы ли они, и не находишь в них трещин.       Ты киваешь:       — Идет.       Гость указывает подбородком куда-то в сторону стены, организованной под мастерскую.       — Если шавка ничего не поменял тут, то там должны быть ножи. Вон в том ящике… Нет, левее. Ага!       Ножи действительно находятся на месте. Выбирая подходящий по размеру твоей руке и достаточно острый, ты беззвучно напеваешь:       I'll put up no resistance, I want to stay the distance,       I've got an itch to scratch, I need assistance!       Ты останавливаешься на некрупном ноже, который, кажется, называется тактическим. Ты немного жалеешь о том, что не вслушивалась в споры Моны и Элли о холодном оружии. Ты обещаешь себе исправиться. Теперь тебе это действительно интересно.       Гость уже повернулся к тебе спиной и теперь протягивает руки, глядя на тебя через плечо. Он ободряюще улыбается. Ты не возвращаешь улыбку, хотя, пожалуй, стоило бы.       Взяв его за предплечье повыше запястья, ты не спеша примериваешься.       — Не копайся, киса, — подгоняет гость. — Раньше сядем — раньше выйдем.       Ты не хочешь спешить. Тебе кажется, что у тебя есть все время мира.       Это не так.       А жаль. Но в маленькой шалости ты себе все-таки не откажешь.       Ты резко опускаешь руку с ножом, проводя лезвием короткую полосу по запястью гостя. Он вскрикивает и дергается от боли, которой явно не ожидал.       — Ай, блять! Ты ебанулась?!       — Прости. Промахнулась.       Ты даже не пытаешься звучать искренне.       — Серьезно?! Киса, ну блять!.. Возьми себя в руки!       — Прости. Мне так страшно. Руки дрожат.       Ты не чувствуешь сожаления. Тебе не страшно. Твои руки не дрожат.       Порез выходит глубже, чем ты думала оставить. Борозда в мясе между краями раны быстро наполняется кровью, которая стекает гостю в ладони. Напоминает тебе картину, названия которой ты не можешь вспомнить.       Нужно добавить такой же порез на второе запястье. Тогда станет настолько похоже, что ты наверняка вспомнишь.       Точно.       Ты примериваешься снова. Гость шипит от боли. Сжимает кулаки так, будто старается поймать в них убегающую кровь. Ты чувствуешь на себе его недоверчивый, недобрый взгляд, но не пытаешься посмотреть ему в глаза. Его руки вывернуты так, что к другому запястью добраться сложнее. Приходится странно вывернуть нож, чтобы ударить по коже, не задев шлейки.       Но ты справляешься.       — Сука! Ты что творишь, блядина?!       Ты без особого труда уворачиваешься от его бьющих наугад кулаков. Он пытается развернуться к тебе всем телом. Ты просто отходишь подальше, наблюдая за тем, как он неловко топчется и прыгает, вертясь у трубы. Ты не уверена, что за выражение у тебя сейчас на лице. Ты не очень можешь его контролировать. Не исключено, что ты улыбаешься, потому что гостю очень не нравится то, что он видит, когда, наконец, может посмотреть на тебя прямо.       — Совсем башкой тронулась? Я ж тебя спасти пытаюсь, пизда ты с ушами!       — Не верю.       Ты уже все решила. На самом деле, ты решила все, еще когда гость признался в том, что он коп. Это простая математика, это проще, чем сложить два и два и получить четыре.       Он садист и он занимает должность, которая позволяет ему проявлять этот садизм. Какова вероятность того, что он никогда не злоупотреблял служебным положением?       Ноль целых ноль десятых.       И ты знаешь, что значит злоупотребление служебным положением в его случае. Ты знаешь это лучше, чем тебе хотелось бы знать.       Ты бросаешь последний взгляд на испачканное кровью лезвие. Вытираешь его о джинсы, говоря гостю:       — Я сама себя спасу.       Ты оглядываешь ту часть подвала, которая похожа на мастерскую. Шкафов, в которых могут лежать нужные тебе предметы, тут под две дюжины. Ты начинаешь поиски с левого верхнего, двигаясь вниз и вправо. Тебе нужно найти второй пульт, чтобы держать в узде Рена, если он вернется все таким же взбешенным.       Но кроме этого ты хочешь найти и второй ошейник. У тебя появились на него планы.       Гость поносит тебя, на чем свет стоит. Ты не вслушиваешься, предпочитая его угрозам о том, как он будет наслаждаться, глядя, как Рен раздерет тебя на части, заводную песенку, так и играющую у тебя в голове:       And that’s just one small fraction, of the main attraction,       You need a friendly hand, oh I need action!       Toucha, toucha, toucha, touch me,       I wanna be dirty,       Thrill me, chill me, fullfill me,       Creature of the night.       Ты жалеешь только о том, что твой телефон остался то ли в сумке, то ли во внутреннем кармане пиджака. Ты бы сейчас не отказалась от музыкального сопровождения. Вообще, надо будет потом пересмотреть весь мюзикл. Может быть, вместе с Реном. Ему понравилось ходить на каблуках, значит, и «Шоу ужасов Рокки Хоррора» он оценит по достоинству.       Гость затыкается, когда со стороны лестницы раздаются щелчки замка. Тебе в спину летит смех:       — Все, довыебывалась?! Финита, бля, комедия! Готовь жопу, сука!       Ты не знаешь, чему он так радуется. Если Рен все еще в том же состоянии, в каком был, когда вы, кхм... попрощались, то он со всех ног влетит в первое тело, которое перед ним окажется — и это будешь совсем не ты.       По ступенькам Рен сбегает беззвучно — те даже не скрипят под его весом. Но о бетонный пол подвала его когти стучат особенно громко.       Он выглядит одновременно и хуже, и лучше, чем раньше. Ошейник так и висит на его горле. В глазах горит что-то, похожее на разумность, и ты посчитала бы это хорошим знаком, если бы не все остальное. Нездоровый румянец на его щеках. Растрепанные волосы, у корней потемневшие от пота. Тот факт, что он избавился от своего худи, напялив вместо него твою фланелевую рубашку. Она оверсайз даже для тебя, так что на Рене выглядит как целая куртка. О том, чтобы застегнуть ее, он не позаботился, и ты имеешь сомнительное в настоящий момент времени счастье видеть его голый торс.       Мех на его груди действительно белый. Не на груди — тоже, судя по пушистой дорожке шерсти, уходящей от пупка за край пояса джинсов.       Вся кожа, которую ты видишь между распахнутыми полами рубашки, иссечена шрамами так плотно, что ты едва ли найдешь нетронутый кусочек размером хотя бы с ладонь. Твой взгляд задерживается на особенно крупном, едва ли не багровом шраме, вертикально рассекающем правую сторону его груди прямо через сосок. Тебе хочется поежиться от одной мысли о том, как же это должно было быть больно...       Ежиться будешь, когда переживешь этот день.       Рен улыбается вам с гостем во все клыки.       — Привет, — говорит он самым будничным голосом. — Как дела?