12. Хороший, Плохой, Злой

      Ты не думаешь, что Рен всерьез ожидает ответа на свой вопрос, но гость не разделяет твою точку зрения.       — Опиздохуительно, — говорит он. Возможно, ухмыляется: ты стоишь так, чтобы его тело разделяло прямую линию между тобой и Реном, и не видишь его лица. — Неси заварку и печенье, обнимемся и все вместе выпьем чаю.       Рен тявкает коротким смешком.       — А ты, я смотрю, в хорошем настроении, дядь. Я, чесгря, не очень ожидал увидеть тебя живым, когда спущусь.       — С чего вдруг? — Вот теперь он точно ухмыляется. Ты слышишь улыбку в его голосе так же ясно, как тяжелый стук собственного сердца. — Ты думал, она меня убьет? Киса-то? Да мы с ней уже стали лучшими друзьями.       Рен со свистом втягивает воздух носом.       — Точно. И порезала она тебя тоже очень по-дружески.       — Просто промахнулась, когда пыталась разрезать стяжки. Хотела меня освободить.       — И как? Получилось?       — А ты подойди поближе — узнаешь.       Ты не понимаешь, на что гость рассчитывает, так откровенно блефуя.       Он пытается настроить Рена против тебя. Без разницы — сработает его блеф или нет. Важно заложить в голову Рена мысль о твоем предательстве.       Без шансов. Как это может сработать? Никак не может. Он был одним из тех, кто платил Стрейду за пытки, в том числе пытки над Реном.       Тем самым Реном, который кричал, что Стрейд любил его?       Тем самым Реном, который не спас Стрейда, когда тот умирал у него на глазах. Рен может убедить себя в том, что трава синяя, а небо — зеленое, но подсознательно он все равно знает правду.       К тому же, у них с гостем просто нет оснований для сотрудничества или чего там он пытается добиться.       Конечно, есть. Они мужчины. А мужчины имеют свойство защищать друг друга, когда дело касается женщин. Ты это знаешь.       Ты знаешь. Ты узнала это в самый страшный период своей жизни. Уже этого хватило бы тебе на миллион лет вперед, но с тех пор ты продолжала замечать этот феномен то тут, то там. В большом и в мелочах, но ты видела, как случайные мужчины, будто подчиняясь инстинкту, примыкали друг к другу в какой-то оборонительной формации, когда дело заходило о противостоянии женщинам.       Тебе правда стоило убить гостя, пока Рена не было в подвале.       И что ты сделала вместо этого? Понадеялась, что можешь использовать его как союзника, но только настроила против себя. И теперь ты заперта в очень ограниченном пространстве с двумя мужчинами, ни один из которых не настроен к тебе дружелюбно.       Ну как сказать. Рен настроен вполне дружелюбно.       Слишком дружелюбно на твой вкус.       — Ты нашла его, Монца? — спрашивает Рен. Он не пытается ни наброситься на тебя, ни подойти ближе — так и стоит перед гостем, выглядывая из-за его высокого тела и трубы, как из-за дерева. — Я дал тебе время.       Не видя причин врать, ты качаешь головой. Рен разочаровано надувает губы. Тебе кажется, что они выглядят краснее и полнее, чем обычно. То ли он обкусал их, пока был один, то ли ел что-то красящееся, то ли все сразу. Ты понятия не имеешь, чем он вообще занимался, когда ты знакомилась с гостем, и почему не последовал за тобой в подвал сразу. Ты не собираешься спрашивать об этом сейчас. Ты не уверена даже, что сможешь — горло, перекрытое каким-то липким комком, перестает тебя слушаться.       — Ищи, — говорит Рен в итоге. — А мы с дядей пока поговорим. Да, дядь?       Ты видишь, как Рен пинает гостя по ногам, заставляя те подкоситься. Гость, рыча от злости, заваливается обратно на пол. Рен вытягивает его ноги к себе и садится на них сверху.       Подчиняться Рену не кажется тебе хорошей идеей, но ничего лучше в голову не приходит. Ты отворачиваешься к шкафам и продолжаешь поиски, пока Рен и гость переговариваются между собой. Ты не хочешь вслушиваться в их диалог, ты предпочла бы снова сконцентрироваться на заводной песенке, но теперь как назло не можешь вспомнить ни мелодии, ни слов. А жаль. Тебе не нравятся ни слова, ни голоса, которые ты слышишь за спиной: радостный и возбужденный — Рена, притворно расслабленный — гостя.       — Так чего тут у вас происходит, объяснишь?       — У кого у «вас»? У «нас», дядь! Хочешь ты или нет, но ты — часть того, что тут происходит.       — Ага. И так и что, она, вот эта вот, твоя новая хозяйка, получается?       — Нет… — В голосе Рена столько удивления, что его утверждение больше похоже на вопрос. — С чего ты взял? Аа!.. Из-за ошейника? Нет, нет, это я сам его одел.       — Нахера?       Рен вздыхает:       — Долгая история.       Гость фыркает:       — Я не тороплюсь.       Они оба посмеиваются. Тебе очень не нравится, что они веселятся. Тебе вот совсем не весело. С каждым новым открытым шкафчиком тебе становится еще менее весело из-за того, что ты там находишь: обычные для мастерской инструменты и бытовой хлам. Но ты смотришь на них и в красках представляешь, для чего использовали, например, эту ручную циркулярную пилу. Или с какой целью тут стоит початая пачка поваренной соли. Рулоны хорошо впитывающей бумаги. Целая охапка канцелярских ножей — таких, у которых можно отламывать кусочки лезвий.       Меньше веселья тебе приносит только то, чего ты до сих пор не находишь в ящичках: второго ошейника и пульта.       — У Монцы сейчас идут месячные, — начинает свою долгую историю Рен. Ты стараешься не сильно отвлекаться от дела, хотя от его слов и будничного тона тебя передергивает. Гостя, судя по кряхтящему звуку, тоже. Но Рен ничего из этого как будто не замечает, продолжая как ни в чем не бывало: — И мне кажется, запах ее менструальной крови толкает меня в ранний гон.       Рен выдерживает многозначительную паузу. Даже гость не знает, чем ее заполнить, так что Рену приходится продолжить самому:       — Ты же знаешь, что такое гон, дядь?       — Сезон спаривания у животных, — отвечает тот неохотно. Ты надеешься, что Рен озлобится за сравнение с животным, но оно пролетает мимо его лисьих ушей.       — Угу. У меня он обычно в феврале. А сейчас совсем не февраль, но ух… — Ты слышишь, как громко Рен сглатывает. — Ощущение, как будто вот оно самое.       — Так ты хочешь ее трахнуть?       Рен недовольно скрипит и отвечает уклончиво:       — Это вроде как вся суть гона.       — А она от этого не в восторге, судя по тому, что сбежала от тебя сюда?       Рен понижает голос до заговорщицкого шепота, все равно прекрасно слышного в тишине подвала:       — Мне кажется, я ей не нравлюсь в таком плане!       — Да ты что! — отвечает гость тоже громким шепотом. — Никогда бы не подумал.       — Это сарказм?.. Я не понимаю. Думаешь, я некрасивый, дядь?       Гость тяжело вздыхает.       — Думаю, поебать, что я там думаю. Ты мне лучше вот что скажи: она могла сбежать на улицу?       — Ну… да…       — Но не сделала этого. Так?       — Так…       Тебе очень не нравится, куда идет их диалог. Ты насторожено замираешь у очередного открытого шкафчика и бездумно смотришь на лежащие в нем инструменты. На что-то радостно-желтое, и громоздкое, и смутно знакомое. Ты не пытаешься понять, что это такое. Ты концентрируешься на разговоре у себя за спиной так, будто хоть чем-то можешь на него повлиять.       — Ты серьезно не вдупляешь, почему она осталась? Это ж просто их бабские игры. «Ой, я не такая, я жду трамвая!» Но все это пиздеж. Чтоб ее поуламывали, погонялись за ней.       — Я люблю гоняться, — мямлит Рен невнятно, как пьяный с заплетающимся языком.       — А она это и чует, что твоя акула кровь. Знаешь же, как говорят?       — Как?..       В голосе гостя слышится довольство и улыбка — широкая, как у Чеширского кота:       — Сучка не захочет — кобель не вскочит.       От этой фразы тебя не разбивает параличом, как когда-то раньше. Она скорее ощущается как подзатыльник. Или будто кто-то пинает тебя в спину. Ты оборачиваешься, ожидая увидеть за собой ряды скамей и ряды людей, ни один из которых не решается смотреть на тебя прямо. Ты слышишь их шепот — он сливается в равномерный гул, низкий и давящий, который затихнет только с приходом судьи и ударом молотка. Ты машинально тянешь руку в сторону, чтобы нащупать мамину ладонь.       Твои пальцы смыкаются вокруг пустоты. Мамы здесь нет. За твоей спиной нет скамей и нет людей, кроме двоих: гостя тихого дома и его нынешнего хозяина. Только гул почему-то не сходит на нет, но со временем ты понимаешь, что это не гомон толпы, а просто шум твоей крови.       Ты опускаешь взгляд в пол и с удивлением замечаешь, что на твоих ногах — тяжелые ботинки, а совсем не твои лучшие туфельки, которые можно носить только в церковь и в суд. Это помогает тебе вспомнить, где ты на самом деле находишься и что происходит. Не самое плохое. Самое плохое ты уже пережила. Ты вытерпела и выдержала, а значит, и это тоже — вытерпишь и выдержишь. Переживешь.       Вдох за вдохом. Шаг за шагом.       Ты делаешь вдох. Ты делаешь шаг. У тебя получается. Главное не забывать дышать и двигаться.       Размеренно делая вдохи и выдохи, ты берешь с полки инструмент, который показался тебе знакомым. Это нейлер — гвоздезабивной пистолет.       Когда ты только въехала в свою тогда еще не очень чистенькую и совсем не обжитую квартиру, девочки подарили тебе большую коробку с инструментами «все для дома». Среди них был и нейлер. У него не было инструкции, так что ты нашла ее в интернете и прочитала от корки до корки. Еще ты посмотрела два десятка видео с обзорами нужной модели, чтобы быть полностью уверенной, что правильно поняла принцип его работы. Ты так и не решилась им воспользоваться — процесс выглядел слишком опасным и агрессивным. А опасное и агрессивное — это не про тебя, не про тебя.       Ты совсем не опасная. Ты не умеешь быть агрессивной.       Но умеет чешуйчатая тварь, живущая на задворках твоего, как ты давно подозреваешь, не самого нормального мозга. Она спасала тебя не один раз, эта тварь. Она поможет тебе и теперь. Она обещает.       Честное слово.       Ты киваешь, и это — последнее движение, которое ты совершаешь сама. После него ты отсаживаешься на заднее сиденье, уступая тело грузной твари. Она соскальзывает за руль бесшумно, устраивается удобно и, подняв плоскую голову, пробует воздух раздвоенным языком.       Все будет хорошо.       Ты ей веришь.       Ты чувствуешь вес нейлера в руках. Ты видишь аккумулятор, уже сидящий на ручке, и не удивляешься тому, что здешние жители не заботятся о технике безопасности. Безопасность — это не про тихий дом.       Штучка с боеприпасами на этом нейлере не такая, как на твоем — на нем она похожа на пистолетную обойму, а на этом под дулом висит большой барабан. Гвозди в нем гораздо более крупные, длиной с палец. Но принцип работы не может сильно отличаться.       Будь ты самой собой, то наверняка начала бы сомневаться: а заряжен ли аккумулятор, а правильно ли вставлена лента с гвоздями, а работает ли нейлер вообще, не то что правильно? Но то — ты. Тварь — совсем другое дело. У нее нет сомнений. Она придерживается принципа «сначала стреляй, потом задавай вопросы».       Ты будто со стороны наблюдаешь за тем, как двигается твое тело — пара твердых шагов к трубе, пальцы выставляют значение силы выстрела на максимум, рука с нейлером поднимается, чтобы прижать дуло к телу гостя. Он оборачивается на тебя, дергает плечом в глупой попытке убраться из-под удара. У него не получается, и не только из-за того, что он связан. Просто Рен вдруг наваливается на него сверху и сдавливает за плечи, удерживая на месте.       Кажется, они с гостем что-то говорят — ты видишь, как двигаются их лица и рты, но не слышишь слов. В твоей голове звучит только стук сердца — сильный и громкий, как бой барабанов.       «Не в кость», — подсказываешь ты твари с заднего сиденья. «И не во внутренние органы. Не проткни легкое или сердце». Ты не знаешь, почему для тебя это так важно. То ли ты все еще не уверена, что хочешь убить гостя…       Брехня. Ты прекрасно знаешь, что делать с человеком, который подбивал Рена тебя изнасиловать.       …То ли ты не хочешь убивать его так сразу.       Больше похоже на правду.       Дуло нейлера останавливается между горлом и плечевым суставом гостя — там, где много мяса и мало костей. Наверное. Вы с тварью не то чтобы очень хорошо знаете анатомию.       Нейлер гудит в твоей руке, собирая заряд. Твой палец давит на спусковой крючок. Звук выстрела тонет в грохоте барабанов. Отдача застает тебя врасплох — ты покачиваешься и отступаешь на шаг, но не падаешь, потому что на твоих ногах удобные ботинки, а не аккуратные туфельки на маленьком, но все-таки каблучке. В них ты бы уже наверняка подвернула ногу. Когда-то так и случилось — тебя предупредили о сотне вещей, но не о порожке у трибуны, и ты оступилась у всех на глазах, и подвернула ногу, и разбила коленку, и все равно не заплакала, и этим сделала только хуже. Но это было давно. Это уже случилось, и ты это пережила. Теперь надо пережить что-то другое.       Ты не до конца понимаешь, что именно другое тебе надо пережить, помнишь только, что опасность не одна, и смутно радуешься тому, что на тебе нет никаких каблуков. Ты снова нажимаешь на спусковой крючок. Уже готовая к отдаче, ты едва покачиваешься. Второй гвоздь входит в мясо по самую шляпку, в отличие от первого, который кривовато торчит из рубашки гостя. Ткань под гвоздями краснеет, будто ей за тебя немножечко стыдно. Тебе тоже за себя немножечко стыдно, поэтому ты решаешь сделать еще два выстрела в другое плечо. В него оба гвоздя входят красиво и ровно. Довольная проделанной работой, ты успокаиваешься настолько, что сквозь гомон толпы в зале заседания — это просто шум крови — и бой барабанов — только стук твоего сердца — до тебя начинают доходить голоса.       Ну как, «голоса»… Гость больше просто кричит и матерится. Рен — смеется радостно, как ребенок, качающийся на качелях. Он плюхается обратно на ноги гостя и заливается тем громче, чем больше тот лягается. Рен удерживается на его бьющих ногах, будто на механическом быке.       — Сука! — надрывается гость. — Блядина! Убью нахуй!       Ты приставляешь дуло нейлера к его щеке. Он дико мотает головой, и тогда ты хватаешь его за волосы. Ожидаемо, даже его шея оказывается сильнее твоей руки — ты никак не можешь устроить его голову достаточно ровно для хорошего выстрела. Ты пытаешься ударить гостя затылком об трубу, надеясь, что это его присмирит, но внезапно тебя останавливает Рен.       — Монца, нет, погоди! Не надо!       Ты смотришь на него широко раскрытыми глазами. В смысле — «не надо»? Для чего, если не для этого, гость здесь?       Ты хочешь спросить, но из твоего горла не выходит ни звука. Наверное, потому что ты сейчас не за рулем, а твари никогда не было интересно говорить с кем-то, кроме тебя.       — Не стреляй, — просит Рен. Он жалобно изламывает брови, но не может перестать улыбаться, поэтому выражение лица выходит странно перекошенным. — Я еще хочу с ним поговорить.       Ты скалишь зубы. Тебе не нравится, куда шел их с гостем последний разговор. Рен правильно тебя понимает:       — Не о тебе! Мы больше не будем говорить о тебе! Правда же, дядь?       — Угу, — цедит гость сквозь зубы.       — Просто оставь его рот в покое. У тебя дела — ты еще не нашла пульт.       Тут он прав. Ты хотела найти не просто пульт, но и второй ошейник, чтобы надеть его на гостя. И когда у тебя будут оба пульта, то все будет под твоим контролем, а значит — в порядке, потому что ты, очевидно, единственный здравомыслящий человек в этом подвале!       Убежденная этим, ты отпускаешь гостя и возвращаешься к поискам. Ты не убираешь нейлер далеко — кладешь его на столешницу гарнитура, туда, где до него будет просто дотянуться.       — А че ты так лыбишься, дядь? — ласково спрашивает Рен.       — А ты не догоняешь, почему ей внезапно так загорелось меня заткнуть? — хрипит гость.       — Охох, осторожней! Продолжишь эту мысль — и Монца вернется, чтобы набить тебе рот гвоздями. И во второй раз я уже не буду ее останавливать. Но это было горячо, скажи?.. Как она тебя! Я аж!.. Ох-х…       — Ты че делаешь?..       — Да давит все! Не могу уже.       — Не надо, блять!       — Да я немножко! Просто расстегну…       Ты слышишь копошение и характерный звук расходящейся молнии, за которым следует облегченный вздох Рена и новый крик гостя:       — Вижу я, как ты «просто расстегиваешь»! Уберись с глаз моих, ты больной что ли?!       Ты с трудом останавливаешь так и сидящую за рулем твоего тела тварь, которая все норовит повернуть шею в направлении голосов. Хочет взглянуть хоть одним глазком. Ты не осуждаешь ее интерес. Но сейчас не время.       — А что такого? — невинно спрашивает Рен. — Раньше тебя это не смущало. Когда Мясник дрочил в раны и все такое, ты как-то не возражал. Даже наоборот…       — Так то Мясник! И раны! И у него хотя бы был нормальный член.       — Мой член нормальный, — бубнит Рен обижено.       Гость хохочет так, будто в жизни не слышал ничего смешнее.       — В тебе, шавка, нет ничего нормального. Ноль — вот сколько в тебе нормального.       — О! Сменил пластинку наконец-то?       — Да похуй уже. Ясно же, что живым вы, ебанавты, меня отсюда не выпустите. Вам же хуже. Меня будут искать. Такие люди, какие тебе, выпердыш, в кошмарных снах не снились. От них просто так не скроешься. Вы поплатитесь за каждую царапину.       Рен весело фыркает:       — Знаешь, сколько раз я такое слышал?       — Этот станет последним. Так что вот тебе мой добрый совет — воспользуйся тем временем, которое у тебя осталось, и выеби свою сучку. Другого шанса у тебя не будет. Мои друзья об этом позаботятся.       Ты понимаешь, что схватилась за нейлер, только когда слышишь окрик Рена:       — Монца, расслабься! Он просто болтает. Я не собираюсь его слушать.       — А надо бы!       — Дядь, тебе так охота попробовать гвозди на вкус?       — Может, мне охота напоследок посмотреть, как один из вас убьет другого. Эта дура, конечно, сопля, но не совсем жидкая, без боя не сдастся. А тебя, псина, такое только заводит, да?!       — Монца, нет! Опусти нейлган! Где пульт, а, Монца? Ну же, где он?       Черт возьми, и правда — где он? Где? Шкафов, в которые ты еще не сунула нос, осталось всего несколько. Он должен быть где-то там!       Вдохновленная близостью пульта и ошейника, ты оставляешь нейлер в покое. Ты оставляешь Рена и гостя в покое, потому что они слишком отвлекают.       — Будь ты нормальным мужиком, уже засадил бы ей, — гнет свою линию гость.       — Точно. Верю. Ты ж у нас большой специалист по нормальности.       — Будь на твоем месте Мясник, она бы уже стонала и брыкалась под ним, как необъезженная кобылка.       — Тут ты, наверное, прав, — отвечает Рен неожиданно мягким голосом, в котором слышится улыбка. — А помнишь, сколько ты ему задонатил, чтобы он изнасиловал ту девушку?       — Которую?       — Лет двадцать, шатенка, серые глаза, очки в черной оправе. Голубой джемпер и синяя ленточка в волосах.       — Ааа!       — Вспомнил?       — Красивая сучка!       — Так сколько ты задонатил, чтобы Мясник ее изнасиловал?       — Ой, да как будто он без меня этого не сделал бы!       — Не сделал бы. Не с ней, не в тот день. Он бы пытал ее и убил, да, но он бы ее не насиловал.       — Все-то ты знаешь, шавка.       — Это знаю. Это знаю очень хорошо, потому что прямо перед тем стримом он трахнул меня и кончил дважды. Он был во мне по самые яйца, когда проверял микрофон и настраивал алерты донатов.       — Фу, блять, а без подробностей никак?       — Никак, дядь! Потому что из-за этого у него так и не встал на стриме! Даже на твой большоооой и тоооолстый донат. Без которого Мясник, представь себе, не стал бы и пытаться ей присунуть. Чего, за всей кровью было не видно, что он тыкал в нее вялым членом?       — Да мне и так понравилось. Была в этом даже какая-то… изюминка!       — Изюминка.       — И что? Ну, может и задонатил. Я-то ее не насиловал!       Ты слышишь весь их разговор четко и ясно. Твое сознание регистрирует его со всей свойственной тебе дотошностью, как регистрирует каждое слово Спенсера на совещаниях. Но ты не понимаешь ни слова. Ты не понимаешь ни слова абсолютно сознательно — ты представляешь, что они говорят на вымышленном языке и просто стенографируешь их инопланетную речь в свою память. Ты расшифруешь ее позже. Сейчас ты никак не можешь позволить себе понять, что они говорят. Ты опустишь руки, если поймешь. Ты просто выйдешь из строя и не сможешь двигаться, а значит — умрешь.       А ты уже пообещала себе, что не умрешь тут сегодня. И вообще никогда не умрешь. Ты держишь свои обещания.       Держись. Действуй. Не останавливайся. Ты сможешь.       Шаг за шагом.       — Ц-ц! — звонко щелкает языком Рен. — Что-то мне подсказывает, Монца тебя за это все равно не оправдает. Что скажешь, Монца?! Он говорит, что не насиловал! Может быть, ну его? Отпустим дядю?       Ты издаешь звук. Какой-то звук, показывающий, наверное, что ты услышала свое имя.       — Мне кажется, это было «нет», — переводит Рен.       — Сука! — ругается гость.       — Ты правда надеялся, что это сработает? «Это был не я, это все Мясник, я просто рядом постоял!»?       — Тебе ебет?! Блять, кончай себя трогать, имей совесть!       — Хочу и трогаю. Завидуй молча.       — Киса, ебни его током, он заебал дрочить!       — Да, Монца! Чего ты там так долго копаешься?!       В предпоследнем ящике оказывается только стопка полотенец, аптечка и что-то, похожее на швейный набор. Ты издаешь звук и не отвлекаешься от дела.       — Монца сказала «нет»! Так что терпи, дядь. Я терпел, и ты потерпишь.       — Что за имя такое тупое? «Монца». Ай! Сука! Ну не по лицу же!       — Не называй ее имя тупым. Очень красивое имя. Для тебя она вообще не Монца, а мисс Меркатто! Или даже прям мисс Монцкарро Меркатто!       — Язык сломаешь.       — Я тебе его и так сломаю, если продолжишь в том же духе. Разорву надвое и завяжу бантиком. Хочешь?.. Нет?.. Вот и молчи свой рот.       Последний шкафчик ты открываешь, как сокровищницу. Больше пульту скрываться негде, он обязан быть здесь!       За створкой дверцы тебя приветствуют мотки проводов и, кажется, большой переносной аккумулятор. Ты ворошишь провода, заглядываешь за аккумулятор, с трудом сдвигая его так, чтобы он не выпал из шкафчика. Но ни пульт, ни тем более второй ошейник не прячутся за ним.       — Его здесь нет, — говоришь ты севшим от разочарования и долгого молчания голосом. Ты хочешь звучать обвинительно. Ты не знаешь, что у тебя получается, но это все же привлекает внимание Рена.       Он выглядывает из-за гостя и трубы, улыбаясь. Чему он так радуется?       — Конечно, есть. Я никогда тебе не врал. Пульт здесь.       — Где?! — рявкаешь ты со злостью, которой сама от себя не ожидаешь. Это все тварь. Она все еще за рулем. Это не ты.       — В подвале, — медленно, как ребенку, объясняет Рен. Ты на волосок от капризного топанья ногами, и Рен, видимо, это понимает. — Окей, окей, ахах, не кипятись! Такая грррозная!.. Я дам тебе подсказку. Сыграем в маленькую игру, в «горячо-холодно», знаешь такую? Там, где ты сейчас стоишь, например, — холодно.       Тебе не до игр. Разочаровано качая головой, ты возвращаешься к нейлеру, еще не зная до конца, что именно будешь с ним делать. Станешь угрожать Рену? Застрелишь гостя? Застрелишься сама? Все варианты сейчас выглядят одинаково нелепо и подходяще.       — Теплее, — урчит Рен.       Ты замираешь с нейлером в руках. Вот как, значит?.. Ты делаешь еще шаг в том же направлении, в котором шла.       — Теплее, — снова подбадривает Рен.       В сопровождении его мягкого голоса ты доходишь до стены.       — Тепло.       Ты смотришь в стену, не понимая, что делать дальше, пока не замечаешь странную щель где-то на уровне своего пояса. Ты приглядываешься. Это замочная скважина. Здесь есть еще одна комната что ли? Ты давишь на стену и чувствуешь, как она немного поддается. Это действительно дверь. Но она заперта.       — Ключи. — Ты протягиваешь в сторону Рена руку с раскрытой ладонью.       Он улыбается маленькой кокетливой улыбкой и склоняет голову к плечу, с которого, обнажая новый массив шрамов, сползает твоя рубашка.       — Они у меня в кармане.       — Отдавай.       Рен надувает губы, изображая задумчивость.       — Ммм… Нет. Не хочу.       Терпение гостя кончается раньше, чем твое.       Он откидывает голову на трубу, заставляя ту загудеть, и вздыхает:       — Пиздец вы ебанашки. Сколько можно тянуть резину? Сделайте кто-нибудь уже хоть что-нибудь!       Вы с Реном орете одновременно:       — Завали ебало!       — Ты вообще заткнись!       Гость набирает в грудь воздуха и открывает рот, чтобы оскорбить вас снова, как-нибудь позаковыристей, но ты не собираешься давать ему шанс.       Это не ты широко шагаешь к нему. Это тварь за рулем твоего тела. Это она поднимает руку, быстро приставляя дуло нейлера к щеке гостя, и нажимает на спусковой крючок. Гость успевает мотнуть головой, но недостаточно быстро и далеко — гвоздь прошивает ему лицо наискосок. Шляпка криво торчит из щеки, а острие выходит изо рта, разрывая верхнюю губу на манер заячьей. Кажется, ты слышишь треск зубов, но не можешь рассмотреть осколки — все уже заливает кровью.       Рен гавкает отрывистым и счастливым лисьим хохотом. Смотрит на тебя огромными глазами и с огромной улыбкой.       — Я люблю тебя! — выдыхает он, и тебе хочется заплакать. Тебе хочется застрелить его, застрелиться самой, вскочить и убежать, позвонить в полицию, маме, отчиму, черту лысому, ты не знаешь, ты просто не знаешь, что происходит. Это какой-то кошмар.       — Я люблю тебя, я люблю тебя, я так люблю тебя, Монца! — лепечет Рен. Он звучит так искренне и восхищенно. Если он сейчас попросит тебя выйти за него, ты, наверное, согласишься.       Но то — ты. Тварь — другое дело.       — Ключи, — повторяет она.       Улыбка Рена угасает, но лишь немного. Он растягивается перед тобой на полу поперек дергающихся ног гостя, будто хочет, чтобы ты нарисовала его, как тех француженок. Медленно поводит бедрами из стороны в сторону и довольно урчит:       — Бери.