13. Не смотри

      Ты ненавидишь тот факт, что Рену удается выглядеть соблазнительно даже в такой ситуации. Или ненавидишь свой мозг за то, что он способен оперировать такими категориями как «соблазнительно» в такой ситуации. Почему-то второй вариант нравится тебе больше. Наверное, ты к нему просто привыкла.       Ты просто очень не хочешь ненавидеть Рена.       Очень сложно ненавидеть Рена прямо сейчас, когда он лежит у тебя под ногами, весь распахнутый твоему взгляду и рукам, как животное, приглашающее почесать беззащитно открытое брюшко. Бадди тоже так ложится, когда хочет, чтобы его почухали, а Бадди — хороший мальчик. Если Рен ведет себя как Бадди, значит ли это, что Рен тоже хороший мальчик?       Ты чувствуешь в этой логике какой-то изъян, но не можешь его нащупать. Чем дальше, тем сложнее тебе становится проводить логические связи. В том, что сейчас с тобой происходит, нет, кажется, ничего логичного. Но тогда почему лежащий у твоих ног Рен выглядит так естественно? Будто там ему самое место.       Там ему всегда было самое место.       Ты пытаешься понять, почему Рен с возвращения в подвал ведет себя как хороший мальчик. Что щелкает его переключателем, переводя его из режима сознательности в дикий кураж со злобным бубнежом о твоем воображаемом муже и «не изнасиловании, если»? Ты пытаешься понять, но никак не понимаешь.       Отдельно понимать тебе не помогает то, что мех Рена выглядит таким, таким нежным и мягким… Тебе кажется, что одно касание к этому меху излечит все твои раны, решит все твои проблемы. Может, не только твои. Может, все мировые. Голод? Пуф. Войны? Им конец. Одно касание — и кто-то сразу изобретет лекарство от рака. Мир станет идеальным.       Если тебе так хочется потрогать Рена, то не обязательно оправдывать это концом мировых войн и голода.       А кажется, что обязательно. Ты помнишь, что запрещала себе касаться его иначе, чем дружески. Можешь ли ты по-дружески погладить его мех? Это звучит как непростая задача. Как задача со звездочкой звучит.       Гость пытается сказать что-то через мешанину раздробленных зубов и торчащий гвоздь. Ты не собираешься его слушать. Что бы он ни сказал, тебе оно не понравится. Тебе и так сложно сосредотачиваться. Поэтому ты прижимаешь нейлер к груди гостя так, чтобы дуло уткнулось под подбородок, и нажимаешь на спусковой крючок. Ты не смотришь гостю в глаза, так что не знаешь, что отражается на его лице, когда гвоздь влетает ему в рот снизу вверх. Гость воет. Краем глаза ты успеваешь заметить светлую полосу блестящего острия, торчащего из его языка и пропадающего в небе, прежде чем его рот заливает новым потоком крови.       Гость больше не может ни говорить, ни кричать, только булькает, захлебываясь. Если он умрет от этого, ты не будешь горевать. Но его шея свободна, он может повернуть голову так, чтобы кровь стекала изо рта. Шанс не захлебнуться насмерть у него есть. Пользоваться им или нет — его дело. Не твое.       Твое дело — найти ключи, чтобы найти пульт от ошейника, чтобы… что-то. Чтобы что-то наконец пошло не наперекосяк. Кажется, так.       С этой целью ты опускаешься над Реном на корточки и тянешь руку к его джинсам. Он поднимает бедра навстречу твоей ладони, а потом рывком — еще выше, так что твои пальцы погружаются в теплый, чуть влажный мех внизу его живота.       — Дядь, не брыкайся, — шипит Рен, опускаясь обратно. — А то она тебе и ноги приколотит к полу. Она может.       Он звучит так, будто ужасно гордится тобой. Ты не хочешь гордиться собой за то, что способна прибить чьи-то там ноги к полу, но любовный тон Рена трогает в тебе что-то через «не хочу», пока ты пытаешься заставить себя убрать руку от нежного, как цыплячий пух, меха. Края твоей ладони касается что-то слишком мокрое и горячее, чтобы быть просто кожей. Ты не смотришь туда. Ты упираешься взглядом в грудь Рена и считаешь его расходящиеся на тяжелых, глубоких вдохах ребра. Кожа между каждым размечена длинными шрамами.       Наверное, было бы проще, если бы ты не пыталась нашарить карманы его расстегнутых джинсов на ощупь. Но ты не позволяешь себе взглянуть туда, где лежит твоя не сжимающая нейлер рука. Если посмотришь, то не знаешь, что сделаешь. Может, упадешь на колени и отсосешь Рену прямо здесь и сейчас под аккомпанемент булькающих хрипов гостя. Это не звучит как лучшая из твоих идей. Но и как худшая не звучит тоже.       Ты смотришь на его ребра. По твоим подсчетам их выходит то ли четыре, то ли четыреста. У тебя плохо получается считать. Все у тебя получается из рук вон плохо.       Под пальцы то и дело попадается слишком мокрое и горячее, и то, как Рен реагирует даже на эти случайные — ага, случайные — крошечные касания совсем не помогает тебе ясно соображать. Он улыбается, кусает губы и довольно щурит глаза. Искренне и сильно радуется тому, что его трогают хотя бы так — походя и вообще из-за шантажа.       Жалкий маленький ублюдок.       Тварь урчит эти слова так, будто они — комплимент. Ты не задумываешься о том, что это значит.       Ты вспоминаешь, что ищешь ключи, только когда они стукаются о костяшки твоих скрюченных пальцев. Дрожащей рукой ты выуживаешь связку из кармана. На то, чтобы выпрямиться, у тебя уходит, кажется, не меньше часа — тело ощущается заржавевшим, слишком большим и тяжелым для твоих хрупких костей. Как они еще не раскрошились под этим весом? Ты не знаешь.       Ты знаешь, что Рен выглядит так, будто вот-вот расплачется. Можно подумать, ты не просто отдалилась от него, а пнула его под ребра. Все четыреста раз.       Ты шаркаешь к замочной скважине, перебирая ключи. Пальцы — как деревянные. Они плохо двигаются, одновременно слишком холодные и чересчур потные. Ты мысленно умоляешь их двигаться быстрее. Все это слишком затянулось. Тебе ужасно хочется, чтобы это закончилось. Хочется выбраться отсюда, убедиться, что мир все еще существует вне этих глухих серых стен.       Третий ключ, который ты втыкаешь в замочную скважину, оказывается правильным. Ты толкаешь дверь и проходишь в новую часть подвала.       Здесь… уютно. Насколько уютно вообще может быть в месте, где годами пытали и убивали людей.       Эта комната выглядит контрастно обжитой по сравнению с остальным домом — слишком чистеньким и аккуратным, таким, что в нем волей-неволей ждешь появления агента по недвижимости. Который, конечно, стратегически встанет так, чтобы на глаза не попадалась трещина на бежевой стене и царапины на краю кофейного столика.       Столик тут тоже есть — заваленный пустыми коробками из-под фаст-фуда и раздавленными пивными банками. Диван продавлен, обивка протерта и запачкана пятнами, происхождение которых ты предпочтешь оставить тайной. Ворс на коврике у дивана свалялся, тут и там валяется мелкий бытовой мусор. Из переполненной пепельницы торчит недокуренная сигара. Относительный порядок наблюдается только за длинным столом, заставленным техникой: несколько потушенных мониторов, корпус стационарного компьютера, два закрытых ноутбука, какие-то осветительные штуковины на длинных штативах… Все собирает на себя пыль. В глазки разномастных камер ты стараешься не смотреть, даже зная, что они потушены. Самая большая камера, так и не снятая с треноги, стоит в углу, будто наказанная за плохое поведение.       Напротив дивана чернеет массивный прямоугольник плазмы. Ты проводишь по экрану пальцем, снимая слой пыли. Несложно поверить, что сюда не заходили два года…       — Теплее, — подает голос Рен.       Ты оборачиваешься на него через плечо и тут же отводишь взгляд.       — Застегни ширинку.       Он весело фыркает, но, судя по звуку сходящийся молнии, выполняет твою просьбу.       Хороший мальчик.       Почему он ведет себя как хороший мальчик? Ты все еще не можешь понять. Ты даже не можешь понять, важно ли это, но мысль упорно долбит тебе в голову: что изменилось? И чего не надо делать, чтобы оно изменилось обратно?       Ты мотаешь головой, вытряхивая из нее мысль. Сейчас она не помогает.       Ты шагаешь через комнату, сопровождаемая «теплее» и «холоднее» Рена. Под ногами шуршат пластиковые обертки. «Теплее» доводит тебя до темной коробки, которую ты сначала приняла за мини-холодильник. Но теперь, подойдя ближе, ты видишь, что это сейф.       — Горячо, — урчит Рен.       Твои пальцы смыкаются вокруг рукояти нейлера так плотно, что, наверное, уже никогда не разожмутся. Ты суешь ключи в карман. Они тебе больше не нужны. Дверца сейфа не заперта — ты видишь узкую темную щель и разводишь ее шире. Пульт действительно лежит внутри кольца второго ошейника. Ты с трудом можешь поверить своим глазам. Ты шла к этой цели слишком долго, и теперь она не выглядит реальной.       Но ощущается вполне реальной на ощупь, когда ты берешь пульт в руку.       — Проверь его, Монца.       Ты оглядываешься на Рена и без труда понимаешь, что он вот-вот кинется на тебя. Ты все равно не спешишь нажимать на кнопку. Его это злит.       — Ну? Чего ты ждешь? Надо проверить, Монца! Чтобы знать наверняка.       Рену, похоже, очень нравится знать вещи наверняка.       — Не хочу.       Он раздраженно кряхтит.       — Мне надо тебя заставить что ли? Или… — Следующие слова даются ему с трудом. Даже большим, чем когда он пытался назвать себя не «ненормальным» или «неправильным». — Или он был прав? Дядька. Когда сказал… про сучку и к-кобеля…       Он так запинается, что триггер-фраза на тебя даже не действует.       Он нарывается.       И делает это явно сознательно.       Ты узнаешь это поведение. Ты видела его не раз. Жертвы насилия имеют такую привычку — нарываться. Это ужасное слово, но это подходящее слово, потому что именно это они и делают — нарываются.       Они нарываются, потому что ожидание нового витка боли переносить тяжелее, чем саму боль. Они нарываются, чтобы получить свою порцию насилия на день и воображать, что теперь могут быть от него свободны. На какое-то время.       Ты это знаешь.       Ты знаешь, потому что ты нарывалась сама.       У тебя были другие причины.       Ты хотела быть жертвой наравне со всеми остальными. Ты не была: никогда не жертва, всегда — свидетельница. Ну, то есть, так ты думала тогда. Позже взрослые люди в костюмах и белых халатах объяснили, что ты тоже была жертвой. Что все, что делал с тобой худший человек на свете, тоже было насилием, пусть и не физическим. Нет, физически он тебя не ранил. Никогда-никогда. Он тебя не насиловал, как всех других. Он заставлял тебя смотреть. Он пугал. Портил твою одежду, чтобы тебе не в чем было ходить даже по дому, не то что в церковь или школу. Замахивался, но не бил — вместо этого смеялся, когда ты сжималась в ожидании удара, а потом по-доброму трепал по голове, как собаку.       Когда-то у вас была собака. Огромный серый волкодав по кличке Седой. Дедушка убил его скоро после бабушкиной смерти, а потом повесился сам. Ты тогда не понимала, зачем, и не могла связать эти события вместе. В твоей памяти они слиплись в один отвратительный, чудовищный комок бед. Позже ты догадалась, что дедушка убил Седого, потому что пес никогда не стал бы служить никому, кроме него. Наверное, это было логично. Наверное, это было проявлением заботы о тебе и маме, как и переписанное на вас обеих завещание и оставленные клады с сокровищами. Но тогда ты просто обижалась и ненавидела дедушку — и за убийство Седого, и за самоубийство, потому что именно оно спустило худшего человека с цепи.       «Боишься, Монцкарро?», — спрашивал тебя худший человек. Он ненавидел твое полное имя, на котором настоял дедушка. Он ненавидел и дедушку, и твое имя, но звал только им и только полным, длинным и раскатистым, потому что оно его злило, а он всегда любил злиться. «Правильно делаешь. Бойся. Знай свое место. Я тебя никогда не обижу. Обидят другие. Потому что это то, что мужчины делают с женщинами. Так правильно. Я тебя воспитаю правильной женой, Монцкарро. И найду тебе хорошего мужа, который будет держать тебя на правильном месте — у ногтя. Я сделаю это, потому что это то, что делают хорошие отцы».       Ты до сих пор не знаешь, что из себя представляют хорошие отцы. Для тебя это так и осталось фантастическим концептом, не более реальным, чем Хогвартс или Шоколадная Фабрика этого, как его там.       Может, где-то они и существуют. Люди-лисы вот существуют, так почему бы и другим фантастическим тварям не существовать тоже? Единорогам, феям, хорошим отцам. Может, у Рена даже был такой отец. Хотя ты в этом и сомневаешься.       «Папина дочка» — еще одна триггер-фраза, от которой тебя долго разбивало параличом. «Яблочко от яблони недалеко падает» — другая, приводившая тебя то в удушливую ярость берсерка, то к паническим атакам. Ты всю жизнь положила на то, чтобы эти слова не стали правдой. И где ты теперь?..       — Ты раньше кого-нибудь насиловал, Рен? — спрашиваешь ты невпопад, глядя в сторону распахнутой двери в пыточную часть подвала. В прямоугольнике прохода видны самые кончики носков гостя.       — Я… — Рен запинается, будто не знает, стоит ли говорить тебе правду. Но он действительно никогда не врал тебе. Ты хочешь верить, что не врет и теперь. — Нет.       — Стрейд тебя не заставлял?       — Пытался. Не получилось.       — Даже в гон?       — Он… Его не… стало. Раньше. Чем мой гон.       — Стрейд умер раньше, чем у тебя начался гон в феврале?       — Я так и сказал, — скалится Рен с такой злостью, будто слова «Стрейд» и «умер», поставленные рядом, оскорбили все его чувства.       И так ты узнаешь ответ на один из своих животрепещущих вопросов: Рен прожил со Стрейдом меньше года, раз тот не застал его гон.       — Понятно.       Ты смотришь на пульт в своей руке. Смотришь на Рена, который стоит, обнимая себя за плечи и буравя тебя взглядом исподлобья. Он странно кривит рот, прежде чем проворчать:       — Это не значит, что я не могу тебя из… Изна… Ну, это.       Он даже произнести это слово не может с первого раза. И второго. И третьего.       — Изнасиловать, — подсказываешь ты. Рен страдальчески куксится.       Ты наконец-то видишь закономерность в его поведении.       — Все дело в оружии, — бубнишь ты себе под нос.       В оружии и перекладывании ответственности.       Рен вел себя разумно и заботливо, когда только понял, что с ним происходит. Все изменилось после того, как он надел ошейник… и дал тебе пульт. Переложил этим всю ответственность за происходящее на тебя, а себя отпустил на все четыре стороны и бесновался вволю, пока не оказалось, что пульт не тот. В подвал Рен вернулся в хорошем расположении духа и не бросался на тебя до сих пор, потому что у тебя не было пульта. Но вот теперь пульт, а значит и вожжи, снова у тебя в руках, и Рен, наученный горьким опытом, давит — проверь, точно ли все работает, мало ли! Даром что пока не кидается.       Не лучшая теория, но единственная, которая у тебя есть. Она не объясняет, например, то, как Рен кидался за тобой в подвал, аж пастью клацал и рубашку отобрал. Но объясняет, почему его остановила просто дверь, которую он без труда мог открыть. Не сделал же он этого. Значит, запоздало, но все-таки понял, что нападать на тебя безоружную никак нельзя. Он больной и ненормальный, конечно, но не совсем конченый.       Если ты проверишь и окажется, что пульт работает, Рен снова взбесится? Будет пытаться изнасиловать тебя, пока не преуспеет в своем промысле или пока ты не убьешь его током? Ты не хочешь узнавать ответ на этот вопрос. Это, возможно, единственное, что ты знаешь точно.       Поэтому ты опускаешь нейлер на пол. Аккуратно и плавно. Нет смысла нервировать Рена резкими движениями, как нет смысла портить инструмент, швыряя его на бетон; нейлер ничем этого не заслужил, он служил тебе верой и правдой.       — Монца?.. Ты чего делаешь?       — Разоружаюсь, — отвечаешь ты, открывая сейф, чтобы положить пульт обратно.       Рен перехватывает твою руку.       — Ты что?! Ты столько его искала!       — Да уж. Это я зря.       — С ума сошла?!       — Я все равно не буду его использовать, Рен. Хочешь — держи его сам. На.       Ты протягиваешь пульт Рену, но он отступает так поспешно, будто у тебя в руке не пластмасска, а живая гадюка.       — Не буду!       — Почему?       — Почему?.. Почему?! Я же!.. Да я!.. Мне нельзя доверять!       — Я тебе доверяю. Так ты возьмешь пульт или нет?       — Нет!       — Да бери.       — Нет!       — Бери.       Ты подходишь ближе, чтобы засунуть пульт ему в карман, но Рен отпрыгивает от тебя.       — Не трогай меня! Дура!       — А обзываться-то зачем…       В итоге ты решаешь передать ему пульт так, как он отдавал его тебе. Кладешь пластмасску на пол и пинком ботинка отправляешь в сторону Рена. Он пружинисто отскакивает с дороги, так что пульт улетает в дверь и, отрикошетив от нее, куда-то еще дальше. Что ж. По крайней мере, он больше не у тебя в руках.       — Ты спятила, — сипит Рен, снова обнимая себя за плечи. — Ты просто ч-чокнутая!       — Я не хочу делать тебе больно.       — Мне и так больно! — рявкает он до того громко, что у тебя звенит в ушах.       Его лицо знакомо сминается. Как в тот первый раз, как лист бумаги, скомканный чьим-то злым кулаком. Слезы брызгают из глаз. Рен садится на корточки, сжимаясь горошинкой, и горько плачет.       — Все болит! И жарко так, будто я горю! Еще хуже, чем обычно! И ничего не помогает! И дядька со своими погаными советами! И ты еще тут!..       — Прости, — говоришь ты, потому что правда чувствуешь себя виноватой. — Хочешь, я уйду?..       — Не хочуууу, — воет Рен, покачиваясь на пятках. Он с такой силой сжимает себя за плечи, что ты слышишь, как рвется ткань. Его когти уходят под рукава — и под кожу. Рубашка быстро темнеет, намокая от крови. Боже.       — Рен… — Ты спешишь к нему, опускаешься на корточки напротив, кладешь руки на его ладони, пытаясь разогнуть сведенные усилием пальцы. — Рен, пожалуйста, не на…       Ты не успеваешь договорить. Вас обоих бьет током.       От неожиданности и боли ты вскрикиваешь, отшатываешься, падая на задницу. Рен перед тобой каменеет, пока через него проходит долгий заряд. Вся его шерсть вздыбливается так высоко, как ты еще никогда не видела.       — Господи… Рен!       Когда ошейник перестает бить током, Рен, все еще окаменевший, заваливается на бок. Ты ловишь его, не давая упасть. Он в сознании и даже пытается что-то сказать, но из дрожащего открытого рта только льется слюна. Кажется, он пытается выговорить твое имя, но оно выходит неровным, будто с зажеванной пленки магнитофонной кассеты: «Ммонхцка».       — Молчи! Язык прикусишь!       С твоей помощью Рену удается встать на четвереньки. Как раз вовремя для нового удара током.       Ты машинально отдергиваешь руки, чтобы не чувствовать боли. Слушаешь частый шорох тока и абсолютную тишину Рена. Когда ошейник снова затихает, он закашливается. Его рвет чем-то красным и комковатым. Он чуть не заваливается лицом прямо в лужу рвоты, но ты помогаешь ему лечь на бок. Твои руки дрожат. В глазах все плывет и дробится. Ты что, плачешь?       Нашла время.       Новый разряд бьет тебя прямо по пальцам, которые ты просовываешь под ошейник в бессмысленной попытке снять его.       Он так не работает! Двигайся, корова! Думай головой!       Думай головой. Думай головой. Думай головой! Ошейник работает не сам по себе. Кто-то жмет на ебучую кнопку.       Кто же это может быть!       — Держись, — говоришь ты Рену. Он с трудом фокусирует на тебе взгляд. Моргает. Ты предпочитаешь перевести это как обещание держаться.       Больше ты не медлишь — срываешься с места на низком старте и бежишь. Спотыкаешься обо что-то, чуть не падая — под ноги попался оставленный нейлер.       Бери. Пригодится.       Конечно.       Наконец ты видишь пульт — маленькую светлую штучку с красным, как сердце мишени, центром. Он вылетел за дверь. И там, в другой части подвала, по нему топчутся чьи-то длинные ноги.       Чтобы дотянуться до пульта, гость распластался на полу так, что почти вывернул себе плечи. Ты слышишь треск натянувшейся ткани его рубашки и треск его сухожилий. Он из тех людей, кто готов идти через боль, лишь бы сделать другим — больнее. Ты это знаешь. Ты знаешь.       Это похоже на кошмарный сон — из тех, в которых ты бежишь будто сквозь невидимую стену мокрой ваты. Каждое движение дается слишком большим трудом и выходит слишком медленным. Ты торопишься, ты правда спешишь изо всех сил.       Ты не успеваешь.       Гость еще ближе подгребает к себе пульт носком стопы, а потом, победно высоко задрав ноги, со всей силы опускает их на красную кнопку.       За своей спиной ты слышишь треск электричества и обрывающийся хрип Рена. В образовавшейся на миг тишине раздается булькающий смех гостя. За твоей спиной не раздается никаких новых звуков, и это особенно страшно.       Ты не оборачиваешься назад. Ты смотришь, как гость снова заносит ноги, чтобы снова сделать больно тому, кто не заслуживает боли.       Это происходит снова, это происходит опять, и ты ничего не можешь с этим поделать.       Конечно, можешь.       Никогда не жертва. Всегда — свидетельница.       Раньше. Не теперь. Шевелись!       Ты поднимаешь руку с нейлером и стреляешь.       Это оказывается ошибкой.       Дура, дура, дура! На кой ляд ты смотрела все те видео?!       Нейлер — не револьвер, из него не постреляешь круто от бедра. Отдачей твою руку дергает сперва резко вперед, потом назад, да с такой силой, что чуть не выбивает плечо. Тяжелый гвоздь не то что не долетает до гостя, а уходит вообще в сторону и со звоном падает на бетон. По крайней мере, это отвлекает внимание гостя от пульта. Вместо того чтобы жать на кнопку, он заходится булькающим смехом.       Ты вопишь, как банши, и бросаешься вперед. Бросаешься так, будто тебе снова очень мало лет и мама забирает у тебя из рук окровавленный фруктовый нож, подгоняя: «беги!». Но теперь ты бежишь не от опасности, а напрямик к ней. У тебя нет ножа, даже маленького, зато есть нейлер и полная комната пыточных средств.       Теперь все поправимо.       Ну наконец-то.       Весь мир становится очень ярким и очень размытым, будто ты смотришь на него из-под воды в солнечный летний день. Все плывет и блестит, крутясь и вращаясь, как в калейдоскопе: ярко вспыхивают лезвия и щипцы развешанных инструментов и осколки зубов в красной улыбке гостя. Ярко вспыхивает боль у тебя в груди, в животе, в колене и во лбу: везде, куда он умудряется ударить брыкающимися ногами, в которые ты загоняешь все новые и новые гвозди. Ты не успеваешь прицеливаться, бьешь туда, куда получается и как получается. Каким-то чудом одна его стопа оказывается прибита к полу, и это дает тебе пару секунд нашарить пульт и оттолкнуть его подальше. Чтобы сделать это, тебе приходится отпустить ноги гостя, и он бьет ими по тебе с такой силой, что ты кубарем отлетаешь к стене. Видимо, ты недостаточно хорошо прибила его стопу. Ничего страшного. Это тоже поправимо.       Ты с новой силой бросаешься на его ноги. С какой-то попытки у тебя все же получается приколотить стопы к бетону. Одну лучше, другую — хуже, потому что в аккумуляторе кончается заряд. Последний наполовину вошедший гвоздь ты забиваешь, ударяя по шляпке нейлером, как дубинкой. Гость извивается, будто придавленный червяк, и все-таки скидывает тебя с себя. Ну и ладно. Тебе все равно нужны новые инструменты.       Ты добираешься до стены мастерской, не понимая до конца, идешь ты или ползешь на карачках, да оно и не важно. Ты нашариваешь инструменты наугад и хватаешь тот, что потяжелее — это оказывается молоток, с одной стороны головки которого торчат зубчики для выдергивания гвоздей. Сойдет.       Бетон под тобой окрашивается темными крапинками, которых становится тем больше, чем чаще ты моргаешь. Ты не знаешь, что это значит. Тебе все равно. Ты двигаешься неспешно и экономно, чтобы не растрачивать силы заранее. Они нужны тебе для другого.       Они нужны тебе, чтобы высоко отводить руку для ударов по пальцам гостя. Ты хряпаешь то одной стороной молотка, то другой. Гость злобно воет от боли и бьется затылком о железную трубу — та гудит, как церковный орган: ауууум! Густой, величественный звук встраивается в какофонию хруста и звона металла об металл — ты часто промахиваешься по пальцам, особенно когда они начинают болтаться, как помятые сосиски.       Шлеп! Хрусть! Звяк! Аууум!       Шлеп! Хрусть! Звяк! Аууум! Ауууум! Ауууум!       Разобравшись с пальцами рук, ты ползешь к ногам гостя. У него все еще хватает сил лягаться, и это злит тебя только больше. Ты наваливаешься на его ноги, ложась поперек них. Ты бьешь по коленям, не забывая вертеть молоток: тупой стороной, острой, снова тупой, снова острой. Ты бьешь по лодыжкам, тщательно дробя ту самую косточку с краю, названия которой не знаешь, зато знаешь, что она очень болючая. Ты бьешь по стопам, наверняка не разукрашенным полосами и кляксами шрамов. Особенно остервенело ты бьешь по пальцам ног. Гость пытается поджимать их, прятать, но ты быстро лишаешь его этой роскоши. Сломанные пальцы не подожмешь. Все просто.       Обуви на госте не было, еще когда ты увидела его впервые, зато на нем есть носки. Теперь они — единственное, что удерживает разбитые в кашу пальцы у его стоп. Материал быстро темнеет и тяжелеет от крови, и становится похоже, будто стопы гостя венчают черные копытца.       Ты не думаешь ни о чем таком, пока разбиваешь его кости и суставы. Твое сознание идеально опустошено, свободно от любых связных мыслей. Есть только цель — лишить гостя любой возможности причинять боль. С тебя хватит. Больше никто и никогда на твоих глазах не сделает больно никому невинному и беззащитному. Никто, никто, никто. Никогда, никогда, никогда.       Чешуйчатая тварь молчит, не пытаясь напомнить, что Рен не невинен и не беззащитен. Не то чтобы ты к ней сейчас прислушалась бы.       Зато ты прислушиваешься к Рену, когда он зовет:       — Мон… ца…       Ты поднимаешь голову и видишь его в дверном проеме. Он держится за дверной косяк, будто сам уже не может стоять ровно. Его лицо все мокрым-мокро от пота и слез. Глаза стеклянные, взгляд расфокусированный и больной. Язык свисает изо рта, болтаясь мокрой красной тряпочкой. С кончика капает слюна.       — Рен! Как ты, ты в порядке?       Тебе становится стыдно за то, что ты так увлеклась гостем, что забыла проверить Рена. Ты бросаешься к нему, но он шарахается от тебя и не падает только потому, что вцепляется когтями в дверной косяк.       — Не под… хо…       Ты пятишься. Спохватившись, подбираешь откинутый раньше пульт, чтобы никто больше не мог на него наступить случайно или специально.       — Хорошо, — киваешь ты Рену. — Я не буду. Ты можешь подойти сам? Я кое-что придумала.       Ты отходишь за спину стонущего от боли гостя. Походя пинаешь его. Удивительно, что он вообще еще в сознании. Но так даже лучше.       Пусть он все видит.       Пусть все чувствует.       Так ему и надо.       Рен шаркает к тебе, покачиваясь и постанывая, как зомби. Ты его не винишь. После четырех — или пяти? ты не считала — зарядов тока подряд ты бы даже подняться не смогла.       — Сядь к нему на бедра, — указываешь ты Рену. — Не бойся, он не будет брыкаться, я все-таки прибила ему ноги к полу. Я все-таки… Да. Вот так, хорошо. Спасибо, Рен. Я сейчас. Найду только… Этот подойдет.       Взяв уже знакомый нож, ты опускаешься на колени за гостем. Теперь вы с Реном сидите напротив, глядя друг на друга над окровавленным плечом гостя. Ну, то есть ты смотришь. Взгляд Рена плавает, ни на чем не останавливаясь надолго. Ты не уверена, узнает ли он тебя вообще. Его шатает. То те, то другие мышцы лица и тела вздрагивают в нервном тике.       — У тебя все еще стоит? — спрашиваешь ты, хотя прекрасно видишь, что стоит. Но Рен опускает голову, утыкаясь взглядом в свой пах, и заунывно скулит, будто только сейчас понял, что проблема не решилась, пока он бился в припадках. — Шшш, шшш, тихо, не плачь.       Ты откладываешь нож и протягиваешь к Рену руку. Он льнет щекой к твоей ладони, хнычет протяжно, как замученный котенок.       — Я все придумала, все будет хорошо, Рен. Тебе же надо… — Ты громко сглатываешь. Смущение сейчас кажется особенно неуместным, но ты ничего не можешь с собой поделать. — Тебе надо… Засунуть во что-то член, да? Во что-то живое.       Рен то ли кивает, то ли просто трется лицом об твои пальцы. Ты предпочитаешь думать, что он кивает, соглашаясь.       — Угу. Т-так вот. Давай сделаем для тебя хорошую мокрую дырку. — Ты берешь его за руку и прижимаешь ладонь к животу гостя. — Вот здесь.       Рен тупо смотрит на ваши соединенные ладони. Гость, до которого смысл твоих слов доходит раньше, находит в себе силы дернуться и возмущенно завыть.       К твоему удивлению, первым его усмиряет Рен — хватает за горло так, что когти вдавливаются в кожу по сторонам от сжатой трахеи. Рен взрыкивает и скалится, демонстрируя клыки, между которых пузырится красноватая слюна. Видимо, он до крови прикусил себе язык или щеку, пока гость пытал его током.       Последняя мысль придает тебе решимости и сил.       — Помоги мне раздеть его, — просишь ты Рена и первая надрезаешь воротник рубашки гостя. Рен отпускает его глотку и принимается раздирать ткань. Так в четыре руки, орудуя ножом и когтями, вы быстро распахиваете одежду гостя, оставляя его торс таким же голым, как у Рена.       Татуировка, глядящая на вас с бледной груди, не оставляет у тебя сомнений в том, что ты никогда в жизни не пожалеешь о принятом решении.       — Господи, блять, Боже, — говоришь ты. — Знаешь, мистер, ты должен быть благодарен нам за то, что твой труп никогда не найдут. Твоей матери не придется краснеть за тебя на опознании в морге.       В ответ на это гость только пускает кровавые пузыри носом. Может, пытается фыркнуть. Тебе все равно.       Ты примериваешься ножом к его животу. Никак не можешь выбрать, где лучше сделать надрез. Рен помогает — проводит когтем по коже гостя, как мелком по ткани, намечая нужное место.       — Спасибо, Рен.       Он кивает, чуть не заваливаясь вперед от этого жеста. Удерживается, вцепившись в плечи гостя. Смотрит строго на твои руки и острие ножа. Ты не можешь решить, стал ли его взгляд более осмысленным. Но ты не собираешься отступать.       Резать живого человека — это тяжелый физический труд. Гость, конечно, связан, но это не мешает ему напрягать мышцы, через которые ты пытаешься провести нож. Лезвие тормозит, буксует и вязнет.       Просто надо резать вдоль, а не поперек. Лоуренс тебя ничему не научил?       Гениально. А что делать, если тебе надо поперек? Потому что вот прямо сейчас тебе надо именно поперек! Причем так, чтобы вспороть только кожу и мясо, но не внутренние органы! Задача со звездочкой.       Рен кладет руки поверх твоих, помогая продвинуть нож еще немного дальше, а потом тянет на себя, доставая клинок из живота гостя. Не пытается забрать у тебя оружие — отпускает его, как только то выходит из мяса. Видимо, ему… хватит такой раны.       Подтверждая твою догадку, Рен берется за пояс своих джинсов. Его пальцы нервно подрагивают. Бесконтрольно лезущие когти цепляются за ткань, мешая еще больше. Но останавливает Рена не это, судя по тому, что он просит:       — Не смотри… Пожалуйста. Монца. Не смотри.       Он звучит почти нормально. Так, будто понимает, что происходит.       Ты медлишь, прислушиваясь к своему чешуйчатому мозгу. Ждешь, что тот начнет возражать. Скажет, что отворачиваться нельзя ни в коем случае, ведь так ты оставишь себя в уязвимом положении. Или будет настаивать на том, что вам надо, вот кровь из носу нужно увидеть все своими глазами.       Твой чешуйчатый мозг молчит. Не как аллигатор в ряске. Не как змея в высокой траве.       Ты откладываешь нож подальше, чтобы никто не смог им случайно пораниться. Ты говоришь:       — Хорошо, Рен.       Ты закрываешь глаза.       Темнота под твоими веками не абсолютна и неравномерна. Ты видишь серые пятна света, обрамляющие более темное пятно фигуры Рена, когда он двигается, устраиваясь удобней.       Ты слышишь тиканье расстегиваемой молнии и шорох ткани. Заикающийся облегченный вздох Рена, за которым следуют влажные и скользкие звуки. Ты пытаешься их игнорировать, не представлять, что скользит по чему, но все твои усилия пропадают втуне, потому что скоро скользких и мокрых звуков становится так много, что от них уже невозможно скрыться.       И они становятся громче. Мокрее. К ним добавляется хлюпанье, а после — шлепки кожи о кожу. Ты зажмуриваешь глаза так плотно, что под веками расходятся цветные круги. Ты сжимаешь кулаки, но разжимаешь их, когда пальцы слишком сильно смыкаются вокруг ненавистного пульта. Ты не хочешь случайно нажать на кнопку.       Гость пытается кричать, но у него получается плохо. Наверное, не хватает сил. Или мешают оставшиеся во рту гвозди. Он булькает и издает какие-то слабые, плаксивые звуки. Его тело дергается, мотаясь вперед и назад, но ты понимаешь, что он делает это не сам — это Рен, толкаясь, то бросает его на трубу, то притягивает обратно к себе.       Звуки, которые издает Рен, самые громкие, но тебе хотелось бы, чтобы они были громче; чтобы в них могло потонуть и все хлюпающее с мокрым, и все булькающее с плаксивым. Потому что его звуки тебе хотя бы знакомы. Ты можешь дать им определение, провести ассоциации к чему-то не страшному или даже невинному. Сейчас они злее и отчаянней, чем обычно, но все равно — их ты знаешь и узнаешь. Это лисьи скрипы и писки, прерываемые иногда чем-то тявкающим и рычащим. Они грубые и странные — лисы вообще не самые музыкальные создания. Но животные звуки Рена никогда не казались тебе отталкивающими. Не кажутся даже теперь.       Ты слушаешь их уже миллион лет. Земля успевает сгореть и заново покрыться жизнью и травой, пока ты сидишь с закрытыми глазами на холодном бетонном полу.       В какой-то момент рука Рена хватается за твою: костлявая и до того горячая, что ты можешь поклясться — от нее останется ожог. Он сжимает свою ладонь поверх твоих пальцев, прикрывающих пульт. Ты чувствуешь игольные острия когтей на своей коже — они давят, но недостаточно сильно, чтобы оставить раны.       На очередном толчке гостю удается закричать и забиться в спазмах. Ты не хочешь думать о том, почему ему становится особенно больно сейчас. Рен зло гавкает, а потом ты слышишь хруст и новые мокрые и булькающие звуки. Еще — какие-то… чавкающие что ли? Рен рычит, но рык звучит странно и влажно, будто лицо Рена зажато мокрой тканью.       Ты не знаешь, кому принадлежат короткие, свистящие вздохи. Гость больше не бьется. Его тело в последний раз бросает на трубу с такой силой, что она гудит от удара костей. На какое-то время все застывают. Потом ты слышишь громкий, долгий стон Рена.       Темнота под твоими веками смещается, и вдруг ты чувствуешь на лице жар, и что-то горячее и мокрое прижимается к твоей щеке. Щека Рена. Он трется об тебя лицом, постанывая жалобно и сладко.       Из его рта воняет кровью. Тебе хочется плакать.       Тебе хочется плакать, потому что ты помнишь, как только недавно из этого рта пахло ментолом, потому что Рен специально почистил зубы к твоему приходу; наверное, надеялся на поцелуй, ну хотя бы в щеку, но может и в губы, ну вряд ли, конечно, но вдруг, и если уж вдруг да, то он хотел, чтобы от него пахло свежо и приятно, чтобы тебе точно не стало противно, и поэтому он лишний раз, а может и не один, почистил зубы.       А теперь от него воняет кровью и мясом, и он ебет открытую рану насильника и убийцы, который не факт, что еще вообще жив. Ты не знаешь, что из этого хуже, и возможно это и есть — самое худшее.       И кто же в этом виноват?       Ты?.. Ты… честно не знаешь, так ли это.       Конечно, знаешь. Ты могла уйти, когда он просил, но уперлась и не ушла, и теперь вы — здесь.       Господи.       Ты не знаешь, что ты можешь сделать, чтобы это исправить.       Ты не знаешь, потому что ничего тут уже не исправить.       Но если это — худшее, что могло случиться сегодня, то…       Это не так уж и плохо.       Могло быть и хуже. Ты цела и невредима. По крайней мере, физически. И ты не ненавидишь Рена. То решение твоего мысленного суда, которое было вынесено на кухне? Да ну его к черту.       Ты подаешь апелляцию!       Ты подаешь ее прямо сейчас.       Ты поворачиваешь голову, чтобы ваши с Реном лица сложились, как кусочки паззла, и целуешь его горячий, липкий от крови рот.       Рен всполошено пищит, сперва чуть не задыхается от неожиданности, но быстро притихает, а потом начинает отвечать на поцелуй. Его движения несмелые и неловкие, но тебе так только приятней. Ты забираешь его язык в рот и сосешь — нежно, ритмично, без спешки. Так, будто у вас есть все время мира.       Но его нет. Пока еще — нет.       И Рен понимает это лучше, чем ты. Он сам отстраняется от тебя — дергано и буксуя, будто спорит с собственным телом, которое хочет только вернуться к тебе, прикипеть так, чтобы вас было уже не разделить. Но все-таки он справляется. Мокро чмокнув тебя в губы и ласково боднув лбом напоследок, он отдаляется. Только ладонь остается лежать на твоей, сжимающей пульт.       Ты поздно понимаешь, зачем его пальцы протискиваются между твоей ладонью и пультом. Ты не успеваешь его остановить. Он жмет на кнопку до тех пор, пока тебе не удается выдернуть руку. Распахнув глаза, ты видишь, как Рен обмякает, теряя сознание. Ты подхватываешь его, не дав упасть на пол и стукнуться головой о бетонный пол. Укладываешь так аккуратно, как только можешь. Его веки подрагивают, прежде чем глаза совсем закрываются.       Больше Рен не шевелится. Гость не шевелится тоже. Его голова откинута к плечу, шея согнута под неестественным углом. Горло с одной стороны разорвано и частично вывернуто наизнанку.       Вокруг намного больше крови, чем было, когда ты закрывала глаза.       С трудом заставив себя пошевелиться, ты пытаешься нащупать пульс у обоих — гостя и Рена. Находишь только у одного.