14. Кровь есть кровь

      Ты стараешься не думать об этом. Опять. Ты стараешься не думать об этом опять.       И опять у тебя не получается.       Гость мертв. Рен жив. Ты жива. Это три вещи, которые ты знаешь точно. Больше не знаешь ничего.       Кровь течет, скапливаясь между тремя телами лужей. Вот дотекает до твоих коленей. Ты не шевелишься. Вот добирается до Рена, затекая ему под щеку. Ты оттаскиваешь его подальше. Потом еще подальше. И еще раз. Ты сосредотачиваешься на этом так, будто это все, что имеет значение — не дать крови затечь под лицо Рена. Это неплохая вещь, чтобы на ней сосредоточиться. Не худшая из возможных.       В промежутках между этой возней ты думаешь о сигаре. Той, недокуренной, которая два года пылится в пепельнице. Ты никогда не курила сигары. Тебе очень интересно, какой она будет на вкус, если ее раскурить.       Ебуче отвратительной. Не сиди на холодном полу.       Это тоже неплохая мысль. Неплохая и правильная. Курить вредно. Даже, можно сказать, ебуче отвратительно. Сидеть на холодном полу тоже не полезно. Ты цепляешься за эту идею, сосредотачиваешься на ней.       Это помогает тебе подняться на ноги. Получается не с первого раза — затекшие колени то и дело норовят подкоситься. Для устойчивости приходится схватиться сначала за гостя, потом за трубу. Все-таки выпрямившись, ты поводишь плечами, разминаешь шею, сжимаешь и разжимаешь кулаки, заставляя кровь циркулировать по онемевшим конечностям. Нос и все пальцы ощущаются холодными, как ледышки.       Рену тоже лучше не лежать на холодном полу.       Тут тварь снова права. Какая же она умная. Как же хорошо, что она у тебя есть. Что бы ты без нее делала? Наверное, умерла бы еще в детстве. Или стала примерной женой, как худшему человеку хотелось, а это участь не лучше смерти.       Пока ты копаешься, до Рена все-таки добирается кровь. Это не приводит его в сознание. Он дышит так тихо, что тебе снова хочется наклониться и проверить его пульс. Но ты видишь, как поверхность кровавой лужи под его носом подрагивает и расходится маленькими кругами от дыхания. Он жив. Он просто спит.       Он в обмороке.       Почему он вообще в обмороке? Зачем он нажал на чертову кнопку?       Для тебя.       Ты закрываешь глаза и тяжело вздыхаешь. Проклятье. Нет…       Да. Он сделал это, чтобы ты могла тихо уйти. Чтобы тебе не пришлось смотреть ему в глаза и объяснять, зачем ты сделала то, что сделала.       Ты смотришь Рену в глаза, закрытые веками с пушистыми каштановыми ресницами. Если он правда считал, что ты бросишь его здесь в таком состоянии, то он фатально ошибся.       Ему простительно. Он тебя совсем не знает. Пока…       А ты не знаешь, в каком состоянии он будет, когда очнется. Ты хочешь верить в лучшее. Но…       Хватит. Уже наверилась.       Ты шаркаешь по мастерской на негнущихся ногах, шаришься в шкафчиках, пока не находишь связку пластиковых шлеек. Парой стягиваешь Рену ноги в лодыжках, другой парой — руки в запястьях. Его пальцы нервно вздрагивают, выпуская когти, но потом втягивают их обратно. Рен не пытается оцарапать тебя и так и не приходит в себя — его глаза остаются закрытыми, а дыхание тихим и ровным.       Ты смотришь на пульт, который так и сжимаешь в одной ладони. Затягивать шлейки, не выпуская его, было особенно непросто, но ты справилась. Тебе кажется, что тебе не стоит выпускать пульт из рук, хотя держать его и противно. Плохие вещи происходят, когда ты выпускаешь пульт из рук.       Плохие вещи происходят постоянно.       Факт. Так что, наверное, дело не в пульте. Но сегодня плохие вещи начали происходить после того, как Рен надел ошейник и достал пульт. Может, они перестанут происходить, если вернуть эти вещи на место. Теория не хуже любой другой.       Ты щелкаешь переключателем пульта, разблокируя замок на ошейнике Рена. Стягиваешь проклятую железку с его горла и вместе с пультом несешь в другую часть подвала. Осторожно обходишь лужу рвоты, походя присматриваясь к комочкам чего-то буро-красного в ней. Сырое мясо он что ли ел? Да такими кусками, будто вообще не жевал. Ну. С кем не бывает. Ты не станешь его осуждать.       Ты бросаешь ошейник и пульт обратно в сейф и запираешь тот на ключ. Связку прячешь обратно в карман. Подчеркнуто игнорируешь торчащую из пепельницы сигару.       Вернувшись к Рену, берешь его под мышки и тянешь к выходу. Кое-как доковыляв до ступенек, ты уже хочешь сдаться.       И сдайся. Оставь его здесь. Только подстели что-нибудь, чтоб почки не отморозил. В остальном — ну что ему тут сделается? Все, кто хотели и могли ему навредить, уже мертвы.       Ты присаживаешься на нижнюю ступеньку лестницы и бросаешь взгляд на изгвазданный подвал. Живых, кроме тебя с Реном, здесь действительно не осталось, но почему-то от этого не легче. Будь ты на месте Рена, тебе не хотелось бы очнуться в луже крови и лицом к лицу с трупом насильника. Которого он, к тому же, вроде как…       Не думай об этом. Не сейчас.       Сейчас нельзя. Сейчас у тебя другие заботы, первая из которых — решить, стоит ли оставлять Рена здесь. Почему-то тебе ужасно этого не хочется. Вдруг Рен очнется уже в ясном сознании? Сколько из произошедшего он вообще будет помнить?       Нет, ты не можешь бросить его посреди этого бардака.       Ты вздыхаешь, собираясь с силами, и снова берешься за дело.       Надолго тебя опять не хватает. Как кто-то настолько невысокий и тощий, как Рен, может быть таким тяжелым? Ты не понимаешь!       Дело не в Рене, а в тебе. Когда в последний раз ты брала в руки что-то тяжелее планшета?       …Много, много лет назад. А Рен, к несчастью, весит больше твоего айпада.       Отбуксировав его тушку за подвальную дверь, ты уже чувствуешь себя вымотанной. Так что ты оставляешь его валяться в коридоре, а сама обходишь весь первый этаж, включая те помещения, до которых раньше не доходила. Ты до последнего не теряешь надежду, но, к великому своему сожалению, убеждаешься в том, что полноценной ванной на первом этаже нет. Это трагично.       Ты задерживаешься у окон, выглядывая через них на улицу. Снаружи темно. Но ты убеждаешься в том, что внешний мир все еще существует. Это приободряет.       Когда ты возвращаешься к Рену, он все еще спит — только теперь делает это, свернувшись клубком. Обнимает свой хвост, как большую пушистую подушку, самый кончик подоткнув под щеку.       Устроился!       Ты чувствуешь противоестественно сильное желание пнуть его под ребра.       Для профилактики.       Ты сдерживаешься.       Рен издает немного недовольных лисьих скрипов, когда ему приходится расплестись из уютной позы для сна, но в остальном ведет себя абсолютно примерно. Он так и не приходит в себя, даже когда ты, волоча его за шкирку на второй этаж, пересчитываешь его задом все ступеньки еще одной лестницы.       Значит, хороший зад. Надо брать.       На этот комментарий своего чешуйчатого мозга ты обращаешь внимания не больше, чем на кровавые следы, остающиеся за вами с Реном на паркете, белом ковролине и бежевых стенах. Ты позаботишься об этом позже. Сейчас тебе надо сделать так, чтобы не оставлять больше этих следов в ближайшем будущем. Все твое существо сосредотачивается на этой цели.       Ты наугад открываешь пару дверей, пока не оказываешься в нужном помещении — просторной ванной комнате с…       — Господи.       Мини-джакузи. Вместо обычной ванны здесь — мини-джакузи.       Каждый раз ты думаешь, что уже не можешь ненавидеть Стрейда сильнее, и каждый раз находишь все новые причины. Сигары! Мини-джакузи! Это просто какая-то оскорбительная пошлость.       Сопя и кряхтя от натуги, ты тратишь последние силы на то, чтобы запихнуть Рена в белую чашу джакузи. Ты не пытаешься предварительно раздеть его. Обойдется. Поднять его целиком у тебя не получается, так что в ванну ты засовываешь его порционно: сперва голову с плечами и руками, потом торс, в конце концов кое-как перекидываешь через край и длинные ноги. Соскользнув в джакузи целиком, Рен сонно ворчит и снова сворачивается клубком.       Какое-то время ты просто сидишь у джакузи на коленях, переводя дыхание и наблюдая за тем, как подрагивают уши и ресницы Рена. Его глазные яблоки суматошно двигаются под закрытыми веками. Ему что-то снится. Ты не хочешь представлять, какие сны он может видеть сейчас.       И ты тем более не хочешь представлять, какие сны тебе придется видеть после сегодняшнего.       Ты перемещаешь внимание на подачу воды в джакузи. Ненадолго тебя это увлекает — все эти кнопочки и рычажки похожи на паззл, который ты складываешь без труда. Вода бьет из специальных пазов в стенках джакузи, ударяясь о тело Рена. Он фырчит и дрыгается в безуспешных попытках убраться из-под внезапного обстрела. Пару раз даже открывает глаза, но только шарит по кафельным стенам стеклянным и абсолютно бессмысленным взглядом. Улегшись в итоге так, чтобы потоки воды били в одежду, а не голое тело и лицо, он снова расслабляется и погружается в сон. Ты не пытаешься его разбудить. Пока он спит, он не может сказать или сделать ничего ужасного. А тебе очень нужно, чтобы хоть какое-то время не происходило ничего ужасного.       Даже со спящим Реном это — недостижимая до конца цель. Вы оба перепачканы кровью. Он — особенно сильно. Стекая вдоль его тела, вода окрашивается красно-бурым цветом. Ты ждешь, и ждешь, и ждешь, но цвет воды никак не становится светлее. Это же не значит, что Рен ранен, правда?.. Ему не обо что было пораниться так, чтобы кровь все шла, и шла, и шла, и не останавливалась. Вроде.       Неуверенная в этом до конца, ты пытаешься перевернуть Рена на спину, чтобы осмотреть его голый торс на предмет ран. Спящему Рену этот план не нравится — он сворачивается плотным клубком, будто твердо задался целью не допустить твоих рук к своему голому животу. Ты решаешь, что это, может, и к лучшему, когда вспоминаешь, что его джинсы все еще должны быть расстегнуты — на талии они удерживаются только благодаря петле, в которую продет хвост. Обратив внимание на последний, ты наконец находишь источник бесконечной крови — пушистый мех с одной стороны впитал ее, как губка, и теперь отдает неохотно и скупо.       Ты берешься за шланг душа и включаешь его, чтобы прицельно вымыть кровь из самых заляпанных мест. Прежде всего — с лица Рена. То выпачкано кровью от носа до… Да до бесконечности, вот докуда оно выпачкано.       Рен опять оказывается не в восторге от твоих манипуляций — фырчит и пытается спрятаться от бьющих по щекам струй. Когда не получается — принимается кусать их, но только давится водой и отплевывается. Поняв, видимо, что враг непобедим, Рен сдается и продолжает спать под обстрелом, но делает это с очень недовольным выражением лица. Все это выглядит до того глупо и мило, что твое настроение чуть улучшается.       Но ненадолго, потому что, направив головку душа на хвост Рена, ты с неудовольствием наблюдаешь за тем, как тонкие струйки воды тупо отскакивают от плотной шерсти. Ну замечательно. Впитывать кровь эту штука умеет, а от воды она как будто экранирована силовым полем!       Плюнув на все, ты включаешь вообще всю воду, которая может течь в джакузи, и закрываешь слив. Вода набирается мутной из-за крови, но ты планируешь это замаскировать. Твой мозг требует этого для сохранения собственного спокойствия.       К счастью, на полочках в ванной полно самых разных средств. Ты перебираешь бомбочки, выбирая из них самые яркие, и бросаешь в воду сразу две — радужную и лимонно-желтую. Какая-то из них, а может и обе, оказывается начинена глиттером, так что теперь ванна наполняется не просто кровавой водой, а кровавой, яркой и очень блестящей водой.       Ну. Что ж.       Ты подтаскиваешь Рена повыше, чтобы он не утонул ненароком, и отходишь к раковине с зеркалом. Ты не смотришь на свое отражение. Ты вполне сознательно его игнорируешь, зная, что не увидишь ничего хорошего. Плохого тебе хватает и так.       Ты включаешь холодную воду и долго вдумчиво умываешься. Студеная вода приятно освежает кожу. Кажется, даже твой разум успокаивается от этой прохлады. Ты массируешь шею мокрой ладонью, оттираешь от крови горло. Тщательно полощешь рот, делая вид, что не замечаешь красноватые кусочки совсем-конечно-не-мяса, которые сплевываешь в слив. Вычищая грязь из-под ногтей, бросаешь взгляд на Рена — как раз вовремя, чтобы вернуться и подтащить его еще выше, не дав с головой уйти под воду. Он цепляется за твои руки, как утопающий за соломинку. Со смесью обреченности и нежности ты понимаешь, что отпускать его тебе совсем не хочется.       Ты выключаешь воду, садишься рядом с джакузи на теплый кафельный пол и просто сидишь, держа Рена за руки. Поверхность воды блестит от глиттера и идет яркими радужными разводами. Вся эта мишура надежно скрывает и грязь, и тело Рена. На нем было так много крови… Ты старалась не смотреть на него, пока вытаскивала из подвала, но твой взгляд все равно то и дело опускался туда, куда не следовало. На белоснежный мех, ставший ярко алым от крови, и ниже, где все было совсем мокрым и красно-бурым.       Ты зажмуриваешься, пытаясь прогнать из головы эти образы. Ты не хочешь запоминать Рена таким.       Тебе жаль его. Ты не думаешь, что это самое здоровое чувство, которое можно испытывать к Рену, учитывая все, через что тебе из-за него пришлось пройти сегодня. Но ты не знаешь, как перестать чувствовать к нему жалость.       Он выглядит таким мирным, когда спит. Ты осторожно снимаешь розовую каплю воды с вздернутого кончика его носа. До чего же он маленький и аккуратный, этот нос. Ты не очень понимаешь, как Рену удается через него нормально дышать. Он выглядит игрушечным. Тебе хочется сравнивать его с самыми изящными вещами, известными человечеству. Прямо сейчас ты, например, думаешь, что хрустальная туфелька Золушки по сравнению с носом Рена будет выглядеть неуклюжей калошей.       Ты устраиваешься удобней, уложив голову на сложенные на бортике ванной руки, и позволяешь себе прикрыть глаза. Ненадолго, совсем на чуть-чуть… Под мерное сопение Рена над ухом ты погружаешься в неглубокую полудрему.       Ты не знаешь, сколько времени вы проводите так.       Но когда ты приходишь в себя, вода в ванной успевает остыть, а Рен — очнуться.       — Монца… — мямлит он сонно. Уголки его рта приподнимаются в маленькой улыбке — то ли нерешительной, то ли просто усталой.       Ты не находишь в себе сил даже кивнуть. Просто медленно моргаешь, соглашаясь:       — Это я.       — Это ты, — отзывается Рен эхом. Он вытягивает шею и трется теплым носом об твои пальцы, расслабленно прикрыв глаза. — Это ты, ты все еще здесь, Монца. Я думал…       Вдруг он застывает. Его уши медленно опускаются, прижимаясь к черепу так плотно, что тонут в рыжих, завивающихся от влаги волосах. Зато глаза распахиваются широко, а потом все шире, и шире, и шире… Тебе уже начинает казаться, что этот процесс не остановится, пока глазные яблоки Рена не вывалятся из черепа в воду.       — Ты здесь, — повторяет он глухим, погребальным тоном. А потом и вовсе вскрикивает: — Ты здесь!       Он отшатывается от тебя, как от огня. Лупится огромными и круглыми глазами, вжавшись в стену.       Ты не знаешь, почему он так реагирует, но можешь предположить. Он боится тебя. Он боится того, что сделал. Он боится того, что ты заставила его сделать. Любой вариант звучит как правда.       Ты ждешь, что он скажет. Ты очень хочешь узнать ответ.       Рен не говорит ничего. Не издает вообще никаких звуков. Вместо этого молча и медленно сползает по стене все ниже и ниже, постепенно уходя под воду с головой.       Трус.       Ты сжимаешь зубы. Ты ждешь. Пять секунд. Десять. Пятнадцать… Когда счет начинает идти на третий десяток, ты, матерясь, запускаешь руки под воду. Наугад нашариваешь волосы и плюшевые уши, хватаешься за что можешь и рывком вытягиваешь Рена на поверхность.       Он фырчит и отплевывается, извиваясь ужом. Верещит как погорелец:       — Отпф!.. Отпфусти! Меньйа!       Ты перехватываешь его только крепче. Встряхиваешь в надежде привести в чувство. Похоже, это только больше приводит Рена в ярость:       — Я все помню! — рычит он. — Что сказал! И сделал! Пусь! Тиии!       Он жутко выгибает шею и злобно щелкает клыками. Связанный по рукам и ногам, в тяжелой от воды одежде и в скользкой, полной до краев ванной, он не многое может противопоставить твоей хватке.       — Чтобы что? Ты утопился?       — Да!       — Пизда!       Этот окрик заставляет его дернуться и застыть.       Ты перехватываешь его за волосы, чтобы не сжимать в кулаках нежные хрящи ушей. Пальцы сразу вязнут в… подшерстке что ли? Тот остается сухим, несмотря на то, что Рен почти полминуты проторчал под водой. Сейчас это напоминает тебе только о том, как сложно было вымыть кровь из его дурацкого хвоста, и раздражает еще больше.       — Рен, я устала быть единственным ответственным взрослым в этом доме! Я так больше не могу! Мне сейчас в последнюю очередь нужно, чтобы ты пытался утопиться в гребаном джакузи! В джакузи, Рен, — добавляешь ты таким тоном, будто это самое оскорбительное.       Он насуплено молчит, но не пытается ни выкрутиться, ни уйти обратно под воду. Это тебя немного остужает.       — Если я тебя отпущу, можно мне надеяться, что ты не утопишься и не оставишь меня одну в доме с трупом?       Трупами. Их два. Не забывай о бедном Стрейде!       Рен мелко кивает.       — Да. Окей. Я так больше не буду.       Ты выпускаешь из рук его волосы, и он все-таки чуть не булькается под воду — но просто потому, что в одиночку удерживать равновесие со связанными конечностями ему непросто. Ты помогаешь ему сесть ровнее. Киваешь на его запястья, сцепленные шлейками.       — Я не знаю, где тут ножницы. Ты можешь их просто перекусить или порвать когтями?       Рен хмурится, глядя только перед собой.       — Могу. Но пока не буду. Где… — Он ощупывает горло. — Где мой ошейник?       — Его можно мочить? — отвечаешь ты уклончиво.       — Нет… Ты права. Нельзя.       — И не называй его своим.       Он поджимает губы, но все-таки не берется спорить.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваешь ты. Рен в ответ дико лупит на тебя глаза. — Так, ладно, да, понимаю, сложный вопрос. Спрошу иначе: ты сейчас Рен или Лис?       Тебе очень не нравится разделять его на «Рена» и «Лиса», как будто последний — какая-то другая личность. Это не так. Ты знаешь, что это не так. Дикий и опасный Рен, которого он сам называет Лисом, это тоже просто Рен. Но ты пока не знаешь, как иначе это сформулировать.       Твой вопрос заставляет его покраснеть. Он отворачивает от тебя лицо, сжимается, подтянув колени к груди. Бурчит:       — Рен.       — Хорошо. Ты… собираешься оставаться Реном или еще можешь переметнуться в Лиса?       Он молчит дольше, прежде чем тихо ответить:       — Не знаю.       Ну, он хотя бы честен.       — Ладно. Но пока ты в своем уме?       Он траурно вздыхает.       — Да, Монца, я в своем уме. — Он поворачивается и робко зыркает на тебя из-под влажной, лезущей в глаза челки. — Прости. Что испугал. И вообще…       Ты не знаешь, кому из вас на самом деле стоит извиняться перед кем. Тебе хочется взять всю вину на себя, потому что тебе всегда хочется это сделать. Призраки прошлых психиаторов и психологов в твоем воображении осуждающе качают головами на этот порыв, советуют посмотреть на ситуацию отстраненно, увидеть полную картину, чтобы понять, что на самом деле было корнем всех зол. Ты понятия не имеешь, что надо сделать, чтобы отстраниться от этой ситуации, когда ты до сих пор заляпана ее последствиями, одно из которых прямо сейчас истекает кровью в подвале. К тому же, ты не уверена, что вообще хочешь увидеть общую картину. Не факт, что ты от нее не тронешься умом окончательно. А тебе очень не хочется трогаться умом окончательно.       Рен, видимо, не ждет от тебя ответа на свои извинения.       — У меня галлюцинации или все правда блестит?.. — спрашивает он удивленно.       Ах да. Насчет этого…       — Я бросила в ванну пару бомбочек. Похоже, в них был глиттер.       Рен фыркает, слабо улыбаясь. Ты тоже не можешь сдержать улыбку, когда замечаешь, что он весь переливается, покрытый блестками.       Его улыбка быстро затухает.       — Что мы будем делать, Монца?..       — Ты мне скажи. Что нам делать с трупом в подвале?       А что вам делать друг с другом после того, что вы сделали с трупом в подвале?       Заводить разговор об этом ты не хочешь. Не сейчас. Может быть — никогда. Ты обходишь эту тему абсолютно сознательно и можешь только порадоваться, что Рен тебя в этом поддерживает.       Он прикрывает лицо руками и трет лоб, как всегда делает, когда твои вопросы ставят его в тупик.       — Нет, ну… — Какое-то время он только скрипит по-лисьи. В итоге вздыхает, опускает руки и смотрит на тебя с очень серьезным выражением лица; которое тебе с трудом удается воспринимать серьезно, учитывая, что из-за глиттера Рен сияет, как диско-шар, даже когда просто моргает. — Окей. Как ответственный взрослый в этом доме я хочу сказать, что с трупом в подвале нам пока не надо делать ничего. Там прохладно даже летом, осенью тем более. За день или, там, пару с ним ничего не сделается. А нам надо… почилить. Вот мое ответственное и взрослое мнение.       Он задирает голову и выставляет подбородок. Наверное, чтобы подчеркнуть свою Ответственную Взрослость. На твой взгляд, у него получается не очень хорошо, но ты винишь во всем глиттер.       — Звучит разумно.       — Угу.       — Угу… И ты обещаешь, что ничего с собой не сделаешь, если я оставлю тебя тут одного?       Он моментально срывается в панический бубнеж:       — Оставишь? Почему оставишь? Где тут? Тут в смысле…       — В ванной, Рен. Я не собираюсь уходить совсем. Но я хочу выйти, чтобы ты мог нормально помыться.       Он выдыхает, немного расслабляясь.       — Конечно. В смысле, конечно, я ничего с собой не сделаю, если ты так хочешь. — Тебе не нравится, что он добавляет «если ты так хочешь» как условие для того, чтобы не топиться, но ты пока не знаешь, как об этом сказать. — Я просто испугался тогда. За все, что… За…       — Я понимаю.       — Ты правда не уйдешь совсем?       — Честное слово.       — Значит, ты прямо останешься тут? Не в ванне, в смысле, а, ну, в доме? Со мной?..       Ты слышишь треск, с которым твое сердце раскалывается от тона, которым Рен задает все эти вопросы. Будто очень хочет, но никак не может поверить в такое чудо — то, что ты не спешишь сбежать от него.       — Я останусь, насколько смогу.       Ты буквально видишь, как после этих слов его отпускает тревога.       — Хорошо! Хорошо. Тебе… есть, во что переодеться, кроме костюма? — спрашивает он, переводя взгляд с твоего лица на горло, плечи, руки. Смотреть на грудь он избегает, но этим как будто наоборот подчеркивает свой интерес к ней. Тебе хочется прикрыться, хотя ты полностью одета.       — Нет. Я как-то не подумала, что мне понадобится несколько смен одежды.       — Раз ты останешься… хоть на сколько… я найду тебе что-нибудь удобное.       — Только не из…       Рен не дает тебе договорить:       — Я знаю! Я найду из своей одежды.       Это очень амбициозное заявление.       — Рен…       Он непонимающе хмурится:       — Чего?..       — Наша одежда даже примерно не одного размера.       Ему хватает наглости закатить глаза.       — Ты не настолько больше меня!       Ты можешь поспорить. Ты почти уверена, что одна твоя ляжка в обхвате будет как две Рена. Но он упирается:       — Я найду что-нибудь. Я слишком много шоплюсь онлайн, у меня куча одежды, которую я даже не одевал. Надевал!       То, что он поправляется с этим последним словом, тебя приятно удивляет. Наверное, это хороший знак. Показывает, насколько ясно Рен сейчас соображает. Достаточно, чтобы вспомнить правило, которое ты бросила ему давно и мимоходом.       — Я найду что-нибудь, правда найду. Ладно? — Он прячется под водой по самый свой игрушечный нос. Скрыть проступивший румянец это все равно не помогает.       Ты не находишь в себе сил спорить. Да и смысла в этом не находишь. Если он правда найдет что-то, что на тебя налезет — то и слава Богу. Выбор у тебя не сказать чтобы большой: твои джинсы и водолазка испачканы жидкостями, о которых ты не хочешь даже думать. «Чилить», как выразился Рен, в деловом костюме будет не слишком удобно. К тому же, ты не хочешь его занашивать…       Скряга.       Это Луи Витон! У тебя не так много денег, чтобы пропердывать Луи Витоновскую юбку на диване.       — Ладно. Спасибо.       Рен так и не поднимает нижней половины лица из-под воды, но по прищурившимся глазам ты понимаешь, что он улыбается.       Ты не без труда поднимаешься на ноги. Напоследок грозишь Рену пальцем:       — Без фокусов тут.       Он преувеличено серьезно хмурится и отдает тебе честь все еще связанными руками, булькая:       — Мэм, есть, мэм.       А потом краснеет еще гуще прежнего. Ты решаешь, что лучше ретироваться, пока ты не довела его до спонтанного возгорания. Ты не сомневаешься — он умудрится вспыхнуть спичкой даже по нос в воде.       Закрыв за своей спиной дверь ванной, ты приваливаешься к стене и постепенно сползаешь по ней, пока не садишься на пол. Сидеть, ничего не делая, легко и приятно. Это у тебя получается. В этом деле ты прямо профессионал.       Когда Рен закончит мыться, ты проследишь, чтобы он нашел для тебя одежду — точно не стрейдовскую. Это звучит как отличная и вполне нормальная деятельность. О том, что вы будете делать дальше, ты не задумываешься. Хватит с тебя долгосрочного планирования. Теперь ты будешь планировать не дальше, чем на один шаг вперед. И так, постепенно, один нормальный шаг за нормальным шагом, ты, может, и выкарабкаешься обратно к Нормальной Жизни.       Из-за двери ванной доносится плеск воды, а чуть погодя — шум включенной душевой лейки. Рен не разговаривает сам с собой, не издает странных звуков, и это ты тоже считаешь хорошим знаком.       Ты прикрываешь глаза и не думаешь ни о чем до тех пор, пока дверь не открывается, обдавая тебя теплым паром.       — Монца?! — взвизгивает Рен, отпрыгивая в сторону. — Т-ты чего сидишь под дверью?       Он закутан в два полотенца — одно висит на голове, забавно натянутое между вставшими торчком ушами, другое обернуто вокруг тела — по-женски подмышками, а не просто на бедрах, как ты ожидала бы от мужчины.       Почему он так замотался?..       Чтобы спрятать шрамы.       От тебя? Он даже не ожидал, что ты будешь ждать его под дверью.       Значит, от себя.       Эта мысль немного разбивает тебе сердце.       — Жду тебя. Мне нужна одежда, не хочу запачкать все этой.       — А… Да. Я сейчас! — Он уже разворачивается, чтобы уйти, но вдруг встает столбом. — Где мой ошейник?       — Не твой. Забудь о нем.       — Но…       — Тебе лучше без него, Рен. Он ничем никому не помог. Сам подумай.       Помолчав, он соглашается:       — Ладно. Если ты так считаешь, то ладно. Подожди тут минуту, я мигом.       Пружинистым быстрым шагом он уходит в одну из комнат, в которых ты еще не была. Ты смотришь на дорожку воды, накапавшую с мокрого хвоста. Пару минут или пару лет спустя Рен кричит тебе:       — Можешь заходить!       Ты медленно заглядываешь в комнату. Рен высовывается из-за открытой двери шкафа — к твоему облегчению, действительно одетый. Правда, такую одежду ты видишь на нем впервые. Вместо джинсов на нем легкие штаны — то ли спортивные, то ли пижамные. Вместо бессменного худи — футболка. С коротким рукавом.       Рен сразу замечает твой взгляд на своих обнаженных руках.       — Нормально, что я так? Мне жарко.       — Конечно, нормально, Рен.       — Точно? А то ты так смотришь…       Что-то опасное на секунду мелькает в его глазах — как акулий плавник между волн и так неспокойного моря. Но тебе нечего скрывать и не о чем врать, чтобы обострить ситуацию.       — Просто поняла, что впервые вижу тебя в чем-то, кроме худи, — говоришь ты, расшнуровывая ботинки. В комнате Рена светло и чисто. Ты не хочешь следить тут кровью. — Мне начинало казаться, что другой одежды ты не носишь.       — Ты удивишься, — фыркает он беззлобно. Перебирает что-то на полках шкафа, достает странный кусок ткани и встряхивает им: — Это например. Что это вообще?.. А, понял. Ну, на модели на сайте оно выглядело классно. Но не на мне.       Тебя удивляет, что он в принципе, оказывается, задумывается о своем внешнем виде. Джинсы и худи наводили тебя на мысли, что он просто напяливал первое, что попалось под руку. Оказывается, нет — ему есть дело до того, как он выглядит. Об этом говорит не только шкаф, под завязку набитый шмотками, которые Рен теперь перебирает, что-то отшвыривая обратно, что-то аккуратно укладывая в стопку для тебя, но и уходовая косметика, которую ты видела в ванной, — ряды и ряды ее. Некоторые марки ты узнала, потому что сама пользовалась их продуктами. Недешевые штучки. Надо будет присмотреться к ним повнимательней.       — Это подойдет, это тоже, — бубнит Рен, ковыряясь в одежде. На стопку ложится безразмерная футболка с мультяшным принтом и что-то, похожее на легкий халат: очень красивой расцветки, но слишком, на твой вкус, короткий. — Это?.. Нет. И точно не это!       Рен принимается очень поспешно запихивать подальше в шкаф какой-то предмет одежды, к которому ты решаешь не присматриваться — слишком уж Рен краснеет, когда замечает твой взгляд.       Вместо этого ты осматриваешься по сторонам, мысленно вычеркивая не-пыточную часть подвала из списка уютных и обжитых комнат тихого дома. Комната Рена — вот она по-настоящему уютная и обжитая. Тут не насвинячено, как в комнате с пепельницей и камерами, но и нет того скрипящего порядка, что в остальном доме.       По этой комнате действительно видно, что здесь кто-то живет. И этот кто-то очень любит легкомысленно одетых женщин с кошачьими хвостами и ушками: плакаты с ними украшают светлые стены, фигурки стоят на столах и полках. Ты посчитала бы это фетишем, но не в случае Рена. Может, так он просто пытается быть ближе к своему… народу? Расе? Как вообще назвать таких, как он? И сколько их, кроме Рена, в мире? Ты не знаешь. Понимаешь только, что ему, наверное, одиноко быть не таким как все. И приятно видеть кого-то, похожего на себя, даже если это вымышленные персонажи.       Точно. И именно поэтому он коллекционирует фигурки исключительно кошко-девочек в бикини. Чтобы быть ближе к своим лисьим корням! Только ради этого.       Ты мысленно шикаешь на чешуйчатый мозг. Все-то ему надо опошлить!       Между парой фигурок на специально отведенной для них полке застекленного шкафа ты видишь свои туфли. Они совсем не исцарапаны, не пожеваны и ничем не испачканы, как заверял тебя чешуйчатый мозг. Наоборот — стоят ровненько, как по линейке, чистые и едва ли не отполированные, будто экспонат в музее. Ты не знаешь, что по этому поводу думать. Могло быть и хуже? То, как они выставлены, в какой-то мере даже лестно. Бог с ними.       Ты присматриваешься к другому высокому шкафу, все полки которого заполнены книгами. Названия на корешках и их оформление тебе ни о чем не говорят, скорее больше путают. Некоторые книги не переведены на английский, а твоих знаний языков не хватает даже, чтобы сказать, какие именно на корешках иероглифы. Вроде не корейские, их общие очертания ты бы узнала, потому что пользуешься корейской косметикой. Но разницу между, например, китайскими и японскими иероглифами ты, к своему стыду, не понимаешь, так что непереведенные книги остаются для тебя полной загадкой. Ты пробегаешь взглядом по корешкам с английскими названиями. Черные тома под заголовком «Берсерк» выглядят как рыцарский роман. Наверное, о викингах. Ты не очень такое любишь.       Давит на больную мозоль?       Да ну нет. Не так уж ты и лютуешь, когда заводишься.       Дядя гость мог бы с этим поспорить.       Пусть попробует.       Под свистящее хихиканье чешуйчатой твари ты продолжаешь рассматривать книжные полки. Цветастые спинки многотомной «Страны самоцветов» и спокойные тона чего-то под названием «Спокойной ночи, Пунпун» наводят на мысли о сказках, которые читают детям перед сном. К томам «Цельнометаллического алхимика» ты не присматриваешься — звучит как история то ли о войне, то ли о роботах, а ты не фанатка ни первого, ни второго. Нечто под заглавием «Торадора!» ты осуждаешь за восклицательный знак в названии — кричать-то зачем? «Президент студсовета — горничная!» теряет сразу два балла — первый за то, что опять кричит на тебя, второй за свое предположительно фетишистское содержание. Горничные в студсовете! Чего сразу не в космосе? «Очень приятно, Бог» неприятно задевает твое не слишком, но все-таки католическое воспитание. «Невеста чародея» звучит очаровательно, но белый животный череп, которым отмечены корешки томов, нервирует. Кому он может принадлежать — невесте или чародею? Ты уже сомневаешься, что хочешь узнать ответ.       У тебя так и не получается найти в книгах какую-то общую тему. Есть и твердые обложки, и мягкие. Общее между ними только одно — все тома хранятся очень бережно. Даже расславлены не только по названиям, но и по цветам — шкаф переливается красивым градиентом от светлого к темному.       Тебе приятно узнать о Рене что-то новое, особенно когда это что-то настолько безобидное, как чтение. Может, ты попросишь его порекомендовать тебе что-то из его коллекции. Не «Человека-Бензопилу» — супергероика не твое. Наслаждаться «Безудержной юностью!» тебе, пожалуй, уже поздновато; тем более с восклицательным знаком. Ты уже почти отчаиваешься найти что-то подходящее, когда одно из названий привлекает твое внимание. Ты подступаешь к шкафу ближе, чтобы лучше рассмотреть корешки — тебе же не показалось, там действительно написано «О моем перерождении в слизь»? Звучит интригующе.       Твоя стопа попадает на что-то слишком мягкое, и ты машинально отступаешь, глядя под ноги. На пол здесь навалены одеяла и подушки, сформированные неопрятным кругом с углублением в центре. Выглядит как… гнездо? Или фундамент под недостроенный подушечный форт. Судя по волоскам рыжей шерсти, рассыпанным по центру этого сооружения, Рен тут часто валяется, если не спит вообще. Ты надеешься, что не спит. Спать в этой штуке можно только свернувшись калачиком, а это вряд ли полезно для спины. Пусть Рен отчасти и лис, но прямоходящий. Твоя массажистка за привычку спать в этом гнезде его бы не похвалила. Тем более, в комнате есть нормальная полуторная кровать. В отличие от фундамента форта — не льсти ему, это реально гнездо — она очень аккуратно заправлена чистым покрывалом.       Твой взгляд падает на скомканную рубашку, лежащую между одеял и подушек в гнезде. Размера она явно не реновского, но тебе подошла бы. Ты уже хочешь достать ее и спросить, можно ли ее поносить, как замечаешь черную нашивку на рукаве. Она кажется тебе смутно знакомой. Почему она кажется тебе смутно знакомой? И почему один ее вид наполняет тебя таким неприятным, кислым чувством?       Потому что ты уже видела эти черные фигуры раньше. Но не на ткани, а на коже.       На серой коже, припорошенной инеем. Это рубашка ебаного Стрейда, вот что это такое. И Рен спит с ней в обнимку.       Забери ее и выкини. Разорви, сожги. Оставь Рену свою рубашку вместо этой. Ему понравится.       Ты оборачиваешься на Рена, не зная еще, что именно хочешь сказать. В итоге не говоришь ничего, потому что понимаешь, что он уже какое-то время стоит очень тихо и неподвижно, опершись на полку шкафа и повесив голову.       — Рен?.. — зовешь ты. Он не откликается. Ты следишь за его хвостом — тот не мотается радостно, как раньше, а висит мокрой плетью. — Рен, — зовешь ты громче и тверже, — что с тобой?       Его уши плотно прижимаются к влажным волосам. Он пытается что-то сказать, но давится воздухом. Сжав зубы, ты подходишь ближе и заглядываешь ему в лицо. Он отворачивается, но ты успеваешь увидеть все, что нужно.       Он снова тяжело дышит и не может до конца закрыть рот. Его горло сокращается так, будто где-то внутри застряла рыбья кость, которую Рен никак не может сглотнуть. Он оттягивает ворот футболки, словно тот его душит. Массирует горло, пытаясь скрыть дергающийся кадык.       Ты знаешь, что все это значит. Ты уже видела эти симптомы, пусть и не имела тогда понятия, к чему они ведут. Теперь ты не имеешь права притвориться, будто не понимаешь. Даже если тебе очень хочется спустить все на тормозах.       Так нельзя. Тебе надо уйти.       Но поскольку ты — это все еще безмозглая ты, верящая в лучшее, сперва ты спрашиваешь:       — Рен, признавайся честно — опять накатывает? Лисья штука — опять?       Он скулит.       — Угу…       Ты сжимаешь зубы. По крайней мере, ты попыталась.       Ты делаешь шаг назад, стараясь не обращать внимания на то, как Рен дергается, будто даже это мизерное увеличение расстояния между вами причиняет ему физическую боль.       — Окей, — говоришь ты своим самым профессиональным и прохладным тоном. Спенсерским специальным льдистым тоном. — В этот раз я поведу себя как ответственная взрослая и не буду обострять ситуацию.       Рен правильно понимает твои намерения — и это бьет по нему, как выстрел из дробовика в упор. Он сгибается пополам, хватаясь за горло. Ты перестаешь видеть его лицо, но прекрасно слышишь слезы в его лисьих скрипах.       — Рен… Ты же сам с самого начала хотел, чтобы я ушла. И, ну… Наверное, ты был прав? Я не хочу делать тебе хуже, чем уже сделала.       И чтобы он сделал тебе хуже, чем уже сделал.       Он садится на корточки, сжимаясь горошиной. Мотает головой так интенсивно, что ты боишься, как бы она не оторвалась.       — Не уходи, — просит он задушено. — Я не хочу, чтобы ты уходила, я никогда не хотел! Все не так плохо, не в этот раз, не как в тот первый! Я сам уйду в подвал, я привяжу себя к там к трубе, ты можешь подпереть дверь мебелью, что угодно, только останься, пожалуйста!       — Рен…       Он всхлипывает. Ты видишь, как его трясет от сдерживаемого плача. Ты слышишь тихий стук, без труда опознавая в нем стук зубов.       — Я не хочу быть один. Я не могу больше один.       Твое сердце разбивается еще немного больше, но делает это беззвучно.       Ты садишься на корточки, чтобы быть с Реном на одном уровне. Протягиваешь к нему руки, только чтобы бессильно опустить их, поняв, что прикосновением, скорее всего, сделаешь хуже.       — Рен, послушай меня. Посмотри на меня, Рен.       Ты моментально жалеешь о своей просьбе, когда видишь перед собой самое заплаканное и несчастное в мире лицо. Господи Боже. Это невыносимо.       Все твое самообладание уходит на то, чтобы не разрыдаться самой. Но ты сжимаешь зубы и сдерживаешься. Ты принимаешь решение.       — Я не уйду. Я не хочу уходить, если честно.       Он растеряно шарит взглядом по твоему лицу. Пытается найти в нем признаки лжи, но не может. Откуда бы им там взяться, когда ты говоришь совершенно искренне?       — Не хочешь?..       — Не хочу. И я не хочу запирать тебя в подвале и тем более привязывать к трубе. Или бить тебя током. Как думаешь, есть у нас шансы обойтись без этого?       Он скулит и скрипит. Это не то чтобы хороший ответ.       Но это и не «нет».       На «нет» это действительно не очень похоже. Так что ты все еще можешь надеяться на лучшее.       — Давай подумаем, Рен. Ты еще можешь думать?       Он кивает, мокро швыркая носом.       — Могу.       — Хорошо. Потому что нам нужно придумать решение твоей лисьей… ситуации, которое не включало бы в себя причинение тебе или мне физического вреда. Или секс.       Ты не знаешь, как реагировать на то, что даже одно это слово заставляет Рена дернуться. Поняв, видимо, что выдал себя этим непроизвольным движением, он сжимается сильнее; будто пытается казаться меньше и безобидней, чем он есть.       — Рен, секс в таком состоянии — это плохая идея. Очень плохая идея, ты должен это и сам понимать. — Он как минимум понимал это раньше, когда пытался выгнать тебя из дома. Или даже когда надел ошейник. Но то «раньше» было как будто миллион лет назад. Многое изменилось с тех пор. Поэтому ты переспрашиваешь: — Ты же понимаешь, почему это плохая идея?       — Это может испортить все навсегда, — отвечает Рен неожиданно твердым голосом.       Он не осмеливается смотреть на тебя, но это мелочь по сравнению с тем, сколько сознательности в его тоне. На таком этапе погружения с лисьи штуки ты, честно говоря, не ожидала от Рена такой сознательности. Формулировка оставляет желать лучшего, звучит как что-то, что мог бы выцарапать на камне пещерный человек, но суть передает верно.       — Да, — соглашаешься ты, с трудом приходя в себя после этого откровения. — Ты прав. Это может испортить все навсегда.       — Я не хочу портить все навсегда.       — Я тоже не хочу. У тебя есть идеи, что мы можем сделать, чтобы этого избежать?.. Может… Боже. Я не знаю. Ледяная ванна тебе поможет? Ты выглядишь так, будто у тебя жар. Или хотя бы холодный компре…       — Кровь, — перебивает Рен. — Ты можешь дать мне свою кровь.       Приехали.       — Я что сказала насчет причинения физического вреда?       — Да не такую кровь. Другую. Ту.       Он осторожно поднимает один когтистый палец и указывает им куда-то в направлении… ну да. Куда же еще. Господи.       Твоего потрясенного мозга хватает только на тупое:       — А.       — Ага… — соглашается Рен.       Ты прочищаешь горло. Так… Так. Так! Рен явно понимает запрет на причинение вреда и секс. Но как тогда он собирается добрать до менструальной крови…       — Рен, я, кажется, не очень понимаю, кхм… логистику твоего предложения.       — Да нет, все логично.       Ох, Иесусе.       — Логика это не то же самое, что логистика.       — Тогда я не знаю, что такое логистика. Я знаю, что мне очень хочется попробовать твою кровь. — Он тяжело и громко сглатывает. — Мне нужно. Просто дай мне… что там. Тампон. Прокладку. Мне все равно. Просто дай мне.       Вот… оно как.       Ты плохо понимаешь, что на это можно сказать. Пожалуй, это не самая странная вещь, которая успела произойти с тобой за последние сутки. Но на шкале нормальности она все равно далеко от той жизни, к которой ты хочешь вернуться.       На какое-то время между вами повисает тишина, которую никак нельзя назвать комфортной. Рен первым нарушает молчание:       — Если ты хочешь спросить, что я буду с этим делать, то я и так тебе скажу: не знаю. Пока не знаю. Пойму, когда… Ты дашь?       — Ты правда думаешь, что это поможет?       Он отвечает без запинки и твердо:       — Да.       Ты делаешь глубокий вдох. Медленно выдыхаешь. Стараешься не акцентировать внимание на том, как Рен раз за разом облизывает губы. Может быть, они просто пересыхают. Моментально сразу после того, как он их облизывает. Поэтому ему приходится делать это снова и снова.       — Есть… загвоздка. Я не пользуюсь тампонами и прокладками. Я пользуюсь менструальной чашей. Это такая…       — Я знаю, что это, — перебивает Рен. На твой удивленный взгляд он никак не реагирует. Ерзает, продолжая облизываться. — Ты же можешь… достать ее так, чтобы в ней осталась кровь?..       Что за жизнь.       Необычная. Уникальная. Ни у кого больше такой нет!       Повезло им.       Думаешь? Серьезно думаешь, что лучше, когда твой партнер притворяется, будто твоих месячных не существует, чем это?       Нет, ну…       — Монца?       — Да? Гм… Да, думаю, могу.       — Т-тогда… Можно? Мне можно? Мы можем?..       Он уже не плачет. Теперь его глаза блестят совсем не от слез.       — Да, Рен. Мы можем.       К ванной он следует за тобой по пятам и даже первым пытается прошмыгнуть за дверь. Приходится поймать его за шиворот, останавливая.       — Тут я справлюсь сама.       — А? Да? Ну да! Конечно! Окей!       Он плавно отступает, улыбаясь светло и открыто. Все еще не высохший хвост раскачивается за его спиной, отбрасывая во все стороны мелкие брызги. Рен этого, кажется, вообще не замечает. Он смотрит только на тебя, пока ты закрываешь перед его носом дверь ванной.       Оставшись одна, ты думаешь о том, станет ли твоя жизнь когда-нибудь снова нормальной.       Норма — очень относительное понятие.       Спорить тут бесполезно.       Проходит от силы две минуты, прежде чем Рен начинает скрестись в дверь:       — Монца, у тебя там все хорошо? Может, все-таки надо помочь?       Ты думаешь, что единственное, что поможет тебе сейчас, это лоботомия.       — Нет, спасибо. Все в порядке.       Его терпения хватает еще на целую минуту.       — Точно в порядке?..       — Рен! Не отвлекай!       — Ладно! Ладно…       На этот раз он не выдерживает даже минуты.       — Я просто волнуюсь…       Специально он что ли тебя нервирует? Ты вообще-то тоже волнуешься.       — Рен, ты не помогаешь!       — Окей, все, прости! Все! Я все. Я молчу. Просто стою тут и жду себе. Молча. Мхм. Да.       Натягивать и застегивать джинсы одной рукой оказывается испытанием, очищающим карму. Ты стараешься на выпачкать ткань в крови с пальцев, но не преуспеваешь в своем промысле.       Забей. Ты уже изгваздалась по самое не могу. Одним мазком крови больше, одним меньше…       Ну не такой же крови!       Без разницы. Кровь есть кровь.       Кровь есть кровь.       — Рен, я выхожу! Не стой под дверью, а то я испугаюсь! И все разолью… — добавляешь ты последнее себе под нос.       Из-за двери раздается громкое клацанье когтей по полу, следом — бодрый голос Рена:       — Я отошел! Я справа от двери, если что.       Ты выходишь в коридор и не глядя протягиваешь руку с чашей в правую сторону, ожидая, что Рен ее заберет. Он сигает к тебе одним длинным прыжком, вцепляется в твою ладонь и без лишних прелюдий макает язык в кровь.       Все это происходит так быстро, что ты не успеваешь осознать происходящее мозгом — только вздрагиваешь всем телом от неожиданности. Ладонь с чашей остается идеально неподвижной благодаря тому, как крепко за нее держится Рен. Он увлеченно лакает твою кровь из маленькой силиконовой чаши, окуная в жидкость самый кончик языка.       Ты мысленно благодаришь Господа за то, что Рен не пытается смотреть на тебя — его глаза блаженно прикрываются после первого же глоточка крови. Когти то лезут из пальцев, то прячутся снова. Их движения, как и движения языка Рена, мягкие, неторопливые и ритмичные. Острые кончики касаются твоей кожи невесомо — не царапают, но поглаживают, будто пытаются приласкать. Но пальцы держат крепко.       Тебе ничего не остается, кроме как стоять и смотреть. Ты быстро замечаешь, что посмотреть есть, на что. Ты никогда еще не видела языка Рена так близко. Он ярко розовый, блестящий от слюны и нечеловечески длинный. Ты не понимаешь, как он такой вообще умещается у Рена во рту.       Чешуйчатый мозг сразу предлагает несколько неприличных сценариев, которыми можно это проверить. И еще больше гораздо более неприличных вариантов того, как ты можешь испытать на себе и длину этого языка, и его гибкость, и текстуру…       Низкая, мягкая вибрация проходит от груди Рена по твоей руке раньше, чем ты улавливаешь урчание слухом. Оно совсем не похоже на кошачье мурлыканье. Этот звук глубже и тверже. Его эхо отдается в самые косточки твоих пальцев. Приятно, как странный маленький массаж.       Вылизав чашу изнутри и снаружи до скрипа, Рен принимается чистить твои пальцы. Упругий язык с нажимом проходится по подушечкам, по костяшкам, залезает и елозит между пальцев, оглаживая их от ногтей до перепонок, ненадолго пропадает во рту Рена и возвращается снова, еще более горячий и мокрый, чем раньше. Кончик у него абсолютно гладкий, как отполированное стекло, середина — немного шершавая, но действительно «не прям как у кошки». Ближе к корню начинаются мягкие зацепки, которые ты чувствуешь на коже, когда Рен пропускает язык между твоих пальцев и вытягивает во всю длину, чтобы вылизать вспотевшую от волнения ладонь.       Ты понимаешь, что надо это остановить. Надо сказать Рену прекратить, нет никакой нужды вылизывать не только чашу, но и твои пальцы, ладонь и тем более запястье. Ты это знаешь. Но ты не находишь на это сил. Впервые за последнюю, кажется, тысячу лет с тобой происходит что-то однозначно приятное. Так ли плохо насладиться этим лишнюю пару секунд?..       Когда Рен начинает толкать носом рукав твоей водолазки в попытке закатать его, чтобы продолжить вылизывать руку выше, ты все-таки вспоминаешь, как складывать слоги в слова.       — Рен, хватит, — просишь ты совершенно неубедительным тоном.       Рен то ли не слышит тебя, то ли очень хорошо делает вид, что не слышит, продолжая бодаться с водолазкой. Тебе тоже хочется притвориться, что ты ничего не говорила, и посмотреть, как далеко он зайдет. Просто... из научного интереса.       Какая-то маленькая часть тебя, та, которая не теряет надежды вернуться к нормальной жизни, предупреждает, что это чревато. Тварь тут же душит ее насмерть, но дело уже сделано.       Маленькая дрянь!..       …Права.       — Рен? Прием? — Ты щелкаешь пальцами свободной руки у его лица. Он навостряет уши и поднимает на тебя взгляд. Зрачки — колодезные скважины. — Ну как, тебе лучше?       Он расплывается в счастливой улыбке.       — Мне оооочень хорошо…       Стоит признать — он действительно выглядит значительно лучше. К нему возвращается приподнятое настроение, к его коже — нормальный цвет, почти не тронутый пятнами лихорадочного румянца. Рен дышит свободно и не испытывает проблем с тем чтобы до конца закрывать рот.       У тебя в голове лампочкой загорается глупый и обидный вопрос: «А что, так можно было?». Тебе с самого начала достаточно было дать ему полакать крови из менструальной чаши и всего делов?       — Хочешь посмотреть на лягушку? — спрашивает Рен с энтузиазмом, отвлекая тебя от неприятных мыслей. — Или кино? Или поесть? Я приготовил цыпленка специально для тебя, но теперь все уже остыло, но я разогрею, если ты ешь такое, в смысле, вчерашнее, потому что оно уже вчерашнее. Или я могу приготовить что-нибудь новое! Что ты любишь? У меня все есть: рыба, морепродукты, белое и красное мясо, овощи. По-моему есть даже пачка улиток. Я покупал когда-то, но так и не приготовил. Ты когда-нибудь ела улиток? Я — нет. Оно звучало как что-то изысканное, улитки в каком-то там соусе, мне было интересно. Хочешь, приготовлю улиток? Монца?.. По-моему, я очень давно говорю один. Ты в порядке?       — Кино, — отвечаешь ты односложно. — Давай посмотрим кино.       Просмотр кино звучит как очень нормальное времяпрепровождение. Звучит как прекрасная ступенька на твоем пути возвращения к Нормальной Жизни.       — Давай! — зубасто скалится Рен. — Какое тебе нравится?