15. Шприц с адреналином

      В хорошие дни такие вопросы не вводят тебя в ступор. Сегодня не один из таких дней.       Ты бы предпочла переложить ответственность выбора фильма на Рена, но боишься в лучшем случае разочароваться в его вкусе, а в худшем узнать о нем что-то, чего не хочешь узнавать. Например, что хорошим фильмом для просмотра он считает лучшие хиты от Стрейд ХоумВидео Продакшен.       Поэтому ты берешь время подумать над этим вопросом, удалившись в душ; Рен настраивает на том, чтобы ты воспользовалась ванной в своей комнате, но ты и не собиралась соваться к джакузи.       Какие фильмы тебе нравятся? Ты не можешь вспомнить ни одного, кроме «Шоу ужасов Рокки Хоррора», но сразу решаешь, что он не подходит. Слишком сексуально заряжен.       Ты продолжаешь думать об этом, потому что это звучит как нормальная деятельность. Нормальные люди думают о том, какие фильмы им нравятся. Нормальные люди не думают о том, сколько времени они смогут расслабленно смотреть фильмы, которые им нравятся, прежде чем придется заняться утилизацией трупа в подвале.       А ты думаешь только на шаг вперед.       Утилизация — это больше, чем на шаг вперед. Поэтому ты принимаешь сознательное решение не думать о ней. Только о фильмах, которые тебе нравятся.       Ты думаешь о них, пока принимаешь душ. Пока достаешь чашу из стаканчика с дезинфицирующим средством (предназначено ли оно вообще для нейтрализации Бог знает каких особых лисьих бактерий изо рта Рена? ты можешь только надеяться, что да) и возвращаешь ее на место внутри себя. Ты думаешь о кино, пока ухаживаешь за волосами и хвалишь себя за то, что предусмотрительно захватила набор «остаюсь не дома на ночь», ведь вряд ли среди косметики Рена есть средства для кудрявых волос, которые нельзя расчесывать. Волосы Рена волнистые, но не кудрявые, как у тебя.       Ты выбираешь одежду из аккуратно сложенной стопки, которую Рен оставил на уголке кровати в твоей комнате, и останавливаешься на мягонькой, как облако, оверсайз футболке с мультяшным принтом (это кто-то из его любимых героев? ты спросишь потом) и свободных шароварах. Оба предмета одежды все равно оказываются тебе чуть-чуть малы, но в них ты чувствуешь себя значительно лучше, чем в кровавых джинсах и водолазке. От чистой ткани пахнет свежестью и сладковатым кондиционером для белья. На поясе шароваров ты находишь застегивающуюся на пуговку петельку для хвоста, в которую тебе нечего продевать. Пару минут ты рассматриваешь аккуратные стежки, думая о том, как Рен учился перешивать одежду под себя. Ты вспоминаешь его шрамы — самые широкие и глубокие, которые перебиты точками и черточками от стежков. Чему Рен научился раньше — шить по ткани или по коже?       Ты решаешь, что не хочешь знать ответ. Ты хочешь посмотреть фильм.       Рена ты находишь на первом этаже, но забываешь сказать ему свое решение насчет кино, потому что он выходит тебе навстречу из подвала.       — Что ты там делал?       — Тыыыы не хочешь этого знать, — тянет он, улыбаясь вымучено и виновато. — Особенно перед едой. Я поставил цыпленка греться…       — Не решай за меня, чего я хочу. Что ты там делал, Рен?       В третий раз переспрашивать не приходится. Рен объясняет, и ты понимаешь, что он был абсолютно прав — тебе не хотелось этого знать.       Зато теперь ты в курсе, что делать с трупом, чтобы он не портился подольше, и его было удобно утилизировать позже.       Тебе становится стыдно за то, что эта информация не отбивает у тебя аппетит. Цыпленок табака с гарниром из цветной и брюссельской капусты пахнет и выглядит превосходно.       На вкус он оказывается еще лучше. Ты ешь, сидя в плетеном кресле на заднем крыльце, пока Рен гоняется за лягушкой по заросшему двору. Перед домом газон подстрижен идеально, но здесь трава и сорняки растут высоко и буйно. Лягушки в этих зарослях ты совсем не видишь, хотя Рен охотится за ней так, будто она перед ним как на ладони. Он низко припадает к земле, навострив уши и задрав хвост пистолетом; белый кончик сгибается вперед на манер скорпионьего жала, глаза горят в темноте так ярко, что тебе хочется сказать: «молодой человек, потушите фары, пожалуйста».       Ты ничего не говоришь, предпочитая занимать рот сочным цыпленком с приятно хрустящей капусткой. Черт возьми, все-таки Рен отлично готовит. И, судя по происходящему у тебя перед глазами, отлично же охотится на лягушек. На четвереньках он двигается так быстро и ловко, что ты перестаешь понимать, зачем он вообще утруждает себя прямохождением. С его скоростью реакции поймать лягушку не должно составлять особо труда, и, поскольку этого не происходит моментально, ты подозреваешь, что он то ли выделывается перед тобой, то ли просто играется. Несколько раз он пробегает по забору, как шаолиньский монах, и кубарем улетает в траву, только чтобы тут же пружинисто подпрыгнуть, принимая прежнюю боевую стойку с упором на все четыре лапы. То есть, руки. Ноги. Конечности!       Когда ты начинаешь чувствовать, что больше цыпленка и капустки в тебя не влезет, Рен издает победный лай и возвращается на крыльцо, презентуя лягушку, как величайшее сокровище. Ты здороваешься с ее лупоглазой мордочкой, выглядывающей из сложенных клеткой когтистых пальцев. Лягушка квакает в ответ, и Рен смеется тем самым счастливым мальчишеским смехом, который похож на звон рассыпавшихся монеток.       Какой-то жуткий вес, давивший на твои плечи, испаряется от этого звука, будто испугавшись.       Отпустив лягушку обратно в траву, Рен заваливается тебе под ноги и просто лежит, громко и довольно пыхтя, прямо как Бадди, когда набегается вдоволь. Только брюшко не предлагает. На этот раз.       Ты не знаешь, что думать по поводу того, что чувствуешь из-за этого слабый укол сожаления. Ты поджимаешь пальцы, прогоняя из них ощущение прикосновений к мягкому, как цыплячий пух, нательному меху Рена.       — Ты не голодный? — спрашиваешь ты, вспомнив, что не видела сегодня, чтобы Рен хоть что-то ел.       — Не. — Он отмахивается от твоего вопроса хвостом.       — Уверен? Цыпленок очень вкусный.       — Ммм…       Он переворачивается на спину и улыбается так широко, что ты опасаешься, как бы у него не треснуло лицо. Сложно сказать, специально ли он лукаво щурит глаза или они сужаются из-за приподнятых улыбкой щек.       — У меня руки грязные, — театрально вздыхает Рен, демонстрируя действительно заляпанные травяным соком и землей пальцы.       Ох.       Делать нечего!       Ты отщипываешь от кости кусочек белого мяса с кожей и протягиваешь Рену. Он подскакивает, будто только того и ждал. Садится перед тобой, скрестив ноги и пристроив острый подбородок на твоих коленях. Ты слышишь, как его хвост стучит по крыльцу, радостно мотаясь вверх и вниз. Мясо Рен принимает очень деликатно, не задевая тебя клыками. Но явно нарочно мажет языком по кончикам пальцев.       Тебе бы и хотелось быть против таких касаний, но ты совсем не против.       Есть что-то странное в том, как Рен двигает ртом, когда ест. Раньше ты этого не замечала, но теперь понимаешь, почему — при тебе он только пил кофе и один раз посерпал куриный бульон. Ты впервые видишь, как он ест что-то твердое. Это оказывается увлекательным и необычным зрелищем — из-за его зубов. Даже жевательные в глубине челюсти сильно крупнее и длиннее людских. Челюсть у Рена при этом вполне человеческая, разве что распахивается необычно широко, чтобы еда попадала на жевательные зубы. Чавкает Рен при этом как не в себя. Жует только одной стороной рта — на другой не хватает пары коренных зубов. Ты не удивишься, если найдешь их где-нибудь в «уютной» части подвала — сохраненными, как трофеи; или погребенными под окурками в переполненной пепельнице.       Ты кормишь его с рук, пока тарелка не пустеет окончательно. Напоследок Рен вылизывает и обсасывает твои пальцы. Ты не находишь в себе ни сил, ни желания возразить. Он не спешит отлипать от твоих ног — удобней пристраивает голову на твоих коленях и сыто облизывается. Делает это так неторопливо, что ты сразу понимаешь — красуется, потому что замечает, какой интерес у тебя вызывает вид его языка.       — Ты решила, какой фильм хочешь посмотреть?       Ты бросаешь взгляд на двор. Сколько костей гниет под этим дерном? Трава стоит так высоко, что можно подумать, будто последние два года здесь никого не закапывали. Скоро это изменится.       — Что-нибудь со счастливым концом.       Рен улыбается.       — Это можно устроить.       На завтрак сегодня твое любимое блюдо — цветы кабачков и тыквы в кляре. Ты хрустишь мясистыми лепестками, уминая их за обе щеки. Мама подкладывает еще пару со своей тарелки. Сама она только пьет кофе. Женщина с сигаретой — тоже, и ты надеешься, что, может быть, это значит, что тебе можно будет съесть и ее порцию. Ты такая голодная, будто не ела целую неделю, хотя на самом деле всего лишь чуть больше суток, которые провела в собачьей конуре, где тебя спрятала мама. Худший человек нашел тебя сегодня на рассвете, много махал руками, заставил сидеть и смотреть, как он разбивал будку в щепки топором, а потом содрал с тебя одежду и велел идти завтракать. Ты послушалась, потому что с худшим человеком нельзя иначе, если только не хочешь стоять на горохе или пересчитывать чужие зубы, а то и все сразу.       Мама ободряюще улыбается тебе, не размыкая губ. Ты надеешься, это не значит, что у нее снова стало меньше зубов, хотя обычно значит. Ее лицо почти чистое, а лицо женщины с сигаретой наоборот все опухшее и крапчатое от синяков. Тебе жаль ее, но не то чтобы очень, потому что маму жальче. Эта женщина не та, что была в прошлый раз, и даже ее сигарета не такая — она длинная и тонкая, как тростинка. Ты таких еще не видела.       Тебе нравится запах табака и кофе по утрам. Напоминает о бабушке, которая за завтраком всегда курила трубку. Мама выгоняла ее делать это на веранде, но ты все равно приходила к ней, садилась ей на колени и глубоко дышала ароматной смесью табачного дыма и кофейного пара. Ты скучаешь по бабушке, ее трубке, привычках и сказках. Очень-очень. Когда она только умерла, все по очереди подходили и объясняли тебе, что с ней случилось: и дедушка, и мама, и худший человек, которого ты тогда звала иначе, но больше не хочешь. Лучше бы он умер вместо бабушки. Тогда и дедушка бы не убил ни себя, ни Седого, и тебе не пришлось бы прятаться в будке, а маме — улыбаться, не размыкая губ. И никаких женщин с сигаретами за вашим столом не сидело бы.       Но если бы да кабы, то во рту росли б грибы.       Половицы знакомо скрипят, и на страшную секунду все за столом замирают. Ты приходишь в себя первой и принимаешься жевать усиленней и быстрее. Будь у тебя карманы, ты бы сунула последние цветы в них и убежала, но карманов нет, как нет и одежды, а есть хочется, так что приходится сидеть и жевать быстро-быстро. Мама поспешно хватает пару печенек и прячет себе в карманы, которые у нее пока еще есть. Ты тихонечко, как мышонок, хихикаешь, и она подмигивает тебе. У нее все еще оба глаза, поэтому несложно понять, когда она подмигивает, а когда просто моргает.       — Не кури при ребенке, — ворчит худший человек, входя на кухню. Женщина с сигаретой вздрагивает и растеряно шарит взглядом по столу. Наверное, не понимает, куда деть сигарету. Бедная. Ты жалеешь ее, но не сильно, потому что пока худший человек злится на женщину с сигаретой, он не злится на тебя или даже маму.       От удара кулаком в лицо женщина опрокидывается на пол. Ты засовываешь последние цветы в рот обеими руками и жуешь-жуешь-жуешь, глядя на упавшую сигарету и не глядя на то, как худший человек подбирает ее и тушит об женщину.       Они оба что-то кричат, но ты слушаешь не их, а маму, которая шепеляво шепчет, обдавая горячим кофейным дыханием твою надутую щеку:       — Доела? Беги.       Ты быстро целуешь маму жирными от кляра губами и ныряешь под стол. На четвереньках, как Седой, просачиваешься из кухни как раз в тот момент, когда человек за волосы вздергивает женщину на ноги и нагибает над столом.       Ты слушаешься маму и бежишь, не забывая дышать и жевать. Ты думаешь о печенье, которое мама спрятала для тебя. Ты очень давно не ела сладкого. Кажется, целую вечность. Или неделю.       Не глядя на разбитую будку Седого, ты несешься к виноградникам, чтобы потеряться среди рядов зелени. Ты встаешь столбом, когда слышишь, как тебя окликают по имени:       — Монца?..       Чей это голос? Ты понятия не имеешь. Худший человек зовет тебя только полным именем, а мама — только коротким, но голос не похож ни на худшего человека, ни на мамин. Он мужской, этот голос, но мягкий и чуть сиплый.       — Монца…       Ты хватаешь большой палец одной руки, обнимая его всеми пальцами другой, и ежишься, но не от страха или холода, а от щекотки — зовущий голос похож на касание кошачьего язычка.       Чья-то ладонь гладит тебя по щеке. Слишком костлявая, чтобы быть ладонью худшего человека, слишком твердая, чтобы быть маминой, и слишком мягкая, чтобы быть бабушкиной или дедушкиной. К тому же, бабушка и дедушка слишком мертвы, чтобы так нежно гладить тебя по щекам.       — Монца, проснись, пожалуйста.       Ты подчиняешься.       Тебя приветствует запах цветов и влажной шерсти. Похоже, ты снова уснула в саду у Седого под боком, и тебе приснился глупый кошмар о будущем, которое никак не могло случиться. Ты глубже зарываешься лицом в пушистый собачий бок.       Кто-то под тобой стонет совсем по-человечески:       — Ну Мооонца!..       Ты рывком поднимаешься на руках.       Вокруг нет ни цветов, ни мандариновых деревьев, ни длинных рядов винограда. Над твоей головой — не синее небо без облачка, а белый потолок гостиной самого тихого дома на улице. Под тобой — не дедушкин волкодав, а Рен, весь очень румяный и очень довольный. Или смущенный? Сложно сказать.       — Прости, что разбудил. Ты мне хвост придавила…       Ты опускаешь взгляд и видишь под собой в самом деле придавленный хвост, в который ты зарывалась лицом, думая, что это бок Седого. Дура. От Седого никогда не пахло настолько хорошо, и его мех никогда не был таким мягким.       Ты пытаешься сказать «прости», но из горла вываливается только бессмысленное «кхрк». Ты пытаешься подняться с Рена, сесть прямо, но только путаешься и копошишься. Рен сам распутывает складки пледа, которым накрыл вас обоих в момент, которого ты не можешь вспомнить.       — Не кипишуй, Монца, шшш… Шшшш…       От его мягкого, успокаивающего голоса твои веки тяжелеют и стремятся закрыться. Ты борешься с этим чувством. Ты слышишь чужие голоса и звуки, которым не место в гостиной тихого дома — на экране широкоформатного телевизора какие-то люди и какие-то синие существа с хвостами и ушками делают фантастические вещи. Ах да. Вы решили посмотреть «Аватара», потому что это история с хорошим концом. С хорошим концом, который ты еще можешь увидеть, если сосредоточишься, пусть и пропустила почти весь фильм, потому что заснула, сморенная запахом и теплом Рена под боком.       — Еще ночь, — касается тебя его щекотный голос. — Можешь спать дальше. Только хвост не сжимай так, ладно?       Ты отрицательно мотаешь головой.       — Нет!       План был другой! Ты не помнишь какой, но не вот такой. В него точно не входил сон в обнимку — ни с Реном, ни с его хвостом.       Рен надувает щеки.       — Ну… Ладно. Если так хочется — сжимай. Я потерплю.       — Нет, — снова не соглашаешься ты. Трешь глаза кулаками, надеясь, что это поможет придти в чувства. Вроде, немного срабатывает.       Ты смотришь на Рена. Он лежит, подтянув ноги к груди и раскинув хвост так, будто сдает тот в твое полное пользование. Ты не специально его мацала! Ты даже не помнишь, как уснула, тем более — как уснула на Рене и в обнимку с его хвостом. И теперь он — Рен! не хвост — лежит весь красный, как рак, и настороженный, пока ты соображаешь, что происходит. Что вообще происходит?       Ответ приходит на ум неприятно быстро. Ты кое-как выдавливаешь из горла самое главное:       — Ты уверен, что мне не надо уй…       Ты не можешь точно определить, что за звук Рен издает, перебивая тебя. Это какая-то странная, заикающаяся смесь плача и смеха.       — Монца, — хнычет он, широко улыбаясь, — ну сколько можно… Если ты сейчас спросишь, не надо ли тебе уйти, то я тааак завизжу! Все окна полопаются. Я похитил тебя и посадил на цепь! Мне вот правда надо объяснять, что я сделал это не потому, что очень хотел, чтобы ты ушла?       Он звонко икает, и в другой ситуации ты бы нашла этот звук забавным. Но не сейчас. Совсем не сейчас.       Рен утыкается носом в подушку и бубнит в нее:       — Конечно, я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда-навсегда, и чтобы мы умерли в один день, и чтобы нас похоронили в одной могиле, чтобы даже гнить мы могли вместе, и наши кости так перемешались, что спустя миллион лет никто не смог бы разобрать где чьи.       Похоже, фильтр, стоящий между мыслями и речью, восстановился в Рене не до конца. Если восстановился вообще.       А вот твой работает исправно. Поэтому ты не находишься, что на это сказать. Тебе хочется сказать одновременно слишком много, и ты никак не можешь выбрать между сотнями лезущих в голову вариантов.       Рен по-своему воспринимает твое молчание.       — Я знаю, что кости так не работают. Но помечтать-то можно.       — Можно, — соглашаешься ты. Вытолкнуть даже одно это маленькое слово изо рта кажется титаническим трудом.       Рен вздыхает:       — Я отойду... По делам. Скоро вернусь.       Он с видимым трудом приподнимается на руках, собираясь слезть с дивана. Ты хватаешь его за лодыжку.       — В прошлый раз, когда ты так ушел «по делам», то вернулся не собой.       Он отводит взгляд и странно кривит рот. Вяло возражает:       — Но мне надо…       Его хвост поджимается между ног, прикрывая пах. Конечно, ты понимаешь, чего ему там надо.       — Тебе не обязательно уходить. — Ты показательно отворачиваешься и утыкаешься взглядом в экран телевизора. Там что-то взрывается. Это точно история с хорошим концом? Ты уже сомневаешься. — Просто… делай свои дела здесь. Я не буду смотреть.       Рен молчит так выразительно, что ты все-таки снова переводишь на него взгляд. Он хочет еще чего-то возразить или?..       Увидев его лицо, ты сразу понимаешь, что нет. Он совсем не хочет возразить. Он настолько не хочет возразить, что это его парализует.       — Или… — предполагаешь ты осторожно, — ты хочешь, чтобы я смотрела?..       Он мелко и часто кивает. Хвост возбужденно бьет его по груди, после чего Рен ловит его и прижимает к себе одной рукой. Белый кончик закрывает нижнюю половину его лица, как раскрытый дамский веер.       Ты садишься ровнее и удобней, делая вид, что прекрасно понимаешь, что происходит. На самом деле ни черта ты не понимаешь. Ты не уверена даже, что проснулась в реальности, а не внутри сна. Но может, это и к лучшему, потому что во сне внутри сна решение дается тебе легко и приятно:       — Хорошо. Вот — я смотрю. Вперед.       Рен молча плюхается обратно на диван, так и не отпуская хвост от груди. Не сводит с тебя глаз — широко открытых и блестящих переливчатым звериным огнем. Вообще, Рен до сих пор поблескивает весь и целиком — ему не до конца удалось отмыть прилипчивый глиттер. То и дело на коже и в шерсти вспыхивают маленькими солнцами блестки.       Ты следишь за его руками: одна так и остается тискать хвост, а другая опускается по телу все ниже, но так медленно, будто Рен думает, что если будет тянуться не спеша, то и ты и не заметишь. Ты поджимаешь губы, чтобы не улыбнуться. Ты не уверена, что Рен воспримет улыбку правильно. Скорее всего, он решит, что ты над ним надсмехаешься. А тебе бы этого очень не хотелось.       Его рука крадучись добирается до пояса и аккуратно протискивается под резинку штанов. Что Рен там делает дальше, ты не можешь разобрать — мешает хвост. Тебе остается следить за запястьем Рена, за языком его тела и выражением лица.       Немножко поерзав, он вдруг дергает рукой, засунутой в штаны, с такой силой, что ты вздрагиваешь. Рен этого не замечает: он утыкается носом в мех хвоста, зажмуривается и продолжает дергать рукой так быстро и сильно, что тебе натурально становится страшно. Тебе стало бы страшно, даже если бы это делал человек с нормальными ногтями, а уж учитывая крючковатые когти…       — Рен… — зовешь ты осторожно, надеясь, что это заставит его замедлиться.       Он мычит с непонятной интонацией, но не то что не замедляется, а как будто даже наоборот — умудряется еще и ускориться.       Потому что ему нравится, как ты произносишь его имя. Что, ты думала, ты одна такая? А вот и нет. Он тоже от этого кайфует. Прямо сейчас он кайфует от этого так сильно, что не слышит за звуком своего имени твоих взволнованных интонаций.       — Рен, — зовешь ты опять и снова получаешь в ответ только сиплое мычание и немного лисьих скрипов на сдачу. Не зная, что еще делать, ты просто хватаешь его за дергающую руку. — Рен, стой! Перестань!       Он вздрагивает всем телом и быстро-быстро моргает, переводя взгляд с твоего лица на руку, которой ты сжимаешь его запястье.       — Что?! Т-ты передумала?       — Нет, я не передумала. Просто ты… Ты так… Это выглядело очень болезненно!       Рен, напрягшийся было, весь обмякает. Он раздраженно фыркает и закатывает глаза. Не такой реакции ты, конечно, ожидала. Это как вообще понимать?..       — Ну наверное потому, что так оно и есть, — скрипит Рен. — Ты такая простая, Монца…       — Чего… Объяснись, будь добр.       Ты слышишь что-то, похожее на зарождающийся рык, который так и не формируется до конца. Вместо этого Рен цедит сквозь зубы:       — Вот ты щас серьезно?       Ну что за игры?       — Да, я серьезно! Я не понимаю, поэтому объясни мне!       — Окей! Я дрочу уже!.. Не знаю даже! Десятый, что ли, раз за… сколько там прошло времени! Конечно, это больно! Но мне надо!       Наступает твоя очередь закатывать глаза. И ты делаешь с мстительным удовольствием! Потому что — ну вот он придумал проблему!       — Если тебе надо кончить, то не обязательно дергать себя за член так, будто ты пытаешься его оторвать!       — Я не пытаюсь его оторвать! Просто так быстрее!       — И больнее!       — Ну и что!       — Ну и все!       Он не находится, что на это ответить. Разевает рот, но захлопывает его и снова прячется за хвостом. Весь насупливается, как мокрый воробей, и хмуро молчит. Ты не знаешь, как у него получается молчать так осуждающе, но прекрасно слышишь обвинительное «все ты виновата» в каждой длящейся секунде повисшей между вами тишины. Тебе даже кажется, что ты видишь, как Рен беззвучно, одними губами, ворчит: «тебе вообще какое дело, оторву я себе член или не оторву…»       Большое и толстое тебе до этого дело. Предположительно такое же большое и толстое, как его член, на который у тебя много, много планов…       Очевидно, флажок Ответственного Взрослого опять переходит тебе в руки. И ты намерена нести его достойно.       — Я хочу сказать… Если тебе надо кончить, есть другие способы этого добиться. — Рен переводит на тебя взгляд. Все еще скорее смурной, чем заинтересованный, но ты продолжаешь: — Стимуляция простаты, например. Ты знаешь, что такое простата?       Ему хватает наглости опять закатить глаза. Вот ведь гаденыш! Ты ему помочь вообще-то пытаешься! А он еще и выделывается!       Тебе хочется стукнуть его. Или хотя бы ущипнуть. Что б знал! Но ты сдерживаешься и даже не стискиваешь его запястье сильнее, чем уже держишь. Ты напоминаешь себе, что Рену и так больно. И ты пытаешься не сделать ему больнее, а наоборот — помочь.       Помочь с решением проблемы, которую сама и создала. В самом деле, странно, что он не валяется у тебя в ногах, рассыпаясь в благодарностях.       Может твой мозг заткнуться хотя бы сейчас? Ну пожалуйста. Тебе хватает и Рена, который скрипит с оскорбленными интонациями:       — Да, я знаю, что такое простата! А мои когти ты видела?!       Ты поднимаешь руку, демонстрируя свой безупречный маникюр самой приличной и удобной длины — удобной не только для того, чтобы стучать по клавиатуре.       — Мои пальцы тебя устроят? — спрашиваешь ты гораздо более агрессивным тоном, чем ситуация заслуживает.       Рен застывает всем телом, глядя на твою руку так, будто на ней не пять пальцев, а пятнадцать. Как минимум. И, может быть, из их кончиков вырывается пламя. Или бьют салюты. Потому что смотрит он на них как на какую-то невидаль.       Через несколько секунд напряженной тишины до тебя доходит, что ты только что ему предложила.       О, Господи. Что ты только что ему предложила?..       А что не так? Ты просто протянула ему руку помощи! В которой он явно очень нуждается.       Нет, ну… Нет, ну да, но…       Ты всерьез пытаешься придумать «но». У тебя не получается. Даже поставленное тобой же раньше условие про секс — то есть, его отсутствие! — не срабатывает, ведь то, что ты предложила, оно, ну, не обязательно прямо секс. Сейчас в вашем случае это будет скорее…       Неотложная помощь.       Она самая. Самая платоническая, даже, можно сказать, клиническая неотложная помощь.       Как шприц с адреналином, которым экстренно заводят остановившееся сердце. Только не шприц. И не с адреналином. И не для сердца. Но в остальном — то же самое.       Да вообще. Это будет не сексуальней, чем ректальный осмотр в кабинете проктолога!       Точно.       Точно!       Ты громко прочищаешь горло.       — Я хочу помочь. В каком-то смысле, это даже логично. Я отчасти вызвала это неудобство, так? Будет справедливо, если я его и исправлю. Что скажешь?..       Рен прячется за хвостом и бубнит оттуда так тихо, что ты едва слышишь:       — Окей…       — Окей?       — Угу…       Он звучит как-то не слишком уверено.       Он просто смущается.       Хотелось бы тебе в это верить.       Ты ободряюще, как тебе кажется, сжимаешь его руку.       — Рен, если ты не уверен или…       — Я уверен! Я просто… Не ожидал. Что ты предложишь. Но я хочу. — Он даже отводит хвост от лица, чтобы повторить, глядя тебе прямо в глаза: — Я хочу. Очень.       Вот это уже гораздо больше похоже на то, что ты ожидала услышать.       Ты искренне улыбаешься.       — Хорошо.       Какой-то червячок сомнений все еще грызет тебя изнутри. Ты чувствуешь потребность уточнить:       — Но если тебе не понравится или ты решишь, что все-таки не хочешь этого по любой другой причине…       Рен раздраженно дергает губой, но ты сжимаешь его руку крепче и продолжаешь:       — Если! Просто если. Скажи мне об этом, и я остановлюсь. Или мы сделаем перерыв, чтобы продолжить позже или в другой раз. Окей?       Тебе никогда не приходилось проговаривать это так прямо. Обычно ты спишь с людьми, которые в курсе этих простейших базовых правил. Но Рен — вряд ли такой человек.       Если и есть на Земле тот, кому нужно знать, что согласие на секс — это не подписанный кровью дьявольский пакт, который надо довести до конца или умереть, пытаясь, то это Рен.       Ты не знаешь, воспринимает ли он твои слова всерьез, но ты просто не можешь их не озвучить.       — Мы договорились?       — Мы договорились, — отзывается он эхом.       — Хорошо. Посиди тут, я отойду на минуту.       Ты быстро поднимаешься на второй этаж, чтобы взять из сумки косметичку. Немного подумав, решаешь не нести с собой ее всю: берешь только порционный пакетик смазки и презерватив.       Последнее так будоражит твой чешуйчатый мозг, что ты чувствуешь короткий приступ головокружения. Ты убеждаешь чешуйчатую тварь расслабиться. Презерватив ты берешь совсем не для того, о чем она подумала. Просто у тебя нет с собой напальчников.       Ты быстро моешь руки. Раздумываешь, не почистить ли зубы, но чешуйчатый мозг жутко беснуется, подгоняя вернуться к Рену, и ты уже не смеешь спорить.       Не «не смеешь». Не хочешь.       По пути обратно ты все-таки заруливаешь на кухню, чтобы выпить воды и набрать большой стакан для Рена. Он так и ждет тебя, свернувшись калачиком на диване в гостиной.       — Выпей.       — Обязательно?       — Нет, конечно. Если хочешь. Ты выглядишь немного обезвоженным.       И скоро он лишится еще значительной части своих телесных жидкостей, так что лучше напиться заранее, ты права, ты права!       Ты пытаешься убрать влажную челку от его лица, но пальцы вязнут в рыжих волосах, погрузившись в них едва ли на фалангу.       — Боже, до чего же у тебя густые волосы…       Рен довольно щурится, все-таки отпивая воды.       — Еще не густые. Шуба отрастает к зиме.       — Будет еще гуще?       — Будет.       — Фантастика.       К твоему облегчению, он выдувает всю воду. Ты забираешь у него стакан и отставляешь его подальше.       Рен нервно шарит взглядом по комнате, решаясь останавливать его на тебе только на пару секунд за раз и только на чем-то невинном: волосах, руке, ноге. Не груди, животе или бедрах. Даже горло — запретная территория.       Особенно горло. Его больше всего хочется укусить.       — Что теперь? — спрашивает он. — Мне надо… раздеться или как?..       — Нет, Рен, я бы хотела раздеть тебя сама. Если ты не против?       — О… кей. Тогда… Как мне?..       Тебе, конечно, хотелось бы, чтобы он лег поперек твоих бедер — так, чтобы его член пришелся между твоих ляжек, а круглый, крепкий зад оказался прямо под ведущей рукой…       Идеально для порки.       И не только. Но ты боишься, что для Рена это может оказаться слишком большим прыжком от того, к чему он привык. Что бы это, блин, не было. Поэтому ты предлагаешь самую, как тебе кажется, комфортную для него позу:       — Встань на четвереньки, пожалуйста.