16. Последняя капля

      Ты слышишь рычащий смешок на краю сознания, но одергиваешь чешуйчатый мозг раньше, чем он успевает прокомментировать, почему такая поза будет удобной для Рена. Нет, не по этим причинам. Просто так он сможет сам регулировать зрительный контакт и, если захочет, ритм, кхм… массажа.       Рен выполняет твою просьбу — немного дергано, но с явной охотой. Ты раскидываешь диванные подушки так, чтобы ему было удобней стоять на четвереньках. Пару суешь под грудь и голову.       — Можешь опуститься на локти или на подушки. Попробуй.       С такого ракурса ты не видишь его лица — только краешек щеки; красной, как стоп-сигнал светофора.       Рен нерешительно прогибается в спине, ложась грудью на подушки. Копошится, подгребая их под себя получше, и, в конце концов, удовлетворенно вздыхает.       — Удобно? — спрашиваешь ты.       — Угум.       Что ж.       Ты встаешь на колени позади Рена. Наверное, тебе стоит поспешить, но ты не можешь себя заставить. Хочется наоборот смаковать каждую секунду и каждый жест — и свой, и Рена.       Ты берешься за подол его футболки и спускаешь ее по выгнутой спине, обнажая поясницу. Хвост, до этого неподвижно висевший между расставленных коленей Рена, дергается, поджимаясь между ног, стоит тебе только коснуться покрытого рыже-черной шерстью основания.       — За хвост лучше не трогать?       — Нет, ну… Можно…       — Но?       — Осторожно.       — Поняла.       Ты расстегиваешь пуговицу петли, идущей внахлест хвоста. Следуя пальцами по поясу, заводишь руки под живот Рена. Мышцы под твоими ладонями коротко подергиваются, прежде чем снова расслабиться. Хвост все еще поджат, так что ты спрашиваешь, не решаясь отвести его сама:       — Можно?       — Что?.. А. Прости. Да.       Рен расслабляет хвост, давая ему повиснуть. Ты не стягиваешь штаны сразу после этого. Какое-то время просто гладишь Рена по животу, играясь с мягким, чуть влажным мехом.       Когда мускулы пресса перестают нервно поджиматься в ответ на твои касания, ты поддеваешь резинку штанов и белья и не спеша оттягиваешь вниз, подальше от живота, так, чтобы освободить измученный член, не касаясь его ни руками, ни тканью. Рен поводит бедрами, помогая. Тихо шипит, когда ты все-таки случайно задеваешь костяшкой пальца что-то очень горячее и влажное.       — Прости.       — Ничего. Это не ты, это просто… воздух.       Ох. Бедный малыш. Даже теплый воздух на натертой промокшей коже кажется холодным и заставляет шипеть от перепада температур.       Утешь его.       Ты постараешься.       Стягивая штаны с его ног до конца, ты сознательно смотришь только на свои руки и сжатую в них ткань. Как ребенок, смиренно ждущий Рождества, чтобы открыть подарки, ты не хочешь испортить себе сюрприз.       Когда со штанами покончено, ты поднимаешь взгляд, ожидая увидеть чудо. Но самая интересная часть оказывается снова закрыта поджатым хвостом. Ты тихо усмехаешься. Ты не собираешься торопить Рена. Тебе важно, чтобы он убрал хвост сам.       Пока он решает, стоит ли это делать…       Скорее, пока до него доходит, что хвост не будут отдирать силой и его вообще-то надо убрать самостоятельно.       …ты просто наслаждаешься видом.       Сзади на Рене намного меньше шрамов. Если увидишь его со спины, то никак не будешь ожидать, что спереди на нем живого места нет.       Сделал ли Стрейд так специально? Наверное, да. Этим он будто одел Рена в неснимаемый шутовской костюм: пятнисто-полосатый спереди и чистенько монохромный сзади. Контраст между иссеченным торсом и гладкой спиной сразу бросается в глаза, когда видишь его обнаженным.       Подчеркивает работу мастера.       В очередной раз ты жалеешь о том, что Стрейд уже мертв. Тебе хотелось бы убить его самой. Ты не думаешь, что у тебя получилось бы, конечно. Вряд ли бы ты смогла добиться его смерти даже ценой собственной жизни, как добилась та храбрая девушка, воткнувшая нож ему в горло. Но сейчас, в безопасности светлой гостиной и в ожидании чуда, ты позволяешь себе развлечься фантазиями об убийстве Стрейда. Только мимолетно, не дольше жалкой минутки. У тебя, в конце концов, есть дела поважнее. Твоя реальность сейчас приятней самых кровавых фантазий.       Мысленно убив Стрейда пару раз, ты снова сосредотачиваешь все внимание на Рене. Смотришь, как шерсть от основания его хвоста дорожкой крадется вверх по позвоночнику, постепенно истончаясь до тех пор, пока не пропадает, уступая золотистой коже. Выше торчащих лопаток плечи Рена все еще укрыты закатанной футболкой, но ты видишь узкий ручеек рыжего меха, спускающийся между них от холки, которая, видимо, тоже покрыта шерстью. Ты проверишь это позже, если он позволит.       Пока ты просто заново поражаешься тому, какой славный у Рена цвет кожи — насыщенный, как лучшее оливковое масло или румяное песочное печенье. Ты благодаришь прошлую себя, сбросившую в воду самые правильные бомбочки для ванной. Это было не иначе как провиденье Божье. Высшие силы вели тогда твою руку, чтобы теперь твои глаза могли любоваться Реном в полном его великолепии. Потому что из-за глиттера он в самом деле кажется отлитым из золота. Блестит и переливается, как самая настоящая драгоценность.       — Монца?..       — Хм?       Рен поворачивает голову, чтобы посмотреть на тебя одним широко распахнутым глазом.       — Ты передумала?..       Опять этот вопрос. Ты скрепляешь свое сердце, не позволяя ему разбиваться. Качаешь головой.       — Нет. Просто жду, когда ты решишь убрать хвост.       — Я — чего?.. Ой.       Кажется, он только сейчас понимает, что все это время держал хвост поджатым. Отводит его в сторону, в тот же момент отворачивая от тебя лицо, будто боится увидеть на твоем — разочарование.       Не будто.       Пусть не боится. Тебе нравится все, что ты видишь. Каждый кусочек кожи, каждый волосок белого меха, которым густо укрыто все между ног Рена, кроме мошонки и висящего в обрамлении раздвинутых ляжек члена.       При взгляде на последний твой рот сразу увлажняется слюной, будто уже готовится принять в себя покрасневшую, щедро смоченную текущим предсеменем плоть. Уголки губ покалывает при мысли о том, как им придется натянуться до боли, чтобы обхватить ствол — короткий и такой, такой аппетитно толстый…       Твой любимый размер.       С твоего ракурса сложно все хорошо рассмотреть, но ты готова поклясться — член Рена действительно выглядит так, будто кто-то слепил его по твоим любимым меркам. Он кажется почти человеческим…       Ты ему льстишь.       Ты уже сомневаешься, что «человеческий» — это лестное определение, потому что то, что ты видишь сейчас, выглядит интересней, чем все человеческие члены вместе взятые. Ты отмечаешь зауженную, как наконечник стрелы, головку, под которой топорщатся ребристые наросты, нисходящие в гладкую кожу ствола. Ниже середины тот снова бугрится двумя крупными выступающими штуковинами, которым ты и не можешь так сразу придумать названия. Это тот самый узел, о котором хотел знать чешуйчатый мозг? Ты понятия не имеешь.       Зато ты сразу хочешь проверить, как приятно будет почувствовать все это внутри себя.       Хвост Рена дергается с явным намерением опять поджаться между ног, но ты отводишь его в сторону.       — Не закрывайся, — просишь ты, вспомнив, что Рен не умеет читать твои мысли, зато отлично умеет загоняться. Одному Богу известно, что он успел себе надумать, пока ты сидела, онемевшая от впечатлений. — Ты очень красивый, Рен. Дай мне на тебя посмотреть.       Он издает какие-то не очень человеческие звуки, но не пытается снова прикрыться хвостом. Ты считаешь это хорошим знаком.       Сложив ладонь лодочкой, ты подставляешь ее под мошонку, покачиваешь рукой, взвешивая тяжелые крупные яички. По кожистому шву между ними идет узкая дорожка шерсти, выше тонущая в густом мехе, которым полностью укрыта промежность. Безволосая мошонка выглядит контрастно темной на фоне белого пуха, но тем больше хочется ее приласкать и помять. Звуки Рена становятся громче, когда ты позволяешь себе чуть сжать пальцы, так что ты спрашиваешь:       — Здесь тоже больно?       Он мотает головой, но тебе мало такого ответа. Может, он просто так чешет нос об подушку, кто его знает? Точно не ты.       — Отвечай мне словами, Рен. Здесь нельзя трогать?       — Можно! — отвечает он поспешно и голосом значительно более сиплым, чем обычно. Глубже выгибает спину и подается назад, вкладывая себя тебе в ладонь. — Трогай все, вообще что хочешь! Пожалуйста…       Ну, раз уж он так просит…       Ты не можешь ему отказать.       Больше ты не думаешь ни о чем. Просто наклоняешься и припадаешь к Рену ртом.       Ты ожидаешь от своего чешуйчатого мозга лавины ехидных комментариев. «Очень профессионально, мисс Проктолог!», «ах да, самый Нормальный и Обычный ректальный осмотр», «не забудь потом сказать Рену, что если такое действительно произойдет с ним в кабинете проктолога, то ему надо будет бежать оттуда со всех ног».       Твой чешуйчатый мозг молчит и просто трясется от радости. Возможно, ты тоже дрожишь — ты уже не можешь этого понять. Все твое существо сосредотачивается на Рене: его вкусе, запахе, текстуре кожи под твоими губами и языком.       Ты тонешь в звуках, которые он издает: взволнованных по началу, но постепенно становящихся все мягче и просительней. Он наслаждается тем, что ты делаешь. Он хочет еще.       Ты даешь ему еще и больше того. Вылизываешь так старательно и вдумчиво, будто сдаешь экзамен по стимуляции ануса ртом.       Если бы такой экзамен правда существовал, ты бы закрыла его на отлично. Судя по стонам Рена, он бы с радостью написал тебе положительную рекомендацию. Он даже не пытается зажиматься, наоборот — открывается навстречу твоему языку с такой готовностью, будто всю жизнь этого ждал. Ты разводишь его ягодицы в стороны, чтобы помочь языку протиснуться за кольцо смоченных слюной мышц. Почувствовав тебя внутри, Рен вдруг сжимается с такой силой, что ты мысленно прощаешься со способностью выражаться словами через рот. Ты не чувствуешь больших сожалений по этому поводу. Если уж лишаться языка, то только таким способом.       Ты гладишь Рена по поджатым ягодицам и напряженным бедрам, успокаивая и наслаждаясь гладкостью его кожи между борозд шрамов. За пределами пышных меховых островков на груди, животе, подмышками и между ног, на Рене как будто и правда нет больше ни волоска. Это непривычно, но ты бы не стала жаловаться, даже если б могла.       Чуть погодя, Рен все-таки расслабляется достаточно, чтобы ты могла вынуть из него язык. И, мокро поцеловав тут же сокращающиеся мышцы ануса, попроситься обратно внутрь — в нежное, шелковистое тепло. Рен пускает тебя и больше не пытается оторвать язык — ты свободно трахаешь им постепенно растягивающийся анус, в промежутках целуя взасос. Ты не заботишься о том, чтобы делать это тихо и аккуратно. Ты ждала этого слишком долго, чтобы теперь растрачиваться на жеманности. Ты хлюпаешь и чавкаешь немногим тише самого Рена. Слюна не капает с твоего подбородка только потому, что раньше впитывается в белый мех.       К тому моменту как язык начинает проскальзывать внутрь почти без усилий, ты не чувствуешь себя даже примерно сытой. Ты прерываешься только для того, чтобы надорвать упаковку смазки и выдавить ее на пальцы. Слюны, возможно, и было бы достаточно, чтобы отыметь Рена без боли и с комфортом, но ты просто любишь, чтобы все было максимально мокрым и скользким.       Обратив внимание на член Рена, ты делаешь мысленную заметку в следующий раз использовать вместо смазки его предсемя — оно течет так свободно, что под Реном уже успевает скопиться лужица. Ты не глядя нашариваешь его штаны и подстилаешь между расставленных коленей, чтобы текло не на диванные подушки.       Какая забота.       Да. Это ты. Мисс Забота. Госпожа Бережность. Не тебе же стирать эти подушки.       Ты с большой заботой размазываешь по анусу Рена прозрачную смазку, пока бережно зацеловываешь кожу и шерсть вокруг, постепенно спускаясь ниже. Трешься носом о намокший мех, прихватываешь губами сопревшую мошонку, нежно целуешь поджимающиеся яички. Посасывая их, начинаешь проталкивать палец внутрь. Рен скулит и мявкает что-то нечленораздельное. Этот звук имел бы все шансы встревожить тебя и заставить остановиться, если бы Рен не начал покачиваться навстречу твоим рукам и поцелуям.       — Умница, — хвалишь ты его, чмокая в полосатую ляжку.       Рен мявкает громче и принимается насаживаться на твой палец глубже. Когда тот входит до костяшки кулака, ты кладешь свободную руку на поясницу Рена, останавливая его. Испытательно прокручиваешь палец внутри, сгибаешь и разгибаешь, умышленно избегая касаться простаты. Рен издает много забавных звуков, в которых нет ничего человеческого.       — Еще? — спрашиваешь ты, с не самым тонким намеком поглаживая края стянутого вокруг одного пальца ануса другими.       Рен пыхтит и скрипит. Приходится напомнить:       — Я по-лисьи не понимаю, Рен.       Ты только чудом сдерживаешься, чтобы не подкрепить свои слова смачным шлепком по оттопыренному заду. Кожа на нем до того чистая и золотистая, что так и просит оставить на себе красный отпечаток ладони. Лучше — не один.       — Не ос… Не оста… — пытается сказать Рен. Вот выбрал же длинное слово, бедняга. Смекнув, что с таким количеством слогов не справится, он тявкает короткое и ясное: — Еще!       Сэр, есть, сэр.       Ты даешь ему еще. Второй палец протискивается внутрь с заметным трудом. Ты не торопишься — достаешь его и возвращаешь, с каждым разом вводя все глубже. Но недостаточно быстро на вкус Рена, судя по тому, что он снова начинает раскачиваться. В этот раз его самодеятельность тебе не нравится. Ты видишь следы разрывов — давно зажившие, они все еще выглядят злыми. Пока ты жива и пока это в твоих силах, ты не позволишь им раскрыться даже на волосок. Ни этим шрамам, ни любым другим на его теле.       Ты берешься за основание хвоста — Рен всполошено выгибается и взмахивает им, ударяя тебя по лицу, как подушкой.       — Терпение, — убеждаешь ты, уворачиваясь от крутящегося в воздухе пушистого хлыста.       Рен недовольно кхекает по-лисьи. Ты крепче сжимаешь хвост. Его оказывается ну очень удобно и приятно держать в кулаке.       — Терпение — добродетель, — напоминаешь ты Рену и себе, чтобы подавить желание перегнуть его через колено и все-таки отшлепать прямо здесь и сейчас.       Покхекав еще для проформы, Рен расслабляет хвост и затихает. В награду за послушание ты достаешь из него пальцы целиком и, скрестив, начинаешь медленно вкручивать в зад, поворачивая руку то в одну сторону, то в другую. После каждой новой прошедшей внутрь фаланги повторяешь процесс с начала. Рен стонет долго, низко и восхитительно развратно.       — Нравится, когда я тебя растягиваю?       — Мхм!..       «Мхм» — это не совсем слово, но ты прощаешь Рену эту оплошность, довольствуясь тем, как чудесно он пыхтит и постанывает. Мускулы спины и бедер напрягаются и опадают под его кожей в усилии держаться, не двигаясь.       В последний раз достав и вкрутив пальцы обратно до упора, ты оставляешь их внутри. Расплетаешь и сплетаешь, наслаждаясь тем, как горячие стенки кишки льнут к ним, не желая выпускать. Рен, которому не хватает этих движений, ритмично сокращает мышцы, будто посасывая твои пальцы задницей. Хитрюга.       От первого же прикосновения к пухлой от возбуждения простате его выгибает дугой. Ты гладишь вспотевшую поясницу, шепчешь что-то успокоительное и бессмысленное, не сбавляя напора на нужную точку. Хвост снова принимается хлестать в воздухе, и ты опять сжимаешь его за основание, присмиряя, а сама следишь за остальным телом Рена. За его членом — особенно пристально.       Уже скоро с головки начинает капать сперма — белая и густая, как жирный йогурт. Тебе жутко хочется узнать, какая она на вкус. Ты до боли прикусываешь губу, отгоняя эти мысли. Удовольствие Рена сейчас на первом месте. Ты — только шприц с адреналином или что-то такое. Причем тут шприц с адреналином? Ты уже не помнишь, да и какая разница, когда Рен так мило поджимает и снова растопыривает пальцы на ногах.       Его рука протягивается вниз, и ты едва успеваешь поймать ее, не давая схватиться за член.       — Не трогай.       В ответ ты получаешь новую порцию возмущенного кхеканья. Странный, но не неприятный звук. Похож то ли на тихое хрюканье, то ли на не до конца оформившийся лай.       Рен скребет когтями по обивке дивана, крутит запястьем, пытаясь освободить руку.       — Рен, не трогай. Ты же сам сказал, что больно.       — Мне надо! — гундит он капризно.       — Чего тебе надо?       Он хнычет и кхекает, прежде чем ответить:       — Кончить…       — Малыш… — ты ободряюще сжимаешь его ладонь. Он цепляется за нее с такой силой, будто иначе его унесет ветром, как один там домик в Канзасе. — Но ты же уже кончаешь. Посмотри сам.       Он опирается на локоть, чтобы посмотреть под себя. Непонимающе щурится и хлопает слипшимися ресницами, глядя на собственный член, из которого опять лениво вытекает небольшая порция спермы. Она протягивается длинной каплей, прежде чем упасть в лужу скопившихся жидкостей: новая перламутровая жемчужина в прозрачном разливе предсемени.       По выражению лица и вспугнутым звукам Рена несложно сказать, что он плохо понимает, что происходит.       — Это нормально, — утешаешь ты. — Не переживай. Тебе приятно?       — Приятно… — отзывается он. Односложно, но искренне.       — Тогда расслабься. Дай мне о тебе позаботиться, ладно?       — Ладно… Конечно… Да…       Кажется, он пытается добавить «спасибо», но очередная волна удовольствия лишает его способности говорить словами. Он заваливается обратно на подушки, не отпуская твою руку. Переплетает ваши пальцы и держится нежно, но крепко. Ты не возражаешь.       Когда у тебя устает рука, ты заменяешь пальцы языком, давая плечу и мышцам предплечья отдохнуть. Рену уже не нужно много, чтобы продолжать кончать — он возбужден настолько, что наверняка выдоил бы себя досуха, даже если бы ты оставила его задницу в покое и просто гладила по голове и хвалила за каждый успешный вдох. В его состоянии последнее тоже — подвиг.       Ты не оставляешь его в покое. Ты слишком долго отказывала себе в этом удовольствии, чтобы теперь лишаться его так скоро. Ты неторопливо вылизываешь края ануса, покрасневшего и припухшего от внимания, с напором гладишь языком скользкие внутренние стенки. Рен уже растянут достаточно хорошо, чтобы ты не боялась его ранить, так что ты не пытаешься его остановить, когда он снова начинает раскачиваться, насаживаясь на твой вытянутый язык.       Свободной рукой ты мнешь круглые упругие ягодицы, и если и позволяешь себе немного помечтать о том, как они нальются цветом и жаром от шлепков, то делаешь это молча, так что ни у кого не получается тебя осудить. Даже у чешуйчатого мозга, который слишком занят вашим взаимным наслаждением, чтобы отпускать саркастичные комментарии. Большая редкость, между прочим.       К тому времени, когда Рен впервые кончает всухую, ты не чувствуешь себя ни достаточно уставшей, ни удовлетворенной. Тебе мало. Ты хочешь еще. Но стоны Рена приобретают плаксивый, замученный характер, и тебе не хватает ни жесткости, ни жестокости продолжать доить его.       Ты помогаешь ему улечься на бок и сама ложишься за ним, как большая ложечка — к маленькой. Выступающие кости его лопаток немного давят тебе на грудь, но ты не жалуешься. Весь взмокший, как мышь, Рен красиво лоснится от пота. Вьющиеся от влаги волосы щекочут тебе лицо, от силы их запаха кружится голова. За цветочной сладостью шампуня и ароматических масел из бомбочек для ванной ты чувствуешь знакомую резкость животного мускуса. Ты хочешь, чтобы этот запах остался на тебе навсегда. Ты хочешь такие духи.       Ты хочешь, чтобы это был не последний раз, когда ты можешь лежать, обняв Рена, и дышать его запахом.       — Рен, — зовешь ты шепотом, опасаясь повышать голос, когда твое лицо так близко к его ушам, — Рен, малыш, у тебя все еще стоит…       Он пристыжено скрипит и пытается подтянуть ноги к животу. Будто если спрячет торчащий колом член от твоего взгляда, то проблема испарится.       Ты давишь на его бедра, заставляя опустить ноги. Ловишь хвост и зажимаешь его между своих коленей, не давая мотаться.       — Я хочу кое-что попробовать, чтобы помочь тебе. Но для этого мне придется потрогать твой член. Ты потерпишь? Немножко. Пожалуйста, Рен?       Он кивает. Сам берет тебя за руку и опускает ее себе между ног, где шерсть совсем слиплась от влаги и стала особенно шелковистой.       — Спасибо.       Член Рена для тебя все еще больше загадка, чем нет. В нем много вещей, которые ты не знаешь, как трогать. Но головка выглядит вполне человеческой. С этим можно работать.       Ты представляешь себя естествоиспытательницей, первопроходицей, покоряющей новую никому не известную высоту. Ребристые штуковины под головкой члена на ощупь в самом деле похожи на горные хребты — частые и твердые. Но они оказываются совсем не каменными, потому что упруго мнутся под твоими пальцами, и очень чувствительными, потому что от первого же прикосновения Рен тявкает и лягает воздух.       В качестве извинения ты мелко зацеловываешь его шею. Он откидывает голову, открываясь тебе больше. Его горло вибрирует тихим рыком под твоими губами. Наверное, думаешь ты, что-то там, под его кожей, переплетено совсем не по-людски, раз он может издавать такие звуки. Тебе они нравятся. Ты готова слушать их до конца своих дней.       Медленно давя на член, ты отводишь его подальше от живота, оставляя торчать под прямым углом к телу — последняя дань уважения запачканному дивану, который, дай Бог, все-таки не промокнет насквозь. Отмыть пол и ковер будет проще, чем подушки.       Ты накрываешь горячую головку ладонью, складываешь пальцы так, чтобы твоя кожа плотно прилегла ко всему, кроме уздечки, и принимаешься быстро, с силой крутить ладонью, натирая гланды и давя на щель уретры. Рен бьется в твоих руках выброшенной на берег рыбой, брыкается, будто пытаясь оттолкнуть от себя кого-то невидимого.       Долго терпеть ни ему, ни тебе не приходится. Ты не успеваешь досчитать до трех Миссисипи, как первая горячая струя бьет тебе в ладонь, рассыпаясь из-под нее широким веером брызг. Рен стонет так громко, что у тебя закладывает уши.       — Шшш, тихо, тихо… Все хорошо, Рен. Все хорошо.       Он немо плямкает губами, глядя на свой член, все еще укрытый твоей ладонью, с которой падают редкие прозрачные капли. Кажется, пытается что-то сказать, но у него не выходит. Тебе несложно догадаться, что именно его так озадачило.       — Первый раз кончаешь сквиртом?.. Мужчины так тоже умеют. Сюрприз.       Может, ты ошибаешься. Может, Рен кончает сквиртом каждый день вместо завтрака, обеда и ужина, может, у него черный пояс по оргазмам сквиртом. Но пока он не может внятно ответить, ты позволяешь себе думать так, как тебе нравится. Что это действительно первый раз, когда сексуальное удовольствие открывается ему с такой стороны. Ты гордишься тем, что это происходит с ним под твоими руками.       И это только начало.       Ты заберешь все его первые разы. Ты заберешь у него все, что он сможет отдать.       Ты заберешь больше, чем это.       — Давай сделаем так еще раз. Еще разок, Рен, последний, честно.       Для приличия дождавшись кивка, ты снова берешься за дело.       После последнего разочка настает очередь самого последнего, и самого препоследнего, и самого-пресамого препоследнего. На наисамом наипоследнейшем, ты клянешься мамой, разочке, бьющая из члена струя не кончается после пары секунд, как все до нее. Прозрачная раньше жидкость окрашивается цветом и льется, льется, льется свободным потоком.       Рен сипит, задыхаясь то ли от острых ощущений, то ли от стыда, то ли от их гремучей смеси. Пытается закрыться ногами и хвостом, но ты не позволяешь — держишься за его член аккуратно и крепко, пока поток не останавливается. Стряхнув последние капли, замечаешь, что он наконец начинает обмякать в твоей ладони. Ты осторожно укладываешь его на мокрый мех, как на перинку.       Рена трясет так, будто он собирается взлететь или пытается выпрыгнуть из собственной кожи. Ты крепко обнимаешь его руками и ногами, трешься щекой об его горящее, липкое от пота лицо. Держишь на месте, как якорь.       — Все хорошо. Все закончилось. Ты молодец, Рен. Хороший, смелый мальчик.       Ты целуешь острый угол его челюсти, покрываешь мелкими поцелуями край кровоподтека. Кожа Рена сейчас горит равномерным жаром, горячая, как раздутые угли.       Ты только теперь замечаешь его голые плечи. Видимо, в какой-то момент он сам снял футболку, а ты и не обратила на это внимание, слишком увлеченная вылизыванием его задницы. Ты об этом не жалеешь. Ты не жалеешь даже о том, что видишь на его голых плечах. Цепь сигаретных — сигарных — ожогов укрывает их в несколько длинных рядов, как жуткое комковатое боа. Ты чмокаешь пару самых крупных. Рен дергается так, будто ты его укусила или ударила. Ты решаешь больше не касаться его шрамов. Это был глупый импульс. Ты не хочешь, чтобы удовольствие, которое даешь ты, ассоциировалось у Рена со шрамами — и тем, кто их оставил.       Расслабившись достаточно, чтобы перестать трястись, Рен начинает копошиться. Ты расплетаешь руки и ноги, позволяя ему повернуться на другой бок — лицом к тебе. Он едва может держать глаза открытыми, тыкается в тебя губами, как слепой щенок, и что-то невнятно мямлит.       Ты не понимаешь ни слова. Ты не уверена даже, что он говорит по-английски. Но ты все равно соглашаешься с каждым словом, потому что это то, что ему сейчас явно нужно.       — Конечно. Ты абсолютно прав. Да. Да, Рен. Хорошо. Обязательно.       Может, он признается тебе в любви и зовет замуж. Может, предлагает ассасинировать Папу Римского. Тебе плевать. Это не имеет значения. Ты подписываешься на все, прекрасно понимая, что завтра Рен и сам не сможет вспомнить, что несет сейчас.       Успокоенный твоим согласием, он прячет лицо у тебя под подбородком, уткнувшись мокрым носом в горло, и затихает. Ты гладишь его по затылку, мягко чешешь за расслабленными плюшевыми ушами.       — Только не засыпай здесь, пожалуйста. Пойдем в кровать, Рен. Ты можешь идти?       Если и может, то явно не хочет. Выражать протест словами он больше не пытается — просто крепко обнимает тебя руками, ногами и хвостом. Подняться с такой ношей можно даже не пробовать.       Приходится его уговаривать. Одними словами большого успеха ты не добиваешься, так что рискуешь потянуть за хвост. Вот это сразу приводит его в чувство.       — Спать. Кровать, — повторяешь ты максимально простыми словами и быстро — неизвестно, насколько открылось его окно вменяемости. Взявшись за острый подбородок, разворачиваешь его лицо в нужную сторону и тыкаешь пальцем в направлении лестницы. — Наверх. Топ-топ!       Подгоняющий шлепок по заду Рен, судя по сиплому смешку, принимает за флирт. Ты берешь этот факт на заметку. Может, он все-таки будет не против порки… Эта мысль придает тебе сил.       Подъем по лестнице на второй этаж все равно по сложности оказывается похож на восхождение на Эверест. Рен не стесняется опираться на тебя всем весом, пару раз даже пытается вскарабкаться на тебя с ногами, как мартышка на дерево. Это невыносимо, и не только фигурально.       — Рен, — кряхтишь ты, с трудом удерживаясь на ногах, — я, конечно, называю тебя малышом, но ты же понимаешь, что я это не буквально, да? Ты же понимаешь, Рен? Не вешайся так, я тебя не унесу!       После того, как вы чуть не скатываетесь с лестницы кубарем, Рен бросает попытки взобраться к тебе на руки и послушно шаркает до кровати заплетающимися ногами. Уложить его в постель оказывается очередным испытанием, очищающим карму. Ложится Рен послушно, но вот отпускать тебя от себя не хочет ни в какую. Разумные доводы («я отойду на минуту и вернусь», «тебя надо хотя бы обтереть», «тебе надо попить») не срабатывают, как и ложь, на которую ты решаешься от отчаяния («мне надо в туалет», «мне звонят», «пожар! горим!»).       Не придумав ничего лучше, ты просто ждешь, пока он уснет. Потом методично вынимаешь крючковатые когти из своей одежды, по одному разжимаешь скрюченные пальцы, которыми Рен за тебя держится. Освободившись, мысленно быстро читаешь молитву, надеясь, что Рен не прыгнет тебе на спину, как только ты отвернешься.       Он не прыгает. Ты спокойно отходишь по делам и возвращаешься с влажным полотенцем и стаканом воды.       Тебя приветствует пустая кровать. Рен, свернувшись клубком и прикрывшись хвостом, как одеялом, лежит в гнезде.       Желчь поднимается по твоему горлу и горечью разливается на языке, когда ты видишь, как Рен обнимает рубашку цвета зеленого хаки. Слишком много усилий уходит на то, чтобы остановить свои пальцы и не сжать в них стакан так, чтобы стекло лопнуло.       Ты подчеркнуто аккуратно ставишь стакан на пол — Рен попьет, когда захочет. Осторожно вытираешь полотенцем его липкую кожу, насколько позволяет закрытая поза для сна.       Ты не уверена до конца, что тобою движет, когда ты снимаешь с себя футболку. Ты чувствуешь себя Индианой Джонсом, обезвреживающим ловушку с нажимной плитой, на которой стоит древнее сокровище. Рубашка Стрейда не похожа на драгоценный артефакт майя, но Рен цепляется за нее так, будто ничем другим она быть не может. После пары минут или пары часов бережных манипуляций, тебе удается вытянуть ее до конца. Пальцы Рена нервно сжимаются вокруг пустоты, и ты суешь в них футболку, пахнущую тобой. Он обнимает ее крепче прежнего, зарывается в ткань лицом и глубоко, облегченно вздыхает.       Горечь желчи почти уходит из твоего рта. Почти — но не до конца.       Ты коротко нюхаешь рубашку Стрейда. Она пахнет Реном — сладковато и немного резко. Пряно.       Пожав плечами, ты встаешь на ноги и выходишь из комнаты, неплотно, чтобы не хлопать, прикрыв за собой дверь.       Жидкость для розжига, как и надеялась, ты находишь у закрытого гриля на заднем дворе. Поднимать крышку приходится в несколько заходов. То ли она заржавела, то ли у тебя не хватает сил даже на такую малость. Не важно. Главное, что ты справляешься.       Швырнув рубашку на гриль, ты поливаешь ее пахучей жидкостью. К счастью, зажигалка с длинным носиком, валявшаяся тут же, все еще работает. Пламя подпрыгивает высоко в воздух — сильное и радостно-рыжее.       Ты смотришь в него, не думая ни о чем, до тех пор, пока рубашка не прогорает до конца. Собрав горячие покореженные остатки пуговиц, ты закидываешь их за забор и со спокойной душой уходишь спать.       Ты не знаешь, что будешь делать, когда Рен обнаружит пропажу и взбесится.       «Если». Не «когда».       «Если» или «когда», это проблема для будущей тебя.