Occide me si potes

Мирно спится маленькой птице.

Она в этом мире была совсем одна,

И даже не знала от чего умерла.

Теперь её тельце хранится в покое сна.

Я хочу быть, как эта птица,

А может, я и есть она?

Вечно одинокая –среди миллионов.

Вечно чужая — среди своих единиц.

Пыталась подняться выше крыши,

Шла сломанной лестницей ввысь.

Что ж, пришло время падать

Ниже всех измерительных единиц…

***

      Мышцы на исцарапанном и испачканном, кровью и грязью, лице темноволосого мальчика неустанно пульсировали. Напоминая отдельных живых существ, пытающихся освободиться от оков страдания.       Красные глаза продолжали выделять остатки слез, которые стекали по щекам жгучими рубиновыми ручьями, оставляя на своем пути следы непреодолимого горя. Искусанные губы дрожали, словно едва живые бабочки, беспомощно бьющиеся в паутине безысходности. Однако, все никак не могли найти утешения в облегчающей смерти.        Глаза нервно озирались вокруг, выискивая потенциальную опасность. Этот вид походил на раненое животное, загонное в угол, ожидая неизбежного столкновения с хищником.       Страх, отчаяние и тревожность пронизывали каждую его клетку, словно вибрация на самом глубоком уровне, превращая маленького Федора в живой манекен, демонстрирующий миру, лишь часть внутренней бури. И все это происходило в тесной комнате, где его запирал отец, стоило ему где-то провинится. То самое место, где казалось время замедлилось, чтобы уловить каждый миг мук ребенка.       Только вот, Достоевский не был прямым участником, а лишь посторонним наблюдателем. Безразличие и неспособность соболезновать тут же исчезали.       Он должен был защитить этого ребенка! Обязан смочь сделать это хотя бы сейчас…сейчас…сейчас…       Но ноги врастали в прогнивший пол, тело не поддавалось контролю. Чувство гнева и обиды разливалось по его жилам и заполняло каждую частичку сознания.       Федор словно живая, но все же неповоротная статуя, закаменевши, стоял и смотрел, окунаясь в прошлое.       Двери противно заскрипели, в дверном проёме виднелась мужская фигура. Нет, не фигура, скорее фантом с ярко выраженными чертами лица. Достоевский по сей день помнил каждую морщинку на лице отца, широкий лоб, ярко выраженные скулы, низко посаженые глаза. Противную усмешку коя пряталась в отчей бороде.       — Дею я не по своей воле, Бог карает непослушание. — Заговорил мужчина пряча под рубашку нательный крест. Он сделал шаг в комнату, а малыш Федор сильнее вжался в стену. Достоевский, наблюдавший за этим, было хотел ринуться вперёд, загородить собой ребенка, но так и не смог. — Надеюсь, что ты усвоил урок, поэтому просто извинись.       Мальчик лишь всхлипывал. Он не считал себя в чем либо виноватым. Он не понимал отцовской жестокости.       — Ну же, Федор, всего лишь помолись господу о прощении. — Подначивал отец.       Мальчишка отрицательно кивнул, и тут же, вслед за этим рука родителя оставила на левой щеке ребенка красный след от громкой пощёчины. — Если тебя ударят по левой щеке — подставь правую.       «Подставь правую, только если ты взаправду признаешь вину.» — Мысленно поправил своего отца уже взрослый Достоевский, кой не понаслышке знал, что люди слишком наверно трактуют святые писания выворачивая их в свою пользу и принижение себе подобных.       Федор был уверен, что лишь один он знает и понимает каждую библейскую строку. Если бы не гнев и окаменелость тела, он бы сам влепил отцу пощечину. Но уже не защищая маленького себя, а за то что, тот осквернял лик Господа, Иисуса Христа сына Божьего и святые писания, своими неверными трактовками.       Отказом подставить щеку, маленький Достоевский, хоть неосознанно, но хотел отстоять свою невиновность в обвинениях, и, следовательно, дал понять, что он не заслужил презрения.       — Если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня? — Из-под лобъя глядя на отца шепотом произнес мальчик. Отчего мужчина опешил. Его родной сын обращался к нему словами Иисуса, кои тот однажды произнес Понтий Пилату на незаслуженные обвинения.       — Как ты смеешь щенок? Я ведом божьим словом и рукой, а ты, молвишь речи в мою сторону будто я не христианин, а иудей!       Резко распахнув глаза, Федор пробежался взглядом по пустому изолятору. Резкий запах сырости бил по обонянию возвращая в реальность. Психопату редко что снилось. А если и снилось, то сюжет всегда был один и тот же.       Время, как непостоянная волшебница, то ускользает между пальцами, как бесценный песок, то превращается в бесконечный леденец, манящий сладостью.       В детстве ты мечтал о нем, витал в облаках фантазий, но со временем его сладкий вкус превратился в монотонную рутину, и теперь одно лишь воспоминание о нем вызывает отвращение.       Сейчас было точно так же, время медленно растягивалось, будто вечность, и каждая минута давила каменной тяжестью, утаскивая на дно воспоминаний, создавая ощущение удушья и злобы от бессилия.       Темный интерьер, если это можно назвать интерьером давил с новой силой.       Пустые темно-серые стены, металлическая койка коя скрипела кажись даже от малейшего движения. Место заточения психопата отражало воспоминания происшествия детских кошмарных ночей. Транквилизатор терял свою силу влияния на сознание, что мешало сохранить последние нотки спокойствия.       Безопасность в чужой боли — это кажущееся отражение кажущейся луны.       Человеческая душа подобна Луне. Ведь она имеет недоступную сторону, что не видна с места, где находишься. Дазай не спеша шагал по коридору. Никакой консультации не должно было быть. Избегание не было ему свойственно. Однако, понимание того что, из-за уязвимого состояния ему не объяснили ситуацию, заставило уйти в крайности.       «Он был прав. Если я хочу выбраться отсюда, то мне если не лечиться, то необходимо им подыграть.» — Подумал Осаму.       — Дазай, подожди! Я вспомнил! — Запыхавшись к суициднику быстрым шагом подошёл Рампо.       — Что ты вспомнил? — Нахмурив брови недоумевал Осаму.       — Вспомнил, где я раньше видел твоего странного человека. — Эдогава поправил очки.       — Пх, ну и где же ты его видел? Небось он раньше жил где-то рядом с нашим офисом? — Усмехнулся Дазай ожидая какую-то чушь для отвлечения его внимания от тайн Фукудзавы.       — Нет, Осаму. — Рампо был серьезнее обычного. Ребячество и детские повадки совсем исчезли из его манеры речи и поведения. Эдогава бросил мимолетный взгляд на дверь кабинета Аки ко. — Можем поговорить в другом месте? Желательно без лишних ушей.       Дазай мотнул головой в сторону коридора и тяжело вздохнул.       — А Фукудзава где? — Поинтересовался суицидник.       — В машине ждёт, я сказал что в уборную пошел.       — А сам примчался ко мне. Врешь начальнику, как не стыдно? — Закатывая глаза и идя обратно к палатам подметил Осаму.       — Это очень важно! — Бросая недовольный взгляд на коллегу заметил Рампо.       — Ладно-ладно. — Капитулировал Дазай входя в свою пустующую палату. — Так что там с Достоевским?       — Как бы тебе сказать… — Эдогава прекрасно знал что, Осаму находится в очень уязвимом состоянии. Однако, он так же понимал что, скрывая подробности воспоминаний он только усугубит ситуацию       — Говори как есть. Ему все же нравится парни? — Пожимая плечами шутя предположил суицидник.       — Ну тебя. — Рампо отрицательно покачал головой вновь поправляя очки подбирая верные слова. — Было это давно. Года три или четыре назад, а может и больше. Ты тогда больше месяца провел в больнице из-за одной из… — Он запнулся воспоминания попытки суицида Осаму и те которые связаны начали немного мешается меж собой. — К нам поступило дело с пометкой «засекречено». Было оно, очень важное само по себе и касалось не только Йокогамы и всей Японии, а речь шла о всем мире.       — А этим разве не должны были заниматься специальные организации или нам тогда опять хотели спихнуть глухарь какой-то? И причем здесь Достоевский? — Недоумевал Дазай.       — У меня не так много времени. Вопросы потом, просто послушай. — Просил Эдогава не находя себе места. Суицидник кивнул и невидимым ключом закрыл себе под и выбросил его через плечо. — Ты наверное слышал о массовых терактах в то время, ибо начались они ещё намного раньше, просто им старались не давать огласки. Под них попадало все: детские садики, школы, госучреждения, посольства, роддомы, торговые центры, список бесконечен. — Эдогава горько усмехнулся, стараясь вспомнить больше деталей, а его мозг отказывался верить что, это все реально. — Все это происходило в разное время и в разных местах, но чем больше мы с Фукудзавой углублялись в дело. Тем больше понимали, что все теракты одинаковы и за ними стоит определенная группа людей. Сперва, неизвестно откуда, но по зданию, где должен был произойти теракт звучала мелодия Моцарта «Реквием» Ре минор, K.626., иными словами «Lacrimosa». Однако это не все, как по громкоговорителю разносился детский голос и смех, который каждый раз повторял одно и тоже: «Мир ей, она отошла в вечность, она не видит больше ничтожества демократии, потрясения основ существующего, слез высокородных и высоко благородных, она опочила вечным сном. Requiem aeternam dona ei, Domine». — Рампо снял очки пряча их в карман пиджака. Он устало потёр переносицу, будто вновь переслушивал запись которую им предоставили как улику. — Собирая подобные схожести мы вышли на незаконную организацию «Крысы мертвого дома», которую возглавлял Достоевский, а работали они в коалиции с незаконной террористической организацией «Распадом Ангелов». Я странного человека потому и не узнал, что здесь он уж слишком исхудал и выглядит более истощенным. Теперь понимаешь, почему мы так волнуемся за тебя? Это Фукудзава его запер здесь. Мы не хотим, чтобы ты пострадал от его рук. — Взгляд Рампо бегал по лицу Осаму стараясь уловить каждую его эмоцию и понять истинную реакцию.       — Он террорист? Не смеши! — Захохотал Дазай, Рампо нахмурился и замер на месте. — Вот, нужно же придумать такое? Молодец, как вернётся от Мори, стащу у него его конфет на тот случай, когда решишь вновь посетить меня.       — Я не шучу. Осаму. Я серьезно. — Эдогава пытался донести до суицидника суть своих слов.       — Верю, верю. Глава незаконной организации сидит в закрытой психлечебнице, а не в тюрьме. А я-то думаю, чего это у него отдельная палата, а у меня нет! — Сказанное коллегой звучало слишком неправдоподобно. Дазай конечно понимал, что с психопатом что-то не так, но это уж было слишком, для того чтобы быть правдой.       — В суде его отказались признавать вменяемым! Ему приписали религиозный бред. , Мол, он слышит глас Божий и видит ангелов, и ему место в дурке, а не в тюрьме. Прошу услышать меня. Он умен, раз смог водить за нос не только судебных экспертов, но и Мори.       — Даже так? Хм, как интересно. Я подумаю об этом на досуге. Спасибо. — Принимая серьезный вид, сообщил суицидник.       — Ты ведь мне не веришь? — Разочаровано и с ноткой отчаяния Эдогава смотрел в глаза Осаму.       — Верю, охотно верю! — Воскликнул Дазай. — Фукудзава тебя там уже заждался.       — Я…Верно… До встречи… — Рампо покинул палату суицидника.       Стоило Осаму остаться одному, его наполнило какое-то разочарование. Он устало потер лицо руками, пытаясь понять хоть что-то из того, что уже успело запутаться настолько сильно.       «Да здесь сам черт ногу сломит, если попытается разобраться.» — Подумал суицидник нервно хохотнул покидая палату, решив, что все же стоит наведаться к Йосано.