Patiens

А ведь страх сильнее, так что

Не смей снимать ты кандала

Кричи, ругайся, головой о стену бейся

Но помни, тебе, уже не сбежать

      Сладкие времена в больнице Огая для Осаму закончились. Возможно, все было предрешено, когда он только переступил порог этого места. Ну или гораздо позже, в тот момент, когда психопат пропал с видимых просторов лечебницы. В тот самый момент, в кой Осаму сболтнул лишнего в разговоре с Йосано.       Если ад существует, то Дазай Осаму попал на самое его дно.       Неизвестно, сколько времени минуло для суицида. Все дни и часы слились в одну бессмысленную рутину. Подъем, завтрак, медицинские процедуры, терапия, обед, отдых, ужин и отбой. Подъем, завтрак, медицинские процедуры, терапия, обед, отдых, ужин и отбой. И так по кругу, без перерыва.       Театральная бодрость, кой Осаму ранее поражал всех, сошла на нет. Сперва обычная обильница, разрисованные стены, лица людей. Все блекло и не привлекало какого либо интереса.       — Дазай. — Кто-то окликнул суицидника.       Он, ничего не ответив, поднял голову. Точно. Он у пункта выдачи лекарств, а перед ним медсестра.       «Как ее зовут? Она когда-то представлялась. Ещё в самом начале. Не помню. Значит, не важно. Может пошутить? Но смысл…» — Мысли путались, исчезая в пустоте. — «Хочется в постель. Плакать, плакать, кричать, умереть. Спать.»       — Твои таблетки. — Молодая девушка протягивает ему медицинскую рюмку с разноцветными таблетками.       Осаму молча кивает, протягивая руку, чтобы взять. Но что-то пошло не так. Минзурка вылетела с рук медсестры, рассыпая лекарства на пол.       Она отшатнулась назад. И в этот же момент, приняв за признак буйства, подбежали два санитара и повалили Осаму на пол.       — Я я не хотел. я не специально. — бормотал Осаму, чувствуя, как в его плечо сквозь больничные одежды входит игла, а после. пустота и кромешная тьма.       — Давно не виделись друг мой. — Темная фигура сидела на подоконнике. Неизвестного даже лунный свет не освещал. Он будто был соткан из темниты. Даже черты лица совсем не приглядывались, хотя нет… Его рот выделялся противной усмешкой и белоснежными зубами, которые резали взор на фоне всего этого мрака.       — Ты кто такой? — Поинтересовался Осаму.       — Смотри, начал пить таблетки и совсем забыл о своем единственном друге. — Фигура поникла, но тут же Дазай разглядел у нее карие глаза.       — Ты не Ода…саку. — Имя своего погибшего друга он проговорил протяжно вспоминая его последние слова       «Осаму на тот момент был совсем мальчишкой.       — Ода, не ходи на то задание! К черту эту работу! — Протестовал маленький Дазай.       — Не зови меня «Ода», так меня могут называть только друзья. — Ответил Сакуноске захлопывая за собой двери не желая даже слышать бредни ребенка.»       — Разве он был твоим другом? — Фыркнула фигура хлопая в ладоши, зал отдыха в психиатрической больнице осветился приглушённым светом, но даже это заставило суицидника жмурится.       Пред собой он видел самого себя, который с отвращением смотрел в ответ.       — Не вижу радости на твоём лице… М-да, видимо не скучал. — Двойник Осаму раздасадовано поддал губы и пожал плечами, будто бы взаправду негодовал почему нет радости.       — И на этом моменте схлопнется вселенная — Расхохотался сидящий рядом с Осаму Гоголь, да так противно и неприятно, что это вытянуло Осаму из сна.       В панике от открыл глаза освещенный лунным светом потолок палаты, что был изучен до малейших неровностей. Все тело ломило, казалось, что санитар вколол ему не лекарства, а лошадиную дозировку наркотика.       Беспокойство, его он уже давно не ощущал, проникало в каждый угол сознания. Вместе с ним возвращалось и что-то иное, но такое родное. Осаму даже в темноте глядя на забинтованые руки поймал себя на мысли:       «Они мои. Я живой? Я живой…» — Для него это было что-то из ряда необычной привычности. Каждая неудачная попытка убить себя, имела точно такое же продолжение.       Собирая последние силы, их оказалось больше чем он подразумевал. Осаму поднялся с больничной койки окидывая взором палату. Все спали. Стараясь не шуметь он прошел к двери. Но прежде чем покинуть место своего заточения, он выглянул в коридор убеждаясь, что никого нет.       Лампы на потолке горели через одну в целях экономии энергии. Куда он собирался идти? А главное зачем? Суицидник и сам не знал ответы на эти вопросы. Главное подальше с этой палаты. Подольше от зала отдыха.       Приникнув в коридор, сдерживая любые звуки, кои так и хотелось произвести от боли в мышцах и суставах. Он сам того не понимая оказался у двери в палату номер 8.       Стучать Дазай не стал. Это бы привлекло внимание, да и если странный человек был бы у себя в покоях, то наверняка бы не удивился если бы Осаму вот так зашёл к нему посреди ночи.       — И где же твой Боженька — Потирая виски, придерживаясь за дверь, поинтересовался Осаму, прищурившись, глядя на Гоголя, сидящего у окна в палате Достоевского.       — Грехи наши отмаливает, — Ответил биполярник, даже не глядя на вошедшего.       — Разве Богу нужно молиться за других? Это дело священнослужителей. — Усомнился Дазай, пошатываясь, проходя к кровати.       — Тем, кто стоит выше людей, напрямую на нас влиять нельзя. — Николай оторвал взор от вида за окном и устало посмотрел на суицидника. — Это нарушает баланс. Поэтому он заточён в страданиях за своих непутёвых созданий. — Гоголь тяжело вздохнул, смотря на уже давно зажившие порезы на своих руках. — Я ранее был таким же, как и ты. Рано или поздно это повторится. Мне безразлично, что или кто такой Фёдор. Неважно, потому что, чтобы отсрочить депрессивный эпизод, мне необходимо рядом подобное создание. Будь существо — будь он Богом иль дьяволом во плоти. Даже если он взаправду безумен и лишён ума. — Гоголь задумался. Его глаза блестели, но не от накопившихся слёз, а от некоего восторга. Безумный взгляд убеждённого в своей правоте, но осознающего, что всё это полнейший бред. Однако перестать за него хвататься — значит проиграть. — Мне нужно личное, нет, персональное существо, которое сможет сделать то, на что я не способен. Я слаб, очень слаб в своих привязанностях и зависимостях. В конце концов, я все же живой человек. Он другой, по настоящему свободен. И будучи рядом с ним, я верю в то, что я способен стать таким же.       — Выходит, ты его даже за человека не считаешь? — Осаму плюхнулся на больничную койку Демона- Федора.       — Нет! Быстро встань! — Он подскочил со своего места, едва сдерживая себя, чтобы не кинуться к Дазаю и сбросить с божьей почивни.       — Он не против, я на ней уже спал. Не уходи от ответа. — Голос суицидника был тихим, слова растягивались меж собой.       — Черт с тобой. — Биполярник недовольно нахмурился. — Ты не верно понял, он самое человечное существо в нашем мире. Все для людей делает, думает о нас и тому подобное. — Попытался оправдаться Николай.       — Считать кого-то человечным не значит считать этого кого-то человеком. А ты то вовсе, то существом, то боженькой его зовёшь.       — Он самый человечный человек. Биполярник выплюнул эти слова, будто это была какая-то ересь. Что-то неважное и невозможное.       — Понял, — Дазай усмехнулся. Его сознание размазывалось, но, даже будучи опьянённым лекарствами, пазл в его голове постепенно складывался. Суициднику в некоторой степени даже стало жаль странного человека — Федора Достоевского       «Интересно, а какого это, когда твоя плоть, кровь, твое существо говорит о том, что ты тоже живой человек, но все вокруг убеждены, что ты больше существо, чем человек…» — Мысль в голове Осаму проскочила настолько быстро, смешавшись со всем. Однако, главный позл так и не сложился. Из подсознания не хотел выбирался факт того, что он сам был таким же человеком. «Существо» которое не ставят в ряд с другими живыми людьми.              Положив голову на подушку, суицидника окутал запах ладана, жжёный трав, и чего-то ещё, но его обоняние уже было далеко от сознания. Ощутив необычайную защищённость и спокойствие Дазай Осаму уснул сжимая в объятия одеяло Достоевского.       Всегда думалось, что у чувств нет ни запаха, ни вкуса. Но я чувствую, как от каждого из них несло страхом. На вкус как победа. Как самое вкусное ванильное мороженое в жаркий летний день. Как глоток чистого воздуха после того, как спустя долгое время выныриваешь из-под воды. В этот момент даже кажется, что тьма исчезает и виден лишь яркий свет и спокойствие.       Каждый человек имеет некоторый горизонт взглядов. Когда он сужается и становится бесконечно малым, то превращается в точку. Тогда человек говорит: «Это моя точка зрения».       У Федора Достоевского на все, что его окружало, была своя точка зрения. Она лавировала между ограничениями и ярлыками общества. Он почти никогда не говорил о том, что думает на самом деле.       Отца он терпеть не мог. Особенно за то, что слова этого гнусного человека было невозможно выбросить из головы.       «Сын мой, вспомни, что молчать хорошо, безопасно и красиво». — Без устали напоминал Достоевский старший своему отпрыску, стоило Федору попытаться высказать свое мнение.       Некоторые из исследователей полагают, что психопатия — это адаптация, а не расстройство. Огай был склонен считать также много лет назад, когда был в отношениях с трудной молодой женщиной. Она лечилась от пограничного расстройства личности. Переходила с работы на работу, всегда обвиняя в этом других. Ее жизнь была длинной историей, состоящей из жестоких родителей, бывших партнеров и друзей.       Её жизнь проходила в облаке хаоса и эмоциональной боли. Однако стоит заметить, что страдали всегда другие. В независимости от того, насколько все было плохо, девушка всегда могла найти выход и привлечь новых друзей. За собой оставляя след повреждений и травм.       Мори выписал лекарства, которые она редко принимала. В прочем их история, как пациентки и психиатра просуществовала не долго. Через некоторое время, утомившись от попыток исправить, ее эта леди соблазнила. «страдалец» всегда получал то, что хотел.       Помимо всего прочего она являлась хищницей в очень уверенной и невинной манере. Мори Огаю потребовалось не много времени, чтобы понять, что он спит с психопаткой. Которая носила маску «пограничного расстройства личности», чтобы стать более успешной жертвой.        Осмыслив ситуацию, психиатр не растерялся. Он не мог не воспользоваться случаем и не изучить этого подопытного мышонка, кой сам попал в мышиловку Молодой Огай все время я делал заметки. Он задокументировал свое погружение в альтернативную вселенную.       В отношениях с психопатом основные законы социального поведения исчезают. На их месте появляется что-то инородное и «голодное».       Психиатр задавался вопросами о том, какими специфическими адаптациями психопаты на самом деле обладают. У психопатов более длинные зубы? Острые когти? Или их таланты более абстрактны?       Мори хотел разобраться и в том, какие контрадаптации могут существовать у социальных людей (не являющихся психопатами, подавляющего большинства).       «Могут ли отношения между психопатом и нормальным социальным человеком на самом деле быть историей хищника и жертвы?»       Ответы он находил, осветляя эту тему в своих записях.       Однако, казалось бы, столько трудов, уйма подопытных. Но результаты пока не впечатляют. Ведь заточенный в изоляторе Достоевский не соответствовал ни одному шаблону и стандарту.       Страдалец? Нет, точно не он. Это уж лучше сцепит зубы и будет терпеть до необходимого времени, чем проявит уязвимость.       Он плохо вписывался в образ типичного психопата. Но только лишь для не для специалистов. Хотя у обычных людей тоже возникали вопросы, как с этим человеком может быть что-то не так.       Это все не так уж и важно. Мастерство и харизма хорошо скрывали факт того, что он был пуст. Одна оболочка, почти ссохшаяся внутри.

Ему плохо. Ему дурно. Его мучают. Его нужно спасти. Плохо. Спасти. Страдалец.

      Божье дитё родившееся с терновым венком, который врос в мозг. Сей венец выцарапывал раны в центральном отделе головного мозга превращая амигдал с серой массы в алую. Лишённого всего человеческого, именовали его богом, которому было мерзко смотреть на кукол сотвореных с плоти, кои больше походили на мусор.