Nec Deus intersit

Ничего не понимаю, но знаю,

В раю ад и много крови.

Листья древ окрашены в алый,

Они стелятся по тяжелой земле,

По почве из сбитых в одно небес.

Колокола часовни разносятся громом,

Посреди пасмурных, грубых 'чудес'.

Ничего не понимаю, но знаю

Рая мне не надо, оттуда убегаю.

Там страшно из-за весомых причин.

      Ночь растянулась, словно бесконечная пытка, медленно, вязко. Каждый миг ощущался смолой, коя застывала в трещинах рассудка. Остатки лекарства давно перестали действовать, и всё, что оставалось Осаму — это он сам, в чистом, болезненном виде.       Прежде чем открыть глаза, он зажмурился: череп будто раскололся изнутри. Тонкая линия боли пересекла лоб, словно кто-то медленно чертил стеклорезом по его костям.       — Что за жизнь, — выдохнул сквозь зубы. — Пью похмелье. Не пью всё равно похмелье.       Его трясло. От холода, от отвращения к самому себе. Попытка нащупать одеяло, обвенчалась неудачей. Пальцы упирались в пустоту. Где-то глубоко под грудной клеткой зарождалась дрожь. Не от холода, а от одиночества, что пронзает плоть до костей.       Наконец, с усилием приподняв голову, он оглядел палату. Фёдора не было. Его отсутствие казалось неестественным. Не как просто недостаток элемета в пространстве, а как будто, что-то было вырезано из ткани реальности. Осаму будто ожидал, что психопат вот-вот появится. Но это была тревога, чем ожидание.       Мир стал зыбким. Искажённым. Стены дышали — или, возможно, это дышал он сам, но с опозданием, как эхо.       "Если хочешь узнать правду — спроси напрямую. И тебе обязательно солгут."       Он вспомнил лицо Фёдора — маску праведника, под которой тлела тьма. Но ведь и у него была маска. И, быть может, она прирастала к лицу так же плотно.       Стыд. Чужой. Свой. Переломанный на три части. Неизвестно, кто здесь болен, а кто симулирует: врач, пациент, Бог или шут.       Осаму встал. Ноги подогнулись, и он, держась за стену, пошёл — шатаясь, как идёт человек после глубокого сна, где ему снилось, что он умер.       Палата Достоевского будто ждала. В ней было настолько пусто, что почти свято, как в часовне, после исповеди. Каждая вещь казалась на месте, но что-то витало в воздухе: недосказанность, воспоминание о чужом крике.       Он заметил тетради. Словно кости святого, они манили своей закрытостью. Открыть их — значило войти в запретную зону. Но он уже вошёл.       — Фёдор, а можно я... — начал, но сам себе ответил тишиной.       Тетрадь оказалась измятой, будто с ней боролись. Первые страницы — японские иероглифы, вычеркнутые с ожесточением. Рядом — слова, бессвязные, почти детские.

      "Собака. Чай. Вишня. Сон."

      Именно так, наверное, выглядит разум, распадающийся на фрагменты. Или человек, который когда-то умел молиться, а теперь только повторяет ритуал, не понимая слов.       Смех подступил к горлу, но застрял. Лёгкая, почти истеричная улыбка не успела разлиться, как вдруг тихий шорох у двери — перекатывающийся звук, как будто что-то скользил по полу. Он вскочил на ноги и метнулся глазами по палате, ища, куда бы спрятаться.

Движение. Вздох.

Сердце замерло.

      — Всё будет хорошо, я обещаю, он больше не тронет тебя, — прошептал женский голос, ведя к кровати обессиленного Фёдора, который едва понимал, где находится.       Тело психопата тяжело опустилось на кровать. Фёдор не человек, а тряпичная кукла, безвольная, истощённая. Его положили, как укладывают умершего перед последним поцелуем. Дазай задержал дыхание, боясь, что даже оно может выдать его.       – Господь покинул меня… и ты — ангел… иди прочь… — бормотал Фёдор на русском       — Спи. Всё наладится, — ответила женщина, накрыла его одеялом, поправила подушку и поцеловала в лоб. У двери она задержалась, бросила последний, печальный взгляд — и исчезла, плотно прикрыв за собой дверь.       «Зашибись. И как мне теперь отсюда выйти?» — подумал Дазай, всё ещё не решаясь пошевелиться.       Он надеялся, что Фёдор спит, и уже хотел выскользнуть из укрытия, как вдруг психопат поднялся с кровати, сбросив одеяло. Его тело шаталось, веки были полуприкрыты — казалось, он вот-вот снова провалится в бессознательное.       Фёдор спустился на пол, и сердце Осаму пропустило удар.       «Неужели заметил?!» — паниковал он, готовясь оправдываться и шутить.       Но Фёдор опустился на колени у своей кровати — прямо над ним. Склоняя голову, он прижал к губам нательный крест и начал шептать молитвы на русском — непонятном для Осаму языке.       Осаму захотелось исчезнуть. Он был под кроватью, и каждое слово, вырывавшееся из уст психопата, казалось не на человеческом языке.       — Господи... — шептал тот, — я был долготерпелив до твоего пришествия... Вот, земледелец ждёт плода от земли...       Тело Дазая напряглось до судороги. Он не понимал ни слова, но интонация — интонация была из тех, что слышат только на исповеди... перед тем как за дверью хлопнет петля, и человек останется один. С Богом. С дьяволом. Или без них обоих.       "Он молится не Богу. Он молится себе. Себе прежнему. Себе будущему. Себе, которого боится".       Это был не психопат. Не жертва. Не убийца. Это был человек, у которого отняли суть — и он теперь молил о возвращении формы. Или смысла.       И вдруг Осаму понял — он сам пришёл сюда не за ответами. А чтобы посмотреть в зеркало. И, глядя на Фёдора, увидеть себя — в том мире, где никто не притворяется живым.