Inmortale Nox

Одержимость – основа.

Вера – предлог к флирту.

Ненависть – прелюдия.

      Осаму продолжал прятаться под больничной койкой психопата. Его собственное дыхание отдавалось в ушах, создавая пробелы в молитве Достоевского. Федор же, словно меж сном и явью, продолжал тихо молиться. Внезапно почти безжизненные глаза резко открылись, будто он вдруг очнулся от медикаментозного бреда.       – Ты здесь, – прошептал Фёдор на русском, его голос был одновременно ласков и угрозой. – Видишь меня... но боишься.       Осаму замер. Слова отрезали страх, оставив густую тяжесть в груди.       – Почему не ушёл? – спросил Фёдор, не отрывая взгляда от стены.       Суицидник молчал, чувствуя, как дрожит все внутри. Достоевкий улыбнулся не по-доброму, но и не злобно. В этом было что-то почти человеческое.       — Мы теперь связаны. – Психопата знобило, плечи дрожали. – Ты и я. Тени в храме сием. – Речь его путалась меж английским русским и японским.       Тело Фёдора внезапно ослабло, и, словно под тяжестью невидимой силы, Фёдор рухнул на пол. Вызволяя с рук свой нательный крест. Равное, глубокое дыхание единственное, что отличало его от трупа. Сознание отказывалось существовать в измененной препаратами реальности, от того погрузилось в мятежный сон.       Осаму замер, но сразу сообразил, что к чему. Он медленно выбрался из-подкровати, перебираясь через 'безжизненно' лежащего Фёдора, и в его груди словно что-то сжалось. Суицидник хотел выдать какую-то шутку, нависнув над спящим, но нежелание разбудить психопата победило и он мигом вкочил на ноги.       Пространство палаты наполнилось давящей тишиной, будто Дазай взаправду оказался в храме, где подслушивал чужие откровения.       – Я ничего не слышал. – прошептал он сам себе проганяя лишние мысли.       «Мы теперь связаны» – эхом в голове повтоились единственные понятые им слова Федора.       – Да ну тебя! – он вновь помотал головой и принялся перекладывать Достоевского с пола на кровать.       Фёдор был легче, чем казался. Кожа да кости, будто вся плоть его давно покинула тело, оставив лишь оболочку, набитую молитвами и чем-то ещё... тем, что Осаму предпочитал не называть. Он уложил его на койку, поправив смятую под ним простынь, и бросил взгляд на крест, кой не прятался за больничной рубашкой от чужого взгляда.       Дыхание психопата оставалось ровным, глубоким, будто тело наконец обрело покой, но разум продолжал блуждать где-то далеко за пределами палаты.       Осаму присел на краешек кровати. — Ты пугаешь меня, — произнес тот вслух, почти шёпотом. — Но, кажется, не так, как должен бы.       "Только я сам не пойму, кого именно я боюсь: его или себя рядом с ним." – Эту мысль он решил не произносить в слух. Подобное лучше откладывать в дальние уголки сознания, куда в скором времени будет уже не добраться.       Тишина вновь преобрела новую форму, более вязкая, чем прежде.       — Любопытно, с кем же это ты связан? Кого видишь в лекарственном бреду? — пробормотал он, наклоняя голову и рассматривая лицо спящего. — Ну что ж, странный человек... Надеюсь, ты спишь крепко. Потому что я нет.       "Пора сваливать." – Подумал Осаму, но от действий остановила рука крепко хратающая Дазая за запястье. Суицидник медленно выпрямился, глядя вниз. Лицо Фёдора в покое выглядело почти детским — худым, утомлённым, как у тех, кто слишком часто беседует с тьмой.       — Давай ты будешь моей причиной поскорее сбежать отсюда. А я... — он усмехнулся, — я стану твоей проблемой. Но это потом.       Федор что-то пробормотал отпуская руку Осаму, который хотел ещё что-то сказать, но остановился, прислушиваясь к размеренному дыханию.       Психиатрическая больница затихла, как будто притаилась, оставив этих двоих наедине с чем-то большим, чем диагнозы.       Осаму стоял ещё несколько мгновений, глядя на сжавшуюся фигуру на койке. Лицо Фёдора снова стало пустым, словно всё, что произошло, было наваждением. Может, и было.       Дазай тихо выдохнул, как будто сдаваясь перед необходимостью. Ладонь по-прежнему ощущала отпечаток той хватки — сильной, цепкой, почти мольбы. Но цепляться за это было бы слишком опасно. Осаму знал это, точно так же как и всегда знал, когда пора уходить.       — Прости, странный человек, — тихо сказал он, почти ласково. — Я плохой спасатель. Особенно для таких, как ты. На спинке койки он заметил наклееную бумажную иконку — стерильную, как больничная вера.       Он снова посмотрел на спящего. Тот был тих, недвижим. Всё в нём напоминало мёртвую воду: гладкую, непостижимую, скрывающую бездну.       — Не умри до утра. Ну или, если умрёшь, сделай это красиво, — произнёс Осаму и, не дожидаясь ответа, направился к двери.       Его шаги почти не издавали звука. Он знал, как ходить так, чтобы не тревожить тишину. Как будто никогда и не был здесь. Ручка двери слегка щёлкнула. Осаму оглянулся в последний раз. Фёдор всё ещё спал. Или делал вид.       Он вышел, притворив за собой дверь. Коридор встретил его тусклым светом и затхлым воздухом. Шаги растворились в линолеуме.       Вернувшись в свою палату, коя была наполнена чужим сопением и дыханием. Неуютно. Он рухнул на свою кровать, понимя, что вряд-ли уснет.       Он лежал, уставившись в потолок. Пластиковая панель над ним дрожала освещенная восходящим солнцем. Он повернулся на бок, сжав кулаки, будто хотел вытряхнуть из ладоней остатки чужой хватки. Но мертвый холод Фёдора всё ещё будто впивался в кости, и от этого было не по себе. Что-то неуловимо интимное в том касании.       — Я не боюсь, — шепнул Осаму в тьму, словно оправдываясь. — Я просто не хочу быть следующим.       Он не понимал откуда эти мысли. Он не знал откуда брался этот страх. Но знал, что ему нужно сосредоточится на том, как выбраться с этого чертового места. Он закрыл глаза. Сердце стучало слишком громко. Не от страха. От странной, иррациональной нежности почти жалости и жгучего интереса. Так, наверное, чувствует один палач, заглянув в глаза другому. Узнавание. Признание.       Прошло, казалось, целое море времени, прежде чем его дыхание выровнялось. И всё равно перед внутренним взором стояли чужие глаза — острые, внимательные, полные молчаливой угрозы и чего-то ещё... будто сам Бог отвернулся от этого создания, а он научился жить, глядя только в темноту. Осаму знал, что вернётся. Пусть даже скажет себе сто раз, что не должен. Он вернётся. Потому что слишком хочет увидеть, как заканчивается эта история.       Это просто ночь. Пустая, чужая, наполненная чужими снами. Он закрыл глаза, проваливаясь в свой собственный кошмар.