In Albo Luce

Господь хранит муку, а не душу

      Она не помнила себя ребёнком, хоть всё ещё была им. Невинное дитя с когда-то белокурыми волосами — такими роскошными, что принцессы из сказок, которые читал ей на ночь отец, обзавидовались бы. Но теперь её череп украшала лысина, а на ней — шрамы от бесполезной операции, спрятанные под шапочкой, как у дяденьки, который вводил ей анестезию.       Иногда, под утро, когда даже свет начинал казаться болезнью, проникающей сквозь стекло, Элис чувствовала, что не существует. Не в метафоре. Она буквально исчезала. Всё, что оставалось — белая комната, потолок, шапочка, скрывающая шрамы, и чужой, задыхающийся мужчина, что держал её за руку, будто его пальцы могли склеить разрушающееся тело.       Как же Бог так несправедлив? Дети — они ведь невиновны и чисты.

Чисты… Чисты… Чисты…

Невиновны… Невиновны

Дети…

      Смех да и только. Так говорят лишь те, кто ничего не смыслит. Те, кто ошибочно полагают, что количество прожитых лет влияет на чистоту и невиновность. Те, кто опыт ставит не в следствие, а в причину. Совсем ребёнок — значит, заслуживает прощения, ведь он чист и не знает правил сего мира. Выходит, по этим суждениям, маленькая Элис имеет право, находясь на границе жизни и смерти, забрать с собой в мир мёртвых отца или мать? Нет? Но почему? Она ведь не знает правил этого мира, что за пределами больницы. Она же так чиста и невинна. Да и посмертно ей простится всё.       Однако не суть. Это неважно. Разум её занят иным — тем, как разноцветный мир стал серым… или не стал. Ведь она теперь не могла от бессилия даже поднять голову с подушки и взглянуть на что-то иное. Перед её взором — лишь потолок. Она была пустотой. Не девочкой, не страдалицей, не жертвой. Просто куском мяса с тусклой душой, застрявшей в мире, как шприц в вене.       Мори сидел у её постели, поглаживая руку дочери, пытаясь отследить едва ли прощупываемый пульс. Тело было живо. Мозг — полумёртв. Он бы хотел привлечь её внимание рассказами. Но всё бессмысленно. Ведь сперва ей снились черви, что ползали по коже, по векам, между рёбрами. Затем ей начало казаться, что это не сон, а всего лишь её собственные мысли, разложившиеся.       Её разум стал местом, где больше не было детских грёз, сказок, воспоминаний. Всё это сгнило. Остались запахи.

Вонь. Гниль.

Боль. Безмолвие.

      Иногда она слышала шаги. Не врачей — те шаркали, торопливо, с металлическим лязгом инструментария. И не санитаров — у тех были тяжёлые сапоги, они пахли потом и резиной. Те, другие шаги, были мягкими, неслышными, почти будто их и не было вовсе. Как если бы это не шаги, а память о них. Эхо тех, кого уже не существует. Или кто существует только в голове.       Сердце Огая разрывалось от боли и бессилия. Но внешне он, как прежде, не давал себе права на жалость, из-за чего ненавидел себя больше всего на свете.       Иногда Элис казалось, что в палате кто-то стоит. Не сбоку — нет. Прямо у неё за глазами. Прямо внутри головы. Как если бы в пустоте черепа кто-то сидел, согнув колени, и глядел тем же взглядом, что и она — в потолок. Только с иными намерениями. С терпением. И этот кто-то был важнее отца, утопающего в отчаянии.       Может, это сам Бог? Иль то, во что она превратится, когда умрёт? Ну конечно, только в том случае, если смерть преобразует, а не просто обнуляет.       — Я хочу умереть, — детский голос был практически не слышен, но бесконечно стал повторяться в ушах, в разуме, в теле Огая. Она просто смотрела в белизну потолка, и фраза родилась сама по себе.       Момент усталости от бытия. Желание, чтобы ничего не было. Ни тела, ни мыслей, ни страха, ни надежды. Ни суда.       Слова сии не были криком или мольбой. Они были фактом, констатацией. Приговором.       Мори вскинулся. В его глазах что-то лопнуло. Может, остаток веры. Или последних иллюзий. Он сжал её ладонь — слишком сильно, будто боялся, что она прямо сейчас растворится в воздухе. Но рука уже не принадлежала ей. Это была просто плоть.

Плоть без ответа.

Плоть без воли.

Плоть без тепла.

      Он плакал почти по-звериному. Слёзы были горячими, противными. Он уткнулся лицом в её предплечье, как человек, ищущий опоры в мраморной статуе. Всё тело дрожало, как будто он замерзал в аду.       Элис чувствовала это — через кожу, нервные окончания, омертвевшие каналы чувств. Интересно, какого это — быть любовью, что убивает сильнее, чем рак?

Разлом.

Трещина.

      Солёные слёзы обжигали слизистую его глаз и щёки. Он уткнулся лицом в предплечье своего дитя. У Огая не было сил ответить ей хоть что-то. С другими пациентами смерть — это просто то, что случается. Она не трогает и не ломает. Одним больше, одним меньше. Однако сейчас Мори Огай не мог оставаться равнодушным. Он не просто знал, что она умирает. Он знал, что его любимая дочь уже умерла, а её тело — просто не в курсе.       Владелец психиатрической лечебницы, как никто другой, знал, что творится в больном мозге ребёнка. Но не мог ничего поделать.       Смерть должна была явиться к этой девочке ещё в её первый день рождения. И вместо того чтобы оборвать мучения — смерть стояла рядом, смотрела в глаза Элис, но не забирала. Потому что Бог, если Он есть, — насмешник, мертвец, палач. Бог держит за волосы, но не режет. Бог обещает конец, но дарует вечность. Вечность в боли, в бессилии, в белом свете палаты, что обжигает сетчатку.