Mortis osculum dulce est

Никогда не существовало потолка, лишь границы между телом и пространством. Неосязаемая поверхность над головой то размывалась, стекая по стенам и впитываясь в их гладкую кожу. Пространство сжималось вместе с грудной клеткой, воздух сгущался до такой плотности, что его приходилось глотать, как пыль. Казалось, эта зыбкая поверхность дышит вместе с ним.

Набухает изнутри, отзываясь сухим треском в висках, будто череп уже готов лопнуть. В эти мгновения острые углы фиксировались в сознании так же отчётливо, как собственные кости под кожей. Однако стоило моргнуть ,поверхность снова уходила волнами вниз, растекалась в сыром запахе камня, оставляя после себя ту же пустоту, что зияла внутри.

***

      — Тебя никогда не раздражала невозможность открыть окно? — речь Фёдора путалась. Он опёрся о косяк двери, едва стоя на ногах.       — Что? От неожиданности Осаму вернулся в реальность. Осаму больше удивило не спутанное бормотание, а само появление Достоевского: он был уверен, что уложил его в постель.       — Мне нужен свежий воздух. Подышать. Идём курить.       — Курить? Нас даже во двор не выпускают. Фёдор не стал слушать уже поплёлся, пошатываясь, по коридору. — Не только Николай умеет творить фокусы. Речь его была смазана, распадалась на обрывки. Осаму приходилось вслушиваться в каждый звук, выскальзывающий из полуулыбчивых уст Достоевского. Блеск этой улыбки не доходил до глаз: их застилал лёгкий туман, придавая взгляду матовость глухую, почти стеклянную. – Господ подал мне мысль, что если я покину свои покои то уберегу себя от греха. – Тихим, спокойным и как показалось Осаму, уютным голосом ответил Федор, переводя взгляд на окно, вглядываясь на рамереное движение облаков, которые освобождали луну со своего плена. Дазай размеренным и ленивым шагом приболел часть комнаты, найдя себе место на диване напротив выключенного телевизора.       – Николай? – Осаму предполагал что дело в соседе по палате, который прозвал себя лучшим и единственным другом психопата. Наверняка тот уже настолько начал выводить Федора из себя, что под грехом который упомянул Федор имелось ввиду на самом деле убийство. Федор молча кивнул тяжело вздыхая. Мало кто мог понять, как тяжело себя сдерживать когда частью тебя была эмоциональная дисгармония: сочетание повышенной чувствительности, ранимости, впечатлительности — если проблема лично значима, и эмоциональной холодности, непробиваемости в плане чужих проблем, так званное «дерево и стекло». Люди с подобным заболеванием, шизоидной психопатии отрешены от действительности, их жизнь направлена на максимальное самоудовлетворение без стремления к славе и материальному благополучию. Поэтому для них очень важно личное пространство и когда в него вторгаются подобные люди Николаю, было тяжело себя сдерживать и все же не поддаваться внутренним импульсам, которые так и рвались наружу. Если бы Мори действительно занимался лечением Федора, а не ждал момента когда тот все же сорвётся и попадет к нему на операционный стол под скальпель. Огай данный период называл териотическим, он изучал поведение и реакции, состояние мозга, а точнее его самые активные и совсем неактивные места. – Единственное в чем я абсолютно уверен. – С лица Дазая исчезла привычная усмешка и его взгляд упал на пол, будто размышляя, стоит ли ему говорить об этом вообще или же лучше как обычно продолжить строить из себя весельчака и перевести все в шутку. Ведь смех - это лекарство от всех проблем, правда? И почему бы не перевести все эти проблемы на язык забавных анекдотов? Но не сейчас. Уже поздняя ночь, а Федор его точно не осудит, ведь он даже не торопит его, а спокойно ждёт пока Осаму будет готов продолжить свою мысль. – Вся моя жизнь сплошной позор. Я всегда получаю то что хотел бы иметь, но в момент обретения желаемого, я теряю не только то что получил, но и частичку себя. – Он грустно усмехается, отрицательно кивая головой и смотрит на своего собеседника. Не ища в нем поддержку и понимание. – Кажется что я совсем не умею жить. Да в прочем я даже сейчас не могу понять что такое человеческая жизнь.       — Ты дрожишь, — сказал Федор, не поднимая взгляда.       — Это не дрожь.       — Тогда что?       Дазай пожал плечами пока Достоевский присев на корточки ища под плинтусом у сталовой ключи от нее.       — Зачем мы здесь?       Фёдор медленно повернул голову. Улыбка вернулась, но на этот раз — узкая, натянутая.       — Чтобы не быть там....