Lepidoptera

      Люди с шизоидной психопатией отрешены от действительности, их жизнь направлена на максимальное самоудовлетворение без стремления к славе и материальному благополучию. Поэтому для них очень важно личное пространство и когда в него вторгаются подобные люди Николаю, было тяжело себя сдерживать и все же не поддаваться внутренним импульсам, которые так и рвались наружу.        Если бы Мори действительно занимался лечением Федора, а не ждал момента когда тот все же сорвётся и попадет к нему на операционный стол под скальпель. Огай данный период называл териотическим, он изучал поведение и реакции, состояние мозга, а точнее его самые активные и совсем неактивные. Снотворные может быть и помогали бы, но вместо них Достоевскому подсовывали успокоительные. В итоге ни сна, а только ухудшение.

Никогда не существовало потолка.

Потолка. Потолка. Потолка?

      Сон никак не шёл после странного дремного видения. Шероховатость языка ощущалась как никогда прежде. Сухость во рту в совокупности с нежеланием тянуться к прикроватной тумбе за водой. Осаму прошёлся зубами по языку, собирая налёт и слюну воедино, сглотнул и, перевернувшись на другой бок, замер заметив как первые лучи раннего солнца пробиваются сквозь окно палаты.       Осаму же проснулся от того, что не мог понять дышит он или его просто медленно наполняют изнутри. Он вышел из палаты в главную залу отдыха и чудом застал там Достоевского кой как в его сне сидел у окна глядя сквозь стекло на луну. Психопат окинул взглядом темный мужской силуэт что входил в комнату отдыха. Хоть в общепсихиатрическом отделении было полно пациентов, но Федору даже не пришлось напрягать зрение в полумраке комнаты освещенной лишь закрытой тяжёлыми зимними облаками луной. Он точно знал, что единственный человек который как и он мог бродить по этажу и не быть замеченным был Дазай Осаму.       – Идем курить? – поитересовался суицидник       – У меня есть идея куда получше.        "Вот бы ночь длилась вечно" – скользнула мысль в голове Осаму       Звуки виолончели Федора эхом разносились по стенам помещения кабинета арт терапии. Благодаря звукоизоляции, мелодия инструмента не могла проникнуть за приделы и окутать ночное отделение, мелодичной колыбельной. Успокаивающая мелодия звучала лишь для одного Осаму, который уснул свернувшись в колачиком на полу. Легкая улыбка удовлетворения тронула губы психопата, когда тот бросил взгляд на дремлющего суицидника.. После нескольких месяцев манипуляций и действий в роли хорошего друга, он наконец заставил Дазая положиться на него и только на него.       Кто бы мог подумать, что одной чашки кофе в начале, было достаточно для того, чтобы прийти ко всему этому...       Он изначально предвидел возмущение Дазая, когда тот бы узнал о его прошлом, а может и не прошлом, а настоящем? Осаму был человеком, верившими прежде всего в справедливость.       Сладкие слова психопата были покрыты медом, когда он сказал Осаму, что единственный способ добиться того, чтобы мир увидел справедливость – это играть грязно.       – Их защищали влиятельные люди, и разоблачение их преступлений ничего не даст, — пробормотал он суициднику, его слова были ядом. И, конечно же, он поможет ему восстановить справедливость.       Все это было частью большого заговора, полуправды, сплетенной воедино, чтобы отделить суицидника от реальности.       Федору не нужно было устранять иных членов Вооруженного детективного агентства, или же трогать самого Фукудзаву, ведь в его руках была главная прелесть всего действа. Оружие массового поражения – Дазай Осаму.       И как только он покончит с Фукудзавой и прочими членами детективного агентства, он избавится и от суицидника.       Смычковая рука Достоевкого замерла, мелодия, натянутая на виолончели, внезапно оборвалась. Серые глаза пристально смотрели на спящего Дазая. Почему ему не понравилась эта мысль? Наверняка он не привязался к нему после того, как месяцами подряд разыгрывал весь этот фарс. Нет, это было бы абсурдно и невозможно. Он никого не любил, и никто не мог повлиять на его эмоции, особенно такая пешка, как Дазай.       Резкий вздох сорвался с губ Федора, когда он отложил виолончель и тихо подошел к спящему Осаму, его босые ноги утопали в мягком ковре. Его высокое тело возвышалось над ними, прежде чем он присел на корточки, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом суицидника.       Не обращая внимания на легкий укол привязанности, хотя нет, не верно... Это был укол не привязанности, а не желания потери первого трофея в сражении о котором знали лишь трое, не считая Накахару, что терялся в догадках, что же меж этими двумя происходит. Федор протянул руку и провел холодными пальцами по щеке суицидника.       — Пора просыпаться. – Прошептал психопат, а в ответ получил невнятное бурчание, означавшее явное недовольство от того, что сон Осаму был потревожен. – Уже светает, нам лучше возвращаться в палаты. – Добавил Достоевкий, поправляя прядь волос Дазая за ухо и разглядывая его лицо.       – В смысле светает? – Растеряв все опьянение от сна, суицидник поднялся на локтях, заглядывая за спину психопата. Федор не врал, небо за окном начинало светлеть теряя свой темный окрас готовясь к восходу солнца.       – Доброе утро, — ответил Достоевкий с оттенком веселья в голосе. – Как вижу, кошмары тебя сегодня не посещали. – Он поднялся с корточек, чтобы на лицо Осаму пало больше света и он мог изучить его лицо. Если бы Дазаю требовалось утешение, он бы это предложил. Это не было бы искренним, однако, он знал, что это необходимо.       – Да ну тебя! Если бы здесь была подушка, то она бы уже полетела в тебя. – Заявил суицидник.       – Тогда, в следующий раз захвачу для тебя подушку. – Усмехнулся психопат в ответ.       – И одеяло. – Шутя добавил Осаму       – Тогда, уж лучше, притащить сюда твою койку.       – Не думаю, что доктор Кристи оценит подобное. – Подметил Дазай поднимаясь на ноги и разминая спину.       – Кто знает? – Усмехаясь, пожал плечами Федор.       – Все время забываю, что общаюсь с психопатом которому все здесь дозволено. – Осаму закатил глаза, изображая недовольство, хотя если бы он не иметь привычку что-то разыгрывать и врать, то признал бы, что ему очень даже нравится все позволеность Достоевского.       – Ошибаешься, вот ты например, мой главный запрет. – Напомнил психопат, тем самым вызывая у Дазая укол вины. Ведь именно из-за него Федора продержали в изоляторе, пока Кристи не вытащила психопата.       – Мне жаль. – суицидник опустил взгляд в пол.       – Господи помилуй, Осаму. На кой чёрт, мне жалость. – Достоевкий вздохнул делая шаг к Дазаю. – Послушай и запомни. В этом нет твоей вины. Это, ведь, не в первые, как не ты, так что-то другое. – Федор покачал отрицательно головой. Ему самому не хотелось признавать, что изолятор для него роднее, чем палата.