Nemo liber est qui corpori servit

Разум существует для тех, кто не может жить без него.

      Дверь в кабинет Огая распахнулась с грохотом. На пороге стоял Достоевский — тот, кто, казалось, всегда сохранял мертвенное спокойствие и выверенное целомудрие. За последний год в лечебнице за ним не было замечено ни побоев, ни срывов. Ни одной лишней реакции.       И именно поэтому сейчас это выглядело чужеродно.       — Почему мне отменили терапию.       Руки Фёдора дрогнули. Едва заметно — но лицо предало его сильнее: мышцы дернулись, словно не подчиняясь.       Мори пожал плечами, даже не сразу оторвавшись от бумаг:       — Сам же жаловался медсёстрам, что я слишком часто пичкаю тебя нейролептиками и транквилизаторами. – Меж ними повисла короткая пауза — Я лишь сократил нагрузку. – Вернулся рассматривать бумаги Огай будто Достоевский его не волновал       – Я не о них. – Фёдор усмехнулся сухо безжизненно. Он сделал шаг вперёд. Слишком резкий, словно тело не успевало за мыслью.       — Мне нужны стабилизаторы. – Иначе я к чёртовой матери разнесу твой кабинет. Слова прозвучали чужими. Будто не он их произнёс, а что-то внутри него.       — Вот тот Фёдор, которого я помню. – Мори наконец-то отвлекся от документов и посмотрел на Федора так спокойно. Почти удовлетворённо. Как будто ждал этого момента.       — Дерзай. Переведём тебя в острое отделение — и дело с концом.       С его уст сорвался рык. Фёдор подался вперёд, но движение оборвалось — не по воле, а по слабости. Тело дало сбой.       — Всего одна таблетка. – Он опустился на стул напротив, почти падая. — Меня ломает. Кости… будто трещат. Словно ещё немного и они начнут расходиться изнутри. Пальцы сжались до побелевших костяшек. Он не умолял. Но голос предал дрогнул.       Глаза оставались пустыми, только покрасневшими то ли от бессонницы, то ли от напряжения, которое некуда было выплеснуть.       Всего несколько дней без стабилизаторов и его агрессия становилась хуже, чем у Накахары.       Потому что он всегда защищался. Он не был холодным, а он был вынужден им казаться.       Такими не становятся, а рождаются. Мир для него с самого начала был враждебным липким, чужим, искажённым. Любое прикосновение угроза, любое движение повод для защиты. Да и в этом пластиковом мире не было ничего настоящего и стоящего.       Пока не появился Осаму. На мгновение Фёдор поверил, что можно не защищаться.

Ошибка.

      Как же легко управлять больным, если сначала научить его зависеть.       Мори наблюдал за ним внимательно. Не как за человеком как за механизмом, кой начал давать сбой.       — Я говорил тебе не трогать Осаму. –Тишина стала плотнее. — Но ты решил, что указания врача пустой звук. – Огай слегка наклонил голову.       — Забавно. – Коротко ответил Федор – Меня морозит, верни терапию.       — Теперь мои слова для тебя — единственное, что имеет значение, Мори улыбнулся и выдержал взгляд – И, к сожалению, сейчас они так же пусты… как и указания персоналу.       Дверь за его спиной закрылась тише, чем открылась. Почти аккуратно, Федор старался держаться будто ничего не произошло.       Фёдор остановился в коридоре на секунду перевести дыхание. Этого хватило, чтобы тело напомнило о себе.       Сначала холод, потом в жар и обратно. Они прошлись изнутри, не по коже, глубже вдоль позвоночника, цепляя рёбра изнутри. Пальцы дрогнули, он сжал их в кулак слишком резко. А суставы отозвались тупой болью.

Шаг.

Пол качнулся.

Не заметно со стороны, но достаточно, чтобы он остановился снова. Дыхание сбилось, неровное, ломкое. Как будто лёгкие забыли, как работать без внешнего сигнала.       Фёдор провёл рукой по лицу. Кожа была горячей.Неправильно горячей.       — …чёрт.       Шёпот сорвался сам.Коридор был пуст. Слишком пуст.       — Вот и славно, черт тебя дери Огай       Белые стены, тусклый свет, запах антисептика всё это вдруг стало слишком ощутимым, слишком реальным и одновременно фальшивым.

Пластик.

      Всё здесь было пластиком. Фёдор сделал ещё шаг затем ещё один. Он шел ровно, точнее ему так казалось пока на самом деле его качало со стороны в сторону. Внутри всё уже начинало расходиться, три дня ломки, это слишком даже для психопата или нет?       Мышцы подрагивали с задержкой. Как будто сигнал доходил до них с опозданием.       Кости… он снова почувствовал это. Не боль, нет. Ощущение, будто они не совпадают. Будто структура тела слегка сместилась, и теперь всё держится неправильно. Он остановился у стены, коснулся её ладонью. Холод настоящий. На секунду — это зафиксировало его.       Собрало. Он закрыл глаза. Вдох. Затем ещё один и ещё один. Он открыл и закрыл глаза мир вокруг был словно запачкан.       «Осаму.» – вдруг проскользнуло имя в голове. Мысль пришла не как воспоминание, а как вторжение: резкое, нежелательное.       И от этого слишком чёткое:

Голос.

Взгляд.

Это раздражающее отсутствие дистанции.

С ним защита давала сбой. И именно поэтому Мори её убрал. А не потому что его об этом попросили. Фёдор резко открыл глаза. — Манипуляция, — тихо.       Слово прозвучало как якорь, но не сработало. Пальцы снова задрожали. Сильнее прежнего. Он оттолкнулся от стены. Нужно двигаться.       Иначе тело начнёт брать своё быстрее, чем разум успеет его удержать.       Снова шаг и еще и ещё. Он остановился, где-то в конце коридора мелькнула фигура. Сначала просто силуэт. Слишком знакомый. Слишком неправильный для этого места. Достоевский замер на долю секунды. Сердце ударило сильнее, не от страха от сбоя.       Фигура остановилась тоже, наклон головы, улыбка. Та самая.       — Выглядишь… неважно, Демон-Фёдор.       Голос прозвучал легко. Почти лениво. Как будто всё это не имело значения. Словно он уже всё понял.       Фёдор не ответил сразу.       Секунда. Две. Он выпрямился. Собрал остатки себя в привычную форму.       — Ты не должен быть здесь. Голос почти вернулся.       Осаму сделал шаг ближе. Без разрешения. Как всегда.       — А ты, похоже, не должен так трястись.— Взгляд скользнул по его рукам и задержался. Слишком внимательный. — Отмена?       — Наблюдателен. —Фёдор усмехнулся.       — Не особо, — Осаму пожал плечами. — Просто ты стал… шумным.       Тишина между ними стала другой. Такой нестирильной, почти живой, ему было впервые страшно. Не от самого себя, а от себя рядом с Осаму. Фёдор почувствовал это сразу. И это было хуже, чем ломка. Ибо здесь контроль ускользал не только из тела.       Достоевский сделал шаг назад. Минимальный. Почти незаметный. Однако Осаму заметил       — Интересно, — тихо произнёс он, — ты сейчас хочешь таблетку… или чтобы я остался? – Улыбка стала шире.