Nihil humani a me alienum puto

      У всех людей есть свои грехи,

и они совершают их сознательно

***

      — Интересно, — тихо произнёс Осаму, — ты сейчас хочешь таблетку…или чтобы я остался? – Улыбка стала шире, так будто он наконец-то нашел достойное его внимания развлечение в этом нудном месте.       Федор пошатнулся, но устоял на ногах, он не хотел отвечать ведь это значило бы признать уязвимость однако отсуствие ответа тоже было бы ответом       – Табблетки – ответил фёдор потирая плечи от озноба, вглядываясь в карие глаза Осаму желая и то и иное.       – Тогда, я пойду. – Дазай развернулся на пятках и стал уходить, со спины помахав – Пакеда.       — Погоди, — почти шептал Фёдор, слово сорвалось слишком тихо, почти не оформляясь в звук. Осаму остановился, хоть и не сразу, словно дал слову дойти до него. Шаг за шагом перебитые паузой он так и не обернулся.       — Мм? — протянул лениво суицидник, будто не был уверен, что вообще что-то услышал.       Тишина сгустилась. Но уже другая натянутая, а главное живая. Фёдор стоял, не двигаясь. Плечи всё ещё подрагивали. Пальцы сжались он даже не заметил, когда.       – Не подходи ко мне. – процедил сквозь зубы Достоевский — Это… — голос сорвался, он на секунду замолчал. — Не то, что ты думаешь.       — А я ничего и не думаю, — ответил Дазай, всё ещё не поворачиваясь. — Ты уже всё сказал.       Слова легли слишком точно. Фёдор дернулся, словно от удара.       — Я сказал про таблетки. – Теперь голос был жёстче. Почти собранный. Слишком собранный для его состояния.       — Конечно, — легко согласился Осаму. И всё же не обернулся. — Ты сказал про таблетки. – Он чуть повернул голову, но не настолько, чтобы встретиться взглядом. —И вот просто странно, что после этого ты меня останавливаешь.       Фёдор не ответил сразу. Внутри всё сжалось сильнее, чем от ломки. Гиперфиксация на внешнем объекте. Это было точнее, чем он мог позволить.       — Ты мешаешь, — наконец выдохнул Федор. Слишком быстро и резко — И раздражаешь. – Слова прозвучали почти правильно. Почти. Но вот это почти заело в голове, мысли Федора зациклились на «хочу» и «надо».       Осаму усмехнулся. На этот раз более заметно.И наконец медленно обернулся.       — Тогда мне точно стоит уйти.– Он сделал шаг назад. Дистанция увеличилась. И в этот момент Фёдор понял, что это хуже. Тело снова дёрнуло. Холод вернулся, на этот раз резче       — Стой. – не просьба, но и не приказ, просто громче, чем кто либо слышал от Фёдора.       Осаму остановился снова, потеша своё эго дразня психопата. Он на этот раз сразу повернулся полностью. Его взгляд стал внимательнее...       — Да? — почти шепот сорвался с уст Осаму.       Фёдор молчал. Он смотрел на него, будто пытаясь зацепиться за что-то стабильное. Но ничего не находил ни в себе ни в нём.       — …побудь, — выдохнул он наконец.       Слово далось тяжелее, чем всё до этого. Тишина после него оказалась почти оглушающей. Осаму не ответил сразу просто шагнул ближе, но сохраняя дистанции.       — Вот видишь, — тихо произнёс Осаму, почти без насмешки. — Это уже честнее.– И остановился рядом.       Слишком близко, однако Фёдор не отступил хотя должен был. И это было хуже всего для обоих.       Осаму стоял на той самой границе, где дистанция ещё могла называться дистанцией, но уже ощущалась как вторжение.       Он не приближался сразу дал этому мгновению оформиться, уплотниться, как будто наблюдал за тем, как внутри Фёдора медленно и неотвратимо рушится выстроенная конструкция. Взгляд Федора стал внимательнее, чище, лишённым прежней ленивой рассеянности; теперь в нём читался интерес — холодный, исследовательский, почти клинический.       — Хуже для кого? — тихо спросил Осаму, и голос его прозвучал не как вопрос, а как фиксация.       Фёдор не ответил. Он стоял, не двигаясь, но в этой неподвижности уже не было контроля лишь удержание. Дыхание сбилось окончательно, стало рваным, несогласованным с телом, будто организм перестал подчиняться собственной структуре.        Пальцы были сжаты до побелевших костяшек, и теперь это было не напряжение, а попытка не распасться. Он смотрел прямо на Осаму, но фокус взгляда дрожал, словно не мог закрепиться ни на нём, ни внутри себя.       — Не переоценивай себя, — наконец процедил психопат на грани срыва, и слова вышли глухими, как будто застряли где-то между горлом и смыслом.       — Я и не начинал. – Это не было нападением. Это была попытка восстановить форму. Осаму едва заметно улыбнулся и сделал шаг вперёд. Теперь расстояние исчезло окончательно.       Это было уже не просто близко, а было нарушением, зафиксированным телом быстрее, чем сознанием. Фёдор ощутил это сразу: по позвоночнику прошёл резкий холод, плечи напряглись, дыхание на мгновение оборвалось, а взгляд стал слишком чётким, почти болезненно точным. Но он не отступил – это стало фактом.       Осаму чуть наклонился, ловя его взгляд, как будто проверяя, не ускользнёт ли тот в последний момент.       — Тогда в чём проблема? — почти шёпотом произнёс суицидник. — Ты получил, что хотел, я остался.       Тишина между ними стала плотной, почти осязаемой. В ней не осталось ни пространства, ни выхода.       Фёдор смотрел на него, и в этом взгляде впервые не было привычной дистанции. Ни холодной оценки, ни выверенной отстранённости. Только напряжение, доходящее до предела, и что-то ещё... неоформленное, но уже слишком явное, чтобы его можно было игнорировать.       Мысли больше не складывались в логическую цепь; они зациклились, застряли между «хочу» и «надо», не давая ни одному из этих слов оформиться окончательно.       Он сделал вдох — резкий, неровный — и на секунду закрыл глаза, будто это могло вернуть контроль, однако не вернуло.       — Это не то, — выдохнул он, но уже без прежней жёсткости.       И сам понял, насколько это пусто. Осаму не отступил. Не смягчился. Он просто наблюдал — как фиксируют реакцию, как ждут следующего шага, который уже неизбежен.       — Конечно, не то, — тихо согласился он. — Ты же всё ещё пытаешься назвать это чем-то другим.       Фёдор резко открыл глаза. Взгляд стал острее, словно дикий лис высматривал добычу, озноб слегка минул, и на его лице дергнулась полу-улыбка.       — Ты мешаешь, — повторил Фёдор, но теперь это звучало иначе — не как утверждение, а как необходимость сказать хоть что-то, что удержит его в прежней роли.       Осаму чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они ломаются.       — Тогда скажи, чтобы я ушёл, — спокойно предложил он.       Предложение повисло в воздухе не как вариант, а как проверка, за которой уже не было нейтрального исхода. Оно требовало не ответа выбора, и этот выбор не мог быть сделан без потери.       Он смотрел на Осаму, не мигая, слишком долго, пока взгляд не начал терять чёткость.       Мысль о простоте этого действия сказать «уйди» казалась почти издевательской. Слишком прямой. Слишком окончательной. Тело уже решало быстрее.       Забавы на трезвую голову Фёдору казались и нравились пока он неоказался подругую сторону. Дыхание снова сбилось, но теперь не резко глубже, тягуче, будто воздух стал плотнее. Пальцы медленно разжались, оставляя после себя тупую боль в суставах, как напоминание о том, что контроль держался не на воле, а на напряжении.       «Я действийельно находил вабавным упреки Агаты в разности между моей якобы игрой в «избранность». И её полной утратой воли квыбору. В тот момент, когда я, свободный, многовариантный, расчётливый, указывал на неё пальцем, создавая иллюзию исключительности. В то время как она просто капипулировала перед единственным оставшимся вариантом: мной. весь её мир схпопнулся до одного субъекта, в контексте её «любовь» была не актом воли, а результатом вынужденной фиксации, почти словно симптом. И мне это казалось остроумным, верхом контроля, грациозной жестокостью пока...» – Размышлял достоевкий прежде чем продолжить эту игру с Осаму в "уйди-останься"