In tenebris lux clarescit

      Нельзя сказать, что меня это так уж сильно расстраивает — скорее, отрезвляет.

***

      Он находил это забавным — упреки Агаты в разнице между его демонстративной «избранностью» и её полной утратой воли к выбору. Пока он, свободный, многовариантный, расчётливый, указывал на неё пальцем, создавая иллюзию исключительности, она лишь капитулировала перед единственным оставшимся вариантом — им. Её мир схлопнулся до одного субъекта, и в этом сжатом пространстве её «любовь» перестала быть актом воли, превращаясь в вынужденную фиксацию, почти симптом. Ему это казалось остроумным, формой контроля, грациозной жестокостью.       Пока он сам не оказался по другую сторону — там, где одна фигура заполняет весь мысленный горизонт, и любое «хочу» распадается в глухое, неотменяемое «не могу не хотеть». Там, где сознание теряет автономию и начинает оборачиваться вокруг чужого взгляда, чужого молчания, чужой переменчивой реакции, а мир незаметно меняет геометрию: всё вращается вокруг него, и ты становишься лишь зависимой точкой отсчёта, лишённой права на центр. Это исчезновение происходит не как катастрофа, а как постепенная девальвация воли, почти незаметное стирание «я», при котором контроль не обрывается, а вымывается, и ты обнаруживаешь себя в состоянии ожидания, словно приговорённый к милости, улавливающий знаки, интонации, повторы. И впервые страх становится органическим — не из-за возможной утраты влияния, а из-за невозможности определить собственный вес в чужой системе координат.       Теперь он сам стоял перед другим — почти обнажённый, дрожащий, и уже не различал, от холода это или от страха. Роли не обрушились они незаметно сместились, как и всё остальное.       — Дазай-кун… тебя никогда не раздражала невозможность открыть окно? — голос Фёдора сбивался, фразы распадались ещё до того, как успевали оформиться. Он опёрся о стену, удерживаясь на грани равновесия. Осаму отвлёкся не сразу — скорее, вернулся, словно его вытянули из другой плоскости восприятия.       — Что?       Его удивила не спутанность речи, а сама формулировка — чуждая, почти нелепая в устах того, кто, казалось, не нуждается ни в воздухе, ни в слабостях.       — Мне нужен воздух. Пойдём курить.       — Курить? Нас даже во двор не выпускают. И сейчас не время – он указал на невидимые часы на руке. – Сон час.       Фёдор уже не слушал. Он оторвался от стены и пошёл по коридору, медленно, с едва заметным нарушением координации, будто тело перестало полностью подчиняться, но продолжало двигаться по инерции.       Дазай следовал за ним, неспеша, будто готовясь ловить со спины психопата ежели тому станет совсем дерно от отсуствия стабилизаторов.       – Тебе не за меня бояться стоит – сквозь зубы процедил сквозь зубы психопат выравнивая спину. – Ломка пройдет быстро, а вот к последствиям её отсуствия я еще не готов.       — Что это за последствия такие? — поинтересовался Осаму.       – Поживём увидим – пожал плечами Федор. – Там под плинтусом есть ключи от столовой, достань их – прозвучало почти, как приказ.       – Раскомандовался – прокомментировал суицидник, но все же достал связку ключей. – Сбегать собрался?       – Не-а, мне скучно, не усну, мне нужен чай, никотин и хорошая компания. – Вновь не свойственная формулировка, слишком прямо. Федор слишком любил загадки и символизм, чтобы вот так выдать все сразу Дазаю.       Осаму на секунду задержал ключи в пальцах, не передавая. Металл звякнул тихо, но отчётливо, как лишний звук в слишком выверенной тишине. Он посмотрел на Фёдора внимательнее, чем до этого. Будто смотрел не поверх, а нутрь.       — Прямо? — почти с интересом переспросил суицидник. — Ты сегодня щедр на расшифровки.       Фёдор не ответил сразу. Он стоял, чуть повернув голову, будто прислушивался не к Дазаю, а к себе. К телу, которое начинало давать сбои уже по привычным ему законам. Пальцы едва заметно дрогнули. — Это не щедрость, — наконец сказал он ровно. — Это… экономия.       — Времени? Ресурсов? – предположил Осаму, Фёдор в ответ лишь кивнул.       Осаму усмехнулся, но не так, как обычно. Без привычной лёгкости с оттенком осторожности, почти научного интереса.       — Ты говоришь так, будто они у тебя заканчиваются.       Фёдор чуть улыбнулся. И вот это уже было ближе к нему, но искажённо, как отражение в воде.       — Они всегда заканчиваются, Дазай-кун. Просто обычно я выбираю, на чём и где именно.       Он протянул руку за ключами. Осаму не отдал сразу. Секунда. Вторая. В этом зазоре происходило больше, чем в словах.       — А сейчас? — тихо спросил он. — Ты не выбираешь?       Фёдор поднял на него взгляд. Прямой. Чистый. И на долю секунды чрезмерно честный. Словно ломки и не было.       — Сейчас… — он чуть сжал пальцы, будто проверяя, подчиняются ли они, — я проверяю, насколько далеко это заходит.       Осаму медленно протянул ключи. Металл коснулся кожи Фёдор почти незаметно вздрогнул, как от слишком холодной воды движение было коротким, почти неуловимым. Однако от суицидника оно не спряталось       Они дошли до двери столовой без лишних слов. Шаги Фёдора оставались ровными — с той же странной, механической точностью, за которой уже начинала просвечивать ошибка.       Ключ не сразу попал в замочную скважину. Первая попытка мимо. Вторая слишком резкая. На третьей он остановился. Закрыл глаза и сделал медленный вдох, и только потом повернул. Щелчок, дверь поддалась.       Внутри было темнее, чем ожидалось. Запах застоявшегося воздуха, металла и чего-то сладковатого, почти лекарственного, ударил в нос. Фёдор прошёл внутрь первым. Не оглядываясь. Но замедляясь. Каждый шаг чуть тяжелее предыдущего. — Чай… — произнёс он, будто проверяя слово на вкус. — Где-то здесь должен быть. Он провёл ладонью по столу — медленно, словно фиксируя поверхность, убеждаясь в её реальности. Пальцы остановились. Сжались. На мгновение. Слишком резко. — Знаешь, — тихо сказал Осаму, оставаясь у двери, — ты сейчас выглядишь так, будто вот-вот сломаешься. Фёдор слабо усмехнулся. — Это и есть самое интересное, — прошептал психопат и только тогда повернулся.