Глава Четвёртая «Филия»

«Глаза у неё были молящие, скорбные, мокрые, ненавидящие, усталые, тревожные, разочарованные, наивные, гордые, презрительные и всё равно по-прежнему голубые». Фредерик Бегбедер «Любовь живёт три года». Есть что-то трагичное в дружбе, окрашенной цветом влюблённости. Оскар Уайльд. … «это сквозь жизнь я тащу миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят». Владимир Маяковский.

– Рождество – самый главный праздник, – говорит мама, вырезая снежинки из белой бумаги с коричневыми разводами от пролитого накануне господином Каргапаловым кофе. – Говорят, только в эту ночь может произойти чудо. – А ещё говорят, что в полнолуние всякое может случиться, – отвечает восьмилетняя Алёнушка. – Если искупаться в реке, в которой отражается полная луна, можно стать русалкой… – Чур тебя! – испуганно всплёскивает руками мать. – В самую священную ночь в году такое болтаешь! Спаси и сохрани! От печки, горшка со свежей кашей и таза с замоченным бельём исходит пар, на стенах пляшут тени от пламени свечей, где-то стрекочет сверчок. Девочка улыбается, клюёт носом и вспоминает о яблоке, которое ей сегодня дала господская дочь. Она не стала есть его сразу, хоть и очень хотела; решила отложить на завтра, ведь засыпать, зная, что у тебя осталось что-то вкусненькое, гораздо приятнее. – Я сегодня буду молиться, – продолжает мама, – о том, чтобы всё изменилось… Чтобы у тебя, моя радость, была счастливая судьба. Своё неизменное «счастливой тебе судьбы!» она повторяла каждый раз, когда с чем-то поздравляла свою единственную дочь. У Алёны от этого сердечко сжималось и душа щемила. Судьба… Слово-то какое! Важное, величественное, красивое. Но вместе с тем становилось страшно. Вдруг молитвы и пожелания мамы окажутся напрасными? Первым, что увидела Алёна, проснувшись, был свет. Нет, не в конце тоннеля, а над головой. Девушка была замотана в три одеяла, как бабочка в кокон. Дышать было непросто, словно в лёгких ещё осталась вода, в носу свербело, в глазах… Даже описать сложно. Она осмотрелась по сторонам и немного успокоилась, поняв, что находится в своей комнате. Но как её спасли? Ведь она всё предусмотрела. И самое главное, где Модест? В больнице? А ещё, если её переодели, то куда дели его рубашку, что была наброшена на её плечи поверх сарафана в момент, когда она спрыгнула с моста? – Ну что, болезная моя, – прозвучало рядом. – Как ты себя чувствуешь? – Мама… – прошептала Алёна. На губах почувствовался солёный привкус. Должно быть, она плакала во сне. – Кто здесь? – Кого ты ещё ожидала увидеть? – тьма рассеялась, свет масляной лампы перестал резать глаза, и девушка узнала Константина Борисовича. – Что вам спокойно не живётся-то, дети? Лежи, не дёргайся! Скоро компрессы принесут. – Где… Где Модест? Константину захотелось прибегнуть к чёрному юмору и ответить: «А ты думаешь, он и тебя спас, и сам выбрался?», но это было бы очень жестоко. – В своей комнате. С ним случилась истерика, два часа успокоить не могли, пришлось сделать укол. Он герой, Алёна. Настоящий герой! Я, старый дурак, всю жизнь сына недооценивал, теперь с внуком ту же ошибку повторяю. – Аааа? – простонала девушка. – Поспи, ты слишком слаба. Вняв совету, Алёна закрыла глаза и, оставшись в полной темноте, уснула. *** – Пей скорее! Не засиживайся! – торопит госпожа Каргапалова (в мыслях Алёна окрестила её каргой. Без желания оскорбить – ей нравилась эта стройная, красивая дама. Просто звучало забавно, сам бог велел). – Без труда не выловишь и рыбку из пруда, знаешь такую пословицу? Умные люди придумали! Тебе сегодня нужно протереть пыль и помыть лестницу, а то перед посетителями совестно. От предыдущих и последующих господ Алёны эта женщина отличалась большой любовью пустить пыль в глаза. В разговорах с гостями она приписывала себе заслуги кухарки и садовника, говоря, что сама варила «это изумительное варенье» и сама высаживала розы, потому что «жить не может без красоты». – А потом можно будет поиграть? – спрашивает девочка, стараясь побыстрее допить отвар из мяты, заботливо приготовленный мамой. – Ты думаешь, развлекаться сюда приехала?! – Нет, нет! Просто спросила… Проснулась Алёна ближе к вечеру, почувствовав, что чья-то рука трогает её щёку. Она быстро узнала эти прикосновения. – Ты так меня напугала, – послышался рядом голос Модеста. – Дурашка… Такое задумать. Нельзя умирать, слышишь? Алёна открыла глаза. Состояние было… Странным, по меньшей мере. Жар и озноб прошли, дышать стало легче, но очень болел правый бок. Словно она обо что-то ударилась с размаху. – Ты здесь! Ой, как хорошо, – пробормотала бедняжка. – Знаешь, – юноша лёг рядом, смотря её в лицо опьянёнными дремотой и трепетом глазами. – Я никогда не был суеверным человеком. Но в последнее время начинаю задумываться над тем, о чём мне говорила сестра. Она убеждена, что если тебе не везёт в карточных играх с самого начала, ты будешь проигрывать и дальше; если твои первые рукописи не сыскали успеха у широкой публики, хотя ты и талантлив, тебе стоит смириться и писать для семьи и друзей; если ты который год пытаешься наладить свою личную жизнь, но тебе попадаются лишь мелочные, неблагородные и подлые личности, лучше жить одному. В конце концов, если весь мир не хочет, чтобы ты был счастлив… Если судьбе нужно стереть с лица земли всех членов твоей семьи, это случится. И бесполезно пытаться что-то предотвратить. Мой дедушка потерял жену, родители ушли друг за другом очень рано, оставив меня и сестёр сиротами… Я, – Модест поднёс ладонь к лицу в тихом отчаянии. – Мне страшно. Алёна повернулась к нему, и неясные грёзы вновь наполнили её сердце и разум. – Ты такая маленькая. Я очень хочу, чтобы ты жила. – Рубашка… На мне была твоя рубашка. Девушка чувствовала себя котёнком, который едва появился на свет. Жар, встряска и дневной сон поспособствовали дезориентации. Она могла только что-то лепетать и пытаться собрать воедино лоскутки воспоминаний. – Рубашка неподалёку. Но больше она тебе не понадобится. Я сам буду рядом с тобой. *** – Белочка, прошу тебя, успокойся. Третий час ревёшь белугой, это невыносимо! – А вам бы только меня успокоить! Потерпите, недолго осталось. Я успокоюсь! Навсегда! – Перестань! – прикрикнула Ева. – Сколько можно?! Певица ошиблась, когда думала, что после воссоединения у них с Беллой начнётся второй медовый месяц. Спокойными были только первые дни, а после она оказалась в своём персональном аду. Хрупкая девочка-веточка, нежная принцесса (именно такой Беллу видели люди) дома превращалась в крикливый ужас на ножках. Её вещи валялись повсюду, добровольно она не делала ничего. Ева сама была непритязательна в плане чистоты, но даже она понимала, что это – чересчур. Последней каплей стало утро, когда она не смогла откопать свою расчёску в куче косметики и кисточек в ванной. Набирать в имение прислужниц Изабелла отказывалась, на уговоры заявляла: «Это мой дом, и мне решать!» (хотя ещё полгода назад говорила «наш дом»). В итоге все бытовые обязанности легли на плечи Евы и Тимофея. Но последний обычно защищался фразой: «Я уже стар и немощен». Ева вертелась как уж на сковородке, пытаясь одновременно делать уборку, предотвращать истерики избранницы и присматривать за детьми. Обеды и ужины Белла иногда готовила, но, во-первых, всегда делала это с видом обиженной луговой собачки, а во-вторых, оставляла после себя гору грязной посуды. И без того ранимая и инфантильная девушка просто превратилась в большого ребёнка, и была не способна принять какое-то решение сложнее «во сколько сегодня ложимся спать?» А иногда и на это не могла дать ответа из-за напрочь сбитого режима. Просыпаясь в три часа дня, Белочка надевала платье с пятном от кофе, носочки с вышивкой ромашек и снова укладывалась в кровать; закидывала ноги на стену, плакала и выедала домочадцам мозги. На примере Модеста Ева видела, что избыток свободного времени не приводит ни к чему хорошему. В своё пространство Белла постоянно пыталась затянуть её и часто повторяла фразы: «Ты уделяешь мне мало внимания», «ты меня не слушаешь», «ты только и ждёшь, когда я умру». Нева не знала, что произошло. Возможно, Изабелла до сих пор злилась на неё за историю с Полонским, возможно, за прошедшие полгода её довели до белого каления Дмитрий Сергеевич, взбалмошный брат и капризная сестра, а возможно, мышка снова находилась на пике психического заболевания. Иногда Белла садилась за книгу воспоминаний, но и это всегда оборачивалось истерикой. Она то не могла выдавить из себя ни строчки, то писала сразу десять страниц с красными от усердия глазами. Людей, которых интересовала судьба Владислава Оболенского, было достаточно. За месяц их количество из пятидесяти возросло до ста, но его первой и любимой дочери было этого недостаточно, и от неё постоянно слышалось: «У меня очень мало читателей!» Вот и сейчас она рыдала навзрыд именно по этому поводу. – А как ты хотела? – уже спокойнее спросила Ева. – Заявлять о себе и своём творчестве – это работа не из лёгких. Да и книга у тебя очень узконаправленная. – Дело не в книге, – подал голос Дмитрий. Ева смирилась с его визитами в усадьбу. Во-первых, убедилась, что они носили исключительно дружеский характер, во-вторых, так создавалось впечатление, что не только она принимала на себя удар стихийного бедствия по имени Белочка, а в-третьих, Тимофей убедил её, что таких приятелей терять нельзя. Это – то самое знакомство, которое можно гордо назвать «связями». Вдруг что-нибудь случится, а у них свой человек в полиции. – Ева Андреевна, я не могу согласиться с Вашими советами и способами поддержки, – продолжил Ильин. – Вы только и делаете, что постоянно хвалите Изабеллу: «Ты гений!», «ты талант!», «у тебя всё получится!» – А Вы считаете иначе? – насторожилась Нева. – Нет. Я всегда говорил, что Изабелла – человек редкой красоты и недюжинных творческих способностей. Но я, в отличие от людей искусства, предпочитаю реально смотреть на мир. Дело не в книге, а в том, что современное общество прогнило. Недаром Пушкин писал: «Ужасный век, ужасные сердца». Изабелла прекратила плакать и заинтересованно взглянула на друга. Ей всегда были приятны его околофилософские рассуждения с оттенком безысходности. – О каком успехе произведения можно говорить, если половина империи попросту не умеет читать? Грамотные люди – это, в большинстве своём, дворяне. Вот только им, избалованным и скучающим, недосуг знакомиться с чужими объёмными книгами. Им бы свои рассказики настрочить и друзьям показать. Заинтересовать их можно только чем-то из ряда вон, похожим на «Сто двадцать дней Содома» Маркиза де Сада. – Ну, знаете, – хмыкнула Ева. – Если так рассуждать, то что остаётся? Зарывать свой талант и мечты в землю? Писать в стол? – Не в стол, а для друзей и уже имеющихся читателей. Поймите, что писательство, как и живопись, и любое другое творчество, – очень неблагодарное дело. Вот если я раскрыл какое-то преступление – я вижу результат: виновный отправляется в ссылку или в заточение, сослуживцы и вышестоящие пожимают мне руку: мол, молодец, отлично справился. А бедные творцы целыми днями прозябают около холстов или за письменными столами. Владислав Константинович, царство ему небесное, однажды сказал: «Если бы люди знали, какой ценой рождается искусство!» И в итоге их никто не похвалит. А домочадцы ещё и упрекнуть смогут: дескать, ничего полезного за весь день не сделал. – Да… У меня есть поклонники, но они не догадываются, как трудно мне иной раз проводить концерты, – кивнула Ева. – Только представьте, скольких писателей, певцов и художников признали лишь на закате жизни, а то и после смерти. И скольких ещё ждёт такая участь! – То есть, мне нужно умереть, чтобы мои книги читали? – спросила Белочка. – Да без проблем! – Не переиначивай, я имел в виду другое, – грустно улыбнулся Дмитрий Сергеевич. – Что вы здесь устроили? Одна готова петь мне дифирамбы, другой не знает, как извернуться, чтобы найти оправдание моей бездарности, – у бедняжки появилось ощущение, что огромный паук не хочет сматывать клубок паутины из боли, в которую была окутана её душа. – У всех авторов, которых не признавали при жизни, были на то причины; чаще всего, связанные с самими произведениями. Если ты написал чушь, то… – Даже у тех, кто пишет чушь, есть свои читатели, – перебила её Ева. – Мои приятели, допускающие по пять ошибок в предложениях из шести слов, и то умудряются распространять свои рассказы. У тебя уже немало поклонников, а будет ещё больше. Дмитрий Сергеевич прав, нужно просто подождать. Выше головы не прыгнешь. Правда, надоело, – певица устало махнула салфеткой. – Твои аппетиты растут не по дням, а по часам. В начале зимы ты говорила, что будешь рада, если твоя книга заинтересует хотя бы двадцать человек. В итоге она заинтересовала больше ста человек, но ты всё равно недовольна! Когда у тебя будет двести, а там и триста поклонников, ты тоже не успокоишься! Тебе, видимо, нужна слава «Слова о полку Игореве»! – Ева, я это не ради себя делаю! – воскликнула Изабелла. – А ради отца! Ради мамы! Ради их истории! А вам плевать! Через секунду она сорвалась с места и убежала в свою комнату. Оставшиеся в одиночестве Дмитрий и Ева виновато переглянулись. – Что нам делать? – спросила последняя. – Всё зашло слишком далеко. Я боюсь тех вещей, что она делает с собой и окружающими, но не могу её остановить. – Она – хранительница памяти, – печально протянул Ильин. – Эталонная, преданная своему делу и родителям. Таких людей очень мало. Я могу понять и Беллу, и Вас. Жить с психически больным человеком очень тяжело. Может, её подлечить? – Не знаю. Я для неё всё делаю! Стала лучше готовить, подстраиваю под неё свой режим дня. А она не может пойти мне навстречу! Я вчера утром накрыла стол, оставила записку: «Белла, поешь и выпей чай с ромашкой. А в обед к тебе придёт доктор». Возвратилась ближе к вечеру, а моя принцесса спит. Ничего не съела и доктора не впустила! – Ваша любовь к Изабелле в самом деле безгранична, – серьёзно покачал головой Дмитрий. – Но может, она именно на Вас так реагирует? – Давай перейдём на «ты»? – предложила Ева и, не дождавшись согласия, задала ответный вопрос: – Что ты имеешь в виду? – Как бы сказать… Ты – человек из прошлого Изабеллы. С тобой связан тот период времени, когда её родители были молодыми, красивыми и, главное, – живыми. Мне кажется, если бы она хотя бы на месяц преобразовала обстановку вокруг себя, ей бы стало легче. Другие люди после сильных потрясений не просто так часто отправляются в путешествия или ещё куда-нибудь. Но всё это – пустые разговоры. Мы же понимаем, что Белла никуда отсюда не уедет. *** – Что ты наделал, мальчик мой, – пальцы Константина Борисовича коснулись белоснежных волос внука. – Чуть на старости лет меня с таким грузом на сердце не оставил. – Ой, дедушка, не нужно этого, хорошо? – ответил Модест, поудобнее устроившись в кресле. – Всё обошлось и слава богу. – Как ты похож на отца! Отвага, решительность, готовность бороться за свою любовь, переплетённая с безрассудством… Я долго недооценивал вас, допускал ошибку за ошибкой. – Я всю жизнь это слышу, – закатил глаза Альберт. – «Ой, смех как у отца!», «пальцы как у Владислава Константиновича!», «волосы как у того самого художника», «манерами на папу похож», «взгляд Владислава!», «ох, как вы похожи с моим единственным сыном!» – на последней фразе он кинул ехидный взор на дедушку. – С одной стороны, надоело, а с другой, очень приятно. Я всегда считал себя непутёвым сыном. А тут… Думаю, я посвятил свой поступок не только Алёне, но и любви родителей. – Если бы с тобой что-нибудь случилось… Мне даже подумать страшно! – Вас не разберёшь. То ведёте себя так, словно готовы к любой момент от меня избавиться, то руки мне целуете. – Дурак, – с любовью промолвил дедушка. – Разве ты до сих пор ничего не понял? Я скрытный человек. Вот у твоего отца для домочадцев душа была нараспашку. Он легко говорил о своих чувствах. А я привык всё держать в себе. Не по своей воле: жизнь всегда обязывала не разводить соплей. Но я тебя очень люблю. Так было всегда. – Я понимаю, – кивнул юноша. – Помню, как однажды меня стошнило в коридоре, и я сразу подумал: «Всё, сейчас дедушка будет кричать», а Вы только спросили, как я себя чувствую. А ещё Вы волнуетесь, когда я вовремя не возвращаюсь домой. – Когда ты был маленьким, я часто носил тебя на руках, – улыбнулся Константин. – И играл с тобой в динозавриков из картона. А беспокойство о тебе, балбесе, давно въелось мне в сердце торфяным цветом. – Мне жаль, что мы ссорились, – искренне ответил Модест. – Обещаю, отныне всё будет по-другому. Я повзрослею и изменюсь в лучшую сторону. Ведь у меня теперь своя семья. Да, небольшая – Владик и Алёна, но всё равно. – Ну, здравствуйте, – в голосе Константина Борисовича послышалась то ли ирония, то ли обида. – Нет, если ты продолжишь жить здесь, то уясни, что твоя семья – это ещё я и мои приближённые. – Само собой. Но в первую очередь я должен оберегать маленького сына и молоденькую невесту. – Модест, – Константин Борисович собрал волю в кулак. – Я думал отложить этот разговор но вижу, что ты нормально себя чувствуешь, и… В общем, я пока не дам своего согласия на твой брак с Алёной. – Чего? – парень моментально напрягся и приподнял стройное тело с кресла. – Вы серьёзно? Теперь-то что мешает? – Только не горячись, хорошо? Я уже говорил, что как человек Алёна мне очень нравится. Но как твоя супруга и мать моих правнуков… – мужчина ненадолго замолчал. Он знал о вспыльчивой натуре своего воспитанника. Не так-то просто было подобрать слова, которые не выведут его из равновесия. – Продолжайте, – поторопил Альберт. – Я слушаю. – Я верю в вашу любовь. Ты всё доказал на деле. Но я не верю в… – В то, что она долго продержится? – И в это тоже. Честно сказать, мне и Вера не очень нравилась. Я считал, что ты мог бы найти себе кого-нибудь поинтереснее. Но она была грамотной и пытливой девушкой. Я был уверен, что после родов она получит достойное образование и не станет сидеть дома курицей-наседкой. – Не напоминайте. – А что касается Алёны, – Константин Борисович продолжал быть ведущим в диалоге, стараясь непринуждённо вовлечь в него внука, – прости, но у меня не получается представить себе вашу пару лет через десять. – Вы сами себе противоречите! Как Вы тогда можете верить в нашу любовь? – Мальчик мой, ты многого не знаешь о чувствах и отношениях, – Константин сел на подлокотник кресла, хотя это противоречило хорошим манерам, положил свою ладонь на руку внука, сжал её. – Поверь, если бы вы с Верой поговорили со мной год назад, до того, как она забеременела, у вас сейчас всё было бы хорошо. – Да не твердите о ней! Сколько можно?! – Во-первых, теперь Алёна находится в усадьбе на правах твоей возлюбленной. Значит, она уже не будет печь хлеб и работать в саду. Ты сам этого не захочешь. – Да, – кивнул Модест. Ему понравилась роль лучшего друга, которую в этот момент взял на себя дедушка. – Я и раньше считал, что ей не нужно нагружать себя работой. Она ещё такая юная, ей бы побольше отдыхать, лежать на солнышке и смеяться. – Как следствие, у неё будет очень много свободного времени. Ты подумал, чем вы будете заниматься? О чём разговаривать? С Верой ты мог обсудить любую книгу, античное искусство и законы Ньютона. У Алёны же нет увлечений и интересов, кроме выпечки и трав. Она – социальное бревно. Пока тебе кажется, что вы сможете всю жизнь пролежать на кровати, глядя друг другу в глаза, но, поверь, тебе это надоест через пару месяцев. – С Верой всегда было зубодробительно скучно, несмотря на то что она болтала без умолку, – усмехнулся юноша. – А Алёна… В чём Вы её обвиняете? В том, что она родилась в крестьянской семье? С ней просто никто не занимался. У неё не было возможности читать книги и общаться с грамотными людьми. Она сейчас очень мягкая, податливая – как глина. Ради меня она всему научится. На днях я собираюсь впервые выйти с ней в свет. – Алёна не показалась мне человеком, который открыт всему новому. Она несколько раз просила у меня разрешения взять книги из библиотеки, читала десять страниц и забрасывала. Пока она готова делать всё, что ты ей скажешь, но это пройдёт, едва начнёт утихать ваша страсть. – Не пройдёт! Она отчаявшийся ребёнок, у которого земля уходит из-под ног. Если я её спасу, она будет благодарна мне всю оставшуюся жизнь. – Только не говори, что хочешь вырастить Алёну под себя, чтобы она потом ходила за тобой как собака! Это гнусно. – Так и скажите, что боитесь осуждения со стороны общества. Конечно, как же! Единственный внук, наследник, надежда и опора – и вдруг женится на простолюдинке. – Не без этого. Мне не нужны насмешки и сплетни. Ты и так наделал мне сраму, когда появлялся на людях в компаниях пьяниц и ввязывался в драки. Я не такой, как Влад. Я понимаю, что мы живём не на закрытой территории и что репутация важна, – Константин вспомнил, как его отстранили от участия в открытии больницы Святого Николая после ареста сына, как не приглашали на мероприятия после того, как в его дом приехала молодая невестка, как соседи шептались за его спиной, когда он вернулся из Москвы с внуком, хотя у того ещё был жив отец. Избави боже! – Да и посмотри правде в лицо: тебе самому не захочется быть белой вороной. Если друзья-гимназисты от тебя отвернутся, ты затаишь обиду на Алёну. – Чепуху говорите, слушать неприятно, – ответил Альберт, хотя ещё минуту назад чувствовал, что ему становится легче от присутствия родственника. – Да ради бога, – неожиданно отделался от него дедушка. – Только не удивляйся, когда окажется, что я был прав. Я последую твоему примеру, побуду упрямым ослом и не дам вам благословения. Навсегда связывать свою жизнь с красивой, доброй, но ненадёжной девушкой с моего согласия ты не будешь. – Иногда Вы бываете невыносимым! То покоя не давали, всё просили меня жениться на Вере… – Я тебе только что объяснил, что это другое! И нельзя отбрасывать вариант, что Вера вернётся. Я, конечно, не буду просить тебя снова вступить с ней в отношения, но мы должны всё обдумать… – Если Вера вернётся, то быстро пойдёт туда, откуда пришла! – Константин Борисович подлил масла в огонь, и внук вышел из себя. – Тут нечего обдумывать! Всё. Точка. И к Владику я её на не подпущу! Она свой выбор уже сделала. – Не понимаю, почему она просто не поговорила со мной? Я ведь на неё никогда не давил. Наоборот, всегда принимал её сторону. – Потому что она дура! И молодость не оправдание – в шестнадцать лет уже должна быть голова на плечах. Ничего, мы с Алёной сами вырастим Влада. – Не по-людски всё, – в сердцах вздохнул мужчина. – Разве пятнадцатилетняя девочка должна воспитывать чужого для неё младенца? Давай договоримся так: вы поживёте как семейная пара ещё около года. Пусть Алёна перебирается в твои покои. И если за это время у вас не пропадёт желание связать себя узами брака, я дам вам благословение. Сам подумай, какая разница? Люди женятся, потому что им не терпится поделить друг с другом постель и крышу над головой. А вы и так ни в чём не ограничены. – А, знаете, давайте! – согласился Модест. Конечно, он мог бы выразить протест. Рабство и беспрекословное подчинение чужой воле уже отменили. Да на него оно никогда и не распространялось! Забрать Алёну и сына, уехать с ними в Москву или в какой-нибудь посёлок и обвенчаться в захудалой церквушке назло всему миру. Но… Не хотелось. Всё этот только курам на смех! Своих денег у него не было, жить по-простому он не умел. А тут ещё осень приближалась. – Мне самому хочется ещё раз доказать вам серьёзность своих чувств к Алёне! Посмотрю я на Ваше выражение лица через год! – Вот, такой подход мне нравится, – одобрил дедушка. – И очень прошу, не наделайте новых детей. Нам Владика хватает. Да и Алёну жалко. Рано ей рожать. – Ой, не начинайте, – смутился воспитанник. – Я не дурак. *** «Я не сплю. Совсем. Вообще. А если засыпаю на три часа, потом чувствую себя ещё хуже, чем после бессонной ночи. Это превратилось в навязчивый страх: не могу сомкнуть глаза, вдавить голову в подушку, отбросить от себя мысли. Я не знаю, как спасаться, и чувствую себя очень одинокой, несмотря на присутствие Евы, Ани, Калерии, Тимофея и Дмитрия Сергеевича. Медленно начинаю загибаться: бьюсь в истериках, рву на себе волосы, вечерами шепчу всякий бред о том, что всё наладится, хотя знаю, что будет только хуже». – Снежинка? – Что? – Смотри, – Ева поставила на стол букет нежно-розовых цветов. – Красота, правда? – Зачем? – равнодушно спросила Белочка. – Просто так. Тебе не нравится? – Мне нравятся цветы, но не твоё стремление намекнуть, что я недостаточно вкладываюсь в наши отношения. – О чём ты? – Ева опустилась на кровать. – Не делай вид, что ничего не понимаешь. Цветы, сладости, краски, льстивые комплименты. «Ой, ты у меня красивее любых картин!» По-твоему, я не замечаю, что в последнее время выгляжу отвратительно? – Ты упрекаешь меня в том, что я забочусь о тебе и стараюсь подбодрить? – Не упрекаю, – Белла взгромоздилась на краешек стула и поджала ноги под себя, приняв «кошачью» позу. – Просто это выглядит как немой крик: «Смотри, сколько всего я для тебя делаю, в то время как ты, свинья этакая, не можешь пойти мне на уступки!» – Снежинка, милая, остановись. Ты говоришь ерунду, – Ева попыталась мягким тоном успокоить её заострённый до болезненного предела взгляд и взволнованное дыхание. – Я купила этот букет просто так, чтобы он радовал глаз. – Нет, посмотрите, она ещё упрямится! – звонко воскликнула дворянка. – Я тебе уже говорила: если хочешь, можешь взять деньги из второго тома сочинений Жан Пьера Камю и что-нибудь себе купить. Вдруг ты после перестанешь чувствовать себя обделённой? – Я будто со стеной разговариваю, – Ева схватила подушку и накрыла ею своё лицо: утомлённое, опухшее, бледное. – Дело не в деньгах. Как мы докатились до этого? Где та Белочка, которую я знала и любила? Почему ты ведёшь себя как… Нет, я не хочу тебя оскорблять! Я никогда бы не подумала, что начну жить вот так: засыпаю – слава богу, день закончился. Просыпаюсь – горе горькое, опять всё сначала! – Всему виною твои собственные ожидания. Я тебя предупреждала, что я – уже не та миниатюрная сладкая фея, образом которой ты вдохновлялась в прошлом. Чего ты от меня сейчас хочешь? Я тебя сюда не звала. – Дело не в ожиданиях, а в том, что ты не можешь мне открыться! Чего ты боишься? Это я, твоя Евочка. Расскажи, что с тобой происходит? Чем я могу тебе помочь? – Я не знаю, что со мной происходит! – едва не расплакалась Белла. – Хватит меня допрашивать! – Если ты болеешь, этого не нужно стыдиться… – А ты хочешь упечь меня в больницу? Ева смотрела на неё: маленькую, глупенькую, испуганную… Она теплее, чем лето Москвы и холоднее, чем дожди Петербурга. Красивее любых картин. Замкнута на неопределённое время, которое может затянуться на годы. – Только если ты сама меня об этом попросишь. – Странно. Одни мои просьбы ты выполняешь, а другие – нет. Я уже говорила, что хочу уйти в монастырь. Но у нас ведь ты решаешь, что для меня лучше, – отрезала Белла и уткнулась в тетрадь, дав понять, что спор закончен. – «Ладно, – решила не реагировать Ева. – Пойду другим путём». – Белочка, – позвала она. – Может, завтра выберемся на природу? Возьмём закуски, сладости. Ты что-нибудь нарисуешь, искупаешься. Помнишь, когда мы только начали жить вместе, ты почти каждый день с наступлением рассвета вела меня к реке? Учила меня наслаждаться моментом, говорила, что не нужно засиживаться в четырёх стенах. – Помню, – тихо ответила Белочка. Это было так давно, в другой жизни… Там ей было семнадцать лет. Там был жив папа. – Соглашайся, – улыбнулась Нева. – В конце концов, в том, что отношения зашли в тупик, всегда виноваты обе стороны. Наше совместное времяпровождение в последнее время свелось к лежанию на диване. Нам стало скучно, а это – прямой путь к постоянным ссорам. – Ну да. Дошло до того, что мы иногда засыпаем в разных комнатах. Хотя бы любовью ещё занимаемся. Значит, не всё потеряно, – нервно хихикнула художница. – Ну, так, – повертела ладонью Ева. – Иногда. – А зачем нам ставить рекорды? – Смешно, – Ева заметила, что напряжение уходит. Фух, как от сердца отлегло! – Значит, ты одобряешь моё предложение? – Да, – кивнула Изабелла. – Думаю, это будет интересно. *** Алёна окончательно пришла в себя через неделю. Всё это время она почти ничего не ела, жаловалась на боль в дыхательных путях и много спала. А на третью ночь, проснувшись, увидела, что Модест лежит рядом. В комнате было прохладно и темно – та атмосфера, в которой хочется раствориться, спрятаться от чужих глаз, показать самому себе своё истинное лицо. Проникающий в окна лунный свет касался черт лица юноши, о которых Алёна однажды сказала: «Они идеальнее идеального», его одежда аккуратно висела на спинке стула. В груди у Алёнушки затрепетала надежда. Они наконец-то смогут перестать скрываться? Она убедилась в этом утром. Модест по-прежнему не спешил одеваться и уходить. Лишь гладил её волосы и улыбался. Он понял, как здорово просыпаться рядом с любимым человеком. И как прав был Кирилл, когда говорил, что «без женщины очень плохо». В любой другой день он бы поднялся и пошёл в столовую пить чай с видом загнанной антилопы, а сегодня перевернулся на другой бок, а тут Алёнушка: тёплая, стройная, забавно сопящая. И сразу стало так хорошо! И вот сегодня, в выходной день, она – нарядная, умытая, причёсанная, сидела у него на коленях и слушала о его грандиозных планах на вечер. – Мы пойдём на самый настоящий бал. Мой отец их терпеть не мог и называл ярмаркой тщеславия. А дедушка, наоборот, считает, что их необходимо посещать, даже если не хочется. – Да ты что? Я ведь манерам не обучена. И надеть мне нечего. Вдруг я тебя опозорю? – Раз мы вместе, нам нужно выйти в свет. Заодно отметим начало новой жизни, – настоял на своём Модест. Хотя на первом месте было другое. Ему просто хотелось похвастаться перед этими скучными и чопорными дураками своей девочкой, в которой было столько тепла, света и любви. – Может, лучше дома отметим? – продолжала отнекиваться Алёна. – Я что-нибудь вкусное приготовлю. Например, пирожки с новой начинкой. – Не будь такой дремучей, – беззлобно укорил её возлюбленный. – На бал собрались? – спросил вошедший в гостиную Кирилл. Он уже снял повязку с пострадавшей головы, и о недавнем инциденте ему теперь напоминало лишь пятнышко засохшей крови на правом виске. Модеста Владиславовича он простил, да тот и не до конца понял, что произошло; немудрено, в таком-то состоянии. – Да, – радостно кивнул юноша. – Хочешь пойти с нами? – Нет, – отказался Никольский. После отъезда сына его душу облепило тоской, словно паутиной. Ведь этот вольтерьянец даже письма отцу не напишет – побоится выдать местоположение Веры. Кирилл не заметил между молодыми людьми романтических чувств. Арсений вообще говорил, что семья и любовь – это чепуха, а он будет всю жизнь учиться. Скорее всего, он просто поможет Вере освоиться, и они останутся друзьями. – Ну и ладно, – ничуть не расстроился Модест. – А к кому на бал-то? – поинтересовался прислужник. – К Демидовым? – Нет, к Разумовским. – Константин Борисович у них бывал. Говорил, что музыка там оставляла желать лучшего, зато алкоголь был хорошим. – Мы не собираемся пьянствовать, – горделиво заявил аристократ. – Нам ещё к ребёнку возвращаться. – К Власлику, – прошептала Алёна, заглянув в лицо возлюбленного блестящими от слёз глазами. Присутствие Кирилла уже не смущало её – она готова была излить на своего бога все чувства, томившиеся в её юной душе. Наверное, он рождён – жить, а она – гибнуть от любви к нему. Его сын – самый лучший подарок, к которому ей волей благосклонной судьбы было разрешено прикасаться, обнимать, целовать… Вроде чужой, но родной до последней пульсирующей жилки под тоненькой кожицей. Вчерашним вечером Алёна впервые назвала малыша Власликом. Суеверная и пугливая, она не одобрила идею Модесточки назвать сына в честь дедушки. Ведь у Владислава Константиновича была непростая судьба и ушёл он очень рано. Может, если придумать милое производное от имени, у мальчика всё сложится иначе? – Ну да, – кивнул Кирилл. Когда-то он тоже был молодым, и искренним. Кажется, даже любил. – Я рад за вас. Вы хорошо смотритесь вместе. А Константина Борисовича особо не слушайте. Он отходчивый. Поворчит и перестанет. – Спасибо, – благодарно взглянул на соратника Модест. – Алёнушка, давай не будем терять время и начнём собираться? *** – Наконец-то я услышала звонкий смех Евы Тайловой, – сказала молоденькая брюнетка, не прекращая подрумянивать щёки. – Нам так его не хватало! – Предводительница пропащей богемы вернулась, – кивнул парень с нарисованной хной аристократической родинкой над губой. – Вот что, – дородная женщина средних лет в элегантном платье достала из сумочки курительный мундштук. Выражение её лица стало таким серьёзным, словно она собралась подписать Декларацию независимости. – Нужно её отвадить от той истеричной пигалицы. – За что вы так не любите Изабеллу? – несмело поинтересовалась брюнетка. – Они давно вместе. Ева – взрослая, самостоятельная женщина. Характер у неё бойкий, язык растёт откуда надо. Если бы она захотела, то давно бы нашла себе другую девушку или мужчину. Но ведь неспроста она постоянно возвращается именно к своей Снежной королеве. – Наше отношение к Изабелле напрямую зависит от её поведения. Когда она во всём поддерживала и вдохновляла Еву, мы слова против неё не говорили. Но за прошедший год она сильно испортилась. Она ограничивает общение Евы с её поклонниками и друзьями, паразитирует на её славе и, скорее всего, завидует ей чёрной завистью. По-твоему, мы должны молча наблюдать, как угасает наша компаньонка и талантливая певица? – А что ты предлагаешь? Запретить им общаться? Не получится, они живут вместе. Дверь гримёрной распахнулась. Три пары глаз устремились Еву, которая только что закончила своё первое за полгода выступление. Её глаза полупьяно поблёскивали, расширенные зрачки практически перекрывали ореховую радужку, а по оголённым плечам бегали мурашки. – Ура! – хлопнул в ладоши парень. – Поздравляем! Это было сильно. – На разрыв аорты, – поддакнула ему женщина с мундштуком. – Спасибо, – улыбнулась Ева, хотя считала, что всё это – низкопоклонничество. Её пропитый, прокуренный и севший голос звучал уже не так, как в былые времена. – Надо продолжать веселье, – дала указание брюнетка. – Может, всей компанией сходим в кабак? – Лучше в ресторан, – надула губы дородная женщина. – Ева угостит. – У меня иногда складывается ощущение, что вы дружите со мной только из-за личной выгоды, – с упрёком ответила Нева. – Я не смогу никуда пойти. Мне нужно домой. – Да сколько можно?! Мы тебя сто лет не видели! Ты только и делаешь, что сидишь под юбкой у своей принцессы; причём, в прямом и в переносном смысле. – Ты сейчас получишь! – прикрикнула певица, но через пару секунд засмеялась. Её сегодняшнее настроение не могли омрачить даже пошлые шуточки. Дверь снова отворилась, и на этот раз в комнатушку вошёл высокий темноволосый мужчина, от которого сразу повеяло духами, вином и нечеловеческой мощью. – Ооо, Георгий Победоносец, – раздосадовано протянула брюнеточка. – Мы тебя не ждали. – А я не к вам. Я к Евочке, – сластолюбиво улыбнулся гость. Ева смерила его равнодушным взором. Что ей оставалось, если он прочно вписался в их московскую компанию? Глупо было долго таить на него обиду. Он – не мать Валентина, которая пыталась разрушить её отношения с милым свободным музыкантом, а теперь посягалась на Анюту. Не её собственная мать, предавшая свою единственную дочь. Даже не один из недоброжелателей, что мог оскорбить её из зала. Он – всего лишь вечно обкуренный и обаятельный Георгий Полонский. – Хочу поздравить красавицу, – сказал визитёр и протянул Еве букет ярко-розовых мальв. – Благодарю, – кивнула она. – Но на будущее: мальвы обычно дарят молоденьким барышням. Я к таким уже не отношусь. Кстати, ты хорошо выглядишь. Опрятный, бритый, причёсанный. Можешь ведь, когда захочешь! – Тебе всегда восемнадцать, Евочка. – Не называй меня Евочкой. – Евонька или Евуля тебе нравится больше? – не поколебался Георгий. – Не нравится, – помотала головой рыжеволосая бестия. – Позволь узнать, где ты пропадала всё это время? Остальные присутствующие кидали друг на друга многозначительные взгляды. Нет, если между этими двумя интрижка, ещё непонятно, кто НЕ подходил Еве больше: неуравновешенная малявка с гордо вздёрнутым аристократическим носиком или наркоман со стажем. От обоих – проку на копейку, зато нервов намотают на сто рублей! – Тебе-то какая разница? – задала ответный вопрос Ева. – Мне пора собираться домой. Складывая в сумочку духи, белила и расчёски, она поняла, что совсем не хочет возвращаться в усадьбу. Там в воздухе такая тоска витала, что мухи на лету дохли. И все заняли позицию, словно она была им что-то должна. Мол, раз вернулась нежданно-негаданно, будь добра и обед приготовь, и приберись, и за Калерией присмотри. А мы тебе даже спасибо не скажем. А зачем? Кучера лошадей за проезд не благодарят. – Почему ты помрачнела? – спросил Полонский. – Хочешь, чтобы я радовалась? Так нечему. – Неправда, повод для радости всегда можно найти. Вы долго будете слушать? – он метнул недобрый взгляд на трёх безмолвных наблюдателей. Те, прихватив свои вещички, сразу покинули гримёрную. Нева поняла, что упустила момент, когда они с Георгием остались один на один. Лишь из коридора по-прежнему доносились голоса и смех. – Не думай, что я не заметил твой новый образ, – продолжил Георгий. – Рыжий цвет волос тебе очень идёт. И рюшей с ажурами стало поменьше. Молодец, не боишься преображений. Советую в следующий раз надеть платье покороче. Зачем прятать такие стройные ноги? – Ох, дамский угодник, – Ева не смогла сдержать улыбку. Во-первых, ей давненько не говорили ничего подобного, во-вторых, выпитое в начале вечера вино дало о себе знать. – Ты сначала со своей блондиночкой разойдись, а потом комплиментами сыпь. – Уже разошёлся. Я свободен как ветер в поле. – Рада за тебя. А я по-прежнему не свободна. – Ну вот, а ты боялась, что наше маленькое приключение разрушит твои многолетние отношения. – Да, к счастью, Изабелла меня простила. Именно поэтому я сейчас так миролюбиво с тобой беседую. Но это ничего не значит, понял? Отойди, мне пора домой. – А может, не стоит идти домой в столь скверном состоянии духа? Ты расстроишь свою возлюбленную. Разве ты этого хочешь? Ева фыркнула, но подумала, что Полонский прав. Белла всегда тонко чувствовала её душевное состояние, а когда понимала, что ничем не может помочь, сама впадала в тоску, что впоследствии оборачивалось психозами для них обеих. – Давай погуляем, взбодримся? – Ты меня, видимо, не понял… – Это ты меня не поняла. Я предложил прогуляться и пообщаться, а не переспать. Что в этом плохого? Или у тебя запрет на времяпровождение с другими людьми? Ты же не крепостная. И не царская невеста, которая должна день и ночь сидеть в палатах. – Это неприлично. Хотя ты вряд ли знаешь, что значит данное слово. – Возможно. Но разве ты живёшь по библейским заповедям? Меня-то не обманывай. Так и скажи, что боишься не устоять перед таким красавцем, – Полонский в упор посмотрел на свою привлекательную собеседницу. Его взгляд был цепким, глубоким, словно он старался вытащить ответ на свой вопрос из скрытых уголков её души. – Ой, мама дорогая! Сам себя не похвалишь – никто не похвалит, да? – Полгода назад в тебе было больше яркости и спонтанности. Совсем дома закисла? Еве не понравилось слово «закисла», но она не могла не признать, что оно хорошо характеризовало её нынешнее состояние. – Даже не знаю, – уже для вида замялась она. – Я не гуляла по городу со дня возвращения. Времени не было. Хотя хотелось бы посмотреть центр. А табак у тебя есть? – Обижаешь! Конечно, есть. Можем ещё в ресторан зайти. Да и вообще, куда захочешь. – Ну да, ты у нас товарищ обеспеченный. Немного поразмыслив, Ева решила, что ни о чём не пожалеет. Если её доля – тащить на себе своенравную дочь и истеричную Белочку, ей необходимо искать в себе силы. А лучший их источник – новые впечатления и общение. Тем более, Полонский – мужчина. А с сильным полом у неё отношения давно не складывались. Разве он конкурент Белле? – Я сто лет не была в ресторанах, – зачем-то сообщила Нева, когда они направились к выходу из гримёрной. – Ничего. Ещё не поздно это исправить, – ответил Георгий, взяв её под руку. *** – Я ведь нормальная женщина, да? – Ты безумная женщина! В самом прекрасном смысле этого слова. – Поэтому у меня в жизни ничего не складывается? Ева посмотрела на свои босые стопы. Туфли на высоченных каблуках лежали рядом, на вымощенной брусчатке. – Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Георгий, пребывающий в состоянии полного умиротворения. – У меня есть талант и харизма. Я нравлюсь людям, да и они мне интересны. Я умею правильно поставить себя в коллективе, воспитываю дочь, зарабатываю деньги. Где я свернула не туда? Почему так получилось, что я в свои годы ничего не имею и живу в зависимости от несчастной барышни, что младше меня на девять лет? – Ты сама вбила себе в голову эту зависимость, – ответил Полонский. – Винить-то некого, – певица не взяла во внимание его слова. – Если каждый сам кузнец своего счастья, пусть у меня отберут наковальню, я кую всякую херню. Поклонники умудряются поэтизировать мой образ, видят во мне что-то особенное. Этим я и успокаиваюсь, но ненадолго. Не так я представляла себе своё будущее! Большая половина жизни прожита, а в голове – туки-туки, труля-ля, отрывки романсов и мысли о том, как ублажить свою принцессу. Ни образования, ни накоплений, ни перспектив. – Зато у тебя есть семья. – Была, – горько усмехнулась Ева. – Сейчас мне кажется, что всё развалилось ещё больше полугода назад, а тот злополучный вечер стал лишь катализатором. Константин Борисович, дедушка Беллы, о таких союзах говорит: «Ни богу свечка, ни чёрту кочерга». Я думала, что теперь, когда мы обе успокоились и соскучились, всё наладится, но стало ещё хуже. И уходить нельзя… Как я Беллу брошу? Она ведь ненормальная! Вдруг снова удумает наложить на себя руки? Её маленькая сестра ко мне очень привязана, Аня, моя дочь, тоже не захочет уезжать. – Катализатор? Надо же, какие слова ты знаешь! Можно спросить, от кого у тебя дочь? – Этот мужчина умер ещё до её рождения. Хотя, какой мужчина… Мальчик. Ему даже двадцати двух годов не исполнилось. Знаешь, что самое обидное? Недавно из ниоткуда появилась его мамаша; которая много лет назад называла меня потаскухой и приживалкой, выгоняла с порога и утверждала, что ребёнка я нагуляла. – Ууу, – осуждающе присвистнул Полонский. – Позднее прозрение? Решила с внучкой повидаться? – Да. Позорище! Плесни, пожалуйста, – Ева протянула ему свой стакан. Окружающая обстановка располагала к задушевным разговорам: залитая лунным светом тропинка, гладь небольшого озера, далёкое уханье сов и успокаивающий стрекот кузнечиков. Прохожих уже не было видно. И появлялось огромное желание надолго сохранить эту картину в голове, а навеянный ею уют – в сердце. – Ты меня особо не слушай, – запоздало предупредила Нева. – Я пьяная. И как я в таком состоянии домой пойду? Она разомлела, на её щеках появился румянец, пульс участился. Руки помнили приятную тяжесть букета цветов, что ей подарил Егор в начале вечера, желудок был полон не только алкоголя, но и вкусной ресторанной еды, а на языке сохранилась сладость десерта – мороженого с кусочками груши и яблока. – Зачем домой? Мы сейчас ко мне поедем. – Держи карман шире, – рассмеялась Ева. – А что? Долго мы ещё будем сидеть под деревом, как дети, и пить этот компот? Там от вина одно название. Все приличные заведения уже закрыты. А у меня водочка есть. И конфетки… – Нельзя. Белла, наверное, места себе не находит, – Ева вновь произнесла родное имя, от которого веяло колдовским мороком, чтобы напомнить самой себе: нельзя терять голову. – Сколько можно? – устало выдохнул Георгий. – Тебе самой не надоело? Белла то, Белла это. Большинство её истерик – лишь следствие избалованности. Ты очень многое ей позволяешь. – Самый умный, что ли? – В чём проблема? Выспишься, а утром приведёшь себя в порядок и поедешь домой. – Я не хочу, чтобы ты что-то не то подумал… – Я ничего не подумаю. У меня дома есть гитара, не забыла? – вдруг напомнил мужчина. – Только её нужно настроить. Поможешь? – Ладно, – сдалась Нева. Как-никак Георгий во многом был прав. И домой ей не хотелось, и Беллу она избаловала, и в общении с противоположным полом не было ничего плохого. – Поехали. *** – Надо же, как у тебя чисто. Ты кого-то ждал, а этот кто-то не пришёл? В словах Евы не было сарказма. Небольшая гостиная действительно дышала чистотой и уютом. После вечного творческого беспорядка Беллы – она словно попала в другой мир. Ей сразу захотелось сесть на подоконник и посмотреть на ночную улицу, прикоснуться к листьям недавно распустившейся фиалки в горшочке и полежать на большом диване, который так подходил под обстановку комнаты. – Этот кто-то, – Георгий сделал ударение на местоимении, – пришёл. Ева подумала, что у него глубокий и красивый голос. – Да ладно? – усмехнулась она, когда взгляд тёмно-карих глаз скользнул по её силуэту. – Ради меня расстарался? Ведь я могла не согласиться, – женщина понимала, что такой исход событий был наиболее вероятным и, главное, правильным. Она уже пару часов как должна была спать, уткнувшись в локоны своей музы, а не сидеть в гостиной у чужого мужчины. – Значит, я был бы очень огорчён, – ответил Полонский, поставив на стол водку, домашнюю настойку и закуски. – Но обязательно пригласил бы тебя в следующий раз. – Маловато у тебя мебели, – заметила Ева, желая отделаться от своих неоднозначных мыслей. – Лишь диван, кресло и журнальный столик. – Я могу купить трюмо, шкаф и дюжину стульев, но не считаю нужным. Накопительство – очень дурная черта. Зачем захламлять пространство? – Это потому, что у тебя нет постоянной женщины. Мы, в отличие от мужчин, не можем так жить. Нам подавай и зеркало во весь рост, и прикроватную тумбочку, и полочки. – Это намёк? – улыбнулся Георгий, красивым жестом пригладив тёмные волосы. – Если тебе нужно, можешь навешать здесь сколько угодно полочек и зеркал! – Дурак, – отмахнулась Нева. – Прости за прямоту, но полгода назад ты казался мне обдолбанным уродом, бабником и чуть ли не олицетворением всех смертных грехов. Я тебя даже боялась. А сегодня ты открылся с другой стороны. Я увидела в тебе приятного собеседника и интересного человека. Если ты сменишь круг общения и найдёшь себе достойную жену, у тебя всё будет замечательно. А то окружил себя наркоманами и бездельниками, которым от тебя нужны только деньги и таблетки… – Думаешь, твои знакомые и поклонники – не такие? – Полонский сел на диван, позволив Еве получше разглядеть черты своего лица: выразительные скулы, светлая кожа, которую точно невзлюбит жаркое солнце и суховеи, лукавые глаза… – Сегодня они намеревались поесть в ресторане за твой счёт, и это далеко не единственный случай. Ты яркая, задорная, красивая. О тебе пишут в газетах, ты можешь провести их на любое мероприятие… – Я знаю, Егор, – Ева впервые назвала своего нового друга неполным именем. – Но что делать? Такова человеческая порода: во всём искать выгоду. Добрых и чистых людей осталось очень мало. – И ты – одна из таких. Певица потерялась и широко улыбнулась, хотя сначала собиралась убедить его в обратном. – Ты снова собираешься закурить? – спросил Полонский, когда его гостья потянулась к сумочке. – Может, не надо? Это вредно. – Перестань, я всю жизнь дымила как паровоз. И не только я… – А ты не будь как остальные. Будь лучше. И здоровее. Ева словила себя на мысли, что уже несколько раз поправила свои волосы и проверила, не размазались ли румяна на щеках. От времяпровождения на свежем воздухе её мысли прояснились, опьянение встало на задний план, но ей действовал на нервы тот факт, что она сидела рядом с привлекательным мужчиной, смотрела в его глаза и старалась различить нотки его парфюма… Это был не только розмарин, но и кардамон. Боже, она как будто оказалась на берегу Индии! Рыжеволосую бестию окутывали непозволительные эмоции и странные образы. – Тебе не кажется, что юношей и девушек воспитывают неправильно? – как снег на голову спросил Полонский, заострив интонацию до пошловатого подтекста. – Что ты имеешь в виду? – Например, им внушают необходимость верности своему выбору и чувство вины за измену. А какой в этом смысл? – Ты, кажется, перепил. – Я серьёзно, Евонька. К чему эта культура угождения чужим потребностям? Что за домострой? Почему никто не говорит представителям молодого поколения, что на первом месте должны быть их собственные состояние, благополучие, наслаждение? – Потому что так неправильно, – пояснила Ева. – Это нездоровый эгоизм. Далеко не всех устроят свободные отношения, и дело даже не в воспитании. Многим это просто не нужно, потому что им хватает одного человека. – Но ведь можно хорошо скрываться. – Тайное всегда становится явным. – О, нет, – Георгий плавно положил ладонь на чужую острую коленку. – Нам, творческим людям, свойственно инакомыслие. Мы любим приключения, нам необходимы острые впечатления. Ничто так не бодрит и не освежает семейные отношения, как страстная ночь с любовником. Ева поняла, что не хочет его останавливать. Она не разделяла данную позицию, но ей было интересно, чем всё это закончится. – Стоны на смятых простынях, размазанная косметика, хлопок дверью под утро… Вспомни великих поэтов и музыкантов – каждый второй из них жил в странных треугольниках. Нет встряски – нет вдохновения. А нет вдохновения – всё, смерть. – Я пойду, – бросила Ева и попыталась подняться с дивана, но Полонский не дал ей этого сделать, подавившись усмешкой победителя. – А ты талантлива… Очень. Тебя бог поцеловал в горло. Только благодаря таким, как ты, этот мир не погибает. А ещё в тебе есть внутренняя сила, истинная гордость и доброе сердце. Ты сильно меня зацепила. На протяжении этого полугода я часто разговаривал о тебе с твоими приятелями. Сам до конца не понимал, зачем. Наверное, очень хотел узнать о тебе что-то новое, личное, – мужчина взял её ладонь и положил на свою грудь. Ева вздрогнула, почувствовав каменный пресс. – А если быть совсем откровенным, я представлял тебя, когда был с другими женщинами. – Боже, – только и могла ответить Нева. – Перестань! Ты ведь меня совсем не знаешь, – и это до смешного было похоже на лепет гимназистки, которую впервые пригласили потанцевать вальс. – Разве это имеет большое значение? К тому же, теперь я знаю намного больше, чем несколько часов назад. Ева упустила момент, когда их губы слились в поцелуе. Она закрыла глаза, и по телу прокатилась дрожь. Может, не от возбуждения, а от злости; в большей степени, на саму себя. Но затем её место заняла истома. Руки Георгия не стояли на месте, двигаясь в такт губам, и нужно было отдать ему должное – работал опытный искуситель. Еве бы следовало оттолкнуть нахала, одёрнуть платье и покинуть гостиную быстрым шагом, но вместо этого она прижалась к нему в безотчётном порыве. Последним, что она услышала, была фраза: «Держись, Евонька, сейчас будет жарко…» *** Ева не знала, сколько проспала, но, открыв глаза, увидела, что солнце уже встало. Сначала она не могла понять, где находится, но потом память ожила, принеся с собой стыд. Второй раз на те же грабли. Только теперь – добровольно и с удовольствием. Чувство умиротворённости исчезло, как мираж. Она вспомнила, как Полонский смотрел на неё в гримёрной – это был взгляд льва, под носом у которого ходила антилопа. Он с самого начала разработал план, достойный тактики осады Тира Александром Македонским. Хотя какая разница? Конечно, она могла бы устроить истерику, объявив себя жертвой коварного соблазнителя, наспех натянуть одежду и убежать из злополучного дома сверкая пятками. Но это – прерогатива семнадцатилетних благородных девиц, понявших, что теперь их не возьмёт в жёны темпераментный француз и не увезёт целоваться среди виноградников под песни Ле Рошуа Мари. А у неё уже и возраст не тот, и образ жизни. Глупо было идти ночью к одинокому мужчине, надеясь поесть вместе с ним конфет и поговорить об искусстве. Перед Беллой, конечно, было стыдно. Но Георгий ей ничего не расскажет, а общим знакомым в случае чего будет не так-то просто доказать свои предположения. Ева высвободилась из объятий любовника и села на край дивана. Пробивавшиеся сквозь бежевые занавески неокрепшие лучи солнца запутались в её огненных волосах. Нужно было поторопиться. К Георгию в любой момент мог прийти кто-нибудь из представителей свихнувшейся богемы. Но в желудке засосало от голода, и вместо того, чтобы начать одеваться, Ева вгрызлась зубами в подсохшие бутерброды. – «Странно, откуда такой аппетит? – пронеслось в её голове. – Наверное, мне нужно восполнить силы после бурной ночи». – Доброе утро, – вдруг донеслось от проснувшегося Полонского. Ева повернула голову. В отличие от неё, он выглядел неплохо: его карие глаза сияли, рот был заманчиво свеж. – Добрее не бывает, – ответила она и потянулась к бутылке водки. – Плохая идея. Не пей с утра пораньше. Я тебе сейчас кофе заварю. – Спасибо, не стоит утруждаться, – Нева поняла, что со стороны выглядела как алкоголичка, одёрнула руку, доела бутерброд и осмотрелась вокруг в поискать своего платья. – Я надеюсь, ты понимаешь, что произошедшее минувшей ночью ничего не значит. – Кто бы сомневался. – Я догадываюсь, что ты обо мне думаешь. Да, я из хранительницы семейного очага превратилась в блядь, – на нервной почве она принялась за уничтожение второго бутерброда. – Но это моё дело. Мы взрослые люди, каждый из нас получил удовольствие, на том и разойдёмся. – Я думаю, что ты очень красивая, – вкрадчиво произнёс Георгий. Он испытывал огромное желание заключить эту бестию в свои объятия, поправить её рыжие волосы, ощутить кончиками пальцев мягкость её кожи… – Егор, я люблю Беллу, – Ева стряхнула с коленок хлебные крошки, и её взгляд зацепился за комок платья около подушки. – Люби на здоровье. Я не нацелен увести тебя из семьи, хотя и испытываю к тебе очень бурные чувства. Не скрою, я даже расстроился, узнав, что ты солгала о своей беременности. Ты почти убила меня, когда уехала из города. – Я польщена. Полонский не мог составить конкуренцию Эвтерпе, Снежной королеве, лесной фее и главному смыслу её жизни. Она въелась в кровь, но от неё не излечишься кровопусканием. Мир без неё превращался в немой крик. Она – пульсирующий нерв, оголённая любовь. С ней у Евы всё было общим – даже тишина и мысли. Владислав Константинович как-то назвал свою жену «последним выстрелом в сердце». Тогда Ева усмехнулась над, как ей показалось, неудачной метафорой, но теперь понимала, что он тогда имел в виду. – Но почему бы нам впредь не встречаться для приятного времяпровождения? – рассеял грёзы женщины прямой вопрос. – Я не только хороший любовник, но и интересный собеседник. Зачем меня упускать? Я покрываю дамские руки страстными поцелуями, рассуждаю о воспитании молодого поколения, отлично разбираюсь в вине, марихуане и творчестве раннего Рембрандта, смешно шучу и пьяный сплю на полу в дорогом костюме. Нева не смогла сдержать смех. В Георгии действительно было что-то особенное. А, может, ей так показалось, потому что она отвыкла от сильных рук, наглых губ, шлепков и всего в таком духе. Он не такой утончённый, как Модест и большинство аристократов, у него другой типаж – крепкий, с налитыми мышцами, заметными даже под костюмом. Главное, не перекаченный. Ева не любила мужчин, при взгляде на которых в голове всплывало слово «шкаф» или «паровоз». – Странно, что Белла до сих пор не дала тебе добро на нерегулярные измены. Она должна понимать твою натуру. Если ветер запереть в четырёх стенах, он превратится в сквозняк. – Белла порядочная и верная. Она никогда этого не поймёт. Да и до недавнего времени мне никто, кроме неё, не был нужен. Знаешь, – Ева собралась с мыслями и посмотрела в окно. – Она сама во многом виновата. Нельзя пилить человека, который готов ради тебя на всё! Я очень устала от её отчуждённости. Разговоры ни к чему не приводили. Что мне оставалось? Я ведь живая, кипучая, молодая… Конечно, мне не семнадцать лет, но и не пятьдесят. Мне необходимы комплименты, ласки и внимание! – Именно об этом я и говорю, – удовлетворённо кивнул Полонский. – У тебя многое есть, но чего-то чуть-чуть не хватает. И я могу это восполнить. – Не знаю, – продолжала мяться Ева, пока чужие алчущие губы касались её волос. – Как ты себе представляешь наши встречи? Мы живём не в каком-нибудь Париже и даже не в Петербурге, а на окраине Москвы. Не говоря уже о том, что мы из общей компании. Слухи быстро поползут. – Неужели ты думаешь, что я тебя подведу? – его руки поднялись от стройной талии к шее и стали ласкать покрытые мурашками плечи. – Евонька, мне тридцать восемь лет, я научился справляться со сплетнями и оберегать от них тех, кто мне небезразличен. – Если подумать, я тебя почти не знаю. До сегодняшней ночи мы даже друзьями не были. Чёрт! – Ева вдруг дёрнулась, как от укола в спину. – Мне пора домой. – Хорошо, но без кофе я тебя не отпущу. Ева вздохнула. Она впервые оказалась в НАСТОЛЬКО непростом положении. Её загоняли в клетку без окон и дверей. И она сама бежала туда сверкая пятками. *** Порог знакомой усадьбы Ева переступила отдохнувшей, умытой и накрашенной. На первый взгляд, всё выглядело так, будто она вернулась с ранней репетиции или с ночёвки у родственников. Ева вспомнила, как вела себя после пьянки, на которой Полонский не спросил у неё согласия на секс: раскаивалась, боялась, один раз даже всплакнула. Хотя её вины не было. Умные люди считают, что секс с женщиной, не отдающей отчёта своим действиям, – это чистой воды насилие; и неважно, было ли порвано ли её платье и остались ли синяки на её теле. Сегодняшней ночью всё было иначе. Еве было под силу оттолкнуть Георгия, закричать, убежать. Она просто не захотела. И самое нелепое, что певица даже самой себе не могла ответить на вопрос, зачем она это сделала. Очевидно, что она не любила Георгия. А ещё очень боялась причинить боль Белле. Но… ей было очень одиноко. – Несмотря на свой бойкий характер, я по-прежнему женщина. Я хочу чувствовать себя нужной и привлекательной, – с грустной бравадой изрекла Ева, встав у зеркала в коридоре. – Белочка, видимо, об этом забыла. – О, явилась! – раздался рядом голос, полный обоснованной претензии. – Анютка, ты чего не спишь? – поинтересовалась молодая женщина, повернувшись к дочери. – Я и не заметила, как ты подошла. – А ты вообще в последнее время ничего не замечаешь! Где ты была всю ночь? – С друзьями в карты играла. Ева не успела придумать легенду о своём отсутствии и приготовилась импровизировать. Георгий посоветовал ей рассказать домочадцам о сухонькой, вросшей в землю старушке, что попросила возвращающуюся с концерта певицу проводить её до дома, а потом долго не хотела отпускать, завлекая разговорами о деде, которого схоронила двадцать лет назад. Но всё это звучало очень неправдоподобно. – Достойное времяпровождение! Анюта подошла к зеркалу, повернулась боком и приподняла волосы над головой. Несмотря на ранний час, она уже была накрашена и разодета в пух и прах. На её губах играл перламутровый блеск, с щёк сыпались белила, талия была затянута в платье. Аксессуары на уровне: заколки, серебряные браслеты, тонкое колечко на среднем пальце правой руки. Нева удручённо покачала головой. В последние месяцы её не покидало ощущение, что она упустила дочь. В посёлке Аня была предоставлена самой себе, да и после возвращения в Москву мало что изменилось. Она не являлась для этой егозы авторитетом, скорее подружкой, а Белла была занята истериками, творчеством и воспитанием Калерии, и не успевала контролировать почти взрослую девушку. – Я-то имею на это право, – произнесла Ева. – А вот ты куда намылилась ни свет ни заря? – В гости, – ответила дочь и отошла от зеркала. – К кому? – Ой, мама, какое тебе дело? – Как ты можешь так говорить? Я переживаю за тебя! Ты мой самый родной человек! Это было такое вранье, что Аня едва удержалась от хохота. – Да ладно! В твоих мыслях только Белла. А я – так, сбоку припёка. Об этом даже твои приятели говорят. И всё бы ничего, но в те моменты, когда тебе было по-настоящему плохо, с тобой оставалась только я. – Анечка, – Еве стало мучительно стыдно. Её единственный ребёнок загибался от недостатка внимания, а у неё в голове были лишь белоснежные локоны, неокрепшая грудь и носочки с вышивкой ромашек. – Это другие чувства, их нельзя сравнивать. Я исполняю почти все твои прихоти и дала тебе свободу. Но сейчас мне страшно. Я не знаю, где ты проводишь время, для кого наряжаешься… – Для себя. В отличие от тебя, мой мир не ограничивается романтикой и постелью. – Погоди, а это ещё что? – Нева вдруг заметила торчащую из-под платья дочери повязку, которую она использовала для поддержания груди. – Да ты знаешь, из какого дорогого материала она сшита?! И вообще, с каких пор ты роешься в моём бельё? – Тебе жалко? Да и зачем тебе такое бельё в твоём возрасте? – огрызнулась девочка. – Шёлк, рюши, кружева… Знатная маркиза! – В «моём возрасте?!» – вспыхнула Ева, но вовремя взяла себя в руки. Чему удивляться? Юношеское бунтарство и обиды дочери снисходили на неё во всём своём великолепии. – Со мной всё понятно, а ты-то кому собралась его показывать? Я сейчас с ума сойду! – Перестань. – Я надеялась отложить нашу беседу о всяких интимных вещах ещё хотя бы на два года! – У тебя есть проблемы посерьёзнее, – вдруг объявила Аня. – У Беллы появилась новая поклонница. – Что придумываешь? – Оля из твоей компании принесла ей вечером цветы и булочки, – иногда Анюта любила посплетничать, и в такие моменты разговаривала тоном именинницы, которой только что вручили трёхъярусный торт. – Заявилась, красивая, в пышном платье, с причёской… – Оля?! – Нева чуть не подпрыгнула до потолка. – Ворсина? Голубоглазая, стройная, лет тридцати пяти на вид? Вот бессовестная вешалка! Я ведь её сто лет знаю! Да на ней клейма поставить негде! С ней в одну постель ляжешь, потом будешь отмываться три дня! – Ой, мам, как скажешь что! – засмеялась дочь. – Тебя, значит, нет, а она сюда! Хочу, говорит, лично познакомиться со столь прекрасной барышней и талантливой художницей. А в руках – букет размером с её глупую голову и булочки собственного приготовления. – Ну да, если рожей не вышла, приходится выпечкой брать. – Белла её выпроводила, но она пообещала прийти ещё раз. – Ты посмотри, на кого польстилась! На мою Белочку! Ничего, ещё раз к ней подойдёт – будет мордой пол протирать. Разговоры тут не помогут. – Не понимаю я тебя, мам. Ревнуешь до беспамятства, а так поступаешь. Белла до трёх часов ночи себе места не находила. Уже хотела бежать тебя искать. Я кое-как отговорила. Пришлось соврать, что ты меня предупреждала, что вернёшься очень поздно, а её – видимо, забыла. Нева судорожно выдохнула. Нежность к возлюбленной и злость на своё беспутство извивались в ней разъярённым драконом. Скатилась морально? Ха! Да она и не поднималась. – Спасибо, Анют. Я поговорю с Беллой. Она меня поймёт… Надеюсь. *** – Почему ты такая хмурая? – Ты меня никуда не пускаешь! Изабелла обняла сестрёнку. – Что значит «никуда не пускаешь?» А куда ты хочешь? В душе девушка понимала, что перегибала палку со своей опекой. Особенно сейчас, когда её творческие дела шли из рук вон плохо, и Калерия стала её единственной отдушиной. Как ни крути, Лерочка была уже слишком взрослой для вопросов вроде: «Солнышко, ты покушала кашку?» и наставлений: «Чай горячий, не обожгись». – Да хоть куда-нибудь! – вспылила Калерия. Её светлые волосы рассыпались по плечам, серые глазёнки наполнились слезами. – Ева постоянно уходит то в гости, то на концерты, а мы сидим в комнате, как дуры. – Что за выражения? Я оберегаю тебя. Внешний мир очень неприветливый, опасный и холодный. Тебе ещё придётся в этом убедиться, но мне бы хотелось, чтобы это случилось как можно позже. А Ева проводит время в компаниях, в которых тебе точно нечего делать. – Почему к нам никто не приходит в гости? Где Дмитрий Сергеевич? Как я могу верить, что мир опасен, если ничего о нём не знаю? Раньше мы хотя бы плели венки и читали книги, сидя на заднем дворе, а сейчас ты и этого не хочешь! – Ох, как я «обожаю» эту стадию взросления, – раздосадовано хмыкнула Белла. – Ты ей слово, а она тебе – десять. На улице холода, какие венки? А у Дмитрия Сергеевича много работы. – Ну и что? – возмущённый голос Калерии был похож на звон колокольчиков-амулетов, отгоняющих злых духов. – Мне без него скучно! – Хватит! Я стараюсь не злиться, но ты нарочно испытываешь моё терпение. – Какая может быть злость по отношению к детям? – вдруг совсем по-взрослому спросила девочка. – Ты похожа на Медузу Горгону, лишившуюся своих змей на голове! – Чего? – оторопела старшая сестра. Подобное сравнение даже ей бы не пришло в голову. – Знаешь, что я скажу?! – начала она, но вдруг смолкла, как угольки, на которые побрызгали водой. Малышку и так судьба обидела: воспитывалась в бардаке, родителей видела только на портретах. Она бы могла передать Леру на попечение Константина Борисовича сразу после смерти отца. Просто поставить перед фактом: Ваша внучка, Вы её и растите, а я молодая, красивая, творческая и хочу строить свою жизнь. Но она даже мысли такой не допустила. После боя кулаками не машут, теперь это её крест. – Что? – Ничего. Вечером пойдём на прогулку, – улыбнулась барышня. – Может, соберём букет цветов или трав. Прости, я не всегда замечаю, когда начинаю вести себя глупо. Я хочу сделать тебя счастливой, но я не такая добрая, понимающая и интересная, как наши родители. Вот с папой было невозможно заскучать. Он постоянно что-то придумывал и рассказывал. – Правда, пойдём? – уточнила Калерия. – Конечно, правда. А на днях попрошу Дмитрия Сергеевича сводить нас на рыбалку. Если погода будет располагать, он согласится. Я привыкла, что мне не особо нужны свежий воздух и общение. Но ты-то в такой обстановке расти не можешь. А теперь иди в столовую, завтракать пирогом с яблоками. – А ты? – Я попозже подойду, – Белле не хотелось говорить, что без Евы ей кусок в горло не лез. – Слишком горячий чай не пей, подожди, пока остынет. Калерия ушла в столовую, а через минуту двери спальни распахнулись, и Изабелла увидела виновницу своего вновь сбитого… Даже не просто сбитого, а свергнутого режима сна. Ева выглядела отдохнувшей и привлекательной; полной противоположностью своей музы, у которой дёргался правый глаз, а волосы напоминали гнездо мышей-молодожёнов. – Здравствуй, моя девочка, – певуче поздоровалась женщина. Белла за долю секунду испытала почти весь спектр человеческих эмоций: злость, обиду, облегчение, радость. Выделить что-то одно было сложно. – Прости, что заставила тебя волноваться, – Шахерезада посмотрела на неё глазами побитой лисички. – С друзьями засиделась. Больше такого не повторится. – Ты считаешь, что оправдалась? Ева, я даже не знаю, как на это реагировать. Ты могла бы заглянуть домой, поставить меня в известность, а потом идти к друзьям. – Пожалуйста, не драматизируй, – попросила Нева равнодушнее, чем собиралась. У неё уже в печёнках сидели все эти шекспировские страсти. – Я и раньше поздно возвращалась с мероприятий. Что поделать, если у меня такая деятельность? Я ею зарабатываю. – Ты зарабатываешь песнями, а не пьянками и гулянками, – изрекла Белочка, и её лицо в этот момент поразило такой красотой, что Нева забыла об усталости и раздражении: щёки – как половинки спелого граната, губы – словно цветок, распустившийся с первыми лучами солнца, а глаза… Ух! – Я тоже творческий человек, однако не веду себя так! Что за друзья-то хоть? Там был твой престарелый алкоголик? – «Не такой уж он алкоголик. И не престарелый, он ещё ого-го», – подумала Ева, чувствуя себя Мессалиной, которую легат вот-вот заколет кинжалом. Она никогда прежде не врала своей девочке. У неё бы язык не повернулся сказать: «Его там не было», и она решила уйти от ответа. – В гримёрной было много людей, я не присматривалась. Да и никакой он не «мой». Сколько можно об этом вспоминать? – Тебе ли упрекать меня в ревности? Ты чуть не проломила голову незнакомцу, который подарил мне цветы во время нашей последней прогулки в центре города! – А нечего лезть к тебе со своими паршивыми букетиками! Ева села рядом с возлюбленной, обняла её за шею, поправила мягкие локоны – как восхитителен их цветочный запах! Ей стало сладко, мучительно и истерично от близости молодого тела. Зачем ей кто-то ещё? Другие прикосновения, руки, губы. Они чужие… Правильно ведь? – Снежинка, человеку свойственно держаться подальше от источников дискомфорта. Мы меняем скрипучую мебель, перестаём здороваться с назойливым соседом, оставляем незаконченным сочинение, забирающее у нас много сил и времени. Понимаешь, к чему я веду? – Немного, – кивнула Белла. – Ты назвала меня источником дискомфорта и сравнивала с мебелью? – Не совсем так. Я косноязычна, но я – певица, а не писательница, мне это простительно. А если таким источником становится друг, родственник или супруг – мы отстраняемся от него. Быстро или медленно, осознанно или неосознанно – неважно. Но это происходит. Вспомни своего брата. Ведь он не просто так начал ложиться спать отдельно от Веры. Она довела его своими слезами, упрёками и требованиями. В итоге он влюбился в другую. – Ты сейчас оправдала измены? – дворянка посмотрела на избранницу округлившимися от удивления и страха глазами. – Да Модест всегда таким был! Вспомни, как он вёл себя в Москве уже после того, как сообщил, что сошёлся с Алёной! А упрёки Веры были не на пустом месте. По твоим словам получается, что своему избраннику нельзя ничего сказать и ни о чём попросить – он сразу побежит в чужую постель. И зачем такие отношения? – Это лишь один из вариантов. Он может не побежать, но замкнуться в себе, постоянно находиться в подавленном состоянии, заедать печаль или, напротив, морить себя голодом. Но итог всегда один: вы начнёте жить либо как соседи по комнате, либо как кошка с собакой. – Нужно уметь разговаривать и достойно завершать отношения, – Беллу по-прежнему трясло от предыдущих слов Шахерезады. – А уже потом кидаться своим телом налево и направо. – Тсс, – Ева приложила палец к её пухлым губам. Воистину, такими губами нужно дарить поцелуи только лучшим из лучших. – Мой монолог несёт в себе другой смысл. Говорить и просить – можно, даже нужно. Но пилить – ни в коем случае. – Разве я тебя пилю? – Да, как маленькая и жутко симпатичная рыбка-пила, – кивнула Ева. Её ладони сжали хрупкие плечи, поползли вниз по тонким рукам, и Белла едва не утонула в океане мурашек. – Я многое для тебя делаю. Я люблю тебя и хочу, чтобы у нас всё было хорошо. – Прости, – выпалила Белочка и почему-то склонила голову, как перед плахой. – Я просто идиотка. Пора признать, что у тебя титаническое терпение. И что, кроме тебя, со мной никто не уживётся. – А тебе нужен кто-то ещё? – Я не об этом. Мне невероятно повезло, что ты у меня есть. Если бы всё сложилось иначе, и я бы стала женой какого-нибудь почтенного господина, он бы каждый вечер утыкался в газету, притворялся спящим или уходил играть в винт, чтобы не видеть моих истерик. Нева отстранилась и всхлипнула. То, что она ощутила в этот момент, было невозможно описать ни словами, ни картинками, ни жестами. – Ты чего? – насторожилась аристократка. – Ничего… – Я буду работать над собой, правда. Сейчас я очень расстроена из-за того, что оказалась в творческом тупике. Но это не должно отражаться на моей семье. Что мне сделать для тебя, Евочка? Хочешь, я пойду с тобой на твой следующий концерт? А хочешь, варенье сварю? Очень вкусное, из яблочек. У нас в поваренной книге есть рецепт. Ева мотнула головой, попытавшись избавиться от чёрных мыслей, и они впрямь убежали, трусливо поджав мышиные хвостики. Она поддела пальцами подбородок возлюбленной, притянула её к себе и поцеловала взасос. Изабелла обмякла и предоставила партнёрше свободу действий. Она чувствовала, что с Шахерезадой творилось что-то странное, но не могла держать себя в руках, зреть в корень и быть сильной. Это всё – потом. А сейчас она превратилась в тягучий мармелад и добровольно сдалась в плен глубоких и влажных поцелуев. – Я соскучилась, – прошептала Ева, на миг прервав игру. – Я тоже… Я тоже. *** Модест смотрел на готический подсвечник, знакомый ему с детства. Это была одна из немногих вещей, которую он забрал из своей родовой усадьбы. Маленькие кристаллики на выкрашенном фарфоре кричали об элегантности. Юноша не понимал, зачем ему понадобилось пялиться в одну точку. Наверное, это была попытка на чём-нибудь сосредоточиться, чтобы не тронуться рассудком. Голова – чистый лист. Алёна действовала на него магически. Модест решил не диктовать возлюбленной, что ей надеть на первый в её жизни бал. Просто разложил перед ней самые разные наряды и украшения и оставил в одиночестве. Ему хотелось проверить, на что способны фантазия и вкус прелестной простолюдинки. Он дал ей на сборы три часа, но Алёна справилась за двадцать минут. – Я готова! – раздался резвый голосок из комнаты. Модест застал Алёну сидящей на кровати. Её волосы ниспадали на спину, юбка розового платья свисала на пол, на плечах болталась синяя кофточка крупной вязки, а на ногах красовались бежевые туфельки без каблуков. Она не притронулась к ожерельям и браслетам. Лишь на её безымянном пальце правой руки блестело тонкое колечко, подаренное Модестом ещё до начала их отношений. – Почему ты остановила выбор на самом скромном платье? – спросил Модест. – Ты сказал, что я могу одеть то, что мне по душе. – Надеть, – поправил юноша. – Прости, наверное, тебе стыдно за меня. – Нет, это очень распространённая ошибка. Подойдя ближе, Модест заметил, что грудь Алёны заметно увеличилась в размерах. Если раньше она едва помещалась в ладошку, то теперь почти выпрыгивала из неглубокого декольте. – Нет, не трогай, – потупилась девушка, когда возлюбленный протянул к ней руку. – Почему? Но вопросы о груди встали на задний план, когда Альберт заметил, как ярко Алёнушка накрасила глаза. Из-за толстого слоя подводки её личико напоминало мордашку енота или панды. Искусственные ресницы норовили отвалиться в любую секунду и доставляли девушке немало дискомфорта – она то и дело чесала веки и утирала проступившие слезинки. – Боже, глупышка! Тебе нужно умыться. – Тебе не нравится? – в голосе крестьянки зазвенела грусть. А Модест просто стоял и улыбался. Как далека была эта никчёмная косметика от образа его девочки! Она – малютка лета, примул, орхидей и зелёной листвы. Та, что создана умирать от любви и нежности к нему, попутно наблюдая, как он делает то же самое. – Я думала, ты любишь, когда у девушки выразительные глаза, – изрекла Алёна, вспомнив зыбкий взор Веры Павловны. Посмотрев в глаза темноволосой дворянки, можно было утонуть в молочном шоколаде или крепком кофе, а вот ей не повезло: цвет у её глаз был приятным, но совсем не насыщенным. – Я не задумывался об этом, – честно ответил аристократ. До знакомства с Алёной он не мог определить, какой типаж девушек ему нравится. Все его подруги были непохожи друг на друга. То рыжеволосая оперная певица с необъятной грудью и покатыми плечами, то меланхоличная поэтесса с розой в волосах, то дерзкая танцовщица с размалёванным лицом. Веру он никогда не считал красивой, только симпатичной. – Я вспомнила о Вере Павловне, – прошептала Алёна. – Дурочка. Выбрось её из головы. Девушка кивнула, хотя осознавала, что ей это не под силу. И дело было даже не в ревности. Где же юная барыня сейчас? Чем занимается? На что живёт? Не случилось ли с ней в пути чего-нибудь ужасного? Ещё и Арсений не выглядел как человек, на которого можно положиться. Модест за последнюю неделю словом не обмолвился о той, кто прожила с ним около года и подарила ему сына. А «разлучница» мучилась и надеялась на весточку. – Но если она вернётся, ты не прогонишь её в никуда, верно? Она имеет право знать, как растёт и развивается её ребёнок. – Надо же, «имеет право!» Ты слишком великодушна, Алёнушка. Мне пока трудно дать однозначный ответ, я очень зол на Веру. Если она вернётся в ближайшее время, что вряд ли, то будет разговаривать с дедушкой. Теперь это не моя печаль, – воспользовавшись замешательством Алёны, Модест положил руки на её грудь и подавился смехом, когда понял, что она засунула в декольте бумагу. – А это ещё зачем? Юная крестьянка покраснела и поправила платье: – Вот кто тебя просил трогать? Поросёнок ты после этого, а не Модестушка. Ты же знаешь, что у меня маленькая грудь. – Алёнушка, тебе пятнадцать лет. Какой ещё она должна быть? Вырастет годика через два. А если и не вырастет – тоже ничего страшного. Юноша не мог говорить об этом серьёзно, его разбирал смех. Он понимал, что ставил свою возлюбленную в неловкое положение, но очень уж потешно она смотрелась с накладным бюстом. Словно к телу тридцатилетней женщины прилепили голову девочки-подростка! – Перестань смеяться! Ты сам упоминал, что тебе нравятся пышногрудые дамы! – Да мало ли, что я упоминал, – он сел на диван и одним рывком притянул её к себе. – Наверное, ты ещё не поняла всю глубину моих чувств. Мне неважно, какая у тебя грудь, потому что я наповал сражён твоими внутренними качествами. Я люблю в тебе свет, а значит, люблю всё остальное. – Но грудь тоже важна, – пролепетала Алёна. Она не могла поверить своему счастью. Такие нежные слова… И все ей? – Вот у Веры Павловны она была. – Ты неисправима, – вздохнул Альберт и грациозным движением извлёк один скомканный бумажный лист из её декольте. – Я люблю тебя. Очень-очень, совсем-совсем… – Умойся, а потом я немного изменю твой наряд. Это платье очень длинное, ты будешь в нём путаться. Зато кофточка и туфли симпатичные. Мне нравится твой вкус. *** Уже через час последние приготовления были завершены. А о самом бале – что там говорить, он был похож на небольшое стихийное бедствие. Потому что Алёна – святая простота, глупенькая пятнадцатилетняя девочка – очаровала абсолютно всех. Представители привилегированного дворянства, оказывающие влияние не только на городские мероприятия, но и на государственную политику, с детства загнанные в рамки, уклонение от которых было смерти подобно, обречённые вечно доказывать своё право носить знатные фамилии, ни до ни после не встречали на балах таких гостей. Сначала Алёна ни на шаг не отходила от Модеста, но, увидев, что он в этой обстановке как рыба в воде и вспомнив, что она должна ему соответствовать, сделала над собой усилие и познакомилась с одной из барышень весьма нестандартным образом: – Добрый день. Я взяла с собой бумагу и карандаш. Хотите, я Вам кошечку нарисую? Попозже Алёна незаметно указала одному из мужчин на пятнышко на его рубашке. Тот сконфузился и хотел отправляться домой, ведь запятнанная (в прямом смысле) репутация грозила проблемами, но Алёнушка его успокоила: – Это такой пустяк, разве стоит из-за него прерывать веселье? Дома истолчите в порошок кусок мела, насыпьте на пятнышко и оставьте на три часа, рубашка будет как новая. – Откуда Вы это знаете? И неужели думаете, что я сам буду этим заниматься? У меня прислуги полон дом! – Зачем лишний раз тревожить людей? Аристократов воспитывают так, чтобы они могли пройти огонь, воду и медные трубы. Неужели Вам не под силу справиться со столь крохотным дельцем? Если мела нет, смочите хлебный мякиш в мыльном растворе. С одной стороны, длинноволосая девчушка в простоватом платье и накинутой на плечи кофточке была похожа на городскую сумасшедшую. ТАК в обществе себя не вели ни дворяне, ни крепостные. Что за одежда? Что за манеры? Что за отрицание скрупулёзной строгости и вежливости? Её спутник тоже не соответствовал классическому образу аристократа, но его саркастичность и нервный смех все списывали на воспитание и прощали, потому что он был молод, интересен и разговорчив. В Алёне (девушка просила называть её просто по имени, без отчества) не было ничего, что говорило бы о её знатном происхождении. Наклёвывался вопрос, где Модест Владиславович её подобрал. Но в ней было кое-что лучше – тепло и свет. Любовь к миру, людям, труду. Их – не купить, не подделать, не привить зубрёжкой учебников. Она – не просто необычная, она – самая обаятельная девушка, чьи ножки когда-либо ступали на этот мраморный пол. Многие знатные дамы могли похвастаться природной красотой, но именно обаяния у них было не больше, чем у многовековой сосны. Алёну хотелось обнимать, смешить, носить на руках, а не держать под локоток с безучастным выражением лица. Модест едва мог держаться на ногах от переизбытка чувств. В этот вечер он заметил, что Алёна похожа его замечательную маму. Юноша вспомнил, как отзывались о его старшей сестре в компаниях: она, дескать, безумно красива, но от неё веет тоской; лишний раз не улыбнётся, глаза постоянно на мокром месте. А женщина с кислым лицом не может быть притягательной в полном смысле этого слова. Модест понимал, что если бы не пережитые Белочкой события, она была бы обаятельнее Алёны, глаза и улыбка которой светились доброй и радостью. И на него была возложена огромная ответственность – сделать так, чтобы его чудо не познало горести и потери. Чувства навылет, прошибало насквозь… Страшно. Не за себя – за неё. – Такая прелестная у тебя спутница, – сказал Модесту один из знакомых. – Береги её. Она называла его богом, а он её – божьим подарком. Да-да, подарком, не иначе. В конце вечера Алёна сидела за столом, окуная пальцы в молоко и смотря на получившиеся круги, а потом обняла подошедшего к ней возлюбленного за плечи со словами: «Пойдём домой. На улице начинает холодать». *** – «Теперь не будет никаких ребят», – сказала Ева Изабелле больше полугода назад. Тогда она была уверена, что не соврёт. А сейчас снова сидела на аллее в компании пьяной богемы. Кто-то лежал на скамейке, кто-то качался на перекладинах. Ева напевала «Охоту короля» на хромающем на обе ноги английском. Ей было это позволено. Она глупая. Как сказал Модест: «Ни стати, ни образования». С везением как у утопленника. Пустая, как бутылки, что держали в руках поклонники на её концертах; если толкнуть на дорогу, получится такой же звенящий звук. – У нас есть ещё водка? – спросила Екатерина. – Солнце моё, больше нету, – ответил кто-то из мужчин. Ева посмотрела на приятельницу, и взгляд этой девушки показался ей грязным, липким, мокрым. То ли от комочков туши на ресницах, то ли от света полной луны. Сегодня всё – отвратительное. Прямо как она сама. Как кроны деревьев, в листиках которых резвились мотыльки. (А может, это галлюцинации от выпитого?) Как больная малявка, что разбудила её минувшей ночью с просьбой «прижать к себе покрепче», а потом вскочила, зажгла лампу и прорыдала до пяти утра. Как иностранное имя, складывающееся на её губах каждый день. И-за-бел-ла. – Да вот она где уже, – сказала Ева и провела ребром ладони по горлу. Она хотела отомстить своей Эвтерпе за всё и ни за что. У неё не получалось жить без неё. С ней она могла как угодно: и валетом, и в стандартной раскладке, и в стенке на стенку, и с поцелуями ниже пояса. С ней она – периферическая дисфункция. Из-за неё она недавно ударила Олю так, что с костяшек пальцев до сих пор не сошла запёкшаяся кровь. Ева поднесла руку к губам. Кровь сладка (хотя линия, разделяющая стройные ножки снизу вверх и расходящаяся к точёным бёдрам, слаще). Это вкус борьбы за любовь… – Жорж, ты что делаешь? – рассёк тишину визгливый девичий голосок. Ева не повернула головы. Ей было забавно, что кто-то называл Полонского Жоржем. Для неё он – Егор и тайное увлечение, с которым нужно было завязать. В компании Георгий вёл себя так, словно ему всё равно. Лишь иногда незаметно для чужих глаз мог шлёпнуть её по пятой точке или подарить цветы, от которых Нева всегда отказывалась, ведь у Белочки могли возникнуть вопросы. – Меня недавно на свадьбу пригласили… – А я сегодня новую композицию выучила. – У кого в пятницу собираемся для игры в винт? Певица не вслушивалась в звуки беседы до тех пор, пока кто-то не выкрикнул: «Не надо, ты что!» В следующий миг она увидела, как Полонский отправил в рот целую горсть таблеток. Сидящая рядом девушка начала его тормошить, Екатерина сорвалась с места со словами: «Меня здесь не было!» И Ева могла её понять. Кому хочется принимать участие в истории, в которой замешаны наркотики и возможная чужая смерть? За Катей убежал её ухажёр. Трое оставшихся переглянулись. – Ты проглотил? – слёзно спрашивала молоденькая девушка, тряся Георгия за руку. – Точно?! Это лошадиная доза! У тебя сердце не выдержит! Зачем?! – Что вы расселись? – рявкнула Ева. – Бегите за доктором! Иначе через час мы будем раздумывать, куда спрятать его труп! – Куда бежать? Ночь на дворе, – попытался возразить один из парней. – В ближайшее богоугодное заведение! Быстро! – Зачем ты это сделал? – продолжала рыдать девушка, смотря на Полонского, который прикрыл глаза и запрокинул голову. – Это не было осознанным решением, – заполошно сказала Ева. – Он под наркотиками и не может за себя отвечать! Беги, я присмотрю за ним. Совсем скоро она осталась наедине с любовником. Ей не хотелось допускать мысли о трагическом исходе, разум волей-неволей абстрагировался от происходящего, но на её лбу проступил пот, в горле пересохло, а сердце застучало навылет. – Идиот! Твою мать, как мы недоглядели! Но тут Георгий открыл глаза и разжал ладонь. По дорожке покатились те самые таблетки. Ева свела брови к переносице. Её первым желанием было вырвать любовнику зубы. А ещё лучше – разбить бутылку и изувечить осколком его скривившийся в омерзительной улыбке рот. Чтобы впредь у него не возникало подобных помыслов. Чтобы он навсегда запомнил мглистую тишину этой ночи. – А я надеялся на искусственное дыхание, – промурлыкал «умирающий». – По-твоему, это смешно?! – закричала Ева. – Ты понимаешь, что натворил?! Ради чего?! – Ради того, чтобы остаться с тобой наедине. Разве непонятно? Я знал, что ты меня не бросишь. Ведь ты не такая, как они. – Иди в психиатрическую больницу, пока не поздно! – огрызнулась певица, нутром понимая, что место там не только Полонскому, но и Изабелле, и ей самой, и большинству ребят из их компании. – Собирай таблетки! Георгий наклонился, и Ева вылила на него остатки водки. – Ты обнаглела? – с явной угрозой спросил мужчина. – Сама стирать будешь, а ещё лучше – вылизывать, поняла? – Пошёл ты! – крикнула Нева и побежала прочь от аллеи. Но на высоких каблуках убежать дальше, чем на пару метров, было невозможно. Скоро горячие руки вновь сомкнулись на её талии. – Отпусти! – попросила Ева. – Просить прощения не буду! Ты это заслужил! Что ещё тебе нужно?! – Мне нужно, чтобы ты пошла ко мне. – Нет. Нам необходимо закончить эту историю. Я ещё не настолько испорченная. Мне плохо и стыдно от ситуации, в которую я сама себя загнала. Мне нужно браться за голову и заботиться о Белле. А тебе – прекратить пить и употреблять. – Я смогу не делать этого, – в голосе Георгия прозвучали вибрирующие нотки. – Если ты будешь со мной. – Отпусти, ещё не хватало, чтобы нас кто-нибудь увидел, – Ева предприняла попытку освободиться от его рук, но он, как одержимый, начал целовать её лицо, шею и предплечья. Это было приятно и пугающе одновременно. – Остановись, прошу. – Ты слишком долго жила с девушкой и забыла, что мужчины мыслят по-иному, – проговорил Полонский, отпустив чужие губы из плена поцелуя. – Нами нельзя пользоваться. И от нас невозможно отделаться после двух-трёх ночей. – На что ты намекаешь? Ты станешь меня запугивать? Всё расскажешь Белле? Но этого делать нельзя, она болеет! – Запугивать? Нет, я не играю в такие игры. Я просто тебя не отпущу… – Скоро придут ребята… Мы не можем. – Мы можем всё, – хмыкнул Георгий, протолкнув язык в чужой рот. *** – Ты согласна поехать со мной в Москву? – спросил Модест. – Я не знаю, – ответила Алёна, покраснев. – Мне казалось, ты долго этого ждала. – Да, но тогда мы встречались тайно. А сейчас… – А сейчас я представлю тебя сёстрам как свою будущую супругу, – закончил он её мысль. – Стыдно! – Чего стыдиться? На балу ты произвела на всех неизгладимое впечатление. – Там были чужие люди. Даже если бы я им не понравилась, они бы забыли обо мне на следующий день, – Алёна несколько раз прокрутила в голове красивое словосочетание «неизгладимое впечатление». – Ты не можешь не понравиться, – ладони юноши заскользили от плеч к шее возлюбленной. – То, что ты попала в мою семью – это… Невероятно, – он вспомнил крики Беллы, скрупулёзные высказывания дедушки, похабные частушки Евы, свои танцы на столах, отца, который в последние годы жизни пил до зелёных чертей, и Алёнушка показалась ему ребёнком, которого зачем-то привели на экскурсию в сумасшедший дом. – А как же Власлик? Мы уедем, а он останется здесь? Меня будут мучить дурные мысли. Модест подошёл к кроватке со спящим малышом. Константин Борисович чрезмерно переживал за правнука и в преддверии осени кутал его в кофточки, ползунки и гетры. Прадедушка так его любил, что становилось понятно, что слова о том, что он бы отдал малыша родителям Веры или Григорию Александровичу, были лишь попыткой образумить молодого отца. – Милый, крошечный. А Вера… Бог ей судья! Хорошей матери из неё бы всё равно не вышло. Если она думает, что мы с тобой сами не воспитаем Влада, она глубоко ошибается. – Я не против растить Власлика как своего ребёнка, – сказала Алёна. – Но считаю, что когда он повзрослеет, нам нужно будет рассказать ему о его настоящей маме. Держать мальчика в неведении и обманывать – подло. Если с Верой Павловной всё в порядке… А я очень на это надеюсь, рано или поздно она всё равно приедет, чтобы посмотреть на сына. – Великодушная моя, – прошептал Модест, положив ладонь на тонкую талию подошедшей ближе избранницы. Константин Борисович согласился посидеть с Власликом, но не поддержал идею внука сорваться в Москву. И вообще, стал настороженнее относиться к его союзу с Алёной. Такой ураган чувств был противопоказан психически нездоровому человеку. История Владислава – тому подтверждение. Но, с другой стороны, рядом с Алёной Модест хотя бы не пил и отлично питался. Если Вера в последние месяцы даже бутерброды жениху делать отказывалась, то Алёна вставала до рассвета, чтобы испечь ему оладушки и настругать салатик по новому рецепту. – Дедушка побудет с Владом. Но только две недели, с учётом дороги. – Может, взять его с собой? Хотя это, конечно, опасно… – продолжала сомневаться девушка. – Всё будет хорошо, – заверил юноша, поцеловав её пониже линии роста волос. *** Белла сидела на берегу, смотрела на красивейший пейзаж и грызла карандаш. Утром она планировала сделать несколько зарисовок, но это оказалось невыполнимой задачей: ей постоянно приходилось отвлекаться то на разговор с Дмитрием Сергеевичем, то на крики Калерии, то на трели пташек. – Белочка, посмотри, река похожа на очень длинную ленту, – сказала сестрёнка, – которая берёт своё начало в другом городе, а то и в другом мире! Лерочка походила на оленёнка, в своём пятнистом платьице, с оранжевым бантом в светлых волосах и глазами размером с медные монеты. Белла улыбнулась. И почему она раньше не додумалась до такого времяпровождения? Вон, как ребёнок счастлив – и даже без праздников, подарков и денег. – Прости, наверное, мы помешали твоим планам, – обратилась Изабелла к готовящему наживку Дмитрию. – Мои сегодняшние планы – смотреть в потолок и зализывать раны, – ответил тот. Три дня назад он получил ножевое ранение в плечо. Не смертельно, но неприятно. – Так что, я благодарен вам за то, что вы меня растормошили. – «А как же твоя женщина?» – хотела спросить Белочка, но сдержалась. – Вода цветёт, – вздохнул Дмитрий, закинув удочку. – Мальков возле берега тяжело разглядеть. Ветер шевелил его светло-русые волосы и рубашку свободного кроя. А его всегда голубые глаза сегодня почему-то казались ярко-синими, словно вобрали в себя краски воды и неба. – Помнишь, как мы на прошлой рыбалке разговаривали о Калигуле? – спросила Белла. – Давай теперь поговорим о Нероне? Или о Тиберии? – Я ничего о них не знаю. Кроме того, что Нерон приказал одному из приближённых убить свою мать, казнил свою первую жену и принудил к самоубийству Сенеку. – Это ещё не самое страшное! Я читала, что этот император сжигал христиан живьём. Часто горящие люди становились источником света на его пиршествах. И под вопли несчастных Нерон мило беседовал со своими гостями. Наверное, это всё, что стоит знать о временах античности, – Белла что-то задумчиво чертила на альбомном листе. – Поистине жуткий период. Калигулу мне даже жаль. Он тоже не отличался добротой, но в нём всё-таки было что-то человеческое. Например, он искренне скорбел о Юлии Друзилле. Но Нерон… Ты, наверное, думаешь, что я странная? – Я думаю, что ты очень умная и начитанная, – честно ответил Дмитрий Сергеевич. – Возможно, я зря завожу подобные разговоры. Просто ты единственный, кто меня слушает. – Почему единственный? А Ева Андреевна? – Ева считает, что мне не нужно читать о кошмарах древнего мира, дабы не расшатывать свою и без того хрупкую психику, – чтобы скрыть грустную улыбку, девушка уставилась на удилище. – Иногда её любовь похожа на одержимость, а иногда она ведёт себя так, словно я для неё ничего не значу. Например, сегодняшнюю ночь она снова провела неизвестно где. – Главное, не волнуйся, – поспешил успокоить подругу жандарм. – В первые годы совместной жизни я заряжалась её энергией, а теперь начала от неё уставать. Но дело не только в этом. С тобой во время подобных разговоров я чувствую себя защищённой. Только не подумай ничего неправильного! Просто возникает какое-то приятное чувство. Раньше всё было плохо: всех жгли на кострах, закалывали кинжалами, отдавали на растерзание диким зверям… А сейчас всё хорошо, – Изабелла громко рассмеялась от собственных слов. – Ты просто привыкла видеть меня в тёмно-зелёном сюртуке с воротником, с круглыми манжетами, красными кантами по боку и в брюках со штиблетами. Униформа жандарма будто кричит, что перед тобой – надёжный защитник. – Белочка! – вдруг заголосила Калерия. – Смотри, там бабочка! Яркая, разноцветная! – Где? – завертела головой Белла. – Да вон же, вон! Быстрее, сейчас улетит! – О, увидела. Очень красивая. Ты собрала букет? Давай попробуем сплести венок. Вдали виднелся похожий на огромную стену лес. Макушки елей, раскидистые ветки лиственных деревьев… Ближе к реке росли плакучие ивы и камыши. Стрекот кузнечиков и жужжание пчёлок услаждали слух наблюдателей. – Девочки, мне наконец-то улыбнулась удача, – сообщил Дмитрий. Поплавок задёргался, по воде пошли круги, и он вытащил маленькую рыбёшку. – Или не совсем улыбнулась? – Ой, жалко! – воскликнула Калерия. – Это ведь детёныш. Давайте его отпустим? – Да, я тоже так думаю, – согласился мужчина, отцепил рыбку и кинул в реку. Калерия скинула туфельки и побежала по нагретой лучиками солнца траве. Ступням стало щекотно, ветер забрался под платьице, и девочка искренне рассмеялась. – Телячий восторг, – постановила Изабелла. – Не бегай так быстро, упадёшь! Ты ей очень нравишься, – добавила она, обращаясь к Дмитрию. – Калерия очень рано осталась сиротой, не получила отцовского внимания, вот и тянется ко мне, – вздохнул тот. Ему показалось, что сейчас она были похожи на одну большую семью. Но это были глупые мысли, навеянные очарованием Изабеллы. Всё-таки, она – поразительная девушка! Если сближаешься с ней, будь готов к частичной или к полной потере рассудка. Владислав Константинович благоговел над своей старшей дочерью, Ева жила лишь в те моменты, когда она улыбалась, а сам Дмитрий проводил с Белочкой не так времени, но уже готов был броситься в жерло вулкана, лечь на амбразуру или совершить ради неё подвиг. Взрослый, рационально мыслящий человек, который одной рукой мог снимать петлю с трупа висельника, а второй – держать стакан с кофе! – Хочешь, расскажу тебе ещё что-нибудь о Нероне? – спросила Белочка. – Да, конечно, – ответил жандарм. – Он был единственным императором из династии, который женился на юноше; причём, на глазах у всего Рима. Светоний писал, что он также изнасиловал весталку и вступал в близкую связь с собственной матерью. Дословно из воспоминаний: «Собственное тело он столько раз отдавал на разврат, что едва ли хоть один его член остался неосквернённым». – Какая насыщенная жизнь! – Спор, тот самый юноша, был с Нероном до самого конца. Император одевал его в платья и на публике называл женским именем. После смерти мужа мальчик перешёл под покровительство другого мужчины, но покончил с собой, не дожив до двадцати лет. – Бедный. А как умер сам Нерон? Это ведь ему принадлежит крылатое выражение «Какой великий артист погибает!» – Да, эту фразу он раз за разом произносил, пока слуги копали для него могилу. Сенат объявил его врагом народа и приговорил к публичной казни, но император решил уйти более достойно. Он перерезал себе горло, и когда всадники прибыли, чтобы его арестовать, уже лежал в крови. Стоит ли говорить, что спасти его никто не попытался? Император не просто так считал себя великим артистом. Он действительно любил музыку и театр. И музицировал даже в то время, когда за окнами горел Рим. – Могу себе это представить, – засмеялся Дмитрий. Он поймал уже три средних по размеру рыбы, но решил не отвлекать подругу от рассказа и просто положил их в ведро. – Ужасный был человек, – подытожила Изабелла. – Сейчас его называют антихристом. Если просуммировать порядковые номера букв в имени Нерон Цезарь, получится число шестьсот шестьдесят шесть. В Книге Откровений сказано, что «зверь будет править сорок два месяца» – именно столько правил Нерон. – Прекрасно! Я общаюсь с тобой и чувствую, как умнею с каждой секундой! – Да ладно тебе, – заполыхала щеками Белла. – Что там с рыбкой? – Поймал четвёртую, – улыбнулся Дмитрий Сергеевич, отправив в ведро ещё одного карася. – Я проголодалась, – заканючила подбежавшая к реке Калерия. Она уже понюхала сотню цветов и посмотрела на десяток бабочек. Жандарм оставил удочку, дотянулся до принесённой с собой сумки и достал оттуда большое красное яблоко: – Держи. А ещё я взял пряники, морковь, лук и приправы. Сейчас перекусим, а потом отправимся домой. И там у нас будет пир горой! *** – Ты похорошела, – отметил Алексей, буравя подругу взглядом. – Правда? – уточнила Ева, улыбнувшись своему отражению в зеркале. – Спасибо. – Стала чаще красить губы и завивать волосы, сменила духи. Не подскажешь, в чём причина? – Лёш, ты перегрелся? Нет никакой причины. – Ещё как есть. И я с ней знаком. Георгием Полонским зовётся. Ева сглотнула колючий ком. Этого следовало ожидать. Алексей – всевидящее око. – Ева, зачем ты это делаешь? – с нажимом продолжил музыкант. – Вопросом «Ева, зачем ты это делаешь?» можно описать всю мою жизнь. – У тебя не получится отшутиться. Ты, видимо, ещё не поняла, во что ввязалась. – Если заметил больше, чем нужно, сиди и молчи! Ты сам далеко не оплот нравственности. Спишь и с мужчинами, и с женщинами. Тот парень, с которым ты когда-то обменивался драгоценностями в знак вашей любви, вообще был женат! – Видит бог, я не знал, что он был женат! – сообщил Алексей, и Ева почувствовала себя неловко. Называется: попробуй облить помоями другого, но облейся сам. – Знаешь пословицу – глупа та рыба, что попадается на одну и ту же приманку дважды? – Не знаю. – Я от тебя не отстану. Не надейся. Ты любишь Георгия? – Нет, конечно! – Тогда зачем спишь с ним? – С чего ты взял, что я с ним сплю? – вскипела Нева. – Свечку держал? – С того, что Георгий не стал бы просто так делать тебе подарки. Он давно положил на тебя глаз. Но я был о тебе лучшего мнения. Ты должна была устоять! – Вот где вы все уже сидите, – Ева коснулась ладонью своего горла. – Хватит делать из меня ломовую лошадь! Я – женщина! И мне необходимы комплименты, ласки и развлечения! Ни о каких чувствах, конечно, речи не идёт, мне просто хорошо с Георгием. Он привлекательный, весёлый, заботливый. Он говорит мне красивые слова, покупает дорогое вино… – Ева, почему ты ведёшь себя как дешёвка? – А почему ты ведёшь себя как дурак? – Ты взрослая женщина, мать, певица! О тебе писали в газетах, тебе подражали, на твои концерты ломились толпами. Неужели всё, чем ты смогла себя развлечь в трудный период отношений, – это, прости, чужой половой член? На большее ума не хватило? Ева засмеялась и сама себе удивилась. Казалось бы, какое веселье в такой момент? – Лёш, этот трудный период тянется не месяц и не два. Я прикладывала много усилий. И до сих пор не теряю надежды, что всё наладится, хотя иногда проскакивают мысли, что ТАКОЕ уже не склеишь, – она потянулась к мундштуку. – Тебе легко говорить, ибо ты не пробовал жить с Беллой; вернее, с тем, что осталось от Беллы после смерти Владислава Константиновича. – Я тебя понимаю, – вдруг сказал мужчина. – Твоя Изабелла – та самая жена, от истерик которой любой муж убежал бы на край света. Та самая невестка, о которой любая свекровь бы говорила: «Боже, где мой сыночек её нашёл? Чем он это заслужил?!» Та самая подруга, которую не приглашают на праздники, потому что «ну её, она странная». Ей повезло родиться в семье, в которой от неё никогда ничего не требовали. Среди простолюдин она бы и недели не протянула. Но это тебя не оправдывает! Ты забрала у неё лучшие годы жизни! – Я никому не причиняю боль, – Еве казалось, что она всё это слышала уже тысячу раз. – Белла ни о чём не знает. Я пробовала разорвать связь с Полонским, но это оказалось непросто. Он такой человек: попадёшь в его сети однажды, и всё, вовек не выпутаешься. – В том-то и дело, что ты с самого начала видела, какой он! – Алексей едва сдерживался, чтобы не перейти на крик. – Ты с ним закончишь либо в тюрьме, либо в лечебнице для наркоманов! – Не преувеличивай. Я благоприятно на него влияю, он стал гораздо реже пить и употреблять. И я бы не смогла оставить Белочку, даже если бы захотела. Как она будет без меня? – Тебе хочется думать, что Изабелла беспомощна, но на самом деле, это не так. Однажды вы уже расставались на полтора года… Только вдумайся, какой это большой срок! Изабелла заботилась о домочадцах, писала картины, проводила выставки… – Но так и не нашла мне замену! – то ли грустно, то ли победоносно фыркнула Ева. – А главным полотном, над которым она тогда работала, был мой портрет. Тебе это ни о чём не говорит? – Белла – очень преданная, чувствительная и ранимая девушка. Самые ценные, на первый взгляд, человеческие качества стали её главной бедой. Но я уверен, что если бы ты тогда не вернулась, у неё бы всё сложилось. Недавно ваши пути снова разошлись на полгода. Она воспитывала сестру, начала писать книгу, подружилась с надёжным мужчиной. Ты сама говорила, что он испытывает к Белле тёплые чувства. Так может, тебе подвинуться? И оставить бедную девочку тому, кому она по-настоящему нужна? – Подлец! – крикнула певица, расплескав чай. – Как ты можешь говорить такое мне в глаза?! Белла его не любит! – Ты ещё не убедилась, что от любви одни беды? Они смогут построить брак на взаимной привязанности, уважении и благодарности. И будут жить лучше большинства. – Да пошёл ты! Сразу видно, что никогда никого не любил, – сырость защипала глаза Евы, она часто заморгала, поднялась с дивана и пошла к выходу. *** Ева вновь вернулась домой утром. Как бы кощунственно это не звучало, но тайные отношения с Полонским её взбодрили и благоприятно сказались не только на её концертной деятельности, но и отчасти, на семейных отношениях. У неё появились силы для готовки завтраков и настроение для игр с Калерией. Она теперь меньше раздражалась и чаще смеялась. Белла с головой ушла в написание книги воспоминаний и картин. Ева догадывалась, что избранница что-то подозревала, но была слишком увлечена, чтобы проводить расследование. Первой, кого Ева увидела в коридоре, снова оказалась Анюта. – Доброе утро, – поздоровалась блудная мать. – Почему не спишь? – Не хочу, – ответила девочка, приминая головой подушку и кутаясь в одеяло. Она полулежала в большом кресле. – Ты не заболела? Выглядишь неважно. – У меня живот болит. Ты снова заигралась в карты? – Я тебя предупреждала, что буду рано утром, – приблизившись, Ева разглядела потёки слёз и косметики на щеках дочери. – Анют, что случилось? Тебя кто-то обидел? – Ничего. – Сейчас лекарство от живота принесу. Давно болит? Съела что-нибудь не то? – она хотела продолжить допрос, но её взгляд зацепился за золотой браслет на руке чада. – Откуда это? Белла подарила? – Не Белла, – Аня запоздало спрятала руку под одеяло. – А кто? – Мам, какая тебе разница? Ты мне лекарство дашь? – Большая, – повысила голос родительница. – Только не говори, что ты его украла. – Я не такой плохой человек, каким ты меня считаешь, – ответила Анюта. – Я купила этот браслет. – На какие деньги? – Накопила. – Никогда не ври мне, слышишь?! – Ладно. Хочешь знать правду? Мне бабушка прислала деньги. Довольна?! – Какая бабушка? Эта Евдокия… Как её там? Егоровна? – Да, она. Ева сделала большие глаза. Презрение закралось в её душу, словно барсук в гнездо с новорождёнными мышатами. – Я ведь тебя просила, чтобы ты с ней не общалась! – А почему я должна безоговорочно тебя слушать? – Аня хотела подняться с кресла и гордо уйти в свою комнату, но боль в животе и слабость в ногах не позволяли ей этого сделать. – Да, незадолго до нашего отъезда в Москву мы с ней погуляли, я оставила ей адрес усадьбы и пообещала писать письма. Три раза за это время она присылала мне деньги. И я купила на них браслет. Он не золотой, как тебе могло показаться; всего лишь позолоченный. – Я – твоя мать! – вскипела Ева. Ей показалось, что она разом теряла влияние на своих самых дорогих людей: на Беллу и дочь. – Я тебя воспитывала! Ночей из-за тебя не спала! А ты вот чем мне ответила! Эта старая дура хочет от совести подарочками откупиться. Неужели ты этого не понимаешь? – Если уж я выросла без её участия, пусть она хотя бы сейчас попытается что-то восполнить, – настояла на своём Анюта. – Мне деньги лишними не будут. Мам, у нас и так родственников нет. Вечно бьёмся одни как рыбы об лёд! А скоро и Беллу упустим. Её уже Дмитрий Сергеевич настойчиво к себе переманивает. – Ты уверена, что тебе не кажется? – уточнила Ева, вмиг забыв о своей начинающейся истерике. – Я не слепая! Они вчера вместе на рыбалку ходили! И Калерия с ними. Прямо семейная идиллия! – Ладно, я разберусь. – Знаешь, что я придумала? Давай ему в волосы клей зальём? – предложила Аня. И это было самое странное, что Ева услышала от неё за всю свою жизнь. – Я подойду к нему, скажу, что хочу его обнять, а сама незаметно сделаю своё дело. Он либо разозлится, либо обидится, но больше сюда точно не сунется. Это станет ему уроком, чтобы впредь чужих девушек не уводил! – Бред! – Почему? С тобой иногда так скучно! Потом не реви в подушку, когда Белочка махнёт хвостиком. – Так, хватит. Мне нужно поговорить с Беллой! – почти закричала Ева и быстрым шагом пошла к лестнице. – Мам, а лекарство от живота? – Сама возьми. В ванной на верхней полке. *** Сердце находится слева, но болит в районе солнечного сплетения – там, где пульсирует и ворочается мешающая дышать нежность. Ева смотрела на свою возлюбленную – та была рядом, но далеко. – Ты опять проводила время со своим другом? – прошелестел в воздухе прямой вопрос. – Ева, хватит, – попросила Белла. Одетая в струящееся платье и отцовскую рубашку с закатанными до локтя рукавами, она задумчиво стояла у мольберта. – Ты хочешь знать правду? Дмитрий – замечательный человек. Я бы с удовольствием вышла за него замуж, чтобы всю жизнь быть как за каменной стеной, но этого не случится по одной простой причине: я его не люблю. – Посмотри на мои руки. На них совсем недавно была кровь той бессовестной вешалки, что пришла к тебе с пирожками и с букетом цветов. – Ты больна, – вынесла неутешительный вердикт Белочка. – Как и все в моей семье. – Если ты думаешь, что я не справлюсь с кем-то посильнее, ты глубоко ошибаешься, – Нева поиграла бровями и сделала пару шагов вперёд. – Тебе Аня всё рассказывает? – предположила Белла. – В силу своего возраста она многое воспринимает неправильно. Знаешь, вы обе от меня закрылись. Я в своём собственном доме чувствую себя как в вагоне купе! – Либо со мной, либо ни с кем, поняла? – тон Евы не терпел возражений. Белочка не чувствовала страха: знала, что Шахерезада её не тронет. Но всё-таки попятилась к дверям. – Ты так соблазнительно злишься! А вообще, я просто любуюсь твоими губами, когда ты говоришь; и неважно, о чём. – Ты что-то от меня скрываешь? – Тише, – тонкий палец Евы коснулся припухлой нижней губы юной аристократки, и та непроизвольно приоткрыла рот. Кончик языка ударился о шершавую подушечку. Глаза Евы в тот же момент вспыхнули страстью. – Ложись на кровать. Но в этот миг по ушам обеих девушек ударил крик вбежавшей в комнату Калерии: – Представляете, Модест приехал! Да не один, а с бабой! Ева уставилась на девочку как корова на новые ворота. Изабелла пару секунд обдумывала услышанное, потом вспылила: – Ева, ты знаешь, как тепло я отношусь к Ане. Но я скоро запрещу ей общаться с Калерией! Моя сестра давно перенимает от неё всякие глупости и грубости! – А ты уверена, что от неё? – воспротивилась Ева. – Может, от твоего Дмитрия Сергеевича? У него-то словарный запас побогаче! Он явно с преступниками общается не на «Вы» и шёпотом. – Оставь его в покое, сколько можно! – Хватит вам! – вмешалась Калерия. – Я больше не буду. – Ладно, прости, – вздохнула Белочка, посмотрев на возлюбленную. – Ты меня тоже прости, – та приобняла её за шею. – Калерия, ты говоришь, Модест здесь? – Да! – девчушка забегала вокруг, словно обрадованная козочка. Вскоре её слова подтвердил стук в двери и окрик: «Изабелла Владиславовна, Ваш брат приехал!» – Что он надумал? – у самой себя спросила Белла. – Даже не написал, не предупредил. – Наверное, он решил сделать нам сюрприз и поближе познакомить нас с Верой, – улыбнулась Нева, но затем вспомнила один из своих последних разговоров с юношей. – Или… не с Верой. – Встреть их, пожалуйста, а я пока умоюсь и переоденусь. Ева расчесала волосы, подправила макияж и спустилась на первый этаж. Там Модест – как обычно, одетый с иголочки – прижимал к себе худенькую, невысокую девушку со светло-русой косой до пояса. Еве сразу стало неловко наблюдать за этим. У неё возникло ощущение, что она – сидящая в шкафу лазутчица. – Ты устал? Хочешь пить? – тем временем спросила Алёна у Модеста. – Подожди, не суетись, – ответил тот. – Странно, почему нас никто не встречает? Ооо, Ева, здравствуй! А я тебя не заметил. – Добрый день, – кивнула певица. – Как доехали? Белла попозже выйдет. Боже, Модест, какая прелестная мадмуазель с тобой! Или уже мадам? Меня зовут Ева. Или Нева – обязательно с ударением на первый слог. Можно так же Евочка и Евонька. – Угомонись, – захохотал Модест. – Алёна, не обращай внимания. Ева – дамочка с придурью, но очень весёлая. Ева, у меня к тебе простой вопрос: мы напьёмся до поросячьего визга завтра или уже сегодня? У меня в этот раз денег – куры не клюют! Нет сил терпеть, трубы горят! – Что горит? – удивилась Алёна. – Этого ты не поймёшь, – зашлась от смеха Нева. – Это лексикон особо одарённых. Алёнушка рассматривала интерьер усадьбы и чувствовала, как всем её существом овладевал страх. Крутая лестница, тяжёлые шторы, готические подсвечники, большие картины, позолоченные статуэтки… Во-первых, всё это создавало очень мрачную атмосферу. Девушке сразу захотелось зажечь десяток масляных ламп и открыть окна, чтобы впустить сюда солнечный свет. В усадьбе у Константина Борисовича обстановка гораздо уютнее. А здесь – того и гляди, кто-нибудь из угла набросится. А во-вторых, если она, не дай бог, что-нибудь порвёт или разобьёт, потом за всю жизнь не рассчитается. Простолюдинкам негоже появляться в таких местах. – Доброе утро. А вот и я! Алёна подняла взгляд. По крутой лестнице спускалась миниатюрная блондинка в роскошном платье. Её волосы доходили до талии, на розовых губах играла доброжелательная улыбка. – Модест, почему ты не предупредил меня о своём приезде? Ох, а с Вами мы незнакомы, – взгляд серых глаз хозяйки поместья остановился на смущённой гостье. – Алёна, это моя старшая сестра, Изабелла Кастильская, – отрапортовал Модест. – Шучу, просто Белла. Для домашних – Белочка. Белла, это Алёна, моя будущая жена и мать моего ребёнка. – Что, прости? – Изабелла вздёрнула чёрные брови, а Алёна подумала, что никогда прежде не встречала обладательницу настолько нетипичной внешности. – Мать твоего ребёнка? – Нет-нет-нет, – поспешила внести ясность гостья. – Настоящая мама мальчика – Вера Павловна Абрамцева. Но она уехала, оставив его. – Как уехала? Куда? – Да если бы мы знали, – досадно отмахнулся Альберт. – Невежливо устраивать допрос с порога. – Простите, просто всё это очень неожиданно, – вылезла на передний план Ева. – Проходите, не стойте в дверях. – Сейчас я скажу кое-что, что тебя очень и очень обрадует, – улыбнулся Модест, посмотрев на сестру. – Я назвал сына Владиславом. Белочка ощутила, что не может сделать ни шага, ни вздоха, ни выхода. Маленькая мышка с солнцем в груди – её мир стал бордовым, как венозная кровь. Это была не приятная ностальгия о самом важном человеке, а боль, от которой тело и душа горели, как сплошной ушиб. – Владислав Оболенский, – снова затрезвонил голос брата. – Здорово, правда? – Да, – отозвалось эхо того, что осталось от любимой дочери прекраснейшего из аристократов. – Простите, мне нужно побыть одной. – Мы, наверное, не вовремя, – сказала Алёна. – Ой, ладно тебе, – Модест оставался единственным, кто не чувствовал себя не в своей тарелке. – Всё нормально. Правда, Ева? Так, а сейчас исторический момент… Я буду вручать подарки! Где Калерия и Аня? Ого, а что за красоту вы приобрели? – он вдруг обратил внимание на новый диванчик в коридоре. – Здесь кто-нибудь спит? Неважно, теперь это наше с Алёной место. Всё для дорогих гостей! Мы на нём так зажжём, что в первую ночь сломаем. Да, радость моя? – с этими словами Модест звонко шлёпнул свою спутницу пониже поясницы. – Ой! – пискнула та и покраснела, будто сахарная свёкла. – Такой дуралей, – вновь засмеялась Ева. – Алёна, как ты с ним живёшь? – Замечательно живёт, дай бог каждому! Ну, где девочки? Они даже не представляют, что я им купил… *** – Можно я немного посижу с Вами? – Да, конечно, – Белла указала на свободный стул рядом. Её блестящие от влаги глаза встретились с испуганными глазёнками сердечной зазнобушки Модеста; Белочке подумалось, что они похожи на озёра, полные чистой воды. – И обращайся на «ты», мне так удобнее. Она считала поведение брата отвратительным, но понимала, что Алёна ни в чём не виновата. Ну какая из этой девочки разлучница? Бедняжка просто попала в сети первой любви, пала жертвой животного обаяния щегольского блондина, которому в отношении женщин было позволено многое из того, за что остальные мужчины обычно получали пощёчины. – Но мне очень стыдно. – Да брось, ты ведь теперь член нашей семьи. Алёна посмотрела в тетрадь собеседницы и успела прочесть несколько фраз: «Папа, Модест назвал сына в твою честь», «мне снова кажется, что от меня что-то скрывают», «скоро мы вместе придём на кладбище». – Выпьем чаю? – предложила Изабелла. – Я не хочу, спасибо. Но Вам… ой, то есть, тебе, налью. Только скажи, где у вас заварка. Белла чувствовала, как гостья расшатывала их неприветливый мирок, наполненный слезами и скандалами. Эта чистая и трудолюбивая сирота здесь не смотрелась. – Наверное, тебе обидно, что Модест оставил тебя в первый же день? – спросила Белочка. – Нет. Он сказал, что вернётся к двум часам ночи, я ему доверяю. Модест решил уйти на пьянку в компании Евы в первый же день своего пребывания в Москве. Последняя сказала, что им просто хочется послушать музыку и пообщаться с приехавшими из Новгорода артистами, без всякого алкоголя, но Белла знала правду. – Хотя, знаешь, – добавила крестьянка, – когда он разговаривал с Евой, я почувствовала себя третьим колесом. – Не бери в голову. Они просто друзья. Я поначалу тоже напрягалась, но потом поняла, что Модест воспринимает Еву как товарища. Она такой человек: с ней и в пир, и в мир, и в добрые люди. – Как ты поняла, что любишь её? – спросила Алёна. – Я имею в виду… Как это происходит между девушками? – Так же, как между девушками и юношами, – как можно беспечнее пояснила Белочка. – Не будем об этом. Лучше поведай мне о моём племяннике. Лицо Алёнушки мигом засияло, а в глазах появился трепет радости молодой мамы: – Ты не представляешь, в какой любви растёт Владик! Константин Борисович купил ему кучу распашонок: и тёплых, и вышитых узорами, и на завязках. Кроватка стоит возле окна, это Модест распорядился – сказал, так светлее. И щели в окнах он сам заделал. Такой молодец! Белла вспомнила папочку, и её сердце словно вспороли лезвием. После смерти мамы он остался с тремя детьми, двое из которых были почти взрослыми, а одна – совсем крохотной. У него не было ни пелёнок, ни смесей и молока, ни подмоги. Константин Борисович, который сейчас с удовольствием возился с правнуком, тогда не очень-то тянулся к внучке. Папа сам поднял Калерию, но в глазах многих остался алкоголиком, к которому малышей нельзя на пушечный выстрел подпускать. А Модест запихал вату в оконные щели – и всё, идеальный отец! Выполнил свой долг на высшем уровне! – И погремушек у Власлика очень много. – у Власлика? – хмыкнула Белочка. – Да, я его так называю. Знаешь, я слышала, как Вера Павловна кричала во время родов. Наверное, это очень больно, – как из пулемёта тараторила собеседница. – Такое на всю жизнь запомнишь! Мне было так страшно! Я даже не знаю, как сама когда-нибудь буду рожать! Но Модест хочет ещё сына и дочку. А я ради него всё вытерплю. – Не торопитесь, – доброжелательно, но твёрдо попросила Изабелла. Со стороны это выглядело, словно врач упрашивал больного принять горькое лекарство. – Сначала одного на ноги поставьте. Нельзя заводить кучу детей, находясь в полной зависимости от кого-то. Свобода – это очень важная вещь. Её можно купить, но пока вы не хотите ради неё тратиться и напрягаться, вам придётся жить как получится, и не забывать, что Константин Борисович может в любой момент применить к вам меры и выставить с вещами на выход. Я ни в коем случае не хочу тебя огорчать. Просто… не нужно безоговорочно доверять ни Константину Борисовичу, ни Модесту. Алёна слушала эту взрослую, умную барышню, и каждое её слово казалось ей значительным. Так влекла необразованную крестьянку чужая, толковая речь, открывающая ей целый новый мир. – Ладно. Возможно, я зря гружу тебя подобными разговорами. Сейчас ведь всё хорошо, верно? – Прекрасно! Я до сих пор не верю, что такое счастье возможно! У меня чудесные мужчины! У Власлика глазки – как небо перед грозой! Хорошенький, ужас просто! Ты бы приехала к нам, да сама на него посмотрела. Не хочешь? – «К нам!» – подумала Белочка. Какая простая девочка! У неё бы язык не повернулся назвать «своим» дом, в котором она находится на птичьих правах. – Пока не хочу, – ответила девушка. – Там всякие Кириллы, Иваны, Степаны и старые снобы. – Почему же «всякие?» Кирилл – чудо! Он сразу встал на нашу с Модестом сторону. Послушай, а… – Алёна огляделась по сторонам, словно собираясь поделиться с Беллой военной тайной, которую никому нельзя слышать. – Тебе здесь не бывает страшно? – Да, иногда. Чаще всего – во время грозы и в полнолуние. Но в такие моменты я убеждаю себя, что мой дом – моя крепость. Алёна подумала, что её «золовка» – очень сильная дама. Потому что была уверена, что ей самой бы не помогли никакие убеждения. Чем дольше она находилась в этих стенах, тем больше ей становилось не по себе. Липкий страх накатывал волнами, по спине бегали мурашки. – Дело привычки, – продолжила Белочка. – Но ты можешь посидеть со мной, пока Модест не вернётся. – Да, наверное, – Алёна была согласна на что угодно, лишь бы не оставаться здесь в одиночестве после захода солнца. А время близилось к полуночи, в окна угрожающе стучали ветки, вдалеке выли собаки, и она не могла не подумать, что по поверьям это – к покойнику. – Может, всё-таки выпьем чаю? – Ты так и не сказала, где у вас заварка. Я сама всё сделаю. *** – Отвратную вы водку купили, конечно, – скривив лицо от неприятного вкуса, произнёс Модест. – А мне нормально, главное, что пьянеешь быстро, – прозвучал беспечный голос Георгия, допивавшего уже вторую бутылку ядрёного напитка. – Но я могу кого-нибудь отправить за вином или ромом. Серёж, метнись кабанчиком! Час назад Ева отвела своего любовника в скрытый от посторонних взоров угол со словами: «Этот юноша – родной брат Изабеллы. И если он о чём-то догадается, клянусь, от тебя останется только мокрое место». Полонский сам узнал этого проныру в франтовских тряпках. Их знакомство началось с оскорблений и драки, но уже минуло много времени и обиды забылись. Георгий боялся потерять Еву, поэтому быстро нашёл общий язык с Модестом, который не отличался принципиальностью: стоило предложить ему траву и выпивку, как черты его лица разгладились, на губах заиграла улыбка, а вопросы: «что ты здесь делаешь?» и «думаешь, я обо всём забыл?!» отпали сами собой. – А ты тот ещё алкоголик, – рассмеялся Модест и подошёл к Еве. Она слушала музыку приезжих ребят, прикрыв глаза вытянув ноги вдоль ковра. Со стороны можно было подумать, что молодая женщина впала в спячку – настолько отключили её мысли и фантазию звуки инструментов и голосов. – Да уж, – начал Модест. – Вот это сестричка мне подлянку сделала. Встретила, так встретила! – О чём ты? – уточнила Нева. – Поставила на стол салат из печени, запечённую рыбу и тыквенный пирог. Прекрасно зная, что я это всё не ем! – он с приятным булькающим звуком наполнил свой бокал. – С Алёной любезничает, но по глазам вижу – осуждает. – У нас обычно не очень много продуктов, мы мало заботимся о питании. Вот Белочка и собрала на стол то, что было. Если бы ты предупредил нас о своём приезде, мы бы заранее подготовились. – Особенно Белла. Пулемёт бы выкатила в мою честь! А ведь правда, Алёна – прелесть? – Да, милая, – кивнула Ева. – Но сильно бросается в глаза её малообразованность. Читает она плохо, считает ещё хуже. Несколько цифр ей вообще кажутся трудно отличимыми друг от друга. – Нет, полно, полно, впредь не буду себя пустой надеждой льстить, – пел невысокий темноволосый парень, раскачиваясь на табуретке. – И вас, красавицы, забуду. Нет, нет! Что прибыли любить? – подхватывал лысоватый мужчина средних лет, одежда которого была заляпана масляными красками – от галстука до ботинок. Громкий цоколь стаканов ударил по ушам Евы и Модеста. Последний скрутил косячок, вложил его в губы, чиркнул спичкой, потянулся. Свет ламп и свечей обволакивал его до неприличия изящное тело, его серые глаза блестели, как гематиты. – Вот сейчас бы предаться любви, – сказал юноша и положил голову на колени подруги. – Не увлекайся травой, слышишь? – Ева потрепала его по волосам. – Если начнёт тошнить, сразу говори. Я чувствую, что отвечаю за тебя. – Что у тебя с Полонским? – спросил Модест, стараясь не обращать внимание на покачивающиеся стены и свои неестественно длинные руки. Всё нормально, «приход» начался. – Ничего, – ответила Ева, сжав пальцами его щёки. – Я серьёзно. Это ведь не продолжается? – Это и не начиналось. Болтун! – Будем считать, что я тебе поверил. Не трогай грязными руками моё лицо! И причёску! Знаешь, сколько на неё воска ушло? – Вам мило головы кружить, играть невинными сердцами, дарить нас рабством и цепями, – распевали молодые люди под недружные хлопки. – Может, почитаем чего-нибудь? – непонятно к кому обратилась высокая, коротко стриженная брюнетка. – Там в шкафчике книги есть. – Нет, нет, – перекричал певцов Георгий. – Лучше расслабиться и потереться телами. У нас сейчас будет античная оргия. Только нужно ещё планов набить. – Это я удачно зашёл, – оживился Модест. – Угомонись, дурак, – вяло отреагировала Ева и снова наполнила свой бокал. – Не смущай гостей. Прозвучало несколько пошлых, ничего не значащих тостов, которые тут же забылись. Полонский облизнул губы перед очередной затяжкой и вожделенно посмотрел на любовницу. Его раздражали и этот щегол, лежащий на её коленях, и его сестра, от которой у Евы была зависимость посильнее, чем от алкоголя и конопли вместе взятых. Что-то болезненное вонзилось иглой под сердце. Алексей ютился в углу комнаты, заняв позицию молчаливого наблюдателя. Его интересовала музыка, а не разборки и оргии. Увидев Еву в компании Модеста, он даже обрадовался: может, в семье у подруги всё наладилось? – Ева, ты чем водку запиваешь? – вдруг спросил Георгий. – Водой, – ответила Ева. – Далась тебе эта вода? Пей сок, а ещё лучше, чай. Модест с подозрением посмотрел на свою спутницу: – Почему он о тебе заботится? – Не знаю, – ответила та. – Какая разница? Сказал и сказал. – Большая разница! По-твоему, это нормально? Ты забыла тот наш разговор? – Послушай, – Ева решила сыграть по-крупному, чтобы у её псевдо-родственничка хотя бы на несколько месяцев пропала тяга засовывать свой нос туда, куда собака хвост не совала. – У вас с сестрой нарушение рассудочной деятельности, это ни для кого не секрет. Вы чрезмерно мнительны, дёрганы, крикливы и подозрительны. В Беллу иногда словно бес вселяется! Она может до миллиметра отмерять количество шампуня и потом проверять, не пользовались ли им в её отсутствие мои возможные любовники и любовницы, разглядывать мыло на наличие углублений от длинных ногтей, закатывать истерики ранним утром… Думаешь, мне легко изо дня в день в этом вариться? И вот приехал ты, я понадеялась отдохнуть, приятно провести время, выпить и послушать музыку, а ты мне на нервы действуешь! На следующую попойку пойдёшь с кем угодно, но не со мной. – Ты что как с цепи сорвалась? – Да ничего! Вы все заняли очень удобную позицию и думаете, что я должна быть счастлива только от того, что живу в роскошном доме и получаю дорогие подарки! Не замечаете, что всё на меня свалили, совсем меня не цените! Только и знаете, что помыкать! – Так-так, что за шум, а драки нет? – вторгся Полонский и подошёл к беседующим. – Ну, не в том смысле, почему драки нет, а просто – чего шумите? – На моего друга пагубно повлиял алкоголь, – ответила Ева. – Он начал бредить. – Нет, я просто почувствовал, что здесь какая-то херня, – но Модест притих. Если он испортит отношения с Евой, то в дальнейшем будет либо сам прорываться на пьянки, либо сидеть дома. Отвратительная перспектива! – «Какая-то херня» здесь – это половина собравшихся, – Георгий максимально понизил голос, так, что его услышали только Ева и Модест. – Не переживай, Иоанн – ты не против, что я к тебе так обращаюсь? Остальные два твоих имени очень мудрёные, а это звучит солидно – прямо как царь, Иоанн Грозный. У меня с Евой ничего нет. Зато таких, как она, у меня – вагон и маленькая тележка. Хочешь, познакомлю тебя с одной красавицей? – Ой, беспутник, – не без запинки сказала Нева. Первая бутылка водки приказала долго жить, и она потянулась за второй. – У него жена и ребёнок! – А ещё есть одна танцовщица. Она ещё более сговорчива, но страшненькая. И вообще, в ней, кроме моего члена, никогда ничего хорошего не было. После этих слов половина присутствующих надорвала животы от хохота. Мужчины захлопали по столешницам, женщины заверещали, как пятилетние девочки посреди цветочного поля. Музыка постепенно стихла. – Жена пока будущая, – поправил подругу Модест. – Но я не собираюсь ей изменять. Когда Алёна оставалась в Петербурге, он чувствовал, как у него развязывались руки. Но теперь, когда она ждала его дома, каждые пять минут прислушиваясь к шорохам из коридора и подогревая чай (а юноша был уверен, что именно так всё и было), он не мог совершить настолько аморальный поступок. – Ева, выпьем на брудершафт? – неожиданно спросил Георгий. – Это всего лишь застольный обряд, закрепляющий дружбу. В средневековой Европе данный жест служил для обозначения добрых намерений. Модест сильно затянулся и пропустил несколько глотков воздуха. Ему становилось всё легче и смешнее, и он уже нутром чувствовал, что не отделается посиделками на полу – скоро начнёт танцевать или что-то ещё . – Да иди ты, – вздохнула раскрасневшаяся певица. Но остальные встретили предложение главного шутника бурными овациями: – Не отказывайся! – Это забавно! – А мы сейчас все так выпьем! Правда, ребят?! – Вы идиоты и сволочи, – пробубнила Ева и поднялась на ноги. Они с Георгием скрестили руки и поднесли бокалы к губам. Она почувствовала, что от любовника несёт перегаром, табаком, яблоками и одеколоном. Когда он через плечо залил ей в глотку жгучую жидкость, Ева начала кашлять и едва не свалилась без чувств. – Ты моей смерти хочешь?! – Нет, – улыбнулся Полонский. – А вот ты моей – наверняка. И меня не пугает, что нежно ты меня поцелуешь только в одном случае – когда нужно будет попрощаться на похоронах. *** Первые солнечные лучи проникли сквозь неплотно задёрнутые шторы, пробежались по стенам и впечатляющей своей красотой и удобством мебели, и поплясали на прелестном личике светловолосой аристократки, которая в ответ поморщилась и опустила глаза. Сегодня она проснулась раньше всех и уже пила земляничный чай, заваренный Алёной. Модест восхищался этим напитком и его успокаивающими свойствами, а Белла с каждым глотком понимала, что в её жизни всё было не так уж плохо, пока она не хлебнула этого говна. – Как ты уживаешься с братом? – поинтересовался Дмитрий Сергеевич. Он пришёл в усадьбу в четвёртый раз за неделю и был встречен упрёком: «У тебя никогда нет на меня времени!» Жандарм смекнул, что Изабелла давно так себя не вела, и решил, что её нервы пошатнулись после очередного «путешествия из Петербурга в Москву» Модеста. – Кое-как. Жду, пока он проснётся и захочет в тишине посидеть в гостиной. А я приду туда играть на клавесине. Может, ещё стихи вслух почитаю. Дмитрий не смог удержаться от смеха. Ну что за маленький чертёнок?! – Он меня раздражает, – не унималась Белочка. – Такой бессовестный! Сломал жизнь одной шестнадцатилетней девушке, выжил её из дома, вынудил оставить сына и повесил бедного малыша на шею другой пятнадцатилетней дурёхе! – Не кричи, – Дмитрий несмело коснулся тонкого девичьего запястья. – Веру никто не просил уезжать. И Алёну никто не просил принимать чужого ребёнка как своего. Каждая из них сделала свой осознанный выбор. – О чём ты говоришь?! – взвинтилась собеседница. – Я разговаривала с Алёной – она рассуждает лет на двенадцать! Одна в тёмной комнате оставаться боится! Какой осознанный выбор?! Она сейчас ничего не видит и не слышит. Модест её поразил, заколдовал, оглушил. Если он скажет: «Подойди к обрыву и прыгни», она и это сделает! А Вера… Разве у неё был выбор? Она не могла оставаться в усадьбе и ей некуда было забрать сына. – Не оправдывай Веру. Что значит «некуда забрать сына?» Она уехала не в пустоту. Тут всё просто: если тебе есть, где спать, – ты можешь положить ребёнка рядом или на грудь; если тебе есть, чем питаться, – ты можешь разделить с ним свою порцию. Если ты поступаешь иначе – ты не имеешь права называться матерью. Влад ей изначально не был нужен. Хорошо, что он остался с отцом. – Скорее, с прадедушкой. От такого отца толку не будет – он уже бросил сына и укатил в Москву. Это, по-твоему, нормально? Мать должна сидеть с ребёнком неотступно, а отец – нет? – поняв, что она перегнула палку, Изабелла потупила грустные, словно написанные агатовой серой краской, глаза. – Прости. Наверное, тебе кажется, что я – конфликтная стерва? Нет, я буду очень рада, если всё окажется не так, как я говорю. Модест назвал сынишку в честь нашего папы, и я хочу, чтобы мой племянник рос в любви. Просто мне постоянно кажется, что своим поведением Модест предаёт память наших родителей. – Нет, ты ни в коем случае не стерва, – мотнул головой Ильин. – Откуда у тебя ссадина над губой? – Да так. Издержки любимой службы. – И кто тебя так? – Белла непроизвольно сжала пальцы друга. – Уже не помню. Наверное, тот, кому я заломил руку при задержании. – Но ведь нападение на тебя грозит серьёзными проблемами для задержанного? – Я обычно не усугубляю положение и без того обречённого человека. От того, что его сошлют дальше, чем планировали, мне легче не станет. – Ты слишком чуткий, – вздохнула девушка. – Красивые цветы, – Дмитрий Сергеевич глазами указал на букет лилий на столе. – Ева подарила. До поздней ночи с Модестом кутила, вернулась пьяная, зато с такой красотой. Я даже ругаться не стала, – засмеялась Изабелла. – Да, пока не забыл, одна вечерами не гуляй, хорошо? И Еву не отпускай, – жандарм сдвинул брови к переносице и поджал губы. – Почему? – заинтересовалась Белла. – Мне нельзя об этом распространяться. Но если я тебя не предупрежу, то с ума сойду. Неспокойно в округе в последнее время стало. Уже две девушки вышли подышать свежим вечерним воздухом и не вернулись домой. – Да ты что?! – Да, но никому, кроме близких, об этом не говори. Не нужно жуть нагонять. Прошло слишком мало времени, чтобы о чём-то судить. Возможно, девушки вернутся в целости и сохранности через денёк-другой. – Да кому я скажу? – грустно улыбнулась Изабелла. – Я ни с кем особо не общаюсь. Но спасибо, что предостерёг. Я буду осторожна. И ты, пожалуйста, береги себя. – Постараюсь, – усмехнулся Дмитрий Сергеевич. Он вдруг вспомнил их первую встречу. Это было очень давно и очень не вовремя. Тогда он, восемнадцатилетний юнец, посмотрел на четырёхлетнюю заплаканную дочь хорошего человека, и почувствовал укол жалости в самое сердце. Поначалу она испугалась его тёмно-зелёного мундира и сурового взгляда, но немного погодя вцепилась в его руку крохотными пальчиками с аккуратно подстриженными ноготками. Сейчас он смотрел на уже взрослую, совершенно очаровательную девушку, и видел в этих огромных серых глазах не просто знакомую, а соратницу – странную, но интересную, искреннюю, справедливую, для которой он стал верным другом и мудрым наставником, что всегда выслушает, даст совет и защитит. Между ними сразу после того письма из больницы воцарились гармония и абсолютное доверие. Они всё чаще сходились во мнениях и болтали на отвлечённые темы, всё больше времени проводили вместе. И каждый из них боялся пошатнуть эти отношения, тронуть невидимые нити, связывающие несовместимые совместимости. Когда были первые тёплые слова и объятия Дмитрий Сергеевич уже не мог вспомнить. В памяти сохранилось лишь чувство, как сердце сжалось где-то в животе, чтобы через секунду застучать в горле. Да, сердце болело слева, но сжималось там, куда попадала стрела амура. Дмитрию было подвластно останавливать слёзы, текущие по цветущим девичьим щекам, без солнечных отметин и румян. Он говорил о Владиславе Константиновиче, и Белочка расплывалась в улыбке, которой ему всегда было очень мало – как задыхающемуся воздуха. Дмитрий не мог говорить и даже мыслить о любви. Внутренний голос противно шептал: «Куда ты лезешь? На что надеешься?» Он был слишком хорошо знаком с историей родителей Беллы. На её фоне меркло а-бсо-лют-но всё. Ему хотелось врываться в дома, трясти за плечи счастливых супругов, спрашивая, любят ли они друг друга, и после утвердительных ответов кричать до боли в глотке: «Нет! Вы не знаете, что такое любовь! Не знаете!» Все эти парочки после Владислава и Дарьи казались Дмитрию пустыми и фальшивыми. В конце концов, у Беллы была Ева – красивая, творческая, вся пропахшая духами, таблетками и истериками своей музы. Фривольная до корней не в меру ярких волос. Наверное, она даже на том свете будет вздыхать: «Белочка!», так что по земле пройдёт рябь и Нева выйдет из берегов – та самая, которую певица выбрала в качестве своего псевдонима, только с ударением на второй слог. Ева видела всё: людей, города, праздники, трагедии. За каким чёртом ей это всё, если у неё была Изабелла? А он всегда был далёк от творчества, не умел красиво говорить и многозначительно молчать. Зато ему было под силу пить чай, глядя в глаза детоубийцы. Он одной рукой писал о расчленённых трупах, а второй – нарезал помидоры для бутерброда. Он понимал вещи, от которых у других людей волосы дыбом вставали. Одна женщина ушла от него после случайно оброненной фразы: «Существует много способов убить человека, не оставив никаких следов» – подумала, что связывалась с ненормальным. Его с юношества учили подавлять эмоции. Никакой сентиментальности, брезгливости и трусости. Хочешь связать свою жизнь со служением закону – уясни, что у тебя вряд ли будет счастливая семья. Он не жаловался. Привык. И только рядом с Белочкой (какое чудесное прозвище! Так мог назвать ребёнка лишь по-настоящему любящий родитель) ответственный, занятой и исполнительный Дмитрий Сергеевич превращался в кота, следующего за тихим голосом и мягкими руками. В то же время он не хотел навязываться и взваливать на неё свои проблемы. Он был старше её на целую жизнь, молодой аристократке не подобало возиться со взрослым человеком, у которого в тридцать с лишним лет – ни котёнка, ни ребёнка. – Дим, ты что? – прозвенел рядом нежный голосок с нотками волнения. – Всё хорошо? Но ведь она слишком маленькая, слишком лихорадочная, слишком не в его вкусе и ещё куча всяких «слишком». Он не мог влезть в её хрустальную девичью душу своими грязными сапогами. Ай, да к чему эти мытарства?! – Помнишь, мы как-то разговаривали о солипсизме? – вопросом на вопрос ответил жандарм. – Да, припоминаю, – кивнула Изабелла. – Если я всё это придумал, то ты – моя самая восхитительная фантазия. Я люблю тебя. Боже, как сильно я тебя люблю! Около минуты Изабелла сидела в прежнем положении, но затем едва не свалилась со стула. Что она могла ответить? Таких слов не набраться, не сыскать во всей империи! – Как же это? – наконец сипло спросила девушка. – Но ведь я… Но ты… Дмитрий был готов к тому, что сейчас она убежит в другую комнату, а после – навсегда уйдёт из его жизни, растворившись в круговерти ранней осени. Он был готов остаться без грустных глаз, дружелюбной улыбки, шуршащих платьев, серьёзных и не очень разговоров. Он – не тонкий лирик и не безнадёжный романтик. Его это не убьёт. Он выдержит, не заплачет, не погибнет от тоски. Он просто перечитает последние протоколы, выспится, положив голову на стол, и сделает вид, что ничего не случилось. Но всё-таки… – Ты всё испортил. Белла устала от всего, что было связано с любовью. Её коробило от красивых историй и пылких признаний; особенно после того, как она начала работать над книгой воспоминаний о родителях, и вновь пропустила их чувства через себя. Изабелла убедилась, что была права, когда говорила отцу, что от любви – одни беды. Если бы она могла, то избавилась бы от своих чувств к Еве и провела бы остаток жизни в компании красок, холстов, книг и младшей сестрёнки. Дмитрий Сергеевич был для неё отдушиной и компаньоном. Ей нравилось с ним общаться и чувствовать рядом сильное плечо. Белочка понимала, что он не обязан с ней носиться, что у него своя жизнь и проблемы, но ведь она и не просила его об этом. Приходить в усадьбу и осведомляться о её делах, творческих успехах и здоровье – его выбор. Взрослый, дееспособный, серьёзный, (в отличие от той же Алёны) человек нашёл что-то приятное в таком времяпровождении. Это не запрещено законом и не осуждалось со стороны, а ей оставалось только благодарить его. Но теперь Белла почувствовала себя отвратительной мегерой. – Да, – прошептал Дмитрий Сергеевич. – Мне нечем тебе возразить, – ему хотелось бы обратиться ко всем влюблённым с вопросом: «Как бы вы поступили на моём месте?» Неделю назад Белочка поцеловала его в щёку накрашенными губами. Он посмеялся, вытер след салфеткой и только сегодня вспомнил, что так и не выкинул её; наоборот, аккуратно сложил во внутренний карман, как драгоценность. – Прости, – попросила Белла. – Мне нужно побыть одной. – Не бери в голову, – ответил Ильин. – Ну, я пойду? Не забывай о том, что я тебе сказал. Будь осторожна. – Да… Буду, конечно, буду. *** – Как ты себя чувствуешь? Не тошнит? Скушай помидор, кисленькое помогает от похмелья. Может, тебе рыбки нарезать? – Алёна порхала вокруг возлюбленного, как шустрый мотылёк, а Модесту оставалось лишь улыбаться. У него болела голова и першило в горле. Зрение было нечётким, поэтому вместо молодой невесты он видел перед собой пятно телесного цвета. – Сядь, не суетись. Я скоро приду в себя. Модест снова убедился, что не ошибся в выборе. Хотя это скорее Алёнушка выбрала его, проникнув в его ограниченный мирок и озарив внутреннее пространство своей улыбкой. Другая бы на её месте начала пилить нерадивого жениха – мол, зачем так пить и вредить своему здоровью, но Рапунцель даже к его слабостям относилась с пониманием – да, расслабился в кои-то веки и незачем мусолить эту тему. – Как я могу сидеть сложа руки, если ты плохо себя чувствуешь? У тебя на вечер планов нет? Я хотела испечь сладкий пирог. – Ты меня откормишь, я скоро ни в один дверной проём не пройду, – усмехнулся Модест. – Лучше расскажи, как ты провела эту ночь? Он обещал вернуться в два часа, но не сдержал слово и приполз лишь под утро, под руки придерживаемый Евой. Модесту показались странными отношения возлюбленной Изабеллы с Георгием Полонским. Ибо он её спаивал. Стоило ей на секунду отвлечься, как он тут же подсовывал ей водку: «Ой, давай на брудершафт», «давай за здоровье», «давай за встречу». Хотя временами вёл себя заботливо. – Мы с Изабеллой до поздней ночи пили чай. Она оказалась очень милой и доброй девушкой. И так интересовалась Власликом! Просила рассказать, как он развивается, на кого похож… – Это потому, что я назвал его в честь отца, – понуро ответил Модест. – Было бы здорово, если бы она к нам приехала. Только сегодня она невесёлая. Мне боязно, не случилось ли чего? Может, она с Евой поссорилась? Кстати, а как Константин Борисович относится к тому, что его старшая внучка до сих пор не замужем? – Никак. Дедушка считает Беллу юродивой, хотя открыто об этом не говорит. Но о том, что она живёт с девушкой, он не знает. И слава богу. – Ты преувеличиваешь, – возразила Алёнушка. – Изабелла не сумасшедшая, а странная. Это разные вещи. В непохожести на других нет ничего плохого. А ещё она очень смелая. Я бы и месяца в таком мрачном доме не вынесла! – Дом стал мрачным после смерти родителей, – ответил Модест. Он не боялся родных стен, да и вообще, гордость от нахождения в богатых апартаментах перекрывала в нём прочие чувства, но понимал, что неподготовленному человеку здесь будет не по себе. – Когда они были молодыми, красивыми и счастливыми, здесь всё было иначе. Мама следила за чистотой штор и ковров, отец оставлял на столах и тумбочках наброски картин и рассказов, всюду стояли букеты, из столовой пахло пирожками. А Белле ничего не нужно! Раз в пятилетку пригласит девок, чтобы они сделали большую уборку, и считает, что этого достаточно. – Ей нужно помочь, – подсказала Алёна. – Я сегодня же везде приберусь. А попозже и шторы посветлее сошью. – Тебе больше заняться нечем? С Беллой и без того все носятся как с ребёнком! Один Дмитрий Сергеевич чего стоит. Алёна открыла свою сумку с намерением достать оттуда чистое платье и охнула. Вся её одежда была изрезана на лоскутки. Завершающим аккордом являлась изорванная тетрадь с записями лечебных свойств разных трав. Глаза девушки влажно заблестели, ресницы задрожали. – Что с тобой? – забеспокоился Модест. – Ничего, – Алёна насилу протолкнула мешающий дышать ком в горле. – Это неважно. Я не стану переодеваться. Но юноша уже заметил причину шока возлюбленной. – Что за херня?! – воскликнул он, вырвав из её рук тряпку, ещё вчера бывшую платьем. – Моя сестра совсем с ума сошла! – Ты думаешь, это сделала Изабелла? – уточнила Алёна. Она не собиралась убиваться ни по одежде, ни по тетради – с её золотыми руками она всё могла сшить, склеить и починить. Но если это действительно натворила Белла, то… Почему? За что? – А кто ещё? Здесь только от неё можно ожидать чего угодно! Не расстраивайся, Алёнушка. Я ей сейчас устрою. Она тебе извинения и новые платья в зубах принесёт! – Подожди! Белла всё время была рядом со мной! Да и зачем ей это? – Алёна не могла поверить, что взрослая и рассудительная барышня способна на такую подлость. – Я ведь в её адрес и слова плохого не сказала! – Прямо всё время? Даже в ванную не отходила? – Послушай, это недоразумение… – Я объясню, зачем Белле это: во-первых, она обвиняет меня в том, что я недостаточно скорблю по родителям и оскверняю их память своим поведением. Она бы хотела, чтобы я женился на родной матери своего ребёнка, хранил ей вечную верность и умер с ней в один день! Она злится на меня, а значит, и на тебя. Во-вторых, она ненормальная. Я ведь уже говорил! Так было всегда! Возможно, она уже и не помнит, как натворила это безобразие! – Пожалуйста, не трогай Беллу! – в последний раз попросила Алёна. Во-первых, она испытывала огромное сострадание к «золовке», во-вторых, не хотела провоцировать гражданскую войну между членами одной семьи. Платья и бумага не стоили того, чтобы брат пошёл на сестру! – Я всё зашью! А если Белла болеет, её, наипаче, нельзя тревожить. – По-твоему, болезнью можно оправдать всё на свете? Белла будет делать нам гадости исподтишка, а мы – ходить в рваных тряпках и молчать?! Да кто она такая?! Это, между прочим, и моя усадьба тоже! Если я захочу – вообще вышвырну её на улицу! Или в сумасшедший дом! Алёна взглянула на возлюбленного совсем другими глазами. Как он мог такое говорить? Но даже сейчас её любящее сердечко нашло объяснение каждой гнусной буковке – наверное, Модесточка просто сильно раздосадован. – Но ведь Белла – твоя родная сестра! – Это ничего не меняет, – парень отпечатал на знакомых губах поверхностный поцелуй. – Выбрось эти лоскутки. Сегодня у тебя будут новые платья. А сейчас я серьёзно поговорю с нашей Изабеллой Кастильской. Едва Модест направился к дверям, как Алёна бросилась за ним. Но бесполезно. Поняв, что она посеяла вражду между родными людьми, похожими друг на друга как две горошины в стручке, девушка села на кровать и разрыдалась. Вот так приехала в гости! *** Белочка корпела над учебником истории в компании Калерии. У последней было капризное выражение лица и заплаканные глаза. Обхватив колени и раскачиваясь на стуле, девочка сердито смотрела в тетрадь с именами и датами правления Владимировских великих князей. – Андрей Юрьевич Боголюбский, – промолвила Белла. – Князь Вышгородский, Дорогобужский, Рязанский. Сын Юрия Владимировича Долгорукого и половецкой княжны. В период его правления Владимиро-Суздальское княжество достигло значительного могущества и было одним из сильнейших на Руси. Она тяжело дышала, руки её дрожали, и стороннему наблюдателю было бы абсолютно непонятно, что являлось причиной такого волнения. Ведь явно не Андрей Боголюбский! Кому он дался, о нём даже впервые написали через шестьсот лет после его смерти, в восемнадцатом веке! Разве кто-то мог знать, что ей несколько часов назад признался в любви мужчина, о симпатии которого могла мечтать любая серьёзная дама? Надёжный, приличный, работящий, симпатичный. Один из тех, о которых говорят: «За ним как за каменной стеной». Вот только она не имела ничего общего с такими дамами. И не могла ответить Дмитрию взаимностью. – Белла! – вдруг рявкнул влетевший в комнату Модест. Даже собаки, догоняя зайцев, не смотрели такими злыми глазами, как он в этот момент. – Зачем ты это сделала?! – Что я сделала? – уточнила Изабелла. – Ты сама знаешь, что! Калерия, выйди. Но Калерия, поняв , что дело запахло жареным, не поспешила слезть со стула. Даже перспектива освободиться от Владимиро-Суздальского княжества прельщала её не так сильно, как возможность заступиться за вредную, но любимую Белочку. – С чего вдруг? – Изабелла стряхнула с себя груз непрошеных мыслей. – Если ты не заметил, мы тут занимаемся историей. – Ты нормально себя вести совсем не умеешь? Мы с Алёной приехали в добром расположении духа, с подарками и прекрасной новостью о рождении сына. Алёна испекла вкусные булочки, заварила душистый чай, перемыла всю посуду и полы. На всех, включая Еву, она произвела чудесное впечатление. И вот чем ты ей отплатила! Идиотка! – Не оскорбляй меня, – тихо, но твёрдо попросила сестра. – Что произошло, расскажи толком? – Кто-то за одну ночь превратил все платья Алёны в лохмотья! Изрезал их вдоль и поперёк! Дома были только ты, Тимофей и девочки. Дальше объяснять? Или сама сознаешься? – Вот как, – спокойная реакция Беллы ещё больше взбесила Модеста. – Тогда ответь на один вопрос: зачем мне это? – Ты злишься на меня, а значит, и на Алёну! Ты считаешь нашу историю позорной. А, возможно, ещё завидуешь. Раньше-то вам с Евой не было равных в любви и нежности, а теперь вы только и делаете, что ссоритесь по поводу и без. – Ты ещё такой ребёнок, – грустно постановила Белочка. – И совсем меня не знаешь. Во мне никогда не было зависти. Если вы с Алёной поженитесь и будете жить в любви и согласии, я только порадуюсь. – А кто тогда? Дети в себя поверили? Или у Тимофея маразм начался? Это уже не первый случай, когда ты исподтишка делаешь подлости. Например, в день нашего с Алёной приезда ты поставила на стол продукты, которые я на дух не переношу. Как на подбор: и печень, и тыква, и рыба с овощами не первой свежести! – Не кричи на Белочку, – вдруг попросила Калерия, воинствующе сжав кулачки. – А на кого надо кричать? На тебя? – сощурил глаза брат. – Ты знаешь что-то о произошедшем? – Не трогай ребёнка! – вступилась Белла. – За тыкву и рыбу прости – я нечасто тебя вижу и не могу запомнить, что ты любишь, а что – нет. А по поводу одежды… – она сцепила зубы и прикрыла глаза, словно борясь с внутренними демонами, чтобы через секунду выдохнуть: – Позови Алёну, я с ней объяснюсь. – То есть, можно считать, что ты призналась? – Я заплачу за платья. Давай закроем эту тему и перестанем сворачивать друг другу кровь? – Мне не нужны твои деньги. Я сам способен одеть свою любимую девушку! – «Да, способен, – мысленно засмеялась Изабелла. – На подачки дедушки». – Я хочу, чтобы ты извинилась перед Алёной, поклялась, что такого больше не повторится, и уяснила, что выжить нас из усадьбы не получится, пока мы сами не захотим уехать. – Да ради бога, – устало ответила девушка. Она видела, что братец всеми силами пытался вывести её на эмоции, но ей было не до этого. Перед её глазами до сих пор стояло лицо Дмитрия Сергеевича, в ушах звенела его фраза: «Боже, как сильно я тебя люблю!» И почему она такая сволочь? Сколько сердец она ещё разобьёт? – Ты – такой же наследник, как я. Изабелла решила не напоминать о том, что в записке отца, которую он написал перед тем, как хотел свести счёты с жизнью, была фраза: «Я бы хотел, чтобы дом остался Белочке». Глупо портить отношения из-за жилплощади, на которой могли разместиться несколько семей! – Какая ты великодушная и благородная! Только почему-то портишь то, что не покупала. Сейчас я позову Алёну. Едва за Модестом закрылись двери, как Калерия в упор посмотрела на старшую сестру и погладила её по руке. В услышанном малышкой разговоре было что-то очень нехорошее; что-то, что заставило её изменить отношение к брату, приездам которого она всегда искренне радовалась, хотя он однажды и сказал, что она любила не его, а его подарки. – Это ведь не ты сделала, да? – спросила Калерия. – Тогда зачем… – Не рассуждай, – улыбнулась Белочка. – Я жалею, что ты всё это слышала. Лучше продолжим заниматься историей. – Когда придёт Дмитрий Сергеевич? – Не в ближайшее время. – Почему? – У него много дел. – Ты постоянно так говоришь! – Вы что, сговорились?! Хватит мне нервы на кулак мотать! В этот момент в гостиную вошла Алёна. С первого взгляда было заметно, что она хотела оказаться где угодно, но не здесь. Она не посмела поднять глаз на Беллу, зато улыбнулась Калерии. – Прости меня, Алёна, – попросила молодая дворянка. – Обещаю, подобное не повторится. – Ты не из тех, кто умеет врать, – промямлила Алёна. – Модест просто свалил на тебя вину за чужую подлость! – Ты – наша гостья и любимая девушка моего брата, – расплывчато ответила Белла. – Я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь в безопасности и поскорее забыла о сегодняшнем инциденте. – Но ты что-то знаешь, да? – уточнила Алёна, изнывая от неопределённости и от своего бессилия. – Я знаю больше, чем хотела бы. – Но не скажешь? Мистика какая-то! – теперь Алёне ещё сильнее захотелось уехать из усадьбы. – Никакой мистики, – спохватилась Белочка. – Всё дело в моём помутнении рассудка. Я иногда могу делать очень странные вещи. Калерия смотрела на эту сцену и чувствовала, как её душу разъедало болью. Зачем сестра на себя клеветала? Ведь она никогда никому не делала плохого! – Будем считать, что ничего не было, – насилу улыбнулась Алёна. Другая девушка на её месте сегодня же попросила бы жениха об отъезде. Но юная крестьянка вбила себе в голову, что благополучие Модесточки – превыше всего. Если он хотел гостить здесь дальше, то и ей не оставалось ничего другого. – Ты сильно расстроилась? – прозвучал новый вопрос. – Нет. Я пойду? Хочу испечь оладьи к завтраку. – Да, конечно. Прости ещё раз. Белла снова уткнулась в учебник. На душе у неё скребли не просто домашние кошки, а огромные голодные тигры. Утешало одно – сегодня она пойдёт на могилы родителей и изольёт душу. – Белла, зачем… – снова начала Калерия, но сестра метнула на неё уничтожающий взор. – Ты ещё многого не понимаешь. Не отлынивай от учёбы. У Андрея Боголюбского был брат Ростислав Юрьевич. Они вместе изгнали из Рязани Изяслава Мстиславовича. Через десять минут в гостиную пришла Ева. Несмотря на минувшую весёлую ночь, она выглядела довольно привлекательно. Её глаза были подведены, на губах зрела улыбка. – Доброе утро, мои принцессы, – поздоровалась молодая женщина. – Как спалось? Белла, солнышко, надеюсь, я не расстроила тебя своим вчерашним поведением? – Нет, всё в порядке. Хотя я надеялась, что ты вернёшься раньше. – Ты же знаешь своего брата. Он, пока ведро не выпьет, домой не пойдёт. А я не хотела его оставлять! Солёное чувство вины внутри Евы снова дало о себе знать. Она спугивала доверие и безмятежность своей избранницы! Снежинка так чудесна. А она – такая тварь! – Мне не хватает тебя, Евочка. – Сегодня мы целый день будем вместе. Хочешь, куда-нибудь сходим? – Нет, я хочу закрыться с тобой в комнате, есть сладости и читать сказки. – Замечательно, – Нева опустила руки на плечи возлюбленной. – Так и поступим. Кстати, ты не знаешь, что произошло с нашей гостьей? Она показалась мне расстроенной. – Не знаю. – «Всё ты знаешь, вруша!» – подумала Калерия, бегая глазами по строкам в тетради. – Она очень милая девушка, – сказала Ева. – По-моему, в ней нет ничего особенного, – ревниво насупилась Белочка. Её ждал длительный разговор с Анютой. О чём Ева, конечно, не догадывалась. *** Глупо скучать по человеку, который находился в соседней комнате. Но Аня скучала. Смех Модеста трелью разносился по коридору, но сам он был далеко. А она лежала, приминая головой подушку и жмурясь так, что болели мышцы лица. – Ань, можно войти? – прошелестел в прохладном воздухе голос Белочки. – Нельзя! – крикнула девочка. А затем соскочила с кровати и начала спешно переодеваться. – Во-первых, у тебя не получится убежать. Во-вторых, если я не поговорю с тобой сейчас, то сделаю это позже. – Да что ты! – Пожалуйста, успокойся, – голос Изабеллы оставался хрупким, как пламя догорающей свечи. – Я никогда тебя не ругала. И сегодня ничего не изменится. Я по-прежнему тебя люблю и постараюсь отнестись с понимаем ко всему, что ты скажешь. Внутри у Ани за секунду вспыхнуло множество эмоций: злость, стыд, жалость… – Давай сядем? – Белла подошла к кровати. – Хочешь чаю? Или, может, что-нибудь сладкого? – Хватит со мной любезничать! – От сладкого добреют, – Белочке было нелегко оставаться невозмутимой, но он понимала, что скандал только усугубит ситуацию. – Хорошо, спрошу прямо: это ты изрезала одежду Алёны? – Да! – с отвращением выплюнула Аня. – И что? Скажешь, что это плохо? Подло? Неприлично? А заявиться в чужой дом без предупреждения и торчать тут, смущая хозяев своим присутствием, – хорошо? Разбивать чужие отношения – прилично? Навязываться и присваивать себе чужого ребёнка – не подло? Белла глубоко вздохнула. За одно утро на неё свалилось слишком много проблем. Как объяснить такие вещи девочке, которой не исполнилось и четырнадцати годов? – Анют, послушай меня, – девушка накрыла пальцы подопечной своей ладонью. – Эта усадьба принадлежит не только мне, но и Модесту. Он – сын Дарьи и Владислава Оболенских, а значит, имеет право привозить сюда свою будущую жену. – Почему он выбрал её?! Она же пустая, необразованная. Дурнушка, помойная девчонка! Он хоть знает, кем были её родители? – Прекрати! Алёна привлекла Модеста своей чистотой и добротой. Она несёт в себе любовь к миру, а это – большая редкость. Пойми, мне тоже не нравится эта история, и мне очень жаль прошлую невесту Модеста. Но Алёна тут ни при чём. Если на кого-то и стоит злиться, то лишь на вашего общего возлюбленного! – Сколько я знаю Модеста, а сколько – Алёна! Чувствуешь разницу? Да они и года не знакомы, а уже придумали себе любовь до гроба! – Ане хотелось рвать и метать. Мало того, что эта приживалка – крестьянка, так ещё старше её всего на два-три года! Почему Алёне-гулёне – всё, а ей – ничего? – Это несправедливо, Белла! – Тише, нас могут услышать. Да, жизнь – несправедливая штука. Но портить чужие вещи не нужно. Это очень низко. Мы с Евой воспитывали тебя иначе. Модест подумал, что это сделала я. Представляешь, каково мне теперь? – И ты меня не выдала… – протянула девочка. – Да, потому я тебя люблю. Но имей в виду, что отныне во всех твоих подлянках станут обвинять меня. Разве я этого заслуживаю? – Прости, – искренне попросила Аня, хотя ни на толику не перестала ненавидеть Алёну, которая в это время готовила свои дурацкие оладьи на чужой кухне. Почему никто не видел, что она хитрая и расчётливая? Интересно, обхаживала бы она Модеста, будь он крестьянином без денег? – Я об этом не подумала. У меня вчера вообще не было других мыслей и желаний, кроме как увидеть, как эта дура станет рыдать над своими тряпками! Вот только ей, как оказалось, плевать! Конечно, Модест ещё купит! – Успокойся, – снова попросила Белла, хотя это походило на тушение костра маслом. – Пойдём в столовую? Или тебе сюда завтрак принести? – Я не притронусь к стряпне Алёны! – Я принесу тебе что-нибудь другое, – согласилась Изабелла, понадеявшись, что на этом разговор закончится. Хотя едва ли в столовой и на кухне можно было найти что-то, кроме салатов, булочек и оладий от Алёнушки. И как ей удалось приготовить столько еды за полдня? Аня кивнула. Хорошо, что Белла не знала, что сегодняшней ночью она сожгла во дворе соломенную куклу с криками: «Сдохни, гадина, Модест останется со мной!» *** В следующий раз Дмитрий Сергеевич пришёл в имение через неделю. Он выглядел помятым и взволнованным, лишь в его глазах по-прежнему плавала мудрость. Но сегодня Белле было недосуг его разглядывать. Она уже дважды плакала на заднем дворе – с недавних пор это было единственное место, где она могла побыть одна – по поводу их разрушенных отношений и не могла понять, почему люди так превозносили любовь, но недооценивали дружбу? Ведь последняя тоже могла разбить сердце. Изабелла была совершенно не готова к объяснениям. Да и что объяснять? Они с Дмитрием сразу обозначили границы своих отношений. Он знал, что не привлекал её, и даже если бы всё было иначе, она бы всё равно не ушла из семьи. Зато Калерия была очень рада видеть Дмитрия Сергеевича. Девочка любила всех: и Еву – она красиво пела, звонко смеялась и разрешала ей поздно ложиться спать, и Аню – рядом с ней она, Лерочка, чувствовала себя взрослее и увереннее, и Тимофея – он рассказывал ей истории о молодости её отца, и Модеста – он не требовал от неё послушания, привозил подарки и очень смешно шутил. Но чувства Калерии к Дмитрию Сергеевичу и Белочке были особенными. Наверное, потому что только они ходили с ней на рыбалки и прогулки. – А кто тут проснулся? – улыбнулся Ильин, обняв выбежавшую к нему малышку. – Ты подросла или мне показалось? Ух ты! У тебя новое платье? Очень красивое! – Расскажешь мне сказку? Про старика, дочери которого были замужем за месяцем, солнышком и вороном, – попросила Калерия. – Только кратко, хорошо? Давай сядем на диван? А где Белла? Или хотя бы Тимофей? Конечно, Дмитрий не знал, что весь вчерашний вечер его возлюбленная обнимала Тимофея за шею, тщетно пытаясь унять слёзы. Старый друг семьи казался ей единственным человеком, который мог её если не защитить, то хотя бы понять. Остальные же домочадцы, не считая детей, эту неделю жили совершенно скотски. Алёна и Модест давно должны были уехать в Петербург, но последний проспал приезд ямщика, а после сказал, что они задержатся ещё на пять дней. Когда Белла спросила Алёну, почему она не могла поговорить со своим суженым и втолковать ему, что так делать нельзя, что им пора вернуться к Владику, услышала в ответ: «Модест – мужчина, ему виднее». Ева не отставала от Модеста и пила как в последний раз. Белочка была в отчаянии – она не могла понять, почему её возлюбленная погрузилась в мир пороков. Все догадки были слишком грязными, чтобы подолгу над ними размышлять. Аня после истории с платьями притихла, но стала часто уходить на ночёвки к друзьям. К каким именно – не знала даже Ева. И Белла догадывалась, что всякий раз, когда Алёна сокрушалась, что пересолила суп или добавила в тесто слишком много муки, хотя раньше такого не случалось, виновата в этом была не сама кухарка, а проворная Анютка, которая могла пролезть куда угодно, оставшись незамеченной. – Здравствуй, – Изабелла заставила себя выйти из столовой и поздороваться с гостем. – Проходи, рада тебя видеть. Чай будешь? – Добрый день, Белла, – улыбнулся Дмитрий Сергеевич. – Я ненадолго, но чаю, пожалуй, выпью. У меня со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. – У нас есть булочки, пирожки. А ещё рисовая каша. Перечисляя эти наименования, Белочка боялась, как бы из-за угла не показалась Алёна и не решилась приготовить ещё несколько блюд. С одной стороны, они все в кои-то веки стали хорошо питаться, а с другой – даже шести людям было не под силу одолеть стол, накрытый будто на свадьбу! Причём, сама Алёна ела мало, ссылаясь на то, что с появлением Модеста стала тщательнее следить за фигурой. – Расскажи мне сказку, – снова попросила Калерия. – Жили-были старик со старухой. У них было три дочери. Пошёл раз старик в амбар за крупой, – начал Дмитрий свою историю. – Садись рядом, егоза. Белла, ты сама-то завтракала? А почему в усадьбе так тихо? – Ой, не спрашивай, – вздохнула барышня, налив воду в самовар и поставив на стол корзинку с выпечкой. – Ты пришёл, я хоть на трезвого человека посмотрела! Целую неделю меня окружают какие-то медведи-шатуны. – Модест до сих пор здесь? И до сих пор пьёт? – уточнил Дмитрий, взяв первую попавшуюся булочку. – Слушай, очень вкусно. Это невеста нашего юного алкоголика кудесничает? – Да. Мне уже неудобно. Девочка приехала в гости, а впечатление, будто в рабыни записалась! – А зачем Алёне Модест? – спросила Калерия. – От него одни проблемы! Пусть с нами живёт. – Не вмешивайся в чужие разговоры, – засмеялась старшая сестра. – Наш оболтус, наверное, уже годовую выручку продавцам алкоголя сделал. По три раза на дню в центр бегает! И Ева от него отстать боится. Из окна посмотришь – только головы туда-сюда мелькают: то рыжая, то светлая. – А сама Алёна как на это реагирует? – Никак. У неё теперь вечный крест – бегать за своим суженым, обхаживать его, кормить, убирать за ним бутылки, а возможно, и терпеть измены. Но я надеюсь, что Модест хотя бы до этого не опустится. А если он сбежит – всю оставшуюся жизнь страдать. Даже если потом у неё всё наладится, эта «огромная любовь всей жизни» будет продолжать сидеть в её душе, как ангина в глотке. Как только появится надежда на воссоединение с Модестом, она, не задумываясь, полетит к нему. Я это знаю, потому что… – Потому, что у вас с Евой – такая же ситуация. – Расскажи сказку! – снова заныла Калерия. – Насыпал старик крупы в мешок и понёс домой. А в мешке была дыра, и крупа высыпалась. Вот старик и говорит: «Если бы Солнышко обогрело, если бы Месяц посветил, а Ворон Воронович помог крупу собрать, за Солнышко я бы отдал старшую дочь, за Месяца – среднюю, а за Ворон Вороновича – младшую». Белла, если ты переживаешь по поводу того, что я сказал в нашу последнюю встречу… Изабелла напряглась, её рука дрогнула и на столе образовалась лужица. И зачем Дмитрию была нужна любовь? Неужели ему недостаточно того, что он изучил все мелочи её поведения, запомнил особенности её мимики, научился чувствовать её через письма на пожелтевшей бумаге? Она доверяла ему. Он сильный. На него можно положиться. Он не допустит трагического исхода. – Прости, я не должен был. Надеюсь, мы будем общаться как раньше. – Да, – Белла нашла в себе силы улыбнуться. Что-то от сердца отлегло, но не до конца. – Конечно, будем. Я очень дорожу нашими отношениями. – Было бы глупо разрушать их из-за одной фразы. – Расскажи сказку дальше! – продолжила канючить Калерия, хотя знала и середину, и конец истории. – Ты постоянно прерываешься! – Калерия, перестань надоедать человеку! Пусть он поест! – вступилась Белочка. – Всё в порядке, – ответил гость. – Солнышко обогрело, Месяц посветил, Ворон подсобил собрать крупу. Вернулся старик домой и сказал старшей дочери: «Оденься хорошенько и выйди на крылечко». Она послушалась, и Солнышко её забрало. – Я бы тоже хотела замуж за Солнышко, – с набитым ртом пробубнила Калерия. Её пальцы и рот были сплошь измазаны повидлом. – Если будешь так себя вести, я тебя скорее за чёрта отдам! – отрезала сестра. – Среднюю дочь забрал Месяц, а младшую – Ворон Воронович. Вот старик через некоторое время и говорит: «Пойду проведаю дочерей». Пришёл к Солнышку, а оно спрашивает: «Чем тебя, батюшка, угощать?» Старик ответил, что поел бы блинов. – Ой, дальше смешно будет! – Калерия не прекращала вертеться на стуле. – А когда мы на рыбалку пойдём? – Боюсь, с развлечениями на ближайшее время покончено, – неожиданно холодно ответил Дмитрий. Он ведь пришёл, чтобы сообщить нечто очень важное. Но, как обычно бывало в этом доме, отвлёкся на болтовню. – Почему? Вдруг в столовую вошёл Тимофей с письмом в руках. – Изабелла Владиславовна, тут весточка из Петербурга. Скорее всего, для Вашего брата, – объявил крестьянин, скрывая тихую радость. Он любил всех детей Владислава Константиновича, но Беллу – особенно. И не мог смотреть на то, как она мучилась от выходок Модеста. – Неужто дедушка сподобился, – не поверила своим ушам молодая барыня. – Спасибо, Тимофей. Пока Дмитрий Сергеевич продолжал рассказ о Солнышке, что испекло блины на своей голове, и старике, который после попробовал повторить то же самое, но только тесто испортил, Белла развернула конверт: «Модест, быстро возвращайся. У тебя сын болеет, а ты там пьёшь и развлекаешься! В ближайшие три месяца – никакой тебе Москвы! Ребёнку нужен отец, я не собираюсь взваливать на себя твои обязанности. post scriptum: Передавай наилучшие пожелания своим сёстрам и Тимофею. Надеюсь, ты не сильно докучал им всё это время». – «Наконец-то!» – подумала Белочка, а вслух погромче позвала: – Модест! Иди сюда! Около трёх минут в столовой стояла тишина, прерываемая продолжением сказки: – На другой день пошёл старик в гости к средней дочери. Месяц спросил, чем его потчевать. Старик ответил, что есть не хочет, но с удовольствием бы попарился в бане. Месяц затопил баню и отправил его париться. «Темно в бане-то!» – испугался старик. «Ничего, – ответил зять. – Ступай, светло будет». Затем пришли Модест и Алёна. У последней был измученный вид, а вот её возлюбленный сиял, как новый гривенник. Для него прошедшая неделя стала одновременно однообразной и незабываемой. При каждом удобном случае он тащил Алёну в постель – чем больше он её брал, тем больше хотелось, а Еву – распивать очередную бутылку, и под конец дня оставался без сил. Он спал, пил, занимался сексом, снова спал, опять пил, и так по кругу. – Я вся в поту и в тебе, – прошептала Алёнушка сегодняшним утром. – В твоих отметинах и засосах. Тело так сладко ноет. Засосах… Хах, откуда она слово-то такое узнала? – Чего ты орёшь? – спросил юноша у сестры. – В воскресенье и то поспать не даёшь! – У тебя каждый день воскресенье, – ответила Белла. – Имей совесть. Вот, дедушка тебе письмо написал. Прости, что прочитала. Модест запыхтел как паровоз. У него притупилось чувство осторожности, он почти не думал о том, как себя чувствовал Власлик. Сколько можно было выдёргивать его в Петербург известиями о чужих болезнях? То Алёне было плохо, теперь сыну! – Ой, что же вы чай со вчерашней выпечкой пьёте?! – с ужасом в голосе спросила крестьянка. – Не начинай, – успокоила её Белочка. – Нам всем будет лучше, если у тебя из рук перестанут расти поварёшки и ухваты. Посиди с нами, расслабься. – Ну, что сказать, – с досадой выплюнул Модест. – Придётся уезжать! Иначе дедушка на меня зуб заточит и никакой помощи я от него впредь не увижу. Услышавшая это Алёна едва не упала в обморок от радости. Ей очень понравились Белла, Калерия и даже Ева с Аней, но она до зарезу скучала по Власлику и испытывала беспокойство. Не говоря уже о желании распрощаться с этим мрачным поместьем. – Радость моя, – Модест повернулся к избраннице и поймал пальцами её подбородок. – Собери, пожалуйста, наши вещи. В дорогу я надену красный костюм с золотыми запонками, украшенными сапфирами. Белла сцепила пальцы. Модесту пришло письмо о болезни его единственного сына, а он думал о запонках! Спокойно! Он всегда таким был. Но не забыл ли он кое-что очень важное? – А ты напоследок на кладбище сходить не хочешь? Ведь теперь долго не приедешь. Юноша мысленно чертыхнулся. Он не любил кладбища; и тем более, не считал нужным торчать там при каждой удобной возможности. Но ему не хотелось обижать сестру. – Сейчас позавтракаю и схожу. Ты со мной? Может, ещё Калерию возьмём? – А можно мне тоже? – робко спросила Алёна. – Почему нет? – повела плечом Белла. – Сходим все вместе. Хоть бы не забыть взять с собой конфеты. С карамельной начинкой… Мама их очень любила. – Подождите! – вмешался Дмитрий Сергеевич, о присутствии которого все забыли. – Сядьте, мне нужно вам кое-что сказать. Уведите Калерию, это не для детских ушей. – Я уже не ребёнок! – рассердилась Лерочка. – Не пререкайся со старшими, – последовало указание от Изабеллы. – Лучше разбуди Еву. На лицах присутствующих застыло нехорошее ожидание. Воцарившуюся тишину можно было сравнить с затишьем перед сильнейшей грозой. – Я недавно предупреждал Беллу, чтобы она не гуляла одна после наступления сумерек, – начал жандарм и, судя по появившемуся в его глазах уверенному стальному блеску, он почувствовал себя на рабочем месте. – Я Еве и Ане тоже сказала, – некстати перебила его подруга. – А Калерия с Алёной всё равно никуда не ходят. – Белла, дай мне договорить. В округе пропали три девушки. Я до последнего надеялся, что дело не примет серьёзный оборот. Меня можно понять – на мне два убийства, шесть краж и четыре драки с тяжкими телесными. Многих моих напарников служба заботит так же, как нищета в деревнях. Но я стараюсь ответственно подходить к своим обязанностям. Увы, девушки не вернулись ни через три дня, ни через неделю. А сегодняшним утром пропала четвёртая. – Ой, мамочки! – ахнула Алёнушка. – Дело усложняется тем, что девушек ничего не объединяет. Кроме того, что они пропали в районе от семи вечера до трёх ночи. Ни внешность, ни происхождение, ни род деятельности, ни возраст. Одна – семнадцатилетняя дочь учительницы, увлекающаяся танцами и живописью, вторая – двадцатипятилетняя домохозяйка с дурной репутацией. Да какая разница! Модест Владиславович, хорошо, что Вы увозите свою невесту в Петербург. Белла… Я тебя умоляю, сиди дома! Если я узнаю, что ты не послушалась, я заставлю кого-нибудь из своих подопечных спать у тебя под дверью с пистолетом наготове, – служитель закона говорил тяжело, будто с каждым новым словом преодолевал ступеньку крутой лестницы. – Евы это тоже касается. – Полное говно, – вынес вердикт Модест. – Белка, может, вы к нам на время переберётесь? – Мне бы так было гораздо спокойнее, – согласился с ним Ильин. – Я тебя не брошу, – Белочка обеспокоенно взглянула на старого друга. Она знала, что он будет землю зубами грызть, лишь бы распутать это дело. И если здесь у неё была возможность хотя бы раз в неделю узнавать о том, как он себя чувствует, то в Петербурге ей придётся довольствоваться лишь редкими письмами. – И вообще, у меня выставка картин запланирована, а к Калерии учителя ходят. Мы не сможем просто взять и уехать! – Я буду сообщать, как продвигается расследование, – промолвил Дмитрий Сергеевич. – Но приходить часто, к сожалению, не смогу. Не беспокойтесь обо мне, ребята. Он вспомнил, как год назад, приехав на одно место преступления, столкнулся с обезумевшим мужиком, молотившим по стеклу отрезанной рукой своего товарища. Нескольких жандармов тотчас вывернуло наизнанку, Измайлов заявил, что уйдёт со службы и подастся в охранники, а он, Дмитрий, только пробормотал: «Ничего себе неделька началась!» – Может, тогда не пойдём на кладбище? Дома отсидимся? – спросила Алёна, но столкнулась с прожигающим взглядом Изабеллы. – Но, вообще, сейчас утро. Наверное, не стоит бояться. Правда, Модест? Скажи, что всё будет хорошо! – Не будь такой трусишкой, – ответил юноша. – Пока я рядом, с тобой ничего не случится. Белочка кивнула, тем самым дав всем членам семьи указание собираться. Слова Дмитрия Сергеевича усугубили и без того гнетущую атмосферу дома и её нехорошее предчувствие. *** Константин Борисович ходил из угла в угол и старался не поддаваться панике. Владик беспокойно ворочался у него на руках, кашлял и тяжело сопел. Вчера доктор не расслышал хрипов в лёгких малыша, но сегодня Владу стало хуже, и Константин понятия не имел, чем помочь крохе до возвращения Кирилла, который уехал в центр за барсучьим жиром и сухой микстурой. – У киски боли, у собачки боли, а у моего малыша заживи-заживи, – шептал Константин. – Бедненький. Если бы только был жив твой дедушка, мой сын! Как бы он нам помог! Он своего третьего ребёнка, можно сказать, один вырастил. А от таких отца и прадедушки толку никакого. Смотрит солнышко в окошко, светит в нашу комнату, – вспомнил он ещё одну потешку. – Мы захлопаем в ладоши, очень рады солнышку… Хотя я бы по лицу Кирилла похлопал с гораздо большим удовольствием. Куда он запропастился?! Власлик взглянул на прадедушку глазками-бисерками. Малышу было приятно исходившее от него тепло и звуки его мягкого, хоть и обеспокоенного голоса. За окном разыгралась сильная гроза. Тучи напористо заволокли небо, резкий холодный ветер сорвал листья и пустил по реке волны, гром прогремел, как выстрел. Было очевидно, что Кирилл вернётся промокшим до нитки. – Вот дела, – сказал Константин Борисович. – Наверное, и завтра такая погода будет. А нашим ехать… А ничего! Будут знать, как сидеть в Москве, пока их тут такая кроха ждёт. Тише, мой хороший, не плачь. Скоро папа приедет, никуда не денется. Двери спальни распахнулись через десять минут. Кирилл, как и ожидалось, трясся от холода, стучал зубами и ронял на паркет дождевые капли с волос и пиджака. – Боже мой, Кирилл! – Константину Борисовичу вмиг перехотелось отчитывать подопечного. – Бедный, переодевайся скорее, ты же насквозь простудишься! – Я принёс барсучий жир, микстуру, ромашку, что-то от кашля, а ещё шерстяные носочки, – прохрипел Никольский и повалился на диван. – А носочки откуда? – У бабушки одной купил. Она посоветовала на ночь оставить в комнате Владика лук, дескать, его запах всю заразу убьёт. Ромашку нужно давать по чайной ложечке пять раз в день, и барсучьего жира совсем чуть-чуть. – Переодевайся, говорю, быстро! Ещё не хватало, чтобы ты слёг. Спасибо большое, далеко не каждый будет так заботиться о чужом ребёнке. Комнату наполнили ароматы медикаментов, ромашки и барсучьего жира. Кирилл поморщился. Он с детства не любил больницы, лекарства и всё, что с этим связано. – Жалко Владика, – вздохнул прислужник, стянув с себя пиджак. – Сердце кровью обливается. Из Москвы весточки не было? – Нет, но если Модест не приедет через неделю, я его больше не подпущу к Владику. И денег он не увидит! Зла на него не хватает! И без него здесь грустно, и с ним – невыносимо. – Не переживайте, – попробовал успокоить своего покровителя Кирилл. – Он ведь не совсем глупый. Приедет! Ох, мне плохо. Он уже понял, что сегодняшняя вылазка не пройдёт для него бесследно. Ангина ему обеспечена. Главное – надолго не выбыть из строя. *** – Мам, пап, здравствуйте, – голос Модеста был тихим, как шелест падающих на надгробия листьев. – Мне немного стыдно говорить в пустоту, но Белла считает, что так надо. Глядя на неё, мне тоже хочется верить, что вы всё слышите. Изабелла смотрела на брата с укором: он так редко здесь появлялся, и был так немногословен, будто за каждую букву из своего кармана платил! Калерия держала сестру за руку. В первые минуты ей было не так грустно, как остальным членам семьи, но потом их скорбь передалась ей по каким-то невидимым каналам, заставив губы задрожать, а нос – захлюпать. – Мне без вас плохо. Не могу перестать думать о том, что если бы вы были живы, у меня сейчас бы всё было совершенно иначе, – Модест перекрестился и положил на могилы цветы. – А я ведь не один приехал. Вот, это моя невеста, Алёна. Очень хорошая девушка. Добрая, работящая, скромная. Я её люблю; иногда даже кажется, что слишком люблю. Алёнушка склонила голову на плечо избранника. Её мысли было нетрудно угадать: «Мой бедный мальчик! На твою долю выпало столько горя. Душевные раны со временем затягиваются, превращаясь в шрамы, но часто получившиеся рубцы оказываются слишком болезненными». – Мы вместе будем растить Владика, – продолжил юноша, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и слёзы не заставят себя ждать. – Папа, я назвал сына в твою честь, но надеюсь, что его судьба будет счастливее твоей. – «Счастливой тебе судьбы, моя кровиночка!», – прозвучал в голове у Алёны материнский голос. Модест случайно сковырнул и её старую рану. Алёна запрокинула голову, чтобы слёзы вкатились обратно. Родители бы порадовались за неё. У неё теперь прекрасный дом, чудесный малыш и, главное, – любимый и родной до последней капли крови Модесточка. Сказка про Золушку наяву! Сбывшаяся мечта всех простолюдинок! Белла и Ева принялись наводить порядок. С помощью совков они сгребли в сторону мусор, убрали завядшие цветы, сполоснули памятники водой. Алёна бросилась помогать, но жених удержал её за руку, словно ему было некомфортно оставаться на обдуваемом всеми ветрами кладбище без её объятий, которые согревали его лучше шарфа. – Краска на оградках облупилась, – сказала Ева. – Нужно заново покрасить. Лучше всего в чёрный, это был любимый цвет Дарьи Григорьевны и Владислава Константиновича. – Я уже голубую краску купила, – оповестила Белочка. – Да? Голубенькая тоже будет хорошо смотреться. – Через неделю начну красить. – Посмотрите, – вдруг промолвила Алёнушка. – Мы тут не одни, – и указала на причину своего волнения – в нескольких метрах от из компании на земле сидел длинноволосый парень лет двадцати пяти. Он что-то рисовал в альбоме. – Ну и что? – кисло отреагировал Альберт. – Кладбище хоть и старое, но не заброшенное. Очевидно, что сюда приходят люди. – Почему он сидит на земле, а не на скамейке? Вдруг ему плохо? – Это не наши заботы, – заметила Ева. – Пойдёмте домой. Но тут незнакомец утробно всхлипнул. И это точно не могло остаться без внимания сердобольных Беллы и Алёны. – Он тоже потерял кого-то близкого, – Белочка осуждающе взглянула на свою возлюбленную. – От нас не убудет, если мы выскажем ему соболезнования. – Да, нужно быть добрее, – согласилась Алёна, хотя и почувствовала страх. После разговора с Дмитрием Сергеевичем она была готова каждого встречного мужчину (а в том, что похититель – мужчина, она почему-то не сомневалась) подозревать в чём-то дурном. Изабелла пошла к молодому человеку. Остальные последовали за ней. – Здравствуйте. Простите, что потревожили, мы хотели узнать, всё ли у Вас в порядке. «Дура, дура, дура, – противно запищал внутренний голос Беллы, ещё до того, как она закончила предложение. – Те, у кого всё в порядке, не ходят на кладбище в одиночестве и не плачут, сидя на сырой земле». Незнакомец поднял голову. Он был хорош собой: в его остроносом лице было что-то благородное, только широкий подбородок, характерный для волевых людей, выделялся на фоне правильных черт. Хмурый взгляд зелёных глаз изобличал его скрытный характер. – Нет, не в порядке, – поступил ожидаемый ответ. – А вы – счастливые люди. – Почему? – обомлела Белочка. – Вас много. У вас есть семья, – незнакомец уселся поудобнее. Алёна подумала, что ему, должно быть, холодно, и захотела отдать ему свою кофточку. – Он странный, – прошептал Модест. – Давайте уйдём. Белла в сотый раз взглянула на брата исподлобья. – Вы что-то рисуете? Можно мне взглянуть? Я художница. – Я Вас знаю, – вдруг улыбнулся парень. – Мы виделись на одном из зимних мероприятий. Вы этого, конечно, не запомнили, но я тогда назвал Вас очень вдохновляющей особой. Белочка внимательнее посмотрела на молодого человека, но это ничего не изменило. Он был прав, она его абсолютно не помнила. Ева ревниво вздёрнула брови. Что это за хрен с горы и когда Снежинка успела его вдохновить? – А моего отца Вы случайно не знаете? – спросила Белла звенящим от волнения голосом. – Знаю, – прозвучало как гром среди ясного. – И видел его картины. Он – очень талантливый человек с удивительной историей. – Ну, не только твоего, – вставил свои пять копеек Модест. – Мы с Калерией – тоже его дети, – в такие моменты он всей душой ненавидел себя за творческую несостоятельность и «отставание» от Беллы по всем фронтам. К счастью, обычно это длилось недолго. Зато у него был ребёнок! – Меня зовут Аполлинарий, – представился парень. – Как-как? – переспросила простосердечная Алёна. – Аполлинарий. В переводе – посвящённый Аполлону, губитель. – Какой же Вы губитель? – улыбнулась Изабелла. – Скорее, Ананий – в переводе – благодать божья, или Аглай – великолепный, прекрасный. Вы не представляете, что для меня значат хорошие слова в адрес отца! Папочка! Если бы он только мог это слышать! Аполлинарий, Вы знаете, что я дописываю вторую книгу воспоминаний о своих родителях? Ох, что-то я замешкалась, я Вас сейчас со всеми познакомлю… – Не нужно, – с неожиданным холодом ответил молодой человек. – Я уже ухожу. Спасибо за интерес к моей скромной персоне. Надеюсь, ещё увидимся. – А когда Вы снова здесь будете? – поинтересовалась любимая дочь «талантливого человека с удивительной историей». Все почитатели отцовского таланта становились в её глазах особенными. – Я прихожу сюда раза три в неделю. – Не знаю, – он поднялся с земли. – У меня мало свободного времени. Удачи вам всем и будьте осторожны, – его последние слова произвели двойственный эффект на всю компанию. Алёна спрятала лицо в складках пиджака Модеста. Ева крепче сжала ладонь своей возлюбленной. – Белла, поздравляю, – сказал Модест, когда тишина стала угрожающе-бесконечной. – Твои старания не напрасны. О творчестве отца узнаёт всё больше людей. Но этот парень донельзя подозрительный. Упырь какой-то! – Модесточка, не надо! – задрожала Алёнушка. – Что такое? Тебя испугало слово «упырь»? Так они не самые страшные из кладбищенских тварей. Есть ещё призраки, умертвия, блуждающие огоньки… – Модест намерено подстёгивал волнение невесты, чувствуя, как та дрожит в его руках. Его руки перебирали её светло-русые волосы, а губы – покрывали тонкую шею неспешными поцелуями. – Как тебе не стыдно! – возмутилась Белла. – Прекрати наговаривать на чужого человека. И веди себя прилично, здесь Калерия находится! Полученные от нового знакомства эмоции утихали. Пора было возвращаться домой. *** В этот день у Евы были очень яркий макияж и очень плохое настроение. Она покачивала ногой, затянутой шнурками туфель, осматривала своё удлинённое платье голубого цвета и тёрла в недосказанности ладони, стараясь не заострять внимание на скребущих душу кошках; наверное, они там орали, как во время своих мартовских концертов. – Почему ты такая грустная? – спросил Георгий. Он сидел рядом, от него пахло свежестью, и настроение у него, по всей видимости, было хорошим, если не превосходным. – Егор, нам нужно закончить, – произнесла Нева. – С жизнью? – Дурак! С нашими встречами. Я вижу, что Белла что-то подозревает, – во взгляде ореховых глаз молодой женщины можно было проследить разбитость. – Да и в компании слухи ползут. Я никогда не ощущала себя такой мерзавкой, как сейчас. Сегодня проснулась… Белла меня обняла, Калерия принесла показать свой новый рисунок. Вспомнила, как я тряслась над ними обеими. Как разговаривала с Владиславом Константиновичем, и как он сказал, что не имеет ничего против выбора дочери. Я не могу! Пусть я закисну дома, плевать! Это лучше того, что я сейчас вытворяю! – Интересно, – ответил Полонский, и Ева окончательно растерялась. Это всё, что он мог ей сказать? – Смотри, что покажу, – он распрямил ладонь и пошевелил пальцами, зажав большой в кулак второй руки. – Вот незадача, палец оторвался! Ну ничего, я приделаю его на место! – Ты не расслышал, о чём я? Что за ребячество?! – Ты чего раздражаешься? – Я не раздражаюсь! – Именно это ты и делаешь. – Ничего подобного! – Ты раздражаешься… – певуче, с издевательскими нотками, наседал Георгий. – Да! Ещё как! – Вот. А почему? – Потому что раздражает! – Ева попыталась посмотреть на их диалог со стороны и зашлась в грустном смехе. – Думаешь, мне всё это легко даётся? Это ты сегодня с одной, а завтра – с другой. А я не такая проблядь. Да зачем я тебе что-то объясняю? – Ева, подожди! – Георгий приподнялся и схватил её за руку. Ваза с фруктами упала, яблоки покатились по полу. – Почему-то ты всегда думала, что у меня много женщин. Но это неправда. Я просто общительный. Все об этом знают. – О том, что ты блядун, тоже все знают! – Тише, – Полонский приобнял любовницу за талию, хотя ещё больше хотел бы прижаться к ней всем телом и успокоить своим теплом. Да, вот такой он ненормальный. Как бы Ева ни поступала, он верил, что она – хорошая женщина. Просто её изменили пережитые горести и окружение. – Давай спокойно поговорим? Ты мне нужна, и всё это время я пытался любить тебя так, чтобы хватало на двоих. – О какой любви ты говоришь, Егор? Ты считаешь, что между нами действительно могло быть что-то серьёзное? – Да, могло! Если бы не твоя девчонка, – со злостью выплюнул Полонский. – Не смей! Пойми, наша с тобой история была сном; возможно, одним из самых приятных и интересных снов в моей жизни. Но мне пора просыпаться. У меня есть главное – семья. Люди, которые любят меня и которых люблю я. – Ты сама жаловалась, что устала от них! – Пожалуйста, принеси мне ещё выпить, – вылетела из уст Евы неожиданная просьба. – Хорошо, – согласился Георгий. – Только у меня дома всё, кроме компота, закончилось. Подождёшь минут десять? – Да, – лаконично ответила певица. Пока Полонский прихорашивался, готовясь к первой вылазке на улицу за последние три дня, она осматривала комнату, которая уже не выглядела такой чистой и уютной, как в день начала их отношений. В раскрытом шкафу валялась одежда, на полу стояли коробки с книгами. На столике были раскиданы обёртки от конфет, в углу приютилась пара грязных кружек. – Егор, я приберусь здесь? – спросила Ева, но Полонский уже вышел из дома. А зачем спрашивать? Не будут же они пить в свинарнике! Она протёрла пыль, полила фиалку на подоконнике, помыла кружки. Верно говорят – полезные дела отвлекают от тоски. Через пять минут Ева уже думала, что преувеличила сложность своего положения. – Так, с этим придётся повозиться, – постановила она, подойдя к шкафу. Если Егор отправился за вином пешком, да ещё решил покурить в пути, у неё в запасе были минут двадцать. Она аккуратной стопкой сложила его рубашки, как вдруг её взгляд остановился на женском шарфике – шёлковом, прозрачном, невесомом. Вот бесстыдник! По признанию самого Георгия, он давно не приводил в свой дом других женщин, потому что ему хватало постоянной искусной любовницы. Врал и не краснел! Но на шарфике всё не закончилось. На верхней полке Ева нашла платье. И тут её горло сковала уже не ревность, а страх. Размер наряда был очень маленьким – в самый раз для худенькой, невысокой девочки лет тринадцати. Даже Алёна едва смогла бы это напялить. Ева знала, что Полонский не питал слабость к совсем юным барышням. Она и несколько его прошлых любовниц – тому доказательства. Одна из них вовсе была старше Егора на семь лет. Тогда откуда это здесь? Что он скрывал? Следующей находкой оказалась пара чулок на резинке. Нева чуть не закричала, как раненая волчица, увидев на полупрозрачном кружеве две ярко-алые капли. Спокойно! Может, это краска? Или косметика? Она поскребла капли ногтем, но ничего не изменилось. Ей показалось, что от чулок пахнет тленом и забвением. – «В округе пропадают девушки. Уже четвёртая вышла из дома и не вернулась. Дмитрий Сергеевич говорил об этом. Пожалуйста, не гуляй на улице вечером», – вспороли её голову недавние слова Беллы. Ева осмотрелась вокруг. В этот момент ей показалось подозрительным абсолютно всё в комнате, но особенно – коробки и запертая на замок тумбочка. Полонский говорил, что хранил там деньги, кисти, краски и небольшие ножницы. Зачем ему это? Он ведь не рисовал и не мастерил! Женщина бросилась к коробкам и раскрыла одну из них. Мама дорогая, она будто в чём-то вымокла, а потом высохла! Внутри оказались чёрные туфельки, несколько метров зелёной ткани и горшочек, на дне которого валялись… зубы. – Нет… – шёпотом произнесла Ева. Она пнула коробку в угол. А ведь в доме была кладовка! Ева ею никогда не интересовалась и не пыталась зайти внутрь, но сейчас поняла, что у неё бы это и не получилось – дверь была заколочена деревяшками. – Ева! – раздалось из коридора, и женщину поразило ужасом. – Я купил вино и кое-что ещё! Георгий зашёл в комнату. Нева улыбнулась, но, осознав, что рядом с ней валяются злосчастные чулки, пулей вылетела в коридор. – Евонька, ты куда? Выбежав из дома, Ева услышала, как рывком открывшаяся дверь с грохотом ударилась о стену. Кричал ли любовник ей вслед что-то ещё, она не запомнила. Просто бежала, пока не выдохлась. – «Девушек ничего не объединяло: ни возраст, ни род деятельности, ни происхождение. Они будто в воздухе растворились», – рассказывала ей Белочка. Женская одежда, странные коробки, зубы, заколоченная дверь в кладовку. А ведь и район, в котором жил Георгий, был одним из самых тихих в Москве. Иногда у Евы складывалось впечатление, что он вовсе не заселён. Тогда почему она – живая, разодетая и размалёванная, разгуливала по улице, а не валялась за заколоченной дверью по частям в нескольких сумках? У Полонского была уйма возможностей напасть на неё. – «Дура, он полюбил тебя», – объяснил ситуацию внутренний голос. Слёзы зачертили дорожки по щекам Евы. Теперь Георгий понял, что она всё узнала. И так просто это не оставит! Нужно срочно связаться с Дмитрием Сергеевичем! Пока он занимался всякой чепухой и ухлёстывал за её Белочкой, она нашла изувера. *** – Дмитрий Сергеевич, а Вы меня цените? – спросил Измайлов, за обе щеки уплетая творог из глубокой чашки. – Как бы тебе сказать, – Ильин взглянул на товарища и почувствовал, что тоже хочет есть. – Безумно! Но если бы ты горел, а у меня была бы вода, я бы её выпил. – А когда мне пистолет выдадут? Все с пистолетами, а я как бедный родственник! – Когда ты перестанешь в обморок на задержаниях падать, – Дмитрий снова углубился в бумаги. – Не отвлекай меня. Я пытаюсь разобраться в деле о пропавших девушках. Сам посуди, первой даже двадцати лет не исполнилось! Пошла подышать свежим воздухом и нарвать веточек облепихи. Вокруг были люди, но никто ничего не видел! – За три дня с телом юной девушки можно сделать что угодно. Его можно закатать в ковёр и сбросить в реку, его можно расчленить, его можно… Дмитрий Сергеевич, хотите творог? – Что делается в твоей голове? Ты одновременно думаешь о деле, которое повисло на нас, как дохлая утка, и о еде! – Как о ней не думать, если она такая вкусная? – с искренним удивлением спросил Серёжа. – Что-то Вашей подруги давно не было видно. Я даже успел соскучиться. – Какой подруги? Не лезь не в своё дело. – Она у Вас очень красивая. – Ты сейчас подзатыльник получишь! – Всё, молчу, – Измайлов вжался в стул и заработал ложкой с новой силой. В кабинете повисла тишина. Дмитрий Сергеевич смотрел на часы с красивым циферблатом и чувствовал, как бесценное время и ответ на наболевший вопрос протекают между его скованными усталостью пальцами. – Представляете, что моя благоверная учудила? – вновь заговорил Серёжа. – У нас пекарню открыли рядом с домом, я два раза – только вдумайтесь, всего два! – сходил за пирожками, а она сказала: «Нечего туда деньги носить! Подними свою пятую точку и сам испеки!» Вот девушки пошли, да, Дмитрий Сергеевич? Ничего не хотят делать! Все мы должны на своих плечах тащить! И как в наше время жениться? – А никак, – ответил Дмитрий. – Зачем это нужно? – А я думаю, Вы тоже однажды женитесь, – на свой страх и риск сказал молодой человек. – Вот мы на Вашей свадьбе погуляем! – Сергей, нам рабочее время нужно для того, чтобы работать, или для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь? Если второе, то я лучше предпочту уйти домой пораньше. – Дмитрий Сергеевич! – в кабинет без стука влетел темноволосый парнишка лет двадцати. – Вам срочное письмо! – Черкалин, твою маковку! – встрепенулся Сергей. – Чего ты орёшь? Я чуть ложку не проглотил! – Простите, что не постучался, – добавил визитёр. – Но это действительно срочно. Касается дела о пропаже девушек. Дмитрий Сергеевич изменился в лице и быстро распечатал конверт. Письмо было от Евы и содержало в себе жуткие строки: «В доме по этому адресу я обнаружила женскую одежду со следами крови и зубы, скорее всего, человеческие. Ещё там дверь в кладовку заколочена. Живущего там мужчину зовут Георгием Александровичем Полонским. Проверь всё, но, пожалуйста, не говори, что я на него донесла. Белла тоже не должна знать, что я там была, она всё неправильно поймёт. Спасибо. Адрес на обратной стороне». – Собирайтесь, – приказал Ильин. – Быстро! У нас новый подозреваемый. – Мы поедем задерживать изувера? – глаза Измайлова загорелись азартом. – А Вы мне пистолет дадите? А можно униформу почистить? Я за пять минут управлюсь! – Я сказал, быстро! – рявкнул наставник, так, что Серёжа за долю секунды понял, что его и помятая униформа устраивает. – Разговаривать и осматривать дом буду я. Ваше дело – стоять рядом и следить за подозреваемым. Послал бог баранов… – Что? – Да ничего! Собирайся, горе моё! *** – Полонский Георгий Александрович, тридцать восемь лет, место рождения – Москва, – произнёс Дмитрий Сергеевич, но не как обычно; не монотонно и не заинтересованно, а с тревогой. Если эта сволочь – знакомый Евы, значит, он был вблизи Изабеллы. От этой мысли у Ильина болела грудная клетка, а в глазах мелькали пятна. – Дайте, я ему врежу! – попросил склонный к браваде Измайлов. – Успокойся, – урезонил его сослуживец. – Ну что, Георгий Александрович, сами сознаетесь? Или хотите, чтобы мы начали Вас обрабатывать? – Простите, как Вас зовут? Я с первого раза не расслышал, – промямлил Полонский. Если бы служители закона приехали на час позже, то застали бы его в мертвецки пьяном состоянии. Да Георгия и сейчас штормило, как море под влиянием северного ветра, но он всем видом старался излучать непреклонность. – Дмитрий Сергеевич меня зовут. – Приятно познакомиться. – Спасибо. Говорить будем? Полонский догадывался, почему жандармы были здесь. Утром Ева убежала от него, как от конца света. И зачем она полезла в шкаф? Кто её просил?! Почему не поговорила с ним? Вечно эти девушки ищут себе приключения! – Так получилось, что сегодня я выпил не одну бутылку. Да и не две. Не подумайте, я не алкоголик. Просто жизнь такая… – Мне надоел этот театр, – Дмитрий прошёл к шкафу. Он знал, что так делать нельзя, и нужно сначала получить согласие на обыск, но сегодня был уникальный случай. И не менее уникальный подозреваемый – даже если они тут всё перекопают, Георгий и бровью не поведёт. – Это что? – вопросил Ильин, взяв в руки то самое платье. – Кому принадлежит одежда? – Дмитрий Сергеевич, дайте, я ему врежу! – подпрыгнул Сергей. – Я купил это платье, – ответил Полонский. – И не только его. Поройтесь в шкафу, там ещё шарфики, перчатки, чулки. Только парика пока нет. Ильин заинтересованно приподнял веки. Настоящих убийц он видел часто, но никак не мог причислить к ним сегодняшнего подозреваемого. Нет, он не собирался снимать с Георгия все возможные обвинения, прощаться и уходить. Но что Полонский мог раздеть трупы девушек, вырвать у них зубы и выкинуть в кладовку в доме (!) – в это слабо верилось. – Я не утверждаю, что я хороший, – продолжил Полонский. – Я наркоман! Но и мухи не обижу! Я просто… – было видно, что каждое слово он пропускал через себя, будто пулю. – Скульптор. Понимаете? – Скульптор? – переспросил Дмитрий. Он не терял надежды найти следы крови на женской одежде и тут ему на глаза попались чулки. – А вот эту алую каплю Вы как объясните? В версию с краской не поверю. Я краску от крови научился отличать ещё пятнадцать лет назад. – Это моя кровь, – не поколебался мужчина. – Посмотрите, – и протянул вперёд правую руку, на большом пальце которой был заметен неглубокий порез. – Ненавижу процесс создания каркаса! Постоянно царапаюсь об проволоку. Дмитрий Сергеевич ненадолго замолчал. – Я никому не говорю о своём увлечении, – объяснил Георгий. – Сначала считал, что в нём есть что-то постыдное. Ведь мужчинам положено валить леса, лечить от хвори или бегать за подонками. В худшем случае – петь песни приятным баритоном. Но не страдать подобной хернёй. А потом просто стало всё равно. Никого из моих друзей не интересовало, чем я занимаюсь в свободное время, и я молчал. Я вам сейчас всё покажу! Только нужно отпереть дверь кладовки. – Вы нас за дураков держите? – возмутился Измайлов. – Дмитрий Сергеевич, от него ведь чего угодно можно ожидать! – Останьтесь здесь, – спокойно ответил наставник. – А я пойду. Я ничего не боюсь. Чтобы убрать доски, потребовалось двадцать минут. – Зачем всё это нужно, если Вы всего лишь храните там скульптуры? – не смог не поинтересоваться Ильин. Он не терял бдительности и то и дело касался рукояти заткнутого за поясом пистолета. – На двери нет замка, – от активных действий Полонский пришёл в себя и перестал шататься. – Устанавливать не хочу. А ещё я храню здесь золотого Купидона, доставшегося мне от бабушки. – Да он больной! – вынес вердикт Черкалин. – Пойдёмте, – зазывающее махнул рукой Георгий. Войдя в кладовку, Дмитрий Сергеевич понял, что опасения были лишними. Его взору предстало маленькое помещение, заваленное одеялами, подушками, красками, ножницами, картоном и проволоками. У стены стояла накрытая тряпкой фигура ростом с девятилетнего ребёнка. – Это пока что-то вроде заготовки, – пояснил творец, убрав ткань. – Я работаю с гипсом и глиной. Уже закончил ноги и руки. Вот это – голова, – рассказывал он, икая. – Попозже надену на неё шляпку. Хочу создать юную итальянку. Пальцы жандарма ощупали глину. – Ничего себе! – почтительно вздохнул он. – До неё я лепил птиц и кошек. Но у меня тогда ещё руки росли из задницы. – Почему Вы храните одежду для скульптуры в шкафу, а не здесь? – спросил Дмитрий Сергеевич, хотя и осознавал, что это мало на что влияло. – Согласен, моя оплошность. Купил три дня назад, вот и засунул в шкаф. Откуда я знал, что мне это выйдет боком? Ильин открыл коробки, развернул свёртки, осмотрел ножницы и другие острые предметы, но не нашёл ничего подозрительного. Это была лишь любительская мастерская увлечённого человека. – Дмитрий Сергеевич, – доложил Измайлов, который не стал терять времени даром, и осмотрел дом. – Кажется, всё чисто. – Я уже понял, – кивнул Дмитрий. Он как раз нашёл зубы – очень маленькие, белые. На первый взгляд, они были точь-в-точь как настоящие, но стоило посильнее сжать один в кулаке, как он рассыпался, оставив после себя запах глины и след краски на коже. – Я сделал и приберёг их на случай, если итальянка будет улыбаться. Но пока не придумал, как они станут держаться, – Георгий обо что-то споткнулся и упал на одну из коробок. – Ох, твою мать! Хотите шутку? Мой отец говорил: «Когда одна дверь закрывается, другая открывается». Хороший был отец! Но шкафы чинил плохо. – «Вот я балбес, – пронеслось в голове у Дмитрия. – Ева тоже умом не отличается! Вопросов становится всё больше, а ответов не прибавляется».