Глава Пятая «Траур»

«Я жду того, кто первый Поймёт меня, как надо – И выстрелит в упор». Марина Цветаева. «Я любил. Не стоит в старом рыться». Владимир Маяковский. «Когда ты ушла, я был не в силах угнаться за своей безумной тоской, и теперь-то я знаю, что скорбь может сбежать только вместе с рассудком из безутешного, словно лестница, тела». Чарльз Генри Форд.

– Вот Машенька – деревце за деревце, кустик за кустик – и ушла далеко-далеко от подружек. Алёна вполголоса мурлыкала сказку, покачивала кроватку со спящим Власликом и склеивала страницы своей тетради с записями полезных свойств трав и датами посевов овощей. – Мне кажется, или наше чадо подросло за три недели? – спросил Модест. Весной он обнимал Веру, лёжа на кровати в их прежней спальне, и думал, что лежать с Алёной ему было бы не так уютно. Тогда Алёнушке была отведена роль любовницы, и он не чувствовал с ней прочной эмоциональной связи. Какая, оказывается, это была глупость! Сейчас Модест понимал, что ему ещё ни с кем ему не было так комфортно, как с Алёной. Вернувшись домой, они обосновались в другой комнате. Модест не хотел, чтобы ему что-то напоминало о Вере. Одежду бывшей невесты он планировал отдать в церковь или бедным, но Алёнушка попросила оставить – вдруг Вера Павловна вернётся и заберёт. Пока в спальне царила атмосфера ремонта. Модест собирался попросить Кирилла перенести сюда кресло из гостиной, пока дедушка не видит. (А когда увидит, они скажут, что так и было). Алёна планировала сшить новые шторы и заказать тёплый ковёр. – Я не заметила, – улыбнулась девушка. – Совсем малявочка. Ходила Машенька по лесу и заблудилась. Видит, стоит избушка. Постучала в дверь – не отвечают… – Скучные сказки рассказываешь, золотко, – Модест погладил невесту по волосам. – Разве? – удивилась Алёнушка, попутно склеивая одну из самых пострадавших страниц. Она была уверена, что это сделала не Изабелла. Эта взрослая и умная барышня не захотела бы ей навредить, да ещё таким образом. Но не стала разбираться. Может, Калерия напакостничала, а на детей таить злобу нельзя. – Конечно. Единственная нескучная вещь из народного фольклора – это страшилки. – Власлику их слушать пока рано. Я могу рассказать сказку про Золушку, это не фольклор. – Вот только сюжет оригинальной «Золушки» ничем не уступает страшилкам. – Как так? – блестящее от крема с календулой личико Алёнушки удивлённо вытянулось. – Бросай тетрадь и иди ко мне, – Модест протянул руки вперёд, и возлюбленная легла ему на грудь. На нём был банный халат на размер больше, а от его кожи пахло французским мылом. – В сказке Шарля Перро одной из злых сестёр отрубили пятку, а второй – палец. – Ой, – испугалась девушка. – Разве он мог написать такой ужас? – В оригинальной «Госпоже Метелице» на героиню вылили кипящую смолу, в «Спящей красавице» принц изнасиловал спящую принцессу, а проснулась она от родовых схваток, в «Безрукой девушке» главная героиня отрубила себе руки кухонным тесаком. Не буду продолжать. – И дети испокон веков всё это читали? – пуще прежнего ужаснулась Алёна. – Раньше к этому относились намного проще, – тоном опытного учителя продолжил Альберт. – И родители, и сами писатели считали, что такое творчество закаляло детей и показывало им жёсткую, но правдивую изнанку жизни. Несмотря ни на что, почти во всех сказках был счастливый конец. Даже в «Безрукой девушке» героине удалось убежать и обрести спокойствие. – Но это перебор. Ведь девочки подрастут и начнут бояться мужчин… – И правильно. Мы очень страшные существа, – засмеялся Модест и укусил задумавшуюся возлюбленную за плечо, оставив на нём бледно-красную отметину. – Ай! – завопила Алёна. – Всё, ты сейчас получишь, – она дотянулась до подушки и хотела ударить ею избранника, но тот укусил её уже за волосы и зафыркал, как поперхнувшийся шерстью кот. – Видишь, какой я ужасный и опасный! Ты никуда не убежишь. Попалась, голубушка! Модест любил кусаться, но после всегда целовал участки нежной кожи с отпечатками своих зубов. Алёна никогда не сопротивлялась подолгу и всерьёз – она вела себя так, словно её тело, душа и сердце давно ей не принадлежали. «Это всё твоё, забирай», – сказала она после ночи, когда они впервые стали близки. – Дурачок, перестань. Сейчас Власлик проснётся. Руки Алёны заползли под огромный банный халат и моментально нагрелись. Тело Модеста показалось ей слишком горячим, и она мысленно провела аналогию с его темпераментом. В венах таких людей вместо крови течёт лава. У них всегда температура под тысячу градусов, при другой они не живут. – Даю тебе один шанс, беги, – смилостивился Модест. – Если поймаю, съем. Ты сама виновата в том, что такая сладкая. – Да никуда я не побегу, – обезоруживающе улыбнулась девушка. – Мы вчера так бесились, что Константин Борисович проснулся, а тебе всё мало. Её небожитель, идол, покровитель – какие ещё существуют синонимы к слову «бог?» – постоянно что-то придумывал, с ним никогда не бывало скучно, хотя многие его шутки и выходки были за гранью дозволенного. Он молотил по клавесину, пытаясь сыграть любимую композицию покойного отца, до тех пор, пока дедушка не начинал молить: «Ради всего святого, хватит, у меня уши в трубочку свернулись!», танцевал на кровати, устраивал «дождь» из карт и денег, стоял на балконе под дождём, пел песни во всё горло, скатывался по перилам лестницы. Вчерашним вечером Модест резко выпрыгнул из шкафа и так напугал Алёну, что она выбежала из комнаты, чуть не налетела на кресло в коридоре и свалила один из подсвечников. Страх сменился смехом, а проснувшийся Константин Борисович в качестве наказания отправил сладкую парочку спать на чердак. Прислужники видели, что господина смущало, что в его доме жили подростки, которые вели себя как муж и жена, хотя напрямую он об этом не говорил. У Веры с Модестом были другие отношения. Рядом с ней юноша вёл себя сдержанно – они лишь беседовали за завтраком и обедом и иногда обнимались на террасе. Но то, что происходило сейчас, всем резало глаза и нарушало всякие нормы. – Хотя бы в баню вместе не ходите, – однажды попросил Константин внука. – Не позорьтесь! Вдруг кто из соседей узнает? – Какое их собачье дело? – упёрся Модест. – Нечего совать нос куда не просят! Если Алёна пойдёт в баню без меня, она либо обожжётся, либо упадёт с крыльца, либо ещё что-нибудь. Нет, только через мой труп. Дедушке было нечем ему возразить. – Я тебя люблю, – тем временем напомнила Алёнушка, будто это могло спасти её от новых укусов. – Совсем-совсем, – последние слова стоном вдавились в халат из натурального хлопка. – Во сколько ты планируешь встать завтра? – спросил Модест, немного успокоившись. – Где-то в девять. Совсем я с тобой разленилась, – Алёна прижалась щекой к его слегка колючему подбородку. – Мама говорила, что женщина должна вставать до восхода солнца. Модест смотрел на невесту с тем видом, с каким гурман рассматривает новое блюдо в дорогом ресторане. – Хочешь завтра куда-нибудь сходить? – Можно просто погулять в саду, – сказала девушка и потянулась к губам возлюбленного. Она обожала и одновременно боялась целоваться с ним. Казалось, она могла умереть в любую секунду – от томления, от избытка чувств и нехватки воздуха. И не было у неё в эти моменты иного желания, кроме как стать пёрышком на щеке Модесточки, родинкой на его шее или листочком в его волосах. – Сад мне уже оскомину набил, – возразил юноша после продолжительного поцелуя. – Надо в центр съездить. Он не договорил, потому что в этот момент проснулся Власлик, плач которого врезался в уши молодых родителей, как сигнал, предупреждающий об опасности. – Не вставай, лежи, – прошептала Алёна. – Я сама его проверю. – Была бы моя воля, я бы тебя никогда от себя не отпускал, – с нарочитой грустью вздохнул Модест и нехотя разомкнул объятия. *** – Ева, не хочешь поговорить? – напрямую спросила Изабелла. Её любезная Шахерезада лежала на кровати, отвернувшись к стене. Было видно, что разговаривать с ней она хотела примерно так же, как идти в Собачью пещеру, находящуюся в восточной части Флегрейских полей. Ева узнала о невиновности Полонского и чувствовала себя набитой дурой. Ещё вопрос Дмитрия Сергеевича «что ты делала в доме этого мужчины?» обрушился как кирпич на голову. Ей удалось отвертеться, но не было никакого ручательства, что жандарм не доложит обо всём Белле. – О чём? – А ты сама как думаешь? Белле было больно. И этим всё сказано. Её уставший разум искал спокойствия и повседневности, но этот разговор назревал слишком долго, и более удачного момента для него, чем сейчас – без девочек, гостей и непрошеных эмоций – могло не быть. – Давай без загадок, хорошо? – На этой неделе ты трижды не ночевала дома. Четыре раза я помогала тебя дойти до кровати, потому что ты напивалась, прости за выражение, до поросячьего визга. И вишенка на торте – твоё платье пропахло мужским одеколоном. – Ты вчера родилась? Или ни разу не бывала в кабаках? Там всегда куча народу, и от каждого разит парфюмом. Белла трогалась в рассудке, стоило ей подумать о «друзьях» Евы, песнях, танцах, прокуренных комнатушках… Она знала, что вела себя глупо, но ничего не могла поделать с нервным тиком в глазном яблоке и закипающей кровью в венах. – От чего ушли, к тому и пришли? Ты здесь не живёшь, пьёшь по-чёрному и развлекаешься с кем-то на стороне. И ничего мне не хочешь сказать по этому поводу? – Не нагнетай, – Ева схватилась за папиросы. – Ты сама во многом виновата. Истеричка. – Гадюка. – За гадюку ответишь, поняла? – Не кури здесь, пожалуйста. Почему ты просто не скажешь, что мы расстаёмся? – Потому что мы не расстаёмся, – бесстрастно изрекла певица. – Твоя мнительность опять сыграла с тобой злую шутку. Я просто немного пожила своей жизнью. – Какой жизнью? В чём она, твоя жизнь? – от напряжения у Беллы пересохло во рту. Слюна отсутствовала напрочь. – В пьянках-гулянках? Ты понимаешь, что однажды плохо закончишь? Умрёшь от отравления или от остановки сердца в каком-нибудь гадюшнике? – А это моё дело. – Не только твоё. Я люблю, забочусь и думаю о тебе. Я терплю твоих подозрительных друзей, твоё хамство, алкоголь и бесконечный табачный дым. Ещё раз прошу, хотя бы в этой комнате не кури! Ты – единственная женщина в моей жизни! – С единственной-то всё и начинается, – недобро улыбнулась Нева. – Сначала одна, потом вторая. – О чём ты говоришь? – у Беллы застучало в голове. Правая бровь болезненно запульсировала. – Я тебя тоже люблю, – неожиданно смягчилась Ева. – Независимо от того, как ты себя ведёшь, чувствуешь и выглядишь. Всё равно люблю. – Ты не думаешь ни обо мне, ни об Анюте, ни о Калерии. Тебе давным-давно нужно заняться воспитанием своей дочери, иначе потом будет поздно. Аня в последнее время совсем испортилась. Она делает пакости, огрызается, не ночует дома. Только вдумайся! В таком-то возрасте! Я поговорила с ней и пришла к одному выводу: ей не хватает именно тебя. – Не думаю о тебе?! – крикнула Ева. – Почему ты повышаешь на меня голос? – Сначала посмотри, как ты живёшь. И перестань валить с больной головы на здоровую! Всё, разговор окончен. Я сегодня проведу время с Аней, а ты… – Ева хотела что-то потребовать, но в последний момент передумала. – Просто поешь нормально, хорошо? Вылить суп и соврать, что ты его съела, у тебя ума хватает. А помыть посуду и выкинуть заплесневелый хлеб – нет. – Я помыла посуду, – Белла широко распахнула глаза. – Зайди на кухню и посмотри. – Да не надо ничего мыть, – не услышала её Ева. – Давай зарастём грязью, почему нет? Оставь меня в покое! *** Белла задумчиво гладила поверхность надгробия. Камень был холодным, кончики её пальцев немели. Вечер опустил на землю свои грузные лапы. Небо затянулось синими тучами, было холодно, сыро и очень тоскливо. Белле казалось, что она могла потрогать эту тоску, помять и сжать в комок. – Скоро новая выставка, – пророкотал в тишине её негромкий голос. – С одной стороны, я рада. А с другой – нужно подбирать одежду, разговаривать с людьми, улыбаться… Мне всё тяжелее контактировать с миром. Почему так много проблем? Не успеваю справиться с одной, как на голову сваливается другая. Отношения с Евой остаются напряжёнными. Это так ужасно – в собственном доме чувствовать себя лишней. Хотя бы здесь я могу выговориться. В одиночестве… – Не совсем в одиночестве, – вдруг раздалось за спиной. Белла обернулась и столкнулась с фигурой длинноволосого парня. – Аполлинарий? – сорвалось с её замёрзших губ. – Вы меня запомнили? Польщён, – молодой человек подошёл ближе. – Не ожидала увидеть Вас здесь в такое время, – ответила Белла. Она помнила о наставлениях Дмитрия Сергеевича – не гулять после захода солнца и быть осторожной с новыми знакомствами, но кладбище ранее пустовало, да и новых пропаж девушек в городе не случалось. Что же ей, сидеть под кроватью и бояться собственной тени? – Я решил вспомнить добрым словом Вашего отца и свою сестру, которая похоронена на другом участке. Изабелла улыбнулась. Она даже не заметила, как у папиного таланта появились поклонники. Зато всё чаще видела на его могиле оставленные ими цветы, конфеты, украшения и письма. Одно из них она прочитала и не смогла удержаться от слёз: неизвестный писал, что восхищается Владиславом Константиновичем и хочет быть похожим на него, как внешне, так и внутренне. – И Вы не боитесь? – спросила дворянка. – Кого? Призраков? Я в них не верю. Негодяев? Я могу за себя постоять. Хорошо, что мы встретились. В прошлый раз с Вами были родственники, и я не решился озвучить свою просьбу. – Просьбу? Какую? – Белла заранее знала, что поможет ему почти в чём угодно по одной простой причине – он знал и уважал её отца. – Я хочу, чтобы Вы мне позировали. – Ох, – в глубине души Белочка расстроилась, так как ожидала чего-то поинтереснее. Например, что Аполлинарий попросит её рассказать подробности биографии папы. – Вы далеко не первый, кто хочет взять меня в натурщицы. – Вы сапожник без сапог. Вы рисуете других, но кто нарисует Вас? – Художники пишут, – поправила собеседника Изабелла. – Последний раз я позировала отцу. И это было очень скучно. – Я не попрошу Вас сидеть неподвижно много часов. Работа над портретом будет продвигаться постепенно, ведь я только учусь. Чтобы Вам не было скучно, мы будем беседовать. – Хорошо. Но я плохо себе это представляю. Днём я обычно помогаю сестре с учёбой и пишу книгу. А по вечерам меня к Вам просто-напросто не будут отпускать. – Кто не будет отпускать? – уточнил собеседник. – Муж? Так Вы вроде не замужем. – У меня нет мужа, но есть семья, – заявила Изабелла. – Но Вы можете приходить в усадьбу. Так даже интереснее. – Я подумаю, – хмыкнул Аполлинарий. Было видно, что его расстроил такой поворот событий. *** Дмитрий Сергеевич смотрел в окно. Мыслить связно он практически не мог. Каждую новую мысль от другой отделял поток вопросов. Так же было вчера и позавчера. Он заставил себя выспаться, приняв ударную дозу снотворного, но это не помогло. – Пожалуйста, не пугай меня, – попросила сидящая на подоконнике Белла. – Что произошло? Она встретилась с другом впервые за две недели. Это было непросто принять, ведь раньше он приходил в усадьбу почти каждый день. Девушка чувствовала, что они отдалялись друг от друга, но не знала, что или кого в этом винить: его службу, необдуманное признание в любви, Еву… Да какая разница? Суть одна – она теряла всех, кто ей дорог. – Ты сам не свой, – продолжила Белочка. – Может, тебе чай сделать? Как продвигается расследование? Что-нибудь удалось узнать? Дмитрий обратил на неё взор своих голубых глаз. Со стороны это выглядело так, будто измученный жаждой путник наконец-то увидел родник с чистейшей водой. – Я чувствую, что это преступления из прошлого, – сказал он через минуту. – В смысле? – изогнула брови Изабелла. – Не там копаем. Нужно нос в архивы засунуть. В те, к которым меня по доброй воле не допустят. Да ещё упрекнут в том, что смуту навожу. – А когда ещё пропадали девушки? – Шесть лет назад. Но не в Москве, а в Астрахани. Виновного так и не нашли. – И ты уверен, что эти истории взаимосвязаны? – Тех бедолаг объединяло то, что они были ученицами института для девушек недворянского происхождения. Первый такой был открыт в прошлом веке в Петербурге. Учебное заведение, конечно, проверили, но всё оказалось гладко. Никаких разбойников и тайных посетителей. Ладно, – Дмитрий Сергеевич махнул рукой. – Не хочу тебя пугать. Как поживает Ева? Он не стал расспрашивать псевдо-маньяка Полонского о его отношениях с Невой. Это противоречило всякой этике. Но понимание того, что Ева изменяла Белле с этим алкоголиком доводило жандарма до белого каления. Нельзя обижать Белочку. И точка. Если разлюбила – пусть оставит её в покое и спит с кем хочет! – А почему ты спросил? – Да просто так. Не сочти за наглость, но, может, вам отпустить друг друга? – Не уподобляйся друзьям Евы, которые спят и видит, когда мы расстанемся, – огрызнулась Белла. – Я не смогу её оставить. А даже если и смогла бы… Прости, но у нас с тобой всё равно ничего бы не вышло. – Да я не об этом, – Ильин привык идти по жизни с чувствами ненужности и пустоты в сердце. Не особо напрягало, да и времени на перемены не было. Наверное, кто-то свыше решил наградить его ангелом по имени Белла. А то, что этот ангел ранил его ножом в сердце – так, побочный эффект. – Просто я не могу смотреть, как ты мучаешься и пытаешься что-то склеить. – Давай завершим этот разговор? Я ведь не расспрашиваю тебя о твоей личной жизни. – Можешь расспрашивать, я не против. – Кстати, представляешь, один молодой художник захотел написать мой портрет. Предложил мне ему позировать, – это была бесполезная информация, но Белла поставила перед собой цель увести разговор в другое русло. – И ты согласилась? – Я не то, чтобы против, но мне жаль своё время. А ты что думаешь? – Это будет интересный опыт, – ответил Дмитрий Сергеевич. – Не всегда же тебе писать книги и обучать сестру. Иногда нужно отдыхать и общаться с новыми людьми. – Мне и с тобой общения хватает. Но, боюсь, меня измучает совесть, если я ему откажу. Ты, кстати, придёшь на выставку? – Я постараюсь вырваться. Но ничего не обещаю. – Ты можешь совместить приятное с полезным, – личико девушки расплылось в улыбке. – Скажи на службе, что будешь следить за порядком на мероприятии. На выставках иногда такой бардак творится, что я удивляюсь, почему никого из ваших туда в обязательном порядке не отправляют! – Большинство наших скорее примут участие в бардаке, чем устранят его, – рассмеялся мужчина. – Знаешь, мне пора садиться за книгу. Ты на этой неделе ещё зайдёшь? – Надеюсь. Может, тебе в следующий раз чего-нибудь принести? Конфет или пряников, например. – Да ты что, – Белла моментально почувствовала себя не в своей тарелке. – У нас всё есть. На смену утру пришёл полдень. Прохлада была уже не так ощутима. Пришла пора вернуться к важным делам. *** – Ева! Подожди! Ева обернулась на голос. К ней подбежал Георгий. Всё это время, после их последнего разговора, он искал с ней встреч, но Ева затосковала и не выходила из дома. Но сегодня ему удалось добиться своего. Он перехватил любовницу на пути из торговой лавки. – Ого, как нагрузилась, – Полонский кивнул на чужую наполненную корзину. – Давай, помогу. – Не нужно, я сама донесу. Прости, что так вышло, – попросила Ева. – Я представляю, как неловко ты себя чувствовал. – Тебя можно понять, – он снова улыбнулся своей терпкой, немного порочной улыбкой. – От таких находок кто угодно пришёл бы в ужас. Нужно было давно рассказать тебе о своём тайном увлечении. – Зачем ты вообще это скрывал? – скованность уходила, Еве становилось смешно. – Я объяснял жандарму: сначала опасался, что меня поднимут на смех, а потом просто вошло в привычку. Никто не спрашивал, чем я интересуюсь, помимо выпивки, наркотиков и музыки, вот и молчал. Кстати, это не тот ли бравый парень, который пробовал ухлёстывать за твоей Беллой? – Почему «пробовал»? Он до сих пор не оставляет попыток. Но у него ничего не выйдет. Только через мой труп! – Может быть, пойдём ко мне? – спросил Полонский. – Станешь первой, кому я по доброй воли покажу свою творческую мастерскую. – Мы уже беседовали на тему наших отношений… – начала Нева. В ней боролись совесть и пыл. Как быть, если и предавать Беллу не хотелось, и к Егору тянуло? – Не помню, говорил ли я это раньше, но ты не только хорошая любовница, но и настоящий друг. Я очень привык к тебе. – Я понимаю. Мне тоже тяжело всё заканчивать. Но… – Да хватит мотать сопли на кулак, – Георгий решил сыграть по-крупному. В конце концов, если бы не его настойчивость, у них с Евой бы с самого начала ничего не вышло. – Пошли, покажу тебе будущую улыбающуюся итальянку. – Итальянку? Нет, сегодня я точно никуда не пойду. – С чего бы? Никто не умрёт голодной смертью, если ты принесёшь домой мясо и яйца часа на три позже. И вообще, что-то ты похудела. Повар запахом сыт – это про тебя? Я не успокоюсь, пока не накормлю тебя в самом дорогом ресторане. – Я не голодная. Давай я просто посмотрю на твои скульптуры и вернусь домой? – Ева вправду хотела своими глазами увидеть творчество любовника, да и стыд за то, что она подозревала его в кровавых делишках, не отпускал. – Хорошо, мадмуазель, – сгримасничал Георгий и протянул ей руку. Через час они сидели на полу гостиной, разложив вокруг содержимое коробок из кладовки. Ева нахваливала творческие способности Полонского, хотя понимала, что до Микеланджело, который «увидел ангела в куске мрамора, и резал камень, пока не освободил его», ему далековато. Ей постоянно приходилось иметь дело с музыкантами, писателями и художниками, но ни разу – со скульпторами. – Ещё немного подучишься, и сможешь принимать заказы, – сказала Ева. – Да я как-то… не планировал, – ответил Георгий. – Зачем отказываться от возможности монетизировать свой талант? Помню, моя мама всегда говорила: «Если делаешь что-то хорошо, не делай это бесплатно». – Ты сама иногда за свои концерты не получала ни копейки, – напомнил Полонский. – То, что я сотворила со своей жизнью, – это что-то невероятное. В самом ужасном смысле этого слова! Я всегда была талантливой и обаятельной. Я бы сейчас могла купаться в деньгах, но, как я уже говорила, поставила себя в зависимость от девушки, что младше меня на девять лет и ниже на двадцать сантиметров. А, может, и не в ней дело, – в голосе Евы появилось что-то философское. – Стартовые возможности много значат. Если начинаешь в подвале, в компании наркоманов и крыс… – Да никто не виноват, Ева. – А что у тебя со зрачками? Ты чем-то закинулся, пока я не видела? – Всё нормально, – скупо отозвался Полонский. – Посмотри на меня! – Я смотрю на тебя. И вижу красивые светло-карие глаза, парафиновые скулы и маленькие веснушки. Ты сейчас ещё привлекательнее, чем полгода назад. – Идиот! Это морфий? Ты понимаешь, что можешь отравиться?! Ты тяжело дышишь, иди выпей тёплой воды и вызови рвоту! – У меня всё под контролем. Прекращай кричать и давай что-нибудь слепим. Например, сердце. У Евы возникло ощущение, что Георгий решил «чем-то закинуться» нарочно, чтобы она не ушла. Знал ведь, зараза, что она не бросит его в таком состоянии! – Нам бы для начала из самих себя слепить нормальных людей, – грустно засмеялась она. – У тебя есть что-нибудь выпить? – Нет, – отрицательно мотнул головой Георгий. – И купить я пока не смогу. – Ну да, куда ты в таком состоянии пойдёшь. – Я приглашу ребят с подарками, – осенило Полонского. По правде говоря, он давно планировал устроить новый кутёж. – Всё будет в лучшем виде! – Твоя блондиночка была права, когда сказала, что у тебя нет мозгов, – Ева зачем-то вспомнила попойку полугодовой давности. – Кого именно ты хочешь пригласить? – Какая блондиночка? Ева клацнула языком. Полонский делал всё, чтобы даже те два камешка, на которых в последние месяцы держалась её семейная жизнь, рассыпались! И она не особо этому противостояла. *** Белла ненавидела процесс натягивания холста на подрамник. Отмерять полотно, чтобы оно было на десять сантиметров больше деревянного каркаса и располагать так, чтобы длинные стороны рамы шли параллельно нитям полотна… Складки, скобы, загибы и прочая тягомотина, которую папа называл «ювелирной работой». Но Аполлинарий справился со всеми тонкостями так быстро, что Белочка и глазом моргнуть не успела. Ха, а говорил, что только учится! Подумав несколько дней, Белла встретилась с новым знакомым, чтобы обговорить детали работы над портретом. В прошлый раз он оставил ей свой адрес. Молодой человек согласился прийти в поместье, но при условии, что члены её семьи не будут мешать «сотворению шедевра». Сегодняшний вечер был как раз таким – Ева снова куда-то ушла, а Калерия легла спать пораньше. – Мне нужно понимать Ваш настрой, – промолвил Аполлинарий, закончив приготовления. – Вы собираетесь куда-то повесить готовый портрет? – Не знаю, – ответила Белочка. Вся эта возня была нужна ей, как собаке пятая лапа. Снова порядочность, нежелание расстраивать других и благоговение над поклонниками отцовского таланта выходили ей боком! – Я попозже решу. – На фоне чего будете позировать? – Давайте возле стены. Вам не нравится? – Сойдёт, – сухо ответил гость. – Чем Вы делаете наброски? Тушью? – тоном элитарного профессионала, которому сам бог поцеловал пальцы, поинтересовалась Белочка. – А я предпочитаю уголь. Так линию можно контролировать натиском руки и легче исправить, если что-то не понравится. А вот мой отец начинал работу сразу с красок. – Вам не кажется, что Ваш наряд очень скучен? – прозвучал встречный вопрос. – Почему вы, девушки, любите позировать именно в платьях? – А Вы многих девушек рисовали? – слегка улыбнулась дворянка. – Мне так привычнее. Но если предложите что-то поинтереснее, я не буду против. – Я кое-что принёс с собой, – парень достал из сумки полосатые чулки и крупные бусы. – Мне кажется, с такими аксессуарами Вы станете похожи на озорную фею. Белла едва удержалась от смеха. Фей она представляла себе иначе. – Чулки не будут заметны под пышной юбкой. А приподнимать её я не собираюсь. – Вы не поняли, – Аполлинарий, не прерывая разговора, подбирал нужные цвета. – Я не прошу Вас что-то приподнимать. Зачем размениваться на мелочи? Я хочу, чтобы Вы избавились от одежды. Белла оказалась сбита с толку и лишь захлопала ресницами. – Что Вы хотите? Ещё раз повторите. Внимательный мужской взгляд бесцеремонно заскользил по её лицу и фигуре. Изабелла пока не почувствовала страха, лишь неприязнь. На концертах Евы завсегдатаи кабаков часто наглым образом пялились на неё, пуская слюни. Но она знала, что они её не тронут хотя бы потому, что она – известная в городе аристократка. А дома ещё и Тимофей поблизости. Стоит лишь крикнуть его имя во весь голос, как он тотчас вытолкает Аполлинария в шею. – Что же вы все настолько зажатые! – выплюнул молодой человек. – Никому не хватает смелости воплотить в жизнь мою идею. У Вас такая тонкая талия и стройные ноги. Мечта любого художника! – Спасибо, – озадаченно кивнула Изабелла. – Но я всё равно останусь в платье. Гость стал раскладывать краски. Белла отметила, что их у него очень много – хоть продавай. Это было интересно, потому что многие художники считали, что всех нужных оттенков можно добиться всего-то смешиванием шести цветов. – Чем вы руководствуетесь при выборе тонов? – вопросила она, когда ритуал затянулся. – Движением от первого плана ко второму и третьему? Мой папа говорил, что это – главное правило. Основной ориентир – цвета первого плана. А все остальные решения должны гармонично в них вписываться. – Да, именно так, – растерянно согласился Аполлинарий. – Садитесь в кресло и расслабьтесь. Знаете, что самое главное в работе натурщицы? Установить тесную связь с творцом. Без неё ничего не получится. Почувствуйте расположение моего духа. Представьте, что мы с Вами – старые друзья, а ещё лучше – любовники. Ведь именно интим даёт самую нерушимую связь. – Да с чего бы? Бывает, что люди спят вместе много месяцев, а то и лет, но близкими их назвать нельзя. А бывает наоборот… – Откиньте голову на спинку кресла, растрепите волосы. Да, вот так. Вы настоящая красавица! Беллу охватило чувство иррациональности происходящего. Она надеялась, что они будут говорить о творчестве её отца или о книгах, но не о её красоте. Парня, в первую встречу показавшимся ей очень скромным и трогательным, словно подменили. – Простите за нетактичность, но почему Вы не замужем? – «Да этот вопрос тактичнее всего, что он наговорил ранее», – подумалось барышне. – Так получилось, – дала она ответ. – А мне показалось, что Вы боитесь мужчин. – Глупости. Лучше скажите, собираетесь ли Вы покрывать подготовительный рисунок прозрачными красками? – Конечно, собираюсь. Но они очень долго сохнут. Знаете, – Аполлинарий снова потянулся к сумке и достал из неё то, что Белла ожидала увидеть меньше всего, – нож с расписной рукоятью. – Мне кажется, Вы будете замечательно смотреться с данным атрибутом. Возьмите его в правую руку. Получится совсем другой образ! Этакая бесстрашная воительница… Или наоборот – невинная жертва, пытающаяся защититься. – Ого, – мгновенный испуг Белочки сменился интересом. – Какое красивое холодное оружие. – Если бы Вы пошли ко мне, я бы показал Вам куда больше интересного. У меня есть разные плащи, остроносые туфли и остроконечные шляпы, короны… – Может, приду в следующий раз. – Вы не будете против, если я нанесу Вам немного красной краски на щёки? – Зачем? – спросила Белла. – И почему Вы сразу не сказали, что собираетесь писать мой портрет в таком… Странном виде? Я бы тотчас отказалась. – Простите, а что в этом странного? Вернее, не так: что плохого в странностях? Вот уж от Вас я не ожидал! Творчество своего отца Вы тоже считаете дурным тоном? Изабелла вспомнила мрачные картины папы, окровавленную Клеопатру, девочку, над которой нависла грузная тень, ангела с синяками на лице… Папа говорил, что искусство может принимать почти любую форму. Но он писал свои полотна, полагаясь на фантазию. И никогда не просил маму – свою главную и любимую натурщицу – обмазываться краской или держать в руках ножи, хотя она бы ради него и не на такое пошла. – Я ничего не говорила о дурном тоне, – немного ершисто ответила девушка. – Картины отца я считаю шедеврами, но сама в таком стиле не работаю. И не позирую. В её хрупкой душе зародился страх. Или напряжение? Наверное, это же чувство передалось Аполлинарию. Даже воздух в комнате стал похожим на наждачную бумагу. – Простите, но Вы меня пугаете, – заявила Изабелла. – Я не хочу Вас обидеть. Но меня можно понять, я всегда была подозрительной. – А ещё Вы очень проницательна, – тихо-тихо прошептал художник. – Что? Хотя неважно. Давайте на сегодня закончим. – Но мы ведь ещё увидимся? – он заострил интонацию до грубоватого подтекста. Словно натурщица не имела права отказаться. – Да. Адрес у меня есть. Я напишу, когда буду готова встретиться. *** – Я не буду гречку, – с важным видом заявила Калерия. – Можно мне сок и печенье? – Можно, но только после гречки, – сурово ответила старшая сестра. – Ты нарочно меня доводишь? – этот вопрос был обращён к сидящему напротив Дмитрию Сергеевичу, и тот за долю секунды успел прокрутить в голове все свои последние грехи. – Я ведь сказала, что нам ничего не нужно. Нет, притащил мешок сладостей! Калерия и так очень неохотно ест нормальную еду! – Слава богу, я думал, что провинился в чём-то посерьёзнее. По-моему, ты преувеличиваешь. – Ребёнок не обязан пихаться гречкой и картошкой. Пусть ест печенье, апельсины, йогурты, лишь бы была сытой. – А по-моему, тебе не стоит рассуждать о том, в чём ты не разбираешься, – Белла бросила взгляд на часы. Было всего восемь утра, но она уже пять раз вышла из себя! – Заведи своих детей и корми их чем угодно! А Калерии голову не забивай. Я не хочу, чтобы она, как я, к пятнадцати годам начала мучиться от болей в желудке. – Я сказала, что не хочу гречку, дура! – повысила голос Лерочка, за что получила от воспитательницы подзатыльник. – Ну-ка, встала в угол! Быстро! – Что это за новости? Никогда так не разговаривай со старшей сестрой, – поддержал подругу Дмитрий Сергеевич. Калерия взглянула на них как на классовых врагов и поплелась в угол, хотя считала себя слишком взрослой для такой меры наказания. – Не принимай близко к сердцу, – Дмитрий тепло посмотрел на прелестную Белочку. – Она обязательно попросит у тебя прощения. – Мне с каждым годом всё тяжелее! Я должна заменить Калерии маму, но я не справляюсь даже с ролью старшей сестры. Такое отвратительное чувство… Будто я предаю родителей, – Белла нервно зажевала прядь своих волос. – Глупости. Сестрёнка тебя очень любит. Разве это не главное? Прости, но у меня осталось мало времени. Ты говорила, что хочешь сообщить мне что-то важное. – Точно, – опомнилась Изабелла. – Как продвигается твоё расследование? – Я добрался до архивов, – горделиво заявил жандарм. Наверное, иначе и быть не могло. Вышестоящие его уважали, хотя частенько обвиняли в том, что он любит «мутить воду», а подчинённые придерживались позиции: «Дмитрий Сергеевич всегда прав. Даже если он скажет, что Волга впадает в Средиземное море, а не в Каспийское». – Я ошибся, сказав, что виновного в пропаже девушек не нашли. По этому делу арестовали некого Николая Галдина. В его доме якобы нашли кости и женскую одежду, – он вспомнил Полонского и едва не засмеялся. Как показывала практика, даже по-настоящему жуткие находки не могли считаться стопроцентным доказательством преступления. – Он отрицал свою вину, хотя обрабатывали его будь здоров. На допросе кидался на жандармов, кричал, что покончит с собой. Три года назад он умер. Чёрт, – Дмитрий с досадой отвернул лицо. – Ради разговора с ним я бы сам приехал в Астрахань. Так о чём ты хотела рассказать? – О том, что художник, который приглашал меня позировать, – очень подозрительный человек. – И в чём это проявляется? – уточнил Ильин, почувствовав разлитую в воздухе напряжённость. Его желание от всего уберечь Белочку было так велико, что уже походило на недуг. – Да я… Я не знаю! – девушка уронила голову на стол, вытянув вдоль скатерти хрупкие руки. Может, она окончательно помешалась? Она всерьёз потревожила Дмитрия Сергеевича? Потому что Аполлинарий попросил её снять одежду и добавил, что она – ни первая, кто не соглашается выполнять данную просьбу? Потому что художник хотел нанести ей на лицо немного красной краски? Да, таких, как он, в народе часто называют «озабоченными» и «юродивыми», но при чём тут исчезновения девушек? – Он тебя напугал? Обидел? – по тихому, как шуршание осенних листьев, голосу Изабелла поняла, что Дмитрий вошёл в роль «хорошего служителя закона». Именно этот приём помогал ему раскалывать самых стойких подозреваемых. – Не надо разговаривать со мной, как с побитой собачонкой! Он просил меня раздеться. – Вот сучёныш, – это был первый раз, когда Изабелла услышала от своего степенного и порядочного друга бранное слово. – Только просил? Или ещё что-то? – Дай мне закончить. Когда я отказалась, он посетовал на то, что предлагал многим девушкам позировать ему обнажёнными, но те отказывались. Дмитрий устремил на собеседницу внимательный взгляд. Пламя внутри него утихло, так и не разгоревшись в полную силу. Скорее всего, его возлюбленная наткнулась на пошловатого, но безобидного чудика. – А ещё он взял с собой нож с красивой рукоятью. Сказал, что это атрибут. Идея позировать с оружием показалась мне странной, но я согласилась. Тогда он захотел измазать моё лицо красной краской. Я понимаю, это звучит нелепо… Но на границе сознания что-то маячит. Предчувствие, понимаешь? – Как, говоришь, его зовут? – вздёрнул брови жандарм. – Аполлинарий. В переводе – посвящённый Аполлону, губитель. Его фамилии я не знаю, зато знаю адрес. У него благородное лицо, широкий подбородок, хмурый взгляд и тёмно-русые волосы до плеч. Дим, пожалуйста, пойми меня правильно. Мне не хочется на кого-то клеветать… – Я всё услышал, – кивнул Ильин. – Дай мне его адрес. Сегодня я буду занят – мне пришла новая форма для заполнения бумаг. Но завтра обязательно проверю твоего «подозрительного человека». И, пожалуйста, никуда не ходи. – Я именно сегодня собиралась ему позировать. Мне нужно убедиться… – Белла! – возвысил голос служитель закона. – Никаких позирований! И расследований! Выдумала! Мне что, охрану к тебе приставить? Если с тобой что-то случится, я просто… – Не волнуйся, – попросила Белочка. – Хорошо, я подожду итогов твоей проверки. Но в мыслях она так и не отступила от своего плана. *** Жилище Аполлинария не было похоже на логово изувера: никаких подозрительных коробок и свёртков, заколоченных дверей и даже гнетущей атмосферы. Усадьба самой Изабеллы выглядела в сотню раз устрашающе. Здесь были выкрашенные в голубоватый цвет стены, удобный диван, высокий шкаф с зеркалом, деревянный стол и лампы. И, конечно, много красок и мольбертов. – «Дура, – думала Белла. – Что я здесь делаю? Лучше бы чем-то важным озаботилась. Скоро собственной тени начну бояться. У меня семья разваливается, а я выискиваю странности в поведении своего нового знакомого». – Вы помните о связи между художником и натурщицей? – спросил Аполлинарий. Белле показалось, что он эксплуатирует образ её отца: красота с оттенком чего-то преступного. Тёмный фрак и перстни на пальцах – спасибо, хоть без цепей на шее. – Помню, – ответила девушка. – Что заставило Вас продолжить работать со мной? – последовал второй вопрос. – Тем более, прийти ко мне домой? – Я пересмотрела своё отношение к Вам. – В самом деле? – градус недоверия молодого человека оказался на уровне температуры поверхности Солнца. – Ну, я рад. Вы подумали о нанесении краски на лицо? – Да, можете меня накрасить. Могу я узнать, сколько Вам лет? И как давно Вы рисуете? Вот я начала делать первые шаги на художественном поприще ещё в детстве. – Мне двадцать три. Рисовать регулярно я начал меньше полугода назад. А попытки были давно. Изабелла наморщила лоб. Значит, шесть лет назад Аполлинарию было семнадцать. То есть, он вполне мог втереться в доверие к ученицам института для мещанок. Тем более, он начитан, увлечён и хорошо выглядит. В голове у девушки носилось множество мыслей. Она считала себя то умалишённой, которую впору ото всех изолировать, то бесстрашной воительницей, которую необходимо посадить на место Дмитрия Сергеевича. – А Аполлинарий – Ваше настоящее имя? – спросила Белочка. – Мне кажется, или Вы что-то вынюхиваете? – Нет, что Вы! Просто удивляюсь. У меня никогда не было знакомых с таким именем. – А я никогда не думал, что женщины могут быть настолько красивыми, – художник заострил интонацию до непристойного подтекста. – Я испачкал Ваше личико в краске, но это только добавило Вам изюминку. Теперь разговорить Аполлинария стало для Изабеллы первоочередной задачей. Только нужно было сделать это как можно мягче. Она уже себя выдавала! Аполлинарий указал на диван. Белла села, растрепала волосы и приняла ту же позу, что несколько дней назад. – Закусите губу. Да, именно то, что я хотел! У девушки появилось ощущение, что её горло облицовано наждачной бумагой. Она ведь никому не сказала, куда пойдёт! Даже Еве! Адрес был только у Дмитрия Сергеевича, но он нагрянет с проверкой в лучшем случае завтра. – Вы просто нимфа! – Нимфа? Так мой папа называл маму. Художник начал работу над картиной. За двадцать минут его дыхание участилось и стало походить на пыхтение гепарда, под носом у которого ходила лань. Натурщица бегала глазами по мебели, стенам и пустым углам, попутно бормоча что-то о «просушке картин после первой прописки масляными красками». – Помните нашу первую встречу на кладбище? Я была с семьей, и Вы посоветовали нам быть осторожными. С чем это связано? Вы тоже знаете, что в округе пропадают люди? – Белла не решилась сказать «девушки». Лишние уточнения ни к чему, главное – следить за его реакцией. – Вы начитались паршивых проплаченных рассказиков в никому не нужных газетах? – Нет, мне об этом рассказал человек из земской полиции. – Даже так! И что он Вам поведал? Люди пропадают бесследно? Или через время зеваки то тут, то там находят их изувеченные тела. – Думаете, их всё-таки убивают? Может, просто где-нибудь держат? – Белла забыла, что нужно сидеть неподвижно, и принялась мять подол платья. – Я ничего не думаю. Не ищите подтекст в каждой моей фразе. Но внутренний голос или какая-то часть сознания твердили Белле, что она на правильном пути. – Простите, просто мне нечасто удаётся поговорить с новыми и интересными людьми, – польстила она собеседнику. – Мои домочадцы болтают только о бытовых заботах. Как Вы думаете, почему люди идут на преступления? Особенно – на убийства? Ради чего ставить на себе такое клеймо? Аполлинарий отложил кисть. Он понял мысли своей натурщицы. Всё происходящее с ними ранее было чем-то вроде увертюры к спектаклю. – Некоторым необходимо убивать. Вот Вам, как любому другому человеку, требуются сон, пища и прогулки на свежем воздухе. А те, кого в народе называют душегубцами, нуждаются ещё в… Страданиях жертв? В созерцании боли? В чужих оглушающих криках? Как Вы думаете? – парень вдруг засмеялся – так заливисто и по-доброму, словно это кто-то другой секунду назад говорил поистине ужасные вещи. – У людей с испачканными по локоть в крови руками нет морали, сомнений, сострадания. Их никто и ничто не пугает. Даже когда их приговаривают к смерти им, как правило, всё равно. Бывает, что им с самого утра хочется кого-то прикончить, в подробностях увидев, как нож по рукоять входит в чужой живот. А потом слизать кровь с холодной стали. – Вы меня пугаете! – А что Вы хотели? Чтобы я разговаривал о погоде, танцах, сладостях? Или о чём ещё вы, девушки, любите слушать? Вы сами попросили меня поделиться с Вами своей точкой зрения. А я столько всего читал на эту тему! – Простите, я, наверное, пойду. – Может, хватит от меня бегать? – Аполлинарий снял с руки перстень и кинул его на стол. В голове у Изабеллы зазвенело. – Останьтесь. Новая волна страха пришла не гостьей, а захватчицей. Белла начала хватать губами воздух. Аполлинарий не кричал, не делал резких движений, но она плотнее вжалась в диван. – Давайте вернёмся к работе над картиной, – попросила она хриплым голосом и добавила, прокашлявшись: – Зачем зря терять время? *** День для Дмитрия Сергеевича пролетел незаметно – бумаги, чернила, бутерброды, вопросы сослуживцев… Он не заметил, как кабинет погрузился во тьму, а в коридоре утихли шаги и разговоры. Измайлов торопливо застёгивал пальто и складывал в сумку книги, которые читал во время перерывов. – Чувствую, скоро дождь начнётся, – сказал парень. – Дмитрий Сергеевич, Вы домой собираетесь? – Я здесь заночую, – ответил наставник. – Раньше трёх часов ночи мне всё равно не уснуть. Поработаю, проведу время с пользой. – Ладно, я тогда охранника предупрежу, – кивнул Измайлов. Ночевать в корпусе было не положено, но Дмитрий Сергеевич неоднократно нарушал это правило, и все мало-помалу привыкали. Сергей повернулся к выходу, но интуиция, которой он был наделён, как всякий жандарм, пусть и молодой, заставила его задать ещё один вопрос сослуживцу: – У Вас всё хорошо? – Да, всё в порядке, – улыбнулся Ильин. – До завтра. – До свидания. Дмитрий закрыл дверь изнутри на ключ и отхлебнул остывший кофе. Масло в стеклянной лампе горело, поднимаясь по фитилю, по крыше постучали первые дождевые капли, в дальнее маленькое торцевое окно проник сквозняк. – Настрадался я с этой новой формой заполнения, – прошептал жандарм. – Пора бы вернуться к архивным документам. За несколько дней он, кажется, изучил всю информацию о пропавших в Астрахани и в Москве девушках. Разбуди среди ночи – и то от зубов отскочат их имена, даты рождения и сферы деятельности. Но Ильин всё равно чувствовал, что упустил что-то важное. Ещё и Белла обескуражила своей новостью о подозрительном художнике. Интересно, как она там? Он стал перечитывать показания матери семнадцатилетней танцовщицы, ушедшей вечером подышать свежим воздухом , но, как и в прошлый раз, не нашёл зацепок. – Чертовщина, – постановил Дмитрий, достал из кармана записку Беллы и впился глазами в адрес. Номер дома показался ему странным, словно он когда-то уже натыкался на эти цифры. – Ну и что? – у самого себя спросил штабс-ротмистр. – Я так часто езжу по округе, что скоро все дома запомню. А может, по этому адресу лет пять назад была какая-нибудь лавка? Он достал из ящика стола дневники и письма пропавших бедолаг. Их было не очень много. Родители нескольких девушек заявили, что у их дочерей не водится ничего подобного. – Неотправленное письмо Натальи Мельниковой к сестре из Петербурга, – произнёс Дмитрий, пробежав глазами по строкам. – Поссорилась с мамой, купила платье, решила есть поменьше, прочитала интересную статью в газете… Нет, всё не то! Кристина Куликова… Да я эти цедулки наизусть выучил! Дарья Багрова… – он развернул третий конверт. – Кажется, здесь было что-то о красках и художествах… Да, вот, – он ткнул пальцем в пятую строчку. – Пишет, что купила краски. – «Самому не смешно? – зашептал внутренний голос. – На основании одного слова ты будешь подозревать случайного художника в похищениях и, возможно, в убийствах? Ах, конечно, тебе о нём рассказала Белла! Вот только она – мнительная барышня, ничего не смыслящая в преступности… Или как это называется? Недавно слово ввели. В криминалистике!» – Дальше, – сам себе скомандовал Дмитрий Сергеевич. – София Меркулова… Выдержки из дневника. Шестая строка гласит, что она приобрела новое нательное бельё, которое «точно ему понравится», – он до боли в мышцах лица зажмурил глаза. – Только у неё не было ни мужа, ни жениха. Но и тайные романы – не такое редкое явление. Ильин шестым чувством понимал, что ему нужно в архив: найти информацию о том, что раньше располагалось по оставленному Беллой адресу. Но у него не было ключей, да и шататься по тёмному корпусу в одиннадцать вечера, как Тень отца Гамлета, – верх безалаберности. Ему и так было позволено слишком много. – «Я именно сегодня хотела ему позировать», – прозвучал в его голове голос Изабеллы. Минуту Дмитрий просидел, глядя себе под ноги. А, очнувшись, понял, что не успокоится, если в ближайшие полчаса не убедится, что с Беллой всё в порядке. В груди появилась боль. Прочитанные в очередной раз письма жертв, дождь за окном, месяц в ночном небе – всё это окунуло жандарма в атмосферу кошмара и криминальной хроники, усилив страх за мышку до такой степени, что, казалось, ещё чуть-чуть, и у него волосы на голове начнут выпадать. – Двенадцатый час ночи, – прошептал он. – Под каким предлогом я заявлюсь в усадьбу? Может, незаметно пробраться под окно спальни Беллы? Нет, бредятина какая-то! Масляная лампа погасла, кабинет погрузился в непроглядную темноту. От напряжения у Дмитрия застучало в голове. Он точно не знал, где лежали спички, масло и фитили. Наверное, в каком-то из ящиков, но на ощупь он вряд ли что-то найдёт. Дмитрий похлопал по своим карманам в поисках ключей, и последнее, что он услышал, – звон от их падения на пол. Мысленно матерясь, Ильин опустился на колени, но разве можно было что-то обнаружить, когда вокруг стояла такая темень, что не было разницы – закрыты твои глаза или открыты? Даже если ему посчастливится наткнуться на ключи, он не сможет вставить их в замочную скважину. За каким чёртом он вообще закрыл дверь?! – «Белочка, Белочка, Белочка», – стучало в висках, снося последние стопоры. Выход был один – вылезть на улицу через окно. Безумие! Настолько форменное и насыщенное, что возникало ощущение, будто оно скоро материализуется, и его будет можно потрогать. Может, правы люди, говорящие, что если будешь общаться с душевнобольным, сам тронешься рассудком? Дмитрий Сергеевич залез на подоконник. Крепкая рама поддалась неохотно, стекло затряслось. Но он понял, что отступать поздно, и приложил побольше сил. Через десять минут мужчина вывалился на улицу вместе со злосчастной рамой. Вокруг было холодно и сыро. Кашляя, отряхиваясь и поражаясь состоянию, в котором он пребывал минуту назад, жандарм поднялся на ноги. В его плечо и руку вонзились маленькие осколки. Дмитрий сцепил зубы и вынул их. И как на этот ужас отреагируют его пришедшие утром напарники? Теперь у него оставалось два пути – либо обойти корпус, найти охранника и сдаться: так, мол, и так, я подвинулся рассудком, отправьте меня в богоугодное заведение, пока я снова что-нибудь не натворил, либо пойти в усадьбу Оболенских, убедиться, что Белла не нашла приключений на одно весёлое место, и возвращаться на службу. Выбор был очевиден. *** Белле казалось, что в её кожу впивались миллионы невидимых иголок. Быть может, наплевать на всё и убежать? Но вдруг Аполлинарий предугадал такой исход событий и закрыл дверь изнутри? – Люди – твари, – говорил художник, не прекращая работать кистью. Он почти не смотрел на натурщицу, и та решила, что он изображал что угодно, но не её портрет. – А самые главные твари – красивые женщины. – Вы ненавидите женщин? – Нет, что Вы! Я их очень люблю! А как они меня любят! Вдруг по ушам Белочки ударил стук в дверь. Ей бы обрадоваться, но душу захлестнула новая волна страха. Кого это принесло в двенадцатом часу ночи? – Вы кого-то ждете? – поинтересовалась она. – Нет. Думаю, это к Вам, – последовал ответ. – Ко мне? – гнетущая атмосфера надвигающейся заварухи лишала Изабеллу кислорода. У неё снова появилось чувство, будто всё это – сон или галлюцинации. – Но я никого не предупреждала… Откройте. Её взгляд зацепился за лежащий недалеко от мольберта кинжал. Нет, это глупости. Нужно меньше читать остросюжетные книги и фантазировать! За несколько часов Аполлинарий не сделал ей ничего плохого. Он бы рассмеялся, узнав, какие ужасы она себе придумала. – Добрый день, – уже из коридора прозвучал голос Аполлинария. – Где Изабелла? – спросил непрошеный гость. Белочка приподнялась на дивана. В комнату вошёл Дмитрий Сергеевич, и она готова была поклясться, что никогда ранее не была так рада его видеть. – По какому праву Вы среди ночи вторглись в мой дом? – с нажимом спросил Аполлинарий. На его лице расписалось одно из самых неприятных чувств, которое ни с чем не спутаешь, – досада. Словно все его надежды и планы разом рухнули. – Во-первых, я не вторгался, – ответил Дмитрий. – Во-вторых, на Вашем месте я бы так не разговаривал со штабс-ротмистром. Вы и без этого себе проблем нажили. – «Это тот самый жандарм», – подумалось парню. – О каких проблемах Вы говорите? – До меня дошла информация, что Вы развращаете своих натурщиц, – сказал Ильин. Белла ударила себя по лбу. Зачем он её позорит?! – Ведёте с ними провокационные разговоры, предлагаете им раздеться. Я понимаю, что понятие «нормальности» в наше время очень относительно, но… – Это не запрещено законом! Я так работаю! – едва не сорвался на крик молодой человек. – Позвольте узнать, как давно Вы живёте в Москве? – осведомился Дмитрий Сергеевич и посмотрел на Беллу. – А с тобой я дома поговорю. Собирайся, не медли. Радость оттого, что он увидел возлюбленную живой и невредимой, перекрыла все прочие чувства и эмоции. Ради этого, пожалуй, стоило выбивать окно, терпеть боль от впившихся в кожу осколков и мокнуть под дождём. – Недавно, – выпалил Аполлинарий. Его глаза жили собственной жизнью, бегая по стенам, полу и предметам вокруг. – Я буду на Вас жаловаться. Это превышение служебных обязанностей! – Вы не ответили на мой вопрос. Когда конкретно и с какой целью Вы прибыли в Москву? И где жили ранее? Оробели? Что ж, я подскажу. – Не надо, – попросила Изабелла, пятясь к выходу. Шёпот её подсознания превратился в отчаянный вопль. – Пойдём отсюда. – Уж не в Астрахани ли? – спросил Дмитрий Сергеевич – так хладнокровно, что Белочка побоялась не дойти до двери – ноги подкосились, как у шарнирной куклы. – Одевайтесь, пойдёте со мной. – Да на каком основании… – свистящим шёпотом начал Аполлинарий. Белле захотелось оказаться за широкой спиной своего единственного друга, но каждый её шаг длился вечность. А ещё лучше – с воплями выбежать отсюда, закрыть лицо руками и убедить себя, что ничего этого не было. Дмитрий Сергеевич пошёл вперёд, а дальше всё произошло как в замедленном действии на сцене. Всё, что успел уловить взгляд жандарма, – блеснувшую в руке Аполлинария сталь холодного оружия, которая через секунду вонзилась ему в область печени. – Простите, – елейным голоском пропел парень. – Я не люблю причинять людям боль. Но ещё сильнее не люблю, когда кто-то вмешивается в мои дела. Изабелла свалилась на пол. Каждая секунда проходила мимо неё со скоростью тектонических плит. Она будто попала в марево, в сугроб снега или в наполненную ватой ванну, в которой теперь барахталась, не в силах выбраться. – Когда вы, красавицы, поумнеете? – обернулся к ней Аполлинарий. Грудная клетка девушки хрипела, голова грозилась рассыпаться на части. Бедняжка встрепенулась, с трудом поднялась на ноги и всхлипнула. Только не Дмитрий Сергеевич! – Он умирает по твоей вине, – озвучил безумец на удивление здравую мысль. – Ах ты, падаль! – выкрикнула Изабелла и схватила увесистую лампу. Разум выделывал такие кульбиты, что она забыла о лежащем рядом ноже. – Не в твоих интересах портить со мной отношения, – промолвил Аполлинарий. – Ты же хочешь жить, не так ли? – Нет, – ответила Белла и не узнала своего голоса – надсадный скрип чем-то острым по тарелке. Она была не особо заинтересована в жизни с того дня, как не стало отца. А теперь – тем более. Девушка вспомнила свою недолгую жизнь. Как она учила стихи, обнимала маму, пекла с папой пироги. Как собирала летом ягоды, а зимой – играла в снежки. Как читала книжки с Калерией и ходила на рыбалку с Дмитрием Сергеевичем. Кто же знал, что им придётся погибнуть вместе? Их беседы о Нероне… Когда мать императора и «врага рода человеческого», Агриппину Младшую пришли убивать посланники сына, она сама попросила заколоть её в живот. – Бей, – сорвалось с дрожащих губ. Ей нестрашно. Ей всё равно. – Зато я хочу, чтобы она жила, – пророкотал третий голос, и Аполлинарий, казалось, свалился на пол ещё до того, как на его голове в щепки разлетелся стул. Белла в ужасе прислонилась к стене. Что произошло? Она на этом свете? Или уже на том? – Вот сукин сын! – с омерзением выплюнул Дмитрий. Изабелла затряслась, будто её заживо замуровали во льдах. Это состояние описать невозможно – букв в алфавите не хватит. Бедняжка не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни вымолвить полслова. – Ты меня слышишь? – спросил жандарм. – Сможешь самостоятельно добраться до дома? – он был слишком спокоен. Словно это не ему минуту назад загнали нож под диафрагму. – Ты же… Ты… – Всё со мной в порядке, – улыбнулся Дмитрий и, запустив руку под пиджак, достал записную книжку, продырявленную посередине. – Однажды мне так же спас жизнь забытый во внутреннем кармане пряник. Белочка сползла по стене. Она поняла, что нож угодил в книжку, почти не задев кожу. – Почему я не прихватил с собой верёвку? – засуетился служитель закона. – Нужно его обездвижить. Ты пришла в себя? Возвращайся домой, я сам управлюсь. Эмоции сошли на девушку селевым потоком. Она разрыдалась, вскочила, схватила лампу и стала колотить ею лежащего без чувств Аполлинария. – Белла, нет! – взмолился Дмитрий, вцепившись в её локоть. – Хватит! Он нужен мне живым! Ему удалось выхватить лампу, но Изабелла стала пинать Аполлинария ногами, из-за чего тот очнулся и издал стон. – Сволочь! Тварь! Ты хотел убить моего друга! – Перестань! – в последний раз воскликнул Ильин. – Я не виноват, – прохрипел парень. На его голове виднелась кровавая рана, подняться на ноги он ещё не мог. – Я – марионетка. За этим стоит другой человек… – Вставай, урод, – дождавшись, пока Белла успокоится, Дмитрий Сергеевич тряхнул нападавшего за шкирку, как паршивого котёнка. – Прокатимся кое-куда. Но для начала – попроси прощения у Изабеллы. Ты не представляешь, как тебе повезло. Если бы с её головы упал хоть один волос, тебя бы уже не было в живых. В горле у Белочки будто перевернулось яблоко. До сегодняшнего дня она недооценивала своего друга; знала, что он серьёзный, исполнительный, ответственный, но чтобы настолько…. Он действительно мог бы убить за неё? Пойти на самый страшный грех? – Простите, Изабелла, – прокаркал Аполлинарий. – Мне жаль. Я не хотел… Я бы никогда Вас не тронул. Я – такая же жертва… – Это ты мне потом расскажешь, – процедил жандарм и заломил руки задержанного. Белле показалось, что она услышала мерзкий хруст костей. – Белочка, – взгляд внимательных голубых глаз задержался на трясущейся фигурке. – Я попозже тебя поблагодарю, хорошо? И не только я. Похвалу за отвагу и содействие от вышестоящих ты тоже получишь. – Не надо, – помотала головой девушка. Всё, что ей хотелось, – это выметнуться из отъявленного кошмара, как птичке из силков. *** – Нет, объясни, какого чёрта ты там делала?! – высоким тоном, как на острие ножа с попавшим на него потоком воздуха, кричала Ева. – Я чувствовала, что с ним что-то не так, – стуча зубами о кружку с чаем, ответила Изабелла. – Это передалось мне от папы. Я хотела его разговорить, вывести на чистую воду… Слишком много совпадений было, понимаешь? – Ты сумасшедшая, ясно?! – Ева из последних сил сдерживала слёзы. – Ты могла погибнуть! Если бы не Дмитрий Сергеевич… – ей было страшно продолжать свою мысль. Но то, что избранница сидела рядом с ней, а не лежала в лесополосе в разных сумках, было невероятным везением. – Да какая разница! Главное, я была права! Я не трусиха и не дурочка! Мне не показалось! – Больная… – Нева вцепилась в волосы. Её прошибало насквозь. Когда Дмитрий Сергеевич на ночь глядя заявился в усадьбу, она готова была его прикончить. Их отношения с Белочкой дошли до смешного, и если это продолжится, ей останется только пригласить Полонского и устроить оргию. Белла предупредила, что вернётся поздно, потому что пойдёт позировать. Куда и кому именно – умолчала. Но едва жандарм объяснил, что их любимице угрожает опасность, как Ева заметалась по коридору, словно ожидая обрушения потолка. Дмитрий не захотел брать с собой скандальную певицу; кое-как успокоил её и сказал, что сам со всем разберётся. И вот через час домой пришла Белла: бледная, как могильный саван, и испуганная, будто чёрта увидела. – Наверное, ни одной из девушек уже нет в живых, – помертвевшими губами промолвила аристократка. – Скорее всего, Аполлинарий совершал преступления не один. Господи, ведь ему нравилось творчество моего отца! – она вдруг завыла, словно её окунули в кипящее масло. – Такая падаль… Просто почему… Новый нож в спину… Ева не шевелилась. Отдаление между ней и Белочкой в последние недели достигло высшей точки; и посему даже в такой момент удерживало её, Еву, от того, чтобы сгрести свою возлюбленную в охапку и осыпать поцелуями. – Белла, тебе не нужно беспокоиться. Прости, если я тебя обидела. Я понимаю, что ты настоящая героиня: отважная, смелая, решительная. Вся в отца, – Ева помнила, что данная фраза особенно приятна Белочке. – Я бы так не смогла. Дальше со всем разберётся Дмитрий Сергеевич. Попытайся забыть об этом ужасе. – От тебя опять пахнет чужим одеколоном, – Белла поморщила носик и только высшая сила уберегла её от новой истерики. – Ева, я сейчас в таком состоянии, что меня уже ничем не расстроишь. Если хочешь всё закончить, более удобного момента может не быть. – Я не хочу, – замотала головой Нева. – Мы оттягиваем неизбежное, – крупный хищник остервенело рвал когтями сердце Изабеллы. – Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Но, пожалуйста, не связывайся с Полонским! – из груди Евы будто сильным ударом вышибло воздух, а Белла же не изменилась в лице. – В период твоего отсутствия я встречалась с Алексеем. Я понимала, что допросы мало что дадут, но хотела узнать хоть что-то о человеке, из-за которого пошатнулись наши отношения. – Белла, пожалуйста… – Ева удлинёнными ногтями оставляла царапины на своих коленях. – Сколько можно мне это припоминать? – Не злись. Алексей мало что рассказал, но мне этого оказалось достаточно. Ева, Георгий – нехороший человек. Он сам идёт ко дну и тебя за собой тянет. – Он мне не нужен! – не совсем честно отозвалась Нева. – Я люблю тебя; тебя и только тебя, понимаешь? – и положила свои руки поверх влажных от пота ладоней избранницы. – Больно, – сипло прошептала Изабелла. – Как больно! Видеть, как гаснет такая красивая история, чувствовать это кожей, и стараться не плакать. Нева отбросила нерешительность и поцеловала свою возлюбленную в шею. Её пальцы проникли под чужое платье, приподнимая приятную на ощупь ткань. – Не надо, – попросила Белла, поднимая своё онемевшее тело с дивана. – Мне плохо. Дмитрий Сергеевич сказал, что мне выскажут благодарность за помощь в поимке преступника. Если меня позовут в корпус жандармов или ещё куда-нибудь, сходишь со мной? Несмотря ни на что, с тобой мне лучше, чем с кем-либо ещё. Певица улыбнулась – и именно в этой улыбке Белла узнала свою прежнюю Евочку. Свою первую и единственную женщину, которая встречала с ней рассвет на берегу реки, целовала её в лоб перед сном, наряжала в свои платья, валялась с ней на скомканной простыне до обеда, с блеском в глазах наблюдала за созданием её новой картины… Будто и не было всех этих криков, слёз, скандалов и непростых разговоров. – Правда? – уточнила Ева. Значит, Дмитрий Сергеевич не смог составить ей конкуренцию. Да и понятно, что никто не знал Снежинку так хорошо, как она! – Конечно. – А ты пойдёшь со мной на концерт? Я не стану петь, просто в качестве зрительниц. – Если буду получше себя чувствовать. *** На следующий день Белла проснулась если и не знаменитой, то явно более уважаемой. В просторный корпус жандармов она вошла уже не в роли подруги штабс-ротмистра Ильина, а в роли бесстрашной валькирии, без которой стражам порядка пришлось бы распутывать громкое дело гораздо дольше. – Изабелла Владиславовна, мы хотим выразить Вам огромную благодарность, – сказал Владимир Витольдович Беркутов, взяв маленькую ладонь девушки в свою руку. – Вы проявили недюжинную храбрость, неравнодушие и благородство. В наше время такие дамы – настоящая находка. – Только впредь будьте осторожнее, – улыбнулся Арсений Петрович, протянув Белле букет цветов. Было видно, что он не изменил своего отношения к дочери Владислава Оболенского, и был бы рад, если бы оказалось, что Ильин приплёл в эту историю свою зазнобу, дабы отбелить её репутацию, но показания задержанного и другие доказательства говорили об обратном. – Какая красивая девушка! – мечтательно вздохнул Измайлов. – Огонь! Я бы с ней с удовольствием обжёгся! – последние слова он прошептал чуть слышно, но они всё равно не прошли мимо стоящего рядом с ним Дмитрия Сергеевича. – Ты охренел? – прежде, чем парень успел оправдаться, его голова загудела от мощного подзатыльника. – Простите, Дмитрий Сергеевич. Я так, шутки ради. – Ещё раз услышу что-то подобное – и я за себя не отвечаю, понял? Пришедшая с Белочкой Ева чувствовала себя лишней. Жандармы не особо интересовались музыкой, поэтому её никто не узнал, и ей оставалось лишь дежурно улыбаться и кивать головой: «да, я с Изабеллой», «да, подруга». – А Вы-то что стоите? – обратился провинившийся Измайлов к наставнику. – Засмущались? – Какой ты надоедливый, – вздохнул Ильин. Он был благодарен Изабелле сильнее, чем все его сослуживцы вместе взятые. И любил её крепче, чем они могли себе представить. Это было сложно объяснить, проще нарисовать в воображении зарю, что наполняла душу светом, теплом и красотой, подобно тому, как горный ручеек наполнял собой трещины в камнях. – Белла, – Ильин подошёл к девушке. Всё-таки в усадьбе, без множества испытующих глаз, красивые слова давались ему легче. – Девочка наша дорогая… – он хотел сказать: «Ты – моя единственная радость в жизни», но решил не кидать собакам кость и не оставлять повода для сплетен. – Страшно представить, что тебе довелось пережить! Низкий тебе поклон, – с этими словами жандарм протянул Белочке ещё один букет. Ева окончательно ощутила себя третьим колесом. К Измайлову подбежал Черкалин и, убедившись, что на них никто не смотрит, толкнул его в бок: – Смотри, наш главнокомандующий влюбился. – Вижу, – Сергей расплылся в улыбке. – Ну, а что тут такого? Изабелла – очень красивая барышня. Непонятно только, чего он медлит. Они ведь сто лет знакомы! Он мог бы жениться на ней сразу после её шестнадцатилетия. – Да ей, наверное, кого-нибудь познатнее да побогаче подавай. Сейчас дамы такие пошли… Никудышные! Только они забывают, что их век короток. Эта красавица оглянуться не успеет, как станет старой девой. – Тише ты! Белла ещё не отошла от перенесённого кошмара. Ей показалось, что стрелки часов сделали десяток оборотов, прежде чем она подняла глаза на Дмитрия. – Как ты себя чувствуешь? – спросил служитель закона. – Нормально, – промолвила художница. – Правда, скоро руки от букетов устанут. Расскажешь, как прошёл допрос? Что теперь будет с… Аполлинарием? – Пока не могу ответить. Прошло мало времени, с Аполлинарием мне ещё неоднократно придётся побеседовать. Не бойся. Больше он никому не причинит зла. – Я тоже хочу поблагодарить всех вас, – начала Белочка, и её голос звучал как соловьиная трель. – Я всегда уважала людей, готовых посвятить свои жизни по-настоящему важному делу. Вы ночами не спите, заботясь о безопасности таких искательниц приключений, как я. Мужчины польщёно улыбнулись. – Вы преувеличиваете мои заслуги, – продолжила Белла. – Я не трусиха, но до отважности глубокоуважаемого Дмитрия Сергеевича мне ещё очень далеко. – Белла, перестань, – попросил расхвалённый Ильин. – Я горжусь тем, что у меня есть такой друг! И считаю, что мы все должны ему похлопать. – «Не человек, а сокровище! – язвительно подумала Ева. У неё появилась чувство, что Белла специально притащила её сюда, чтобы побольнее задеть. – Находка, самородок! Вцепился, твою мать, в девушку, как клещ, и не видит в этом ничего плохого!» – Нет, нет, нет, – не согласился Дмитрий. – Сегодня все почести – для Изабеллы Владиславовны. – Ой, как мило, – пихнул друга в бок Черкалин. – Наверное, свадьбе быть, – подхватил Измайлов. – Что подарим брачующимся? Невеста-то завидная, у неё, наверное, всего в избытке. А у меня денег – от силы на новый самовар. – Раз денег нет, значит, и дарить ничего не надо, – не поколебался напарник. – Неудобно же! Наверное, подкопить придётся. Через секунду по помещению пронёсся звук аплодисментов. *** Изабелла пожалела, что согласилась сопровождать Еву на концерт уже через десять минут после того, как они зашли в кабак. Позавчера Нева укорила её в том, что она над ней издевается и нарочно стравливает с Дмитрием, на что Белла могла лишь покрутить пальцем у виска – у неё и в мыслях подобного не было. А вот чем думала Евочка, когда настояла на развлечении, несмотря на то, что она, Белла, всё утро жаловалась на головную боль, да ещё и недавние события абсолютно не способствовали хорошему настроению, оставалось только догадываться. – Это потрясающие ребята, – сказала Ева и плюхнулась за столик. – Вроде из Петербурга прибыли. Кстати, как там Модест? – Не знаю, он мне давно не писал, – Белла укуталась в шаль и пожалела, что не взяла с собой очки, за которыми можно было бы спрятать глаза. – Ты чего-то боишься? Или кого-то стесняешься? – Нет, я просто не хочу, чтобы меня заметили твои друзья. – Ой, Белочка, не порти мне хорошее расположение духа. – Хорошее расположение духа? Откуда оно у тебя вообще взялось? Наша семья трещит по швам, Аня и Калерия от нас отдалились, а поклонник творчества моего отца оказался убийцей! – Раньше ты такой не была, – Ева смерила свою избранницу прожигающим взглядом. – Ты, наверное, сама не заметила, как превратилась в стерву! – В стерву? Ох, прости, обычно я белая и пушистая. Но только до того, как мне начинают изменять с каким-то наркоманом, устраивать пьянки на моих глазах и таскать меня по проспиртованным клоповникам! – Говорила, что не хочешь привлекать к себе внимание, а сама орёшь! Ева не воспринимала всерьёз эти «концерты для скрипки с оркестром», устроенные Беллой, как ей казалось, только для того, чтобы вывести её на эмоции. – Если я превратилась в стерву, то ты – в кого-то намного хуже, – тише сказала Белочка. – Единственное, что во мне изменилось, – это причёска, – ответила Нева, сделав глоток вина. – Я всегда была женщиной-праздником, всегда нравилась людям, любила выпить и поплясать. Просто ты об этом забыла, потому что в последние два года живёшь одновременно как большой ребёнок и как деревенская бабка. Скука, книги, вечный бардак, разговоры о соседях… Ты хотела и меня затащить в этот кошмар. Ева тряхнула огненной гривой, несколько прядей коснулись плеч Изабеллы, и ту передёрнуло. Всё показалось бедняжке очень страшным, чужим: и это прикосновение, и холодок, которым её в этот момент обдало, и жёсткость выжженных волос, и их фривольный цвет. – Но я выразила протест, и тебе это не понравилось, – продолжила певица. У неё нарушилось дыхание, и она решила, что это – последствие дневного употребления морфия. – Давай не будем ничего усугублять и просто послушаем музыку. Изабелла уткнулась лицом в ладони. Воображение начало рисовать ей страшные образы, что закрутились в голове, как калейдоскоп. Будто её жизнь представляла собой единый подгнивающий, но ещё не мёртвый организм, от которого исходил тлетворный запах, уничтожающий всё живое в радиусе нескольких метров. И в этом организме было нечто, причиняющее ей, Белле, особую боль, – это её зависимость от Евы; она представляла собой глубокую рану, наполненную желтоватой жидкостью с примесью крови. – О, красавицы, я вас нашёл! – вдруг прозвучал рядом с девушками мужской голос. Нева обернулась, увидела Георгия и растерялась. Он совсем потерял совесть? Как он мог к ней приблизиться, когда она не одна? – Что тебе нужно? – спросила певица, боясь, что Белла сейчас сорвётся и убежит, но та, напротив, крепче вжалась в стул, будто намереваясь провалиться с ним под землю. – А что ты можешь предложить? – засмеялся Полонский. – Расслабься, я просто хотел спросить, не видела ли ты здесь кого-нибудь из наших? Например, Оленьку или Сергея. – Нет. Проваливай, – Ева сверкала глазами и полыхала щеками. Она даже в дурном сне не могла увидеть то, что сегодня происходило наяву. – У тебя что-то не так со взглядом, – промолвил Георгий, заметив её суженые зрачки, плохо реагирующие на свет. – Слушай, под чем она? – и провёл пальцами по руке Изабеллы, привлекая к себе её внимание. – Не трогай Белочку! – вскипела Ева. – Со мной всё в порядке! – Что значит «под чем»? – не поняла Белочка. – Ты почему за ней не следишь? – в вопросе Георгия прозвучала чёткая претензия. И тут Изабеллу прошибло насквозь. Ярость сковала её лёгкие и застелила глаза, по шее сползла капелька пота. А за её спиной будто распахнулись огромные крылья – улететь от всего этого, унестись! Эмоции были звериными, она ненавидела всех вокруг. Наверное, даже Аполлинарий не испытывал такой злости к своим жертвам. – Ева, – прошипела Белочка. – Ты – самое худшее, что случалось в моей мерзопакостной жизни! Я ни о чём никогда так не жалела, как о нашем знакомстве! Будь проклят тот день! Каждый его час, минута, секунда! Полонский захотел ретироваться, но голос совести завопил, что он не должен оставлять любовницу в настолько плачевном положении. Ева широко распахнула глаза. И они тоже показались Изабелле чужими: ошеломлённые, со странными зрачками. Смотришь в них – и будто в Геенну огненную летишь. – Я хочу, чтобы ты убралась от меня восвояси! И если ты ещё раз надумаешь вернуться через несколько лет, знай, что у тебя ничего не выйдет! Так будет лучше всем: тебе, мне, Калерии, Ане, твоим друзьям! – Успокойся, – попросила Нева. Ситуация вышла из-под контроля, на них глазели люди за соседними столиками. – Выпей воды. – Оставь меня в покое! – всхлипнула Белла. Пульс стучал в её висках с такой силой, что она почти не расслышала слов возлюбленной. – Дай мне пожить спокойной жизнью! Эта любовь мне уже поперёк глотки! Я устала! Я не могу чувствовать! Хватит! – Вот так номер… – протянул Полонский. Интересно, что его ждало через час-другой? Тут были два варианта. Первый: Евонька его убьёт, закопает, потом откопает, плюнет на труп и зароет обратно. И второй: Евонька переедет к нему с багажом косметики, платьев и туфель, а через недельку начнёт заставлять ставший их общим дом зеркалами и цветами. – Приди в себя, Снежинка, – Ева не оставляла попыток ласковым тоном погасить внутренний пожар своей возлюбленной. – Тише, – теперь и Георгий решил не отмалчиваться. – Вон, все смотрят. – Пусть смотрят, мне плевать! – заплакала дворянка. – Я ухожу. – Да куда ты пойдёшь, сядь! – рявкнул Полонский, опустив руки на чужие хилые плечи. Он был слишком силён, и Белла не могла ему противостоять. – Только людей зря переполошишь! Не видишь, кабак битком набит? Белочка была вынуждена признать, что он прав. За то время, пока они были увлечены ссорой, в небольшое помещение пришли новые зрители. И если она ринется в толпу, расталкивая всех локтями, её задавят или затопчут, как мышку. – Вот все начнут расходиться, и ты пойдёшь, – продолжил мужчина. – А спектакли устраивать незачем. Люди пришли посмотреть не на тебя, а на группу из Петербурга. – Спасибо, Егор, – поблагодарила любовника Ева. – Кошмар, вокруг не протолкнуться! Наверное, тебе придётся стоять здесь весь оставшийся вечер. – Ничего, я не гордый, – пожал плечами Полонский. – Меня больше тревожит твоё состояние. Тебе точно не нужна помощь? Что ты употребляла? – Закрой рот. Белла всхлипывала, сжимающий горло спазм причинял ей боль. Знакомое предчувствие ужом заползло под кожу. Нет, это – не конец. Сегодня произойдёт ещё какое-то потрясение. На сцену вышли люди, лиц которых барышня не разглядела из-за пелены слёз. Очень громко заиграла музыка, зрители взорвались аплодисментами. – «Боже, хочу домой! Хочу к папе!» – думала Белочка. Дрожащие пальцы Евы легли на её ладонь. Изабелла ещё не догадывалась, что это нежное прикосновение – последнее, что останется от единственной настоящей любви в её жизни. – Успокойся, маленькая, – прошептала Нева. – Я на тебя не злюсь. Скоро пойдём домой. Всё наладится, я тебя люблю. – Не трогай меня, – рвано выдохнула Изабелла. Её жизнь крошилась, погибала, как пресловутое стекло под грузной подошвой. – Присмотри за ней, – указала Нева Георгию. – Мне нужно отлучиться. – Куда? – обеспокоился тот. – Ты там не протолкнёшься, подожди, пока народу поубавится. Полонский всегда чувствовал себя на подобных сборищах как рыба в воде, но сегодня даже ему было некомфортно. Ибо вокруг него словно ходила многоголовая лернейская гидра. – Я на особом положении, – засмеялась Ева и зашлась в кашле. – Если тебе нужно чего-нибудь употребить, – Полонский схватил её за локоть и заговорил с трудом различимым шёпотом, – я тебе дам. – Я не наркоманка, – бросила Ева и стала протискиваться к выходу. Белла краем глаза увидела, как зрители начали трогать Еву за руки, пытаться обнять или поцеловать. Всё вокруг сократилось до клетки негатива. Стоящий рядом мужчина был для Белочки самым страшным чудовищем на всём белом свете. – А что тут за шум? – вдруг прозвенел рядом со столиком приятный женский голос. Полонский узнал дамочку из их компании – размалёванную и подвыпившую Катю. – Отцепись, тут и без тебя толкучка, – равнодушно сказал он. – А Вы с Евой поссорились, да? – защебетала Катя. – Изабелла, почему Вы молчите? – Катя, я предупреждаю в последний раз! – голос Георгия прогремел, как раскат грома. Белочка не знала, сколько времени прошло, прежде чем вернулась Ева. Она мыслила с тектонической медлительностью, каждая секунда была борьбой за остатки здравомыслия. – Я заберу её домой, – решила Изабелла, но Ева направилась не к столику, а прямиком на сцену. Зрители взорвались шквалом аплодисментов. В такие моменты Белла особо ярко понимала, что её возлюбленная – настоящая звёздочка, пусть и непринятая широкой публикой. Но одно ясно как божий день – второй такой женщины на сцене больше не будет. Даже через много тысяч лет. Ребят из Петербурга такое вторжение ничуть не смутило, они с удовольствием поцеловали руку рыжеволосой диве. В кабаке творилось что-то немыслимое: то тут, то там раздавались улюлюканья, свист и топот ног. – Как настроение? – спросила Ева. – Хорошо! Замечательно! Прекрасно! – закричали с разных углов. – Ева, мы любим тебя! Двое девушек в гуще событий упали в обморок, но даже это не поубавило восторга собравшихся. Полонский стрелял глазами, соображая, есть ли тут чёрный выход. – У меня есть для вас совершенно новая песня, – объявила Ева, обхватив за шею стоящего слева от неё музыканта. Тот не остался в долгу и обнял её за талию, а потом поднял на руки. – Ох, только не кидай меня в толпу! Я боюсь сломать ноги! – Я держу на руках богиню! – взвыл в экстазе парень. – Не могу на это смотреть, – с отвращением выплюнул Полонский. – Песня называется «Десятая муза», – начала Ева, но вдруг замолчала и слезла с рук музыканта. – Подождите… Мне нехорошо. – Ева! Ева! Красавица! Талантище! – продолжали скандировать зрители. Певица улыбнулась, и в этой улыбке было что-то беспомощное. – Можно мне воды? – хрипло спросила она у окруживших её ребят. – Ева! – крикнула Белла и вскочила из-за стола, но Георгий впечатал её обратно в стул: – Сиди, дурья голова! – Но ей ведь плохо! – предчувствие чего-то жуткого стало непереносимо острым. Кто-то невидимый сжимал внутренности Белочки, терзал пальцами трахею, наглаживал позвоночник. Тем временем один из музыкантов принёс Еве стакан воды, который та с трудом удержала в слабеющих пальцах. Гомон стал стихать. Ева опустилась на последнюю ступеньку лестницы. – Ребята, мне нужно отдохнуть минутку, – сказала она. – У меня в глазах темнеет. – Ева! – пронзительно закричала Белла и, изо всех сил укусив за руку удерживающего её Полонского, ринулась к сцене. Но своей цели она не достигла, так как была остановлена двумя молодыми людьми. Несмотря на приятную наружность, от них сразу потянуло чем-то враждебным. Куда более сильный Георгий растолкал столпившихся чуть ли не ногами, не забывая кричать: «Отойдите, уроды!» и «пустите меня к Еве!» Во всём этом потоке безумия кто-то побежал звать доктора, Полонский же поднял на руки единственного человека, к которому питал тёплые чувства, и услышал умоляющий шёпот: – Белла… Выведи Беллу… – Ева! Твою мать! Какого хрена?! – закричал Георгий, понимая, что отдал бы многое за то, чтобы рыжая бестия открыла глаза со словами: «Ха, поверил? Испугался? Наложил в штаны?» – Вот это птичка, – присвистнул один из парней, рассматривая Беллу. – Та самая вечная муза? Хороша, ничего не скажешь. – А что ты умеешь, прелесть? – вторил ему приятель. – Петь? Писать стихи? Ничего из этого? Может, хоть бёдрами хорошо работаешь? – Отойдите, – Белла до сих пор не упала в обморок только благодаря механизму психологической защиты: у неё снова возникло чувство, что это сон или галлюцинация. – Где эта мерзавка?! – окрик какой-то женщины клеймом отпечатался в ушах у Беллы и запульсировал вместе с жилкой на виске. – Которая накричала на нашу Еву! Довела человека! Она не могла далеко уйти! В момент, когда Белочка решила, что всё кончено, к ней подбежал Георгий. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что здание охватил огонь, а люди любой ценой пытались спастись. Кто-то упал на пол, кто-то загибался от чужих случайных ударов локтями, у большинства оторвались пуговицы на одежде и растрепались причёски. – Куда Вы меня тащите?! – спросила Белла. – Не надо! Отпустите! Я хочу к Еве! – Дура, я спасаю тебя! – процедил Полонский и, ударив в лицо преградившего им дорогу парня, потянул бедняжку к двери. Когда они почти достигли выхода, Изабеллу кто-то схватил за волосы. Она дёрнулась, и несколько белоснежных прядей остались в чужих пальцах. – Я её нашла! Нашла! – прогремело в воздухе. На Беллу хлынул холодный ветер. Она поняла, что оказалась на улице, и упала на землю. Слёз уже не было, но нестерпимая мука по-прежнему терзала лицо. – Вставай, – приказал Полонский. – Что с Евой? – спросила Белочка. Сейчас первая московская красавица выглядела так, словно пережила возмездие: по её измазанному землёй личику чертил дорожки холодный пот, на виске виднелась гематома, клочка волос не доставало. – Я не знаю! Ещё двадцать минут назад всё было нормально! Что она пила? Что употребляла? – Я не следила за этим, – выдавила из себя девушка, и это так взбесило Георгия, что он занёс над ней руку для удара, но в последний момент передумал. – А кто, мать твою, должен был следить?! Ты совсем ненормальная?! Правильно говорили в народе, что самые подлые, нечестивые и хитренькие людишки всегда скрываются под маской ангелочков. Полонский ненавидел Изабеллу и спас её только потому, что его об этом попросила Ева. – У меня огромное желание бросить тебя тут ко всем чертям! – начал мужчина, но вдруг из кабака повалили люди. Белла не поднялась на ноги – в слезах, в поту, в состоянии, которое не под силу передать, – она просто не смогла этого сделать. Видимо, кто-то свыше услышал её и смилостивился, позволив остаткам её сознания улететь, будто воздушному змею. – Вот суки! Поднимайся, дура! Но Изабелла уже не услышала этих слов. *** – Дмитрий Сергеевич! – Измайлов влетел в кабинет с побледневшим, как мраморное изваяние, лицом, и с горящими глазами. Его наставник спал, положив под голову одну из папок. Сергей пообещал не тревожить его сегодня. Знал, что Ильин намучился с новой формой заполнения бумаг, допросами и, главное, с делом о пропавших девушках. Почти каждый час раскрывались новые подробности: Аполлинарий, которого на самом деле звали Андреем Владимировичем Биктимировым, совершал преступления не один, а со своим старшим братом, личность и местоположение которого долго не хотел раскрывать, так как сам боялся его пуще огня. Дмитрий Сергеевич не видел в Андрее безумца и потрошителя, даже несмотря на пережитое нападение, что не закончилось смертельным исходом только по счастливой случайности. Опытный жандарм понял, что всем заправлял тот, кто старше и сильнее духом. Тот, с кем ему ещё предстояло столкнуться лицом к лицу. У Измайлова не осталось выбора, но будить сослуживца напрямую он не решился, поэтому подошёл к окну и раздвинул шторы, впустив в помещение вечерний свет. Этого оказалось достаточно, чтобы Дмитрий зевнул и приподнял голову. – Серёж, который час? – спросил Ильин, заметив товарища. – Где-то восемь. Дмитрий Сергеевич, в центре города бог знает что делается! – В каком смысле? – Кто-то известный умер. Или чуть не умер. Возле одного из кабаков с большой проходимостью собралась толпа. Орут, матерятся, дерутся! Не представляю, что будет, если мы не вмешаемся! – Час от часу не легче. Собирайся, поедем, – Дмитрий Сергеевич давно «перерос» городские беспорядки, предпочитая решать куда более серьёзные вопросы, но беспокойство подопечного передалось ему за долю секунды. – «Кто-то известный» – это кто? Политик? Деятель искусства? – По-моему, певица. – Что? – Дмитрия словно ледяной водой окатили. Хотя, казалось бы, с чего ради? – А как её зовут, не слышал? – в городе было немало певиц, но почему он подумал именно о Еве? – Где мне слышать? – Ты готов? Выдвигаемся. Через пятнадцать минут служители закона были в центре города. Столпотворение около злачного места не прекратилось, но Дмитрий не был впечатлён – он на своём веку насмотрелся всякого, а происходящее выглядело как паршивая демонстрация, вышедшая из-под контроля. – Что здесь случилось? – спросил он у стоящего поодаль от остальных темноволосого мужчины в узких брюках и расстёгнутой рубашке. Жандарм не знал, что это – убитый горем Алексей, последний настоящий друг Евы. – Я – Ильин Дмитрий Сергеевич, штабс-ротмистр. – Я недавно подошёл, – ответил увешанный побрякушками незнакомец. – Певицу Еву Тайлову в больницу забрали. Может, Вы слышали о ней? – Господи боже! – выдохнул жандарм. Конечно, он слышал. Очень много раз. – А что с ней? – Я не знаю, – помотал головой Алексей. – Никто не знает. Всё было хорошо, она пила вино, общалась с поклонниками. Вышла на сцену, хотела исполнить новую песню… Через минуту сказала, что ей плохо… Что в глазах темнеет… – А Белла была с ней?! Такая маленькая, светловолосая. – Можете не описывать, я хорошо знаю Изабеллу. Её увезли в другую больницу. На неё толпа напала, чуть не британский флаг не порвали. Сволочи! Дмитрий Сергеевич клацнул зубами. Другой человек на его месте впал бы в отчаяние, но страж порядка не имел на это права. Он привычным жестом схватил закреплённый у пояса пистолет и выстрелил в воздух. Несколько впечатлительных девушек упали в обморок, остальные смолкли и стали растерянно переглядываться, а Измайлов, за годы службы так и не привыкший к страшному звуку, чуть не бросился на шею своему наставнику. – А ну-ка, угомонитесь, суки, – приказал штабс-ротмистр голосом, лишённым интонации и тональности. – Думали, вам этот беспорядок с рук сойдёт? Самые активные поедут с младшим унтер-офицером, – он уже приметил нескольких особенно крикливых и драчливых зачинщиков. – А остальные – разойдутся по домам. – Дмитрий Сергеевич, а как же… – пробормотал Сергей. – Вы не поедете? А я один справлюсь? – Я в тебя верю, – ответил сослуживец. – Вы тоже тут не стойте, – обратился он к Алексею, которого не покоробило ни его заявление, ни даже выстрел: настолько он был погружён в свою печаль. – А я должен навестить Изабеллу. Клянусь, если с ней что-нибудь случится… – в этот момент Дмитрий был похож на палача перед вынесением приговора. – Я всех в порошок сотру. *** – Как Вы сюда попали? – исполинским тоном спросил доктор: немолодой, высокий мужчина в халате, пережившем, наверное, битву при Нарве. – Простите, мне нужно к пациентке, – ответствовал Дмитрий Сергеевич. – Кто Вас впустил? Часы посещения уже закончились! С десяти до семи. – Я понимаю, но, думаю, мы сможем договориться. – Мне послать кого-нибудь за земской полицией? – ощетинился доктор, которому осточертели взяточники. Он поддавался им, но после испытывал очень уж сильные муки совести. – Полиция уже здесь, – Дмитрий расстегнул пальто, позволив спорщику разглядеть свой тёмно-зелёный сюртук с воротником, круглыми манжетами и красными кантами по боку. – Позвольте представиться, Ильин Дмитрий Сергеевич, штабс-ротмистр. Теперь будем иначе разговаривать? – Назовите фамилию пациентки, – кивнул доктор. Спустя пять минут жандарм оказался в палате с обшарпанными стенами. Белла лежала на железной кровати, под тонким одеялом. Дмитрий почувствовал, как у него отлегло от сердца – тот незнакомец преувеличил, серьёзно она не пострадала. В глаза бросались только две ссадины – на виске и локте. Её губы и нос были измазаны в земле, спутанные волосы касались пола. Дмитрий подошёл ближе и Изабелла привиделась ему куклой или царской невестой, что почивала в хрустальном гробу мёртвым сном. – Как она? – спросил он у доктора. – Давно к нам в таком состоянии пациентки не поступали. Я решил вколоть ей побольше успокоительных, чтобы она проспала ближайшие три дня с перерывами на еду. Организму необходимо восстановиться, иначе это обернётся пожизненным пребыванием в лечебнице. Дмитрий Сергеевич коснулся бледных тонких пальцев с обломанными ногтями. Белла не отреагировала. Возможно, она его не узнает, когда проснётся. За что её так била судьба? За чьи грехи она расплачивалась? Ильин вспомнил других дворянок и ему захотелось заплакать. У них не было ни врождённой красоты, ни острого ума, ни широкого кругозора, ни порядочности. Но они наслаждались жизнью – ходили по балам, танцевали, одевались в шелка, мазали заморскую икру на хлеб. Все их проблемы – подобрать сумочку к туфлям и проследить, чтобы муж поменьше денег проиграл. Можно, конечно, сослаться на то, что «со временем и у Беллы всё будет», но данный аргумент казался Дмитрию Сергеевичу до тошноты отвратительным. На подобные фразы почему-то молились все его прошлые наставники: «Ой, я тоже в восемнадцать лет только и делал, что сдувал пыль с архивных полок», «у меня в двадцать тоже не было личной жизни», «я приобрёл своё жильё к тридцати годам», «всё будет, если уметь трудиться и ждать». Да, всё. Кроме молодости, красоты и здоровья. – Пожалуйста, приходи в себя, – попросил Ильин. Крохотная ладонь Белочки дважды могла бы поместиться в его руку. – Мне тебя не хватает. Знаете, – он резко повернулся к доктору. – Я заберу её домой. – Как? Но это не положено! Вы ей кто? Супруг? Родственник? – Никто, – пожал плечами жандарм. – Но какое это имеет значение? – Большое, – грустно вздохнул доктор. – Странно слышать такой вопрос от служителя закона. У Вас на неё нет никаких прав. Но, учитывая Вашу должность и сумму, которую Вы мне предлагали… – он снова решил пойти на сделку с совестью. – Можно узнать, кто её сюда доставил? – Крепкий темноволосый мужчина, – доктор наморщил лоб, припоминая подробности. – Своей фамилии он не назвал, и вообще, быстро ушёл, словно боялся чего-то. – Ну вот. Не знаю, кого поблагодарить. Ладно, не будем терять время. Что-нибудь подписать нужно? *** – Нам нужны новые игрушки, которые можно будет повесить над кроваткой, – проворковала Алёна, опустив Влада на матрасик. – Вернее, не нам, а Власлику… Он улыбается! Посмотри! Модест! Модестушка! – Тише, – засмеялся Модест. – Я вижу, – он подошёл, обнял невесту за талию и почувствовал губами мягкость её волос. – Это рефлекторная улыбка, для осознанной он слишком маленький. Пройдёт недельки три, и он начнёт улыбаться по-новому. Ты это легко поймёшь. Та улыбка будет предназначена только тебе. – Какой ты умный, – промолвила Алёнушка, готовая от каждого слова жениха растаять, как сахарная вата, и растечься, как сливочное мороженое. – Необязательно крепить над кроватью целую карусель. Достаточно будет одной яркой детали, чтобы наш кусочек ветчины учился фокусировать на ней взгляд. – Модесточка! – осерчала Алёна. – Кусочек ветчины! Как скажешь что. – А что? Ты посмотри на него – маленький, розовый. – Ещё можно заказать погремушки на резинке, чтобы их можно было натягивать и отпускать. Просто висящие предметы могут быстро наскучить. – Не знаю насчёт погремушек, – Модест оттенил интонацию до порочного подтекста. – Но тебя я сегодня точно натяну. А также и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра... Секунд двадцать Алёна смотрела на юношу, не понимая смысла его слов, а потом покраснела и упала лицом в подушку, задыхаясь от смеха. – Зачем ты меня постоянно смущаешь? Вместо ответа Модест подошёл к кровати и навалился на возлюбленную, вызвав у той попытку сопротивления и писк: «Ой, раздавишь!» Он погладил её щёку, убрал волосы с её шеи и поцеловал уже ничем не прикрытую кожу. Вскоре поцелуй стал более страстным, и Алёна поняла, что завтра ей снова придётся повязывать шарфик, чтобы скрыть засосы. – Мне так нравится любить тебя, – прошептала девушка. – Я не знаю, как растолковать. Просто некоторые от любви плачут, не находят себе места, и это мучение. А мне с тобой спокойно… Модест одарил её улыбкой кота, до отвала наевшегося сливок. Он бы сам никогда не подумал, что будет счастлив от возможности растворяться в другом человеке. Перенеся вес на одну руку, Модест провёл свободной ладонью по животу Алёны и медленно поднялся к груди. Но ненастойчивый стук в двери вырвал влюблённых из сладкого плена. – Кого там принесло? – пропыхтел Модест. Должно быть, что-то подобное чувствовал спаниель, когда у него из-под носа забирали лакомую косточку. – Да ещё и на ночь глядя! Алёна, никуда не уходи. Я скоро вернусь. Алёна послала ему воздушный поцелуй, поднялась с кровати и дошла до трюмо. Затем улыбнулась своему отражению, провела расчёской по волосам и нанесла духи на шею. Модест вышел из спальни и столкнулся с улыбающимся Кириллом. – Чего тебе? – недружелюбно спросил юноша. – Раньше прийти не мог? Всю малину испортил. – «Интересно, они чем-нибудь, помимо плотских утех, занимаются?» – с ноткой зависти подумал Никольский, а вслух объявил: – Модест Владиславович, мне пришло письмо от Арсения. Я подумал, что будет неправильным утаивать это от Вас. Там написано о Вере Павловне. – Вот так новости! – удивился молодой дворянин. Он не скучал по Вере, но ему было интересно, что с ней сейчас. Да и Алёнушка переживала. – Читай. – «Здравствуйте, отец», – начал Кирилл, развернув аккуратный бумажный лист. – Так, это неинтересно… Вот: «у Веры Павловны всё в порядке. Она углублённо занимается историей, арифметикой и литературой. На следующий год планирует пойти работать учительницей для ребят от семи лет». – Слава богу, – кивнул Модест. – Мне хочется, чтобы у неё всё было нормально. – Читаю дальше: «Она признаётся, что скучает по сыну, но не жалеет о своём решении. Недавно за ней начал ухаживать приличный молодой человек из творческой семьи, но сама Вера говорит, что пока не заинтересована в отношениях». – Значит, между ними на самом деле ничего не было и нет, – изогнул бровь дворянин. – Вы про Арсения? Они с Верой остались друзьями, – улыбнулся Кирилл. – И вот ещё, – и достал из-за пазухи второй конверт. – Это письмо лично Вам. От некого Ильина Дмитрия Сергеевича. Модест почувствовал, как его виски запульсировали, а под коленями стало неприятно томно. Дмитрий Сергеевич никогда не писал ему писем. Это могло значить только что-то очень плохое. С Беллой приключилось несчастье? Но тогда бы он узнал об этом от Евы. – Это друг нашей семьи, – ответил парень осевшим голосом. – Белла с ним хорошо общается. Ох, мне не по себе! – Отчего же? – весело уточнил Кирилл. – Он женат? Если нет, то может, он решил пригласить Вас на их с Изабеллой свадьбу? – Дурак! Спасибо, я пойду. – Да, не заставляйте ждать молодую невесту. На подкашивающихся ногах Модест вошёл в спальню. – Что случилось? – с тревогой поинтересовалась Алёна. – Кириллу пришло письмо от сына. Арсений пишет, что с Верой всё в порядке. Она учится, а в следующем году планирует начать работать. – Ой, как хорошо! – просияла Алёнушка. – Я волновалась за неё. Надеюсь, она будет так же счастлива, как мы. А почему ты такой испуганный? – А мне пришло письмо из Москвы. От друга нашей семьи. Мне кажется, там что-то нехорошее. – Пока не прочтёшь, не узнаешь. Успокойся. – И Белла мне в последнее время не писала… – Модест вспомнил о суицидальных помыслах своей старшей сестры, и его бросило в жар, чтобы затем окунуть в холод. – Нужно собраться с духом. Он стал читать: «Здравствуйте, Модест Владиславович. Вынужден сообщить Вам очень грустную новость – умерла Ева Андреевна Тайлова, Ваша подруга и любимая женщина Изабеллы. Никто точно не знает, что с ней случилось. Ей стало плохо во время выступления, зрители послали за доктором. После её забрали в больницу, где она и скончалась той же ночью. Доктора и поклонники разделились на три лагеря: первые говорят, что причиной стала передозировка морфием и, возможно, другими наркотиками, вторые утверждают, что всему виной проблемы с сердцем – Ева много на себя взваливала и мало отдыхала, и третьи склоняются к версии о самоубийстве, поводом для которого послужили проблемы Евы в отношениях с Изабеллой. Находятся те, кто считают, что Ева инсценировала свою смерть. Против Беллы ополчились друзья и обожатели Евы. Я боюсь, что это перерастёт в травлю. Пока Белочка ни о чём не знает – она который день спит под действием успокоительных. Доктор сказал, так будет лучше. Пожалуйста, примите мои соболезнования. Похороны на этой неделе, но мы с Беллой туда не пойдём, это небезопасно. Вы тоже вряд ли не успеете проводить в последний путь свою подругу, но Вы ещё можете приехать на поминки, они будут через девять дней. Крепитесь». – Херня какая-то! – закричал Модест, отбросив письмо. Алёна, в присутствии которой он крайне редко повышал голос, вся сжалась и задрожала. В кроватке заплакал Власлик. – Этого не может быть! Что он выдумывает! Чтобы Ева… Да никогда! – Тише, малыш, тише, – зашептала Алёна, взяв на руки Власлика. – Что там? – обратилась она к Модесту срывающимся голосом. Парень был не в силах произнести эту новость вслух. Ева умерла… Как так? Эти два слова не могли стоять рядом друг с другом! Модест пока не чувствовал горечи – его сознанием и телом овладевало лишь тупое недоумение. Может, Ева решила данной сенсацией и последующим «чудесным воскрешением» подогреть интерес к своему предстоящему концерту? Многие артисты проворачивали что-то подобное, ведь чёрная раскрутка – самая эффективная. Но семья бы точно знала о её планах. Получается, доктора ошиблись? Конечно, давно известно, что у них опилки вместо мозгов! – Ничего, – ответил Модест. – Филькина грамота какая-то… А потом опустился на пол и заплакал. Алёна проглотила ком в горле, положила Власлика обратно в кроватку и подняла письмо. Она часто называла себя трусихой, но многие из прошлых господ позаботились о том, чтобы чувство страха стало для неё привычным. Она умела брать себя в руки, когда возникала такая необходимость. – Суки, – прохрипел юноша. – Твари! Алёнушка, чьи навыки чтения и в спокойной обстановке оставляли желать лучшего, начала знакомиться с письмом, путаясь в слогах и знаках препинания. А когда до неё дошёл смысл написанного, сложила руки у рта и охнула. – Кошмар, – уже открыто паниковал Модест. – Как теперь жить-то… Что будет с Беллой… Я не могу… Нет… Это конец… – Тихо, Модесточка, – попросила Алёна. – Уже поздно! Константин Борисович проснётся! Юноша до крови укусил губу. Капли пота проступили на заледеневшей коже. Месяц назад он лежал на коленях у Евы и держал в зубах косячок, пока та гладила его волосы. Несколько месяцев назад – показывал ей нательное бельё, которое собирался подарить Алёне, и слушал, какой он дурак. Ещё раньше – обнимал её одновременно руками и ногами, жалуясь на Веру и дедушку. – Что-то здесь нечисто, – Альберт постарался произнести это твёрдо или хотя бы внятно, но вышло жалко и неразборчиво. – Я хорошо знаю Еву… Знал. Она не могла добровольно уйти из жизни. Белла – да. Но не Ева. Сердце… Да какое сердце?! Ева на него никогда не жаловалась. Наркотики… Она не была наркоманкой! Да, она курила траву, но это другое! А вот то, что талантливая и очень яркая певица была костью в горле для многих бездарностей, – это неопровержимый факт. Ещё находились те, кто презирал и ненавидел Еву за её многолетнюю связь с девушкой, объясняя это тем, что она подавала дурной пример своим поклонницам. – Наверное, её убрали, – вымолвил Модест. – Что-то подсыпали в бокал, отравили. На эту тему можно было рассуждать сколько угодно, но ясно было одно: если смерть Евы Тайловой – реальность, она станет громкой и трудноразрешимой загадкой. Но главное – что делать с Белочкой? Модест вцепился в волосы. Ему хотелось скулить, словно его облили кислотой. Он не испытывал огромной любви к старшей сестре – она вредная, истеричная, и от двадцати минут общения с ней можно было впасть в тоску на месяц. Иногда она до скрипа зубов раздражала его своей правильностью и помешательством на памяти родителей. Но он помнил, как она возилась с ним в детстве, как читала ему сказки, пробовала накормить его кашей, гладила его по голове, плакала, когда он в кровь расшиб коленку. Как уже взрослая девушка обнимала его, прося: «Не кури так много, пожалуйста», как приняла его любовь к необразованной крестьянке… Наверное, и платья Алёны тогда не Белла изрезала. После смерти отца Белочка держалась в этом мире на силе божьей, не иначе. Папиной любимице было очень плохо здесь. А в промозглую раннюю осень вечная муза Изабелла осталась ещё и без своего Демиурга. Без «алкоголички с манией величия», которую любила насквозь и навылет. – Надо ехать, – постановил Модест. – Господи, прямо сейчас? – всполошилась Алёнушка. – Подожди, я с тобой. А Власлика возьмём? Я его одену, это займёт пять минут. – Нет, вы оставайтесь, – ответствовал жених. – Мне так будет спокойнее. На улице темно и холодно, уже несколько дней льют дожди. Да и в московской усадьбе сейчас такая обстановка, что врагу не пожелаешь. Поминки, слёзы, крики… – Модесточка, пожалуйста! – взмолилась девушка, схватив его руку и прижав к губам с таким обожанием, с каким путник в пустыне прикладывался к живительному оазису. – Не бросай нас! Как мы будем без тебя?! Что я скажу Константину Борисовичу? Клянусь, я не доставлю тебе проблем! Ничего не испугаюсь, никак тебя не потревожу! – Алёнушка, – измождённо протянул Модест. – Перестань, ради бога! Мне не до твоих истерик! Мне нужно спасать свою старшую сестру. Если я этого не сделаю в ближайшее время, будет слишком поздно, понимаешь? Юная крестьянка закивала головой и опустилась на кровать. Время без Модеста нельзя было назвать жизнью. Это было студёное пустое пространство. Без него Алёна попросту ходила как потерянная; ей кусок в горло не лез, всё валилось из рук. – Что ты? Обиделась? Испугалась? – зашептал Модест. – Я пробуду в Москве совсем недолго. – Что мне делать без тебя? – зашептала Алёна. – Прикажи что-нибудь… – Сшей новое постельное бельё, – брякнул юноша первое, что пришло в голову. – И следи за Владиком. – Это само собой! – Дедушке всё Кирилл объяснит. Я попрошу его чего-нибудь соврать. *** Белла проснулась на вспотевшей простыне. Она не чувствовала ничего: ни границ времени, ни голода, ни боли от долгого пребывания в одном положении. Только во рту было сухо и по зрачкам бил проникающий сквозь шторы свет. Ищущий отдыха разум сполна получил желаемое. Девушке казалось, что она выспалась на месяц вперёд. – Ева, – хрипло позвала она, но в спальню вплыл силуэт мужчины. Белла сразу поняла, что это не Дмитрий Сергеевич и не Тимофей, и не увидела других вариантов, кроме как закричать. Правда, горло воспроизвело лишь новую порцию хриплого карканья. – Нет, нет, не бойтесь! – заговорил незнакомец. Он подошёл ближе, и Белла разглядела негустую тёмно-русую шевелюру, уставшее лицо и, главное, – знакомый тёмно-зелёный сюртук с воротником. – Я здесь, чтобы защитить Вас. – Кто Вы? – Илья Львович Морозов, корнет. – Что Вы делаете в моём доме? Белла услышала, как из коридора доносятся шаги, не принадлежащие никому из её семьи. Получается, в усадьбе, которую она всегда считала своей крепостью, ходили посторонние люди? По какому праву? Кто им позволил? Где Ева, Калерия, Аня? Что случилось?! – Дмитрий Сергеевич попросил меня сидеть под дверями спальни и охранять Вас. – Что за чушь? От кого меня нужно охранять? А где он сам? – Он обещал подойти ближе к десяти вечера. У него много работы. – От кого меня нужно охранять? – повторила свой вопрос Изабелла. – Где девочки? Где Ева? – Ох… – жандарм вздохнул так, будто только что преодолел марафон на длинные дистанции. – Пожалуйста, не вставайте. Вам нужно набраться сил. – Что с моей семьёй?! Кто ходит в коридоре? – Там ещё парочка жандармов. Я надеялся, что этот разговор выпадет на долю Дмитрия Сергеевича. Он с Вами хорошо знаком, наверное, догадался бы, как утешить… – Чего Вы добиваетесь? Чтобы я окончательно рехнулась?! – Ваша подруга… Её больше нет, – сказал Илья Львович. Словно загнал гвоздь в крышку гроба. – Как? – Белла подняла глаза, и они показались мужчине чёрными, как душа грешника. Может, их затопило горем? – Как объяснил Дмитрий Сергеевич, она умерла сразу после того, как её забрали в больницу. Говорят, это либо случайная передозировка наркотиками, либо намеренное самоубийство, – Илья Львович выстрадано вздохнул. – Она была певицей, да? Её поклонники обескуражены и пребывают в трауре. Примите мои искренние соболезнования. Пять лет назад я сам потерял друга детства. Знаю, как это тяжело. Белла уставилась на портрет отца на стене. Позже она поняла, что ей нужно было хоть на чём-то сосредоточить внимание, чтобы остаться в твёрдой памяти. Бред. Абсолютный, форменный, дикий. Ева не могла уйти навсегда. Так люди не уходят. Это мама долгое время медленно передвигалась по комнатам, ничего не ела, плакала, говорила, что «угасает» и «врастает в землю», а позже – истекала кровью и лежала в заполненной цветами больничной палате. Это отец несколько лет пил и мучился, и все жители усадьбы догадывались, что происходящее завершится трагедией. Это Тимофей мог уйти навсегда, потому что он уже старенький, прожил долгую жизнь, а в последнее время часто кашлял, жаловался на боль в ногах и всё присаживался. В конце концов, это Дмитрия Сергеевича в любой день могли застрелить или зарезать на боевом задании. А Ева… Ей не было и тридцати пяти. На той неделе она танцевала в коридоре, завернувшись в синюю шторку, готовила пончики, трясла рыжими локонами, кружила Калерию по комнате. Ничего не предвещало беды. Она не могла уйти навсегда. – Невозможно… – промолвила Изабелла. Ведь она с ней не попрощалась. Не сказала ей самого главного. За пять минут до того, как Ева вышла на сцену, они смотрели друг на друга волками. – Я понимаю, это непросто принять, – сочувствующе кивнул жандарм. – Но нужно держаться, ведь у Вас маленькая сестрёнка. Скоро Дмитрий Сергеевич придёт, – конечно, он не догадывался о глубине чувств, испытываемых Изабеллой к «подруге». Мужчина считал, что друзья важны, но они – не родители и не любимый человек. Их уход можно пережить без серьёзных последствий. Успокоительные ещё не прекратили действовать, поэтому Белла владела собой. Она смотрела на портрет отца – что-то навсегда изменилось в её нежной душе с того дня, как она потеряла его. Даже Илья Львович сразу понял, что молодой барыне не впервой сталкиваться со смертью кого-то близкого, ушедшего раньше срока. – Вы молодец. Сильны не по годам. – Она была красивой, – улыбнулась Белла. – Талантливой, общительной. Такой больше не будет. Меня любила очень… И я её любила… Ой! – Белла будто вынырнула из неведения, разорвала бордовые облака, застилающие рассудок. – А как мне теперь жить? Зачем? Все дорогие мне люди мертвы. Как она могла? Не осталась со мной… – Ну-ну, – жандарм положил свою сильную ладонь на поникшее плечико. – Это тяжелейшее испытание, но его необходимо пройти. Может, за доктором послать? Много лет все беды Белочки смягчались одним фактом – она была не одна. Ева оставалась рядом всегда – когда она, Изабелла, похоронила родителей, когда Модест уехал в Петербург, когда она терпела неудачи на творческом поприще. Если Ева и уходила, то только потому, что Белла сама просила её об этом. И Белочка знала, что Шахерезада вернётся, стоит ей только написать. У них была такая зависимость друг от друга, что наркотики и алкоголь рядом не стояли. Их роман был головокружительным и потряс общество. – Где её дочка? – На третьем этаже. Проплакала всю ночь, – Лев Ильич сразу понял, о ком говорила бедняжка. Вчера он долго наблюдал за девочкой лет тринадцати в крапчатом платье, с губ которой несколько раз сорвалось слово «мамочка». – С кем она останется? Где её отец? – У неё никого нет, – ответила Изабелла, нутром понимая, что «не вывезет». Не сможет стать для девочек опорой. Будет лучше, если и Лерочку кто-нибудь заберёт. – А где Калерия? Моя младшая сестрёнка? – Она больше рыдала от невозможности попасть к Вам в комнату, нежели от известия о смерти Вашей подруги. Дети всё воспринимают по-своему. Сейчас успокоилась, люди новые снуют туда-сюда, ей даже интереснее. – Странно… Она любила Еву. Я не могу! – Белла в безумии схватилась за голову. – У Вас есть пистолет? Застрелите меня, пожалуйста. Выстрелите в сердце или в голову, под углом вниз. Нужно, чтобы пуля быстро достигла своей цели, прошла по самому короткому пути. – Перестаньте! – Окажите услугу! Мне всё равно не жить. Вы не представляете, в каком положении я оказалась! Умереть от выстрела, без долгих мучений, – лучшее, что может со мной случиться. – Успокойтесь, – отрезал жандарм, ища взглядом часы. И когда уже объявится Дмитрий Сергеевич и избавит его от своей ударенной в голову принцессы? – Эти страдания пора прекратить, поймите! Я не могу совершить самоубийство, я пыталась, но у меня не получается… – Я сейчас принесу Вам воды и успокоительных, – сказал Илья Львович. *** – Сука! Сволочь! Маленькая дрянь! – парень лет двадцати пяти пнул стул с такой силой, что тот едва не разлетелся в щепки. – Миша, пожалуйста, – попросила его симпатичная брюнетка. – Нам всем тяжело, но что делать? Контролируй себя. – Не появилась на похоронах, – с неистовой злостью поддержала приятеля голубоглазая Оленька. – Позорище сволочное, – женщина была не в ладах с самой собой. Не могла сдерживать гнусности, срывающиеся с ярко накрашенных губ. – Конечно, зачем провожать в последний путь ту, кто кормила тебя много лет! Забыла, где бы она была, если бы не Ева! – Она не пришла на похороны, потому что вы могли её избить или закидать камнями, – вмешался Георгий, которого уже окрестили «последней привязанностью» и «тайной любовью» Евы . Он выглядел красивым, одиноким, странным. Весь в чёрном, с росписью скорби на лице, готовый выжать всё возможное из единственной роли, отведённой ему в мире творческой богемы. В мире разлагающейся морали, неразборчивых половых связей, алкоголя, морфия, смеха до утра, пятен красок, обрывков песен и порезанных вен. – Она думает, что мы после похорон этого сделать не сможем? – прошипела Ольга. Недавно она принесла Изабелле цветы и булочки – уж очень сильным было желание добиться расположения грустной светловолосой красавицы. Как только Ольга представляла Беллу в своей постели, внизу её живота тотчас разгорался пожар. Но теперь она готова была сравнять воздушное создание с землёй. – Ты нахрена эту потаскуху в больницу уволок? – пошёл на Георгия крепкий мужчина по имени Игорь. – Тебе что, больше всех надо? – Ты хочешь со мной подраться? – не остался в долгу Полонский. – Пойдём, выйдем. Не хочешь? Тогда закрой пасть. Я сделал это, потому что Ева меня попросила. Мне тоже не нравится Белла. Если бы Евонька осталась со мной, то была бы жива. Но то, что вы тут устроили, – это омерзительно. С кем вы собираетесь бороться? Кого травить? Девочку, которой чуть за двадцать, и в которой – полтора метра роста и сорок килограмм веса? – А при чём тут её рост и вес… – хотел начать новую тираду Игорь. – Дай мне договорить. Вы знаете, что за неё некому заступиться. Её родители давно умерли, дедушка и брат в другом городе, около дома нет охраны. – Егор прав, – подал голос Алексей. Его глаза опухли от слёз, губы дрожали, к коленкам пристала свежая земля. Он бы ушёл подальше от толпы, с которой у него не было ничего общего, но боялся возвращаться в пустой и холодный дом. – Кстати, именно с ним Ева начала употреблять морфий, что, возможно, и стало причиной её смерти. Почему вы его не вините? Не набрасываетесь? А я отвечу – потому что он – здоровый мужчина и в случае чего перешибёт вас плевком. Прости, Егор. Можешь меня ударить, мне сейчас всё равно. – Не буду я тебя бить, – отмахнулся Георгий. Он знал, что уже через пару недель отправится в кабак, где снова станет пить и улыбаться. Через месяц пойдёт на свидание, а через полгода у него будут новые более-менее стабильные отношения. Такой уж он человек – не привык подолгу носить траур. В его среде алкоголиков и наркоманов постоянно кто-то умирал, и если по каждому убиваться, влаги в глазах не хватит. Но именно в данный момент ему было очень больно. – Лёша, у тебя искажённое восприятие мира, – встряла в беседу бойкая брюнетка Катя. – Ева никогда плотно не сидела на наркотиках. Очень многие болезни – от нервов. А нервы – от семьи. Если дома всё плохо, человек не может быть счастлив. Он живёт в постоянной тоске и очень рано начинает мучиться от мигреней, болей в сердце и бессонницы. Дома должны быть любовь и спокойствие, понимаешь? А Ева постоянно жила как на пороховой бочке! – Эта маленькая дрянь открыто над ней издевалась, – процедил Миша. – То выгоняла, то принимала обратно, то запрещала ей развлекаться. Потому что чувствовала, что Ева её любила! Наша подруга была очень надёжной. Не могла бросить эту свою Беллу, знала, что она без неё пропадёт! Хотела всем показать, что за любовь нужно бороться! Вот и ушла так рано, не отказавшись от своих убеждений! – Понятно, что Белла ногтя Евы не стоила, – согласилась Катя. – Но что делать-то будем? Не можем же мы её изуродовать. Она всё-таки аристократка! – Мы её иначе проучим, – глумливо улыбнулся Игорь. – Мне, например, никогда не нравилось, что она ходила по мероприятиям в обтягивающих и полупрозрачных платьях. У неё будто было вечное воздержание, от которого она хотела избавиться, но напрямую об этом не говорила; так, исподтишка соблазняла. Остальные присутствующие наморщили лбы. В одежде Изабеллы никогда не было ничего откровенного. Скорее, она просто умела подчёркивать свои природные достоинства: так, что её точёная талия, выпирающие ключицы, растрёпанные волосы и подведённые глаза насыщались эротизмом. – Давайте её поимеем и всё, – одной фразой выразил желание почти всех присутствующих музыкант в чёрном костюме, которого звали то ли Владимиром, то ли Вячеславом. – Я о том же, – поддакнул Игорь. – Вы чего? – испугался Алексей и захотел оказаться поближе к Георгию – может, тот не позволит бить его смертным боем? – Не трогайте девочку. – «Не тлогайте дефочку»! – передразнила Катя. – Блаженный, иди отсюда, а? Это меньшее из того, чего она заслуживает. Вы слышали, как она в кабаке на Еву орала? Её место – в богоугодном заведении закрытого типа, а не среди людей! Лично я склоняюсь к версии о самоубийстве. Перед тем, как взойти на сцену, Евочка вышла на улицу. Думаете, что она там делала? Приняла таблеток побольше и делу конец. – Белла моя подруга! – прослезился Лёша. – Думаете, ей легче, чем вам? Она потеряла свою возлюбленную! А ещё у неё осталась единственная дочь Евы… у Ани больше никого нет! Если вы уважаете и боготворите Еву, неужели оставите её дочь без единственного близкого ей человека? Белла не переживёт насилие… – Аня не пропадёт, – заявила Ольга. – Она артистичная, общительная, голосистая. Она займёт место своей мамы и станет всеобщей любимицей. Рядом с истеричкой Беллой ей делать нечего, та её испортит. Белла сама должна находиться под опекой, как душевнобольная, какие ей дети? – Вот соберём ещё несколько неравнодушных горожан и навестим нашу красавицу. Дома она одна. А даже если нет, что нам какие-то прислужники? Силы неравны, – плотоядно оскалился Игорь. – В первый раз ничего делать не будем, просто припугнём. – Вы уроды, – подытожил Полонский, когда несколько пар глаз уставились на него, ожидая комментариев. – Еву уже не вернёшь. Но мне, в отличие от вас, совесть не позволит сводить счёты с юной хрупкой девушкой. Делайте, что хотите. Я Белле достаточно помог, что будет с ней дальше – не мои проблемы. Но участвовать я в этом не собираюсь, я не насильник. Только имейте в виду, что у неё влиятельный дедушка и уважаемый друг, служащий в земской полиции. – Да откуда у неё друзья? Она же стерва бешеная! На похороны Евы Тайловой собралось больше полусотни людей, из-за которых траурная церемония превратилась в шоу. Кто-то выкрикивал ругательства, кто-то бился головой о землю, кто-то плакал, а кто-то прикладывался к бутылке. На передний план сразу вылезла одна из прошлых любовниц покойной певицы – высокая, красивая блондинка с налитой грудью. В широкополой шляпе и в синем платье – она улыбалась, махая всем рукой, словно гостей в саду принимала. А несчастная Ева лежала в гробу с бутылкой вина, вложенной в одну руку. Искренне её оплакивали только Алексей и Георгий. *** Модест промок до нитки и продрог до косточек. В надежде сбежать от надсадных звуков, что раздавались, как ему казалось, по всей улице, и людей, ринувшихся к нему, как только он отпустил извозчика, юноша ломился на территорию корпуса жандармов. Он не знал, кем были преследующие его незнакомцы, мог только догадываться: либо журналисты, либо почитатели Евы, узнавшие в нём брата Изабеллы. – Помогите! – кричал юноша, срывая голосовые связки. Когда к нему вышли двое людей в униформе, он на всякий случай выставил перед собой руки. – Мне срочно нужно увидеть Ильина Дмитрия Сергеевича, – попросил Модест, но прежде, чем он закончил свою мысль, его схватили за предплечья и втащили в просторный коридор, из каждого угла которого пахло пылью, чернилами и безопасностью. – Что случилось? – обратился к нарушителю спокойствия мужчина среднего роста с чёрными волосами, смуглой кожей и холодными зеленоватыми глазами. – Меня преследовали, – выдавил из себя Модест. – На улице очень шумно… – Снова поклонники той певички, – вздохнул жандарм. – Не волнуйтесь, ещё два-три дня, и они угомонятся. Но это не повод во всеуслышание звать на помощь! Я уж подумал, кого-то убивают. – Но меня преследовали… – не в силах стоять на ногах, Модест скатился по стене. – Вы что-то путаете. Мы посмотрели, за Вами не было погони. У страха глаза велики. – Мне нужно увидеть Дмитрия Сергеевича Ильина, – повторил Модест. Собственная челюсть казалась ему тяжёлой, а язык – неповоротливым. – Простите, Вы пьяный или накуренный? – Я ничего такого не принимал… Пожалуйста… Это вопрос жизни и смерти. Через пять минут молоденького аристократа чуть ли не волоком втащили в кабинет с увесистыми шторами, часами с красивым циферблатом и массивным столом, за которым он увидел того, что был ему так нужен. – Дмитрий Сергеевич, этот мальчишка шумел на улице, – объяснил темноволосый служитель закона. – Вы ему зачем-то очень понадобились. Ильин чуть не расплескал третью за час кружку кофе. Он знал, что Модест приедет: сам его обо всём оповестил и пригласил. Но ведь не к нему, а в усадьбу! – Всё в порядке, – кивнул он сослуживцу и, дождавшись, пока тот выйдёт, подбежал к юноше. – Модест Владиславович, что случилось? Боже, в каком Вы виде! Насквозь промокли, садитесь скорее. Пейте кофе, он горячий. Вы были дома? Как там Белла? – Я не был, – промямлил гость, погрел руки над идущим от кружки паром, немного размял пальцы и челюсть. – Только приехал, и сразу к Вам. За мной гнались какие-то люди. Хотя этот мужчина, – он указал кивком на дверь, – сказал, что мне показалось. Я уверен, это были друзья Евы или журналисты. – Чёрт возьми, – Дмитрий Сергеевич употребил бы выражение покрепче, но не захотел смущать парнишку. – Вот попали так попали! Как кур в ощип. С этой службой я который день не имею возможности поговорить с Изабеллой! Благо, она почти всё время спит. Модест Владиславович, ещё раз примите мои соболезнования. Альберт запрокинул голову к потолку и вспомнил свою первую встречу с Евой. Она была хорошей девушкой; необычной, придавленной детским грузом недолюбленности, отхаркивающей горечь пережитых в юности потерь, противоречивой, взбалмошной и распущенной, но хорошей. Она могла бы блистать на сценах Европы и услаждать взоры иностранных толстосумов, но крутилась в кабаках, собирая вокруг себя алкоголиков и бездельников, чей образ жизни, кстати, никогда не оправдывала. О ней могли бы писать лучшие газеты, но это было лишь пару-тройку раз. Она могла бы стать любимой женой какого-нибудь влиятельного господина, но выбрала танец на острие ноже со своей музой. Предпочла сгореть, а не тлеть. Она не прогибалась, не притворялась, не страдала звёздной болезнью. Ей просто чего-то не додали, не заметили, не спасли. – «Спи спокойно, Ева, – подумал Модест. – Ты была достойна лучшего. Жаль, что тебя не оценили по достоинству». Он хотел разрыдаться, но не имел на это права. У него была более важная задача. Именно её он обдумывал все четыре дня в дороге. И пока он не добьётся желаемого – не встанет с места. – Дмитрий Сергеевич, у меня к Вам серьёзный разговор, – начал юноша. – Пожалуйста, сосредоточьтесь и выслушайте. – Не пугайте меня, – отозвался жандарм, вцепившись в кружку кофе, как в спасательную шлюпку. – Я хочу… Нет, не так. Я умоляю Вас – женитесь на Белке! – что ж, это оказалось проще, чем он думал. Правду говорят: пуганая ворона куста боится. Дмитрий посмотрел на своего визитёра так, словно тот предложил ему устроить штурм каменных средневековых стен. Черты его уставшего лица напряглись, чтобы через мгновение разгладиться от лёгкой улыбки. – На Вас проживание с Константином Борисовичем так повлияло? Тоже стремитесь всех поженить да замуж выдать? – Это единственный способ её спасти. И если Вы этого не понимаете, то Вы, простите, баран! – Аккуратнее со словами, молодой человек. – Зовите меня просто Модестом! – Хорошо, Модест, – Дмитрий Сергеевич сделал какой-то нехороший акцент на имени. – Ты белены объелся? Как тебе такое в голову пришло? – Меня удивляет, что Вам это ещё раньше не пришло в голову! Я не видел, в каком состоянии Белла, но догадываюсь… – И ты хочешь её добить нежеланным браком, я правильно понимаю? Знаешь, мне нужно работать. В десять часов вечера я приду в усадьбу, тогда и поговорим, – бросил мужчина, стараясь подавить застлавшее глаза волнение. – Я никуда не уйду, пока Вы не пообещаете защитить мою сестру! – упёрся Модест, и Ильин почувствовал к нему уважение. В этот миг избалованный светской жизнью юноша выглядел куда более непоколебимым и дерзким, чем он сам. – Я только этим и занимаюсь! Если бы не последнее дело, я бы даже сейчас сидел рядом с ней, прислушиваясь к любому шороху извне. Я обещаю, что с Изабеллой всё будет хорошо. Но брак для этого заключать необязательно. – Обязательно, – Модест почувствовал себя доктором, объясняющим больному, почему тому необходимо принять горькие лекарства. – Вы видели этих поклонников? Они очень озлобленны. Когда умирает кто-то важный, мы часто стремимся найти виноватого. Вот и они нашли, – юноша положил голову на стол и ощутил резь в глазах: они устали, требовали темноты. В отличие от дедушки, он не любил спать в дороге. Да и как уснуть после таких новостей? – Они всегда недолюбливали Беллу. Завидовали их отношениям с Евой, считали, что моя сестра пользуется её популярностью. Особенно это стало заметно после смерти нашего отца. С того дня вообще всё разладилось! Будто проклял кто! – Тише, – тоном старого товарища попросил Дмитрий. – Принести тебе успокоительные? – Я никогда не пылал любовью к Белле! Смотря правде в глаза: её особо не за что любить. Она очень непростой человек, но много для меня сделала. Она – моя родная кровь! Я хочу, чтобы моя сестра жила в спокойствии. – Я с тобой согласен, только… – Да что «только?!» – у Модеста разболелась голова, а разговор и не думал приближаться к кульминации. – Ответьте на один вопрос: Вы её любите? Дмитрий Сергеевич криво улыбнулся. На его лице читалось: «Где я свернул не туда?» Почему дожился до того, что наглый юнец намеревался посреди бела дня залезть в его душу своими дрожащими от невроза пальцами? – Если ты хочешь услышать поэму, пронизанную красивейшими эпитетами и пылкими метафорами, спешу огорчить – её не будет. К сожалению, я не такой, как члены вашей семьи, – «или к счастью» – додумал Ильин, вспомнив, как закончилась история Владислава Константиновича и Дарьи Григорьевны. – Я не лирик. Я вообще долгое время думал, что не способен любить. Разве что чёрный кофе люблю и послеобеденный сон. Но нет… Одна безграничная любовь в моей жизни всё-таки есть. Безграничная – хорошее определение. Все остальные любови – конечны, праздны, тленны. Но не безграничная – она незыблемая и навсегда. – «Ничего себе как завернул, – подумал Альберт, глаза которого округлились до размеров медных монет. – Даже я так не могу! А говорит: не лирик!» И что Вас останавливает? Чудной человек! Вам путёвку в рай выписывают, а Вы отнекиваетесь! – А ты сам не догадываешься? Чувства Беллы. Вернее, их отсутствие. – Да кто её спрашивает?! Вы недостаточно насмотрелись на последствия ошеломляющих историй? Напомнить, где сейчас наши родители? А Ева? Злой рок! В нашем роду все влюблённые плохо заканчивали! Получается, нас с Алёной тоже вскоре приберут? – Да что ты! – Дмитрий Сергеевич попытался мягким тоном предотвратить истерику друга. – Это бабьи сказки. Никакого рока и проклятий не существует. Такое могло случиться с каждым… Дарья Григорьевна тяжело заболела, Владислав Константинович остро переживал и много пил, Ева… – рассказчик ненадолго замолчал. Что случилось с Евой, он так толком и не понял, – Ева пристрастилась к наркотикам, выбрала безумный ритм жизни. Люди с её характером никогда не хотели надолго оставаться на земле. Их жизни – как яркие вспышки. – Белла сейчас в состоянии шока, она очень уязвима и открыта. Что бы Вы ей ни предложили, она на всё согласится, потому что у неё нет сил бороться. – Что у тебя с головой? – У меня с головой всё нормально: два уха, два глаза… – Понятно, а с самой черепной коробкой что за ахинея? То, что ты предлагаешь, – это подавление чужой воли, насилие над личностью! Модест был на грани. Поведение своего оппонента он иначе чем «твердолобостью» назвать не мог. Или, может, он недостаточно красочно всё объяснил? – Насилие, Дмитрий Сергеевич, будет тогда, когда до Беллы доберётся эта проклятущая толпа. Как Вы после этого можете говорить, что любите её?! Вы чего хотите – жить с ней всю оставшуюся жизнь, пусть и без пламенных чувств с её стороны, или чтобы ей лицо порвали?! – Послушай… – Вы не чувствуете разницу между другом и мужем? Да муж – это глава! Единственный, у кого все права на женщину! Если Вы два-три дня покрутитесь в усадьбе, недоброжелатели не откажутся от идеи отомстить, лишь затаятся на время. А если Белла будет Вашей женой, её никто никогда не посмеет тронуть. Кому захочется связываться со штабс-ротмистром? У тех идиотов от одного упоминания земской полиции поджилки трясутся! – С ротмистром, – буднично, словно это для него ничего не значило, поправил собеседника Дмитрий. – Меня повысили. – Вот же! Да с Вами Белле никто слова дурного не скажет! – Сразу видно, что молодо – зелено. Я смотрю глубже и дальше, и понимаю, что… – Я тоже смотрю дальше! И вижу, что положение, в котором оказалась Белка, и то, что она, в целом, сделала со своей жизнью, можно назвать одним ёмким крестьянским словом – «профукала». Работать она не может, жить одна – тоже. За ней необходим постоянный присмотр. Если она не перейдёт к Вам, значит, перейдёт к кому-то другому. И это обязательно будет мужчина, потому что женщина её не вытянет. Все эти истерики, слёзы, капризы… Тут нужны очень крепкие нервы. Кандидатуры лучше Вашей я не могу представить. Вы с Беллой давно друг друга знаете, отлично ладите между собой… – Это лишь на первый взгляд. Мы очень разные люди. – Да что Вы как красна девица! Я живу с необразованной крестьянкой, с которой, как все говорили, у меня нет ничего общего. И, знаете, что? Я ещё никогда не чувствовал себя таким счастливым! Ай, ладно, – Модест решил пойти на крайние меры. – Не хотите, как хотите! Значит, я увезу Белку в Петербург, а там дедушка выдаст её за первого встречного. Но боюсь представить, что муж с ней сделает, узнав о её прошлом. Сейчас же всем покладистых девственниц подавай! Наверное, голодом уморит или изобьёт до полусмерти. Или привяжет за руки и ноги к двум столбам с перекладиной, чтобы суставы растянулись и выломались. Дмитрий Сергеевич посмотрел на собеседника в упор и почувствовал, как дрогнуло сознание. Сердце дало перебой, под рёбрами заныло. Модест остался доволен произведённым впечатлением, но меньше всего ожидал, что через секунду упадёт со стула от сильного удара в переносицу. Он закрыл лицо, ожидая, что ладонь обагрится кровью, но её не было. Дмитрий умел калечить, не оставляя следов. – Всё сказал? А теперь иди вон отсюда. – Мамочки, – собственный голос прозвучал в ушах молодого аристократа хрипло и надломлено. – Что вы все на мне удары отрабатываете… Мальчика для битья нашли! – он не мог встать с пола и в довесок его придавило стулом. Ильин понял, что переусердствовал. Шестнадцатилетнего парня он в последний раз бил, когда ему было восемнадцать. Но просто кровь вскипела. – Прости, – попросил Дмитрий, подняв стул и протянув поверженному спорщику руку. – Вот такой муж Белле и нужен! – истерически заявил Модест, поднявшись на ноги и едва вновь не свалившись под стол. – Живой, кипучий, дерзновенный! Отец неспроста так хорошо о Вас отзывался! В Вас очень много внутренней силы. – Сочту за комплимент, – нервно хмыкнул служитель закона. Юноша потёр нос. Оставалось надеяться, что если синяк всё-таки появится, то ненадолго. – Отвели душу? Теперь мы сможем нормально поговорить? – Хорошо, – сдался Дмитрий Сергеевич. – Давай всё обсудим. Как ты себя чувствуешь? Принести аптечку? Там вроде мазь была. – Ничего не нужно. Мне к боли не привыкать, – напыщенно ответил дворянин. – Мне давно за тридцать, – начал свой рассказ Дмитрий. – Думаешь, я не пытался создать семью? Конечно, пытался. Но это не моё, понимаешь? Я много работаю, почти не бываю дома. Что со мной, что без меня, Белле придётся целыми днями сидеть одной. А на выходных я отсыпаюсь. – Да я ведь… – Подожди. Иногда мне бывает одиноко, не скрою. Но я привык. До Беллы мне вовсе никто не был нужен. Я работал, читал, разбирал архивы, готовил супы, гладил кошку… Но с момента моего сближения с твоей сестрой многое изменилось. Я люблю её, поэтому желаю ей всего самого лучшего. Но сам ей этого дать, к сожалению, не смогу. Да она и не хочет. На мои подарки она смотрит с неприкрытым снисхождением, о совместных походах в театр или в ресторан и слышать не хочет. Поэтому мне кажется, что лучший вариант – сохранить дружеские отношения и просто остаться рядом с ней, пока шумиха не утихнет. – У дедушки есть прислужник, – заговорил Модест, дослушав. – Тот ещё бабник, но неглупый человек. Он однажды сказал мне, что «без женщины жить очень плохо». И в этой простенькой фразе – вся суть. Ни убавить ни прибавить. Так мы, мужчины, устроены – нам необходимы девичьи заботливые руки. Я понимаю, что от меня это звучит забавно. Куда мне учить других? Но так получилось, что об отношениях я знаю побольше Вашего. Жандарм отвернул лицо и рассмеялся. – Белла бывает очень ершистой и капризной. Но если найти к ней подход, ей цены не будет! Например, отцу она и пиджаки гладила, и обеды готовила, и волосы расчёсывала. Готова была мух от него отгонять! Неоднократно говорила, что с удовольствием записывала бы его сочинения под диктовку. И в Еве она души не чаяла до того, как та начала творить всякую хрень. Вот увидите, если Вы будете благосклонны, терпеливы и не станете на неё давить, через год Белла начнёт сдувать с Вас пылинки. Она начитанная, грамотная! Она А какой у неё вкус в одежде! Она наконец-то приведёт Ваш стиль в порядок! – Да у меня и так нормальный стиль, – пожал плечами Дмитрий. – А ещё Белла очень порядочная. Она никогда Вам не изменит. Ой, а даже если изменит, – вдруг повысил голос юноша, – то стопроцентно с женщиной. А значит, из семьи всё равно не уйдёт и внебрачного ребёнка в подоле не принесёт. Чего тут переживать? Вы тоже сможете гулять хоть направо, хоть налево, главное, чтобы всё шито-крыто было. – Мерзости говоришь, мой юный друг. – А это не моя вина. Просто жизнь – мерзкая штука. Глядишь, Белла Вам ещё сына или дочь родит! А то Вы засиделись. У меня, подозреваю, в Ваши годы орава детворы будет. – Нет, я люблю детей только на расстоянии, – открестился Дмитрий Сергеевич. – Ничего страшного, наш отец тоже так говорил, – захохотал Модест. – Забирайте девочку, не сомневайтесь. Хорошая мышка! Настрадалась, бедная. Пора ей начать жить в заботе и спокойствии. Да, возможно, на Вас косо посмотрят те, кто знают Беллу как душевнобольную лесбиянку, но разве Вам не всё равно? – Погоди, – Дмитрий Сергеевич положил разболевшуюся голову на руки. – Ты всё очень красиво расписал. Но есть ещё одно «но» – моя жизнь может оборваться в любой момент. Не пугайся, дело не в смертельной болезни. Всё упирается в службу. Меня неоднократно пытались пырнуть ножом, застрелить или ударить по голове. Многие из моих напарников бесхарактерны, осторожны и незаметны. Но я – нет. Я всегда лезу на рожон и рою землю зубами, чтобы добиться справедливости. Я ничего не боюсь, потому что мне плевать. Лет в двадцать я однажды произнёс фразу: «Подозреваю, что если я буду дальше так себя вести, меня уберут. Но перед этим я бы хотел успеть что-то сделать». И с тех пор моя позиция мало изменилась. – Именно семья и станет для Вас стимулом беречься, – от слов друга семьи живот Модест скрутило наизнанку, но он смог не потерять самообладания. – Что будет с Беллой, если меня не станет, мне и подумать страшно. «Нужно заранее предупредить кого-нибудь из вышестоящих, – додумал жандарм. – Чтобы они её не оставили. При таком раскладе она будет на особом положении как вдова». – Так что? Я прямо сейчас напишу дедушке приглашение на свадьбу! – Притормози! Играть свадьбу, когда со смерти Евы не прошло и месяца, – это безумие! Я поговорю с Беллой, но принуждать её не буду. – Свадьба необходима как можно скорее! Причём, такая пышная, чтобы на весь город прогремела. И, главное, чтобы поклонники Евы… – Да что ты заладил?! – не выдержал Дмитрий. Всё происходило будто в другой реальности. Ещё час назад он разбирался с бумажной волокитой, пил кофе, и ни о какой свадьбе и речи не было! – Поклонники, поклонники… Я не думаю, что всё настолько плохо. Он знал, что некоторые почитатели таланта Владислава Константиновича недолюбливали его жену; даже на выставках о ней не спрашивали, будто её вовсе не существовало. Считали, что такой важный и красивый мужчина мог найти себе кого-нибудь поинтереснее. Для Дмитрия подобная позиция всегда была загадкой. Ему казалось, что если ты делаешь себе кумира, то должен уважать и его семью. Владислав Константинович был очень счастлив с Дарьей Григорьевной. Да, их союз нельзя было назвать тихой пристанью, но господин Оболенский сам сделал такой выбор. Разве можно нелестно отзываться о его первой и последней любви и матери его детей? Какие же это поклонники? С Беллой и Евой – та же история. Друзья и обожатели певицы, напротив, должны оберегать её вечную музу. Только Белла видела Еву настоящей. Только она её безразмерно любила. Только у неё теперь хранились уникальные письма. Дмитрий не хотел верить, что поклонники Евы намеревались серьёзно навредить Изабелле. Но вскоре ему пришлось убедиться в обратном. *** Белочка не плакала. Она ходила по комнате, собирала платья, разноцветные чулки, остроносые туфли, заколки и напевала «Ах, невозможно сердцу пробыть без печали» – один из любимых романсов Евы. Шум на улице не утихал, и ей казалось, что в любую секунду в этот опустевший мирок могла ворваться толпа, чтобы её линчевать. Аня и Калерия сидели на кровати, прижавшись друг к другу. Траурная атмосфера раскалывала воздух, раскачивала стены, обрушивалась на плечи, била плетью по спинам. – Как такое могло произойти? – разлепила губы единственная дочь «молодого дарования с уникальным голосом». – Почему нам ничего не рассказали? Что думают доктора, за чей счёт и на каком кладбище похоронили маму? Аня не присутствовала на похоронах: в тот день усадьба была практически окружена жандармами, которые не спускали с неё глаз. Да и Белле там появляться было небезопасно, а куда она одна пойдёт? – Это неправда, – пролепетала Калерия. Из-за возраста слово «смерть» было для неё отвлечённым понятием: девочка встречала его в книгах, слышала на улице, но никогда бы не подумала использовать применительно к своим близким. Ведь Белла, Модест, Аня и Ева всегда были такими молодыми, красивыми и здоровыми! Она даже в их старость верила с трудом. – Я не знаю… – ответила Белла. Она помнила, как смотрела на лежащего в гробу отца. Как не могла сделать ни вдоха, ни выхода, точно лёгкие свинцом залили. Как не имела иного желания, кроме как лечь рядом. В индуизме существовала традиция заживо сжигать вдову вместе с её покойным супругом. К чёрту брак, но если бы ей предложили последовать за папой – она бы без раздумий прыгнула в погребальный костёр. Еву Белла лежащей в гробу не видела. И это вселяло надежду – может, все вокруг ошиблись? Разве можно было что-то понять в той кутерьме? Неужели из компании Евочки вообще кто-то мог умереть по-настоящему? Покалечиться, потерять сознание, «чуть не сдохнуть» – да. Но не уйти в вечность. – Почему от нас всё держат в тайне? – сорвалась Аня. – Нам должны были сообщить подробности! Если мамы больше нет, я хочу проститься с ней! Белла, почему мы сидим в доме, как мыши в норе?! От кого нас постоянно охраняют?! – У меня нет лишних барабанных перепонок на твои крики, – прошептала девушка. – Ответь хотя бы на один из вопросов! Зачем ты надо мной издеваешься?! – Мы который день не видим ни света, ни свежего воздуха, – подлила масла в огонь Калерия. – На кухне продукты закончились. Ты всё время спишь, а нам что делать? – Да заткнитесь вы! – воскликнула Изабелла и смахнула на пол лежащие на столе вещи. Заколки, серёжки, браслеты рассыпались по углам, как горох. – Идите куда хотите! Я не могу вас защитить! Девочки выпучили глаза, а потом бросились к дверям. Они давно не видели Белочку в таком состоянии. Бедняжка утратила здравый смысл и готова была разгромить всё вокруг, а пришла в себя через десять минут, лёжа в центре хаоса. – Пап, у Калерии скоро день рождения, и смотри, что я придумала, – восемнадцатилетняя девушка раскрывает на середине объёмную книгу и усаживается рядом с родителем. Тот полулежит на диване, тяжело дыша и закрыв глаза, но, услышав звуки родного голоса, приходит в себя. – Давай так же украсим комнату? Отец смотрит на указанную дочерью страницу. Там описано, как сделать фонарики и гирлянды при помощи красок и картона. – Можно плакат нарисовать, – предлагает Белочка и прижимается к его руке. Они не виделись полдня, но она соскучилась так сильно, будто прошла вечность. – Ну, тут вроде ничего сложного, – отвечает папа. – А ещё купим побольше цветов. – Как ты себя чувствуешь? Голова не болит? – Да всем бы так себя чувствовать, как я. Отец даже в последние годы своей жизни не любил жаловаться. Для любимой Белочки у него всегда всё было «хорошо» или «в порядке». – Что там ещё интересного есть? – спрашивает он, беря в руки книгу. – Много всего. Описание игр, конкурсов… Пап, я тебя люблю. – И я тебя люблю. Изабелла закрыла глаза и зарыдала. Мама садится рядом, смотрит на холст с незаконченным пейзажем и улыбается. Видно, как она гордится дочерью. Белла в ответ кладёт голову на её плечо – мамочка не такая тактильная, как папа, не любит долгих объятий, не млеет от поцелуев в щёку. Но иногда и она бывает очень открытой и нежной. – Здорово как, – шепчет мама, всматриваясь в мазки. – Ты у меня такая умница. Воспоминания бурлили, душа кричала. – Моя девочка, – Ева зашнуровывает её корсет, выцеловывая дорожку от линии роста волос к предплечьям. – Ты знаешь, что означает твоё имя? С испанского – «красавица». И это чистая правда. – Ааа? Что? – бормочет Белла, разум который рядом с этой женщиной превращается в кашу. – Не туго затянула? Не больно? Моя маленькая… Ты знаешь, что я тебя очень люблю? – А я тебя больше, – улыбается Белла. Её возлюбленная умела дарить ей рай. На то она и Ева – праматерь человеческого рода, от которой пахло запретными яблоками и сандаловым маслом. – Ты высокая, – вдруг начинает кукситься юная аристократка. – Опять каблуки нацепила. Нева заливается смехом и скидывает туфли. – Ева… Ева… – Белла дотянулась до распластавшегося поблизости платья Шахерезады. – Зачем ты ушла? Зачем меня оставила? Я думала, мы с тобой много чего сделаем… Съездим к моему дедушке, отпразднуем рождество. Мне плохо без тебя. Я не хотела тебя обидеть, клянусь. Я тебя очень любила, – слова давались Белле всё труднее. – И буду любить… Ты знаешь, что я умею хранить память. Прости меня, слышишь? Ева… Как ты там? Лучше, чем здесь? Ты встретила моего папу? Передай ему, что мы его помним… Изабелла замолкла, и её будто затянуло в зыбучие пески. Снова захотелось спать. Проснуться пришлось глубоким вечером. Который раз, открывая глаза, бедняжка надеялась, что вынырнет из всего этого ужаса. Вдруг её убили в кабаке, и она попала в свой персональный ад? – Где я? – прошептала девушка. – Дома, – ответил кто-то в темноте. – «А по ощущениям, как в сточной канаве или в могиле лежу, – родилась мысль в раскалившейся голове. – Так же сыро, тихо и холодно». А ты кто? Свет масляной лампы ударил по глазам, и Белочка узнала Модеста. – Дед Пихто, – вздохнул брат. – Тебя морозит? Есть хочешь? Белла поняла, что лежит не на полу, а на кровати. Вокруг было чисто – Аня и Калерия постарались. – Откуда ты здесь взялся? – Белла была рада видеть Модеста, но с большим удовольствием согласилась бы на общество Дмитрия Сергеевича, младшей сестрёнки или… Нет, лучше не думать. – Где остальные? Какое сегодня число? – Дмитрий Сергеевич готовит ужин на кухне. Девочки и Тимофей тоже там. А мне поручили следить, чтобы ты богу душу не отдала. Изабелла рассеянно кивнула. Ей уже доводилось просыпаться под «Калерия, сходи, проверь, она там не умерла?» – Ты один приехал? – Да, но скоро здесь будут дедушка, Алёна и Владик. – Зачем? Хотя можешь не отвечать, мне всё равно. – Белочка, – в голосе брата промелькнули ласковые нотки. Он погладил бессильные пальцы сестры, поправил её запутанные волосы. – Я искренне тебе сочувствую. Для меня это тоже большая потеря. – Я не верю, – Белле казалось, что данную фразу она слышала и произносила уже сотню раз. Четыре пресловутых слова въелись в глотку и в мозг, как краска или пыль. – Ты на стадии отрицания, это естественно, – философски ответствовал юноша. – Позже успеешь наплакаться, хотя я бы не советовал тебе этого делать. Слезами горю не поможешь. Но сейчас тебе нужно думать о своей собственной безопасности. Я слышал о случившемся в кабаке. И догадываюсь, что это – не последняя их выходка. – Но в чём я провинилась? – Ни в чём. Этим недоумкам просто нужно на ком-то отыграться, а ещё лучше – устроить шоу и заявить о себе, пусть и таким способом. – Я плохо обращалась с Евой в последние месяцы. Она от меня отдалилась, не ночевала дома, связалась с наркоманом. В тот день я накричала на неё так, что все слышали… – Это стечение обстоятельств. У всех пар бывают непростые периоды в отношениях, все ссорятся. Может, и хорошо, что в последнее время вы не были близки. Глядишь, быстрее оправишься. – Что ты несёшь? – прошелестела сестра. – «Да что ей втолковывать? – подумал Альберт. – Она не в себе». Дмитрий Сергеевич хочет сказать тебе что-то важное, – перескочил он на другую тему. – Я его позову. Изабелла отвернулась к стенке. Какая ей разница? Дмитрий зашёл в спальню через десять минут. В руках он держал поднос с чаем, кашей и хлебом. – Белла, как ты? – спросил мужчина. – Получше? – Нормально. Спасибо за заботу. – Я так и не высказал тебе соболезнования… – И не надо. Меня от них блевать тянет. Дмитрий давно понял, что жизнь – очень непрочная вещь. Ему постоянно приходилось видеть, как кого-то застрелили, задушили, столкнули в реку… Вышла, например, девушка подышать воздухом, а сзади подкрался моральный урод и ударил её по темечку. И всё. На земле будто ничего не случилось, так же поют птицы, дует ветер, лают собаки. Мать бедняжки уверена, что дочь вернётся через полчаса, бабушка ждёт внучку в гости на следующей неделе. А девушки больше нет и никогда не будет. А несчастные случаи? Спешил молодой человек домой, поскользнулся, сломал шею и скончался ещё до того, как кто-то неравнодушный привёз для него доктора. Или вышел на дорогу и попал под лошадь. Можно было привести сколько угодно примеров, но суть и без них ясна – люди умирают. И далеко не всегда от старости или от болезней. Но таинственная кончина Евы даже Ильина вывела из равновесия. – У тебя пистолет с собой? – спросила Изабелла. – Что, прости? – Застрели меня, пожалуйста. Если я прижму к своему левому уху подушку, а ты выстрелишь в правое, крови почти не будет. – Белла… – Да что Белла?! Мне всё равно не жить! Какая разница, сейчас или через недельку-другую? Даже если меня не прикончат, то затравят или изуродуют! Я не смогу вечно сидеть в комнате и дрожать от каждого звука! Если ты меня любишь, окажи мне последнюю услугу. Я не заинтересована в жизни, она мне не нужна, – пережитые ужасы жгли внутренности Белочки, сердце пылало несправедливостью и болью. – Все любимые мною люди мертвы! – Тише. Я спасу тебя, но иначе. Чтобы тебя никто не тронул, я женюсь на тебе. Но даже эти слова не вызвали у Изабеллы бурной реакции. – Чего? – обронила она. В её голове это прозвучало карикатурным сельским «каво?» – Да, ты не ослышалась, – служитель закона умел, когда нужно, надевать маску чёрствого человека. И решил, что сейчас настал подходящий момент. – Но я не хочу, – от такого напора у Беллы остановились мысли. Она стушевалась, как монашка, ненароком поднявшая глаза на незнакомого мужчину. – «Да я сам не горю желанием», – мысленно ответил Ильин, но вслух сказал: – Я понимаю. Но это очень хороший вариант. В наших отношениях ничего не изменится. Насиловать я тебя не стану. Боже упаси! Говорить о любви – тоже. Один раз сказал, хватило. – Кто тебя на это надоумил? Не верю я, что ты… По доброй воле... – Ешь кашу, – поступил ответ. – Да какую кашу?! Ты издеваешься? Шутишь? – Очень вкусную, с маслом и на молоке. Белла, поверь, если бы мне месяц назад сказали, что я буду делать тебе предложение, да ещё при таких обстоятельствах, я бы от души посмеялся. Но раз всё сложилось вот так… Пойми, что дружба со мной обеспечит тебе временную и не такую надёжную защиту, как брак. Изабелла хлопала глазами и полыхала щеками. Не прошло и сорока дней со смерти её возлюбленной, как друг семьи решил заключить с ней брак, чтобы… – Я просто хочу, чтобы тебя никто не обижал. Я обещал не говорить о любви, но не скрою, что ты – моя единственная радость в жизни. – Но как же Ева? Её память? Это даже не грех, а что-то похуже! – продолжала отнекиваться барышня, невзирая на вопли внутреннего голоса: «Не о том думаешь! Не того боишься! Какая память, когда тебе угрожает опасность? Ты не заинтересована в жизни, но что будет с Калерией? Почему бедная сиротка должна терять свою любимую старшую сестру? Представь, как бы на это отреагировал папа!» – Тебе никто не запрещает помнить и любить её, – отозвался Дмитрий. – Я не буду лезть к тебе в душу. Это не предательство, а вынужденная мера. – Ты хочешь спасти меня ценой собственной загубленной жизни. Я не могу этого допустить. Ты – привлекательный, образованный, надёжный и ещё молодой мужчина. Да за тебя любой горожанин будет рад отдать свою восемнадцатилетнюю неиспорченную дочь! Ты достоин любящей и приличной жены. А я – сломленная, испорченная, сумасшедшая, а теперь ещё и подвергающаяся гонениям. Вообрази, как отреагируют на наш брак на твоей службе! Я буду страдать от чувства вины, а ты быстро устанешь от сплетен, насмешек и моих истерик. Всё закончится тем, что ты меня просто возненавидишь. – Да плевать я хотел. Ты так и не поняла, какой я человек? Я всегда сам по себе, но с тобой – уникальный случай, потому что я к тебе прикипел. Сама посуди: я знал тебя ещё ребёнком, отлично ладил с твоими родителями, забирал тебя из больницы… Мне неважно, что о тебе болтают в обществе, просто потому, что ты – это ты. Белочка не успела ответить, потому что в спальню зашёл взвинченный Модест. Его прохладные серые глаза впились в её лицо, как стальная проволока. – Дмитрий Сергеевич, можно я поговорю с сестрой? – спросил юноша. – Хорошо, – кивнул жандарм. – Только следи за выражениями. – Я уже понял, что с Вами лучше не шутить. – Вот и славненько. Белла не хотела оставаться наедине с братом и знала, что Дмитрий не уйдёт, если она попросит его об этом. Но это глупо! Кого она боялась? Недотёпу, которому в детстве сопли вытирала? – Изабелла! – обрушился на неё Модест, едва за Ильиным захлопнулись двери. – Что за капризы?! – Ты подслушивал? – Зачем ты отказываешь такому человеку?! – Модест, события последних дней мною попросту не воспринимаются. Это всё – кошмарный бред, – Белочка еле сдерживалась, чтобы не начать бить себя по щекам с криком: «Тебе нужно проснуться!» – Какой брак? Это же Дмитрий Сергеевич! Старый друг наших родителей! – Если ты думаешь, что я буду играть в доброго братика, то нет, – юноша с опаской покосился на двери, прислушался, но не заметил ничего подозрительного. – Шутки в сторону. Ты – удивительный человек. При таких первоначальных возможностях в ранней молодости со свистом пустить свою жизнь в трубу – это ещё нужно постараться. Белла, ты родилась в семье потомственных аристократов. У тебя с детства было всё: дорогущие платья, редкие книги, заграничные фрукты. А кроме этого, ещё породистое лицо и творческий склад ума. Что бы сделала на твоём месте любая другая девушка? Как минимум стала бы женой приближённого к императору. Да-да, как минимум! А при самых лучших раскладах – прославилась бы на весь мир как самостоятельная личность, а не как мужняя жена. А что сделала ты? К шестнадцати годам забросила учёбу, нарядилась в розовое платье и стала личной зверушкой Евы Тайловой. – Я не забрасывала учёбу, – каждое слово брата припечатывало Белочку сильнее ударов. – Ну-ну. И в кабаках не сидела, и вены не резала, и в больнице для душевнобольных не лежала. Кому-нибудь другому всё это расскажи. – Тебе не стыдно? Ты же сам упёк меня в ту больницу! Ева умерла, идиот! Ты знаешь, как мы друг друга любили, и такое говоришь! У тебя нет не только совести, но и сердца! – Не меньше, чем тебя, Ева любила сношаться в замызганных гримёрных со своим наркоманом. Мне доводилось пить в их компании, и теперь я понял, что он это особо и не скрывал. У меня нет сердца? Да я хочу тебя уберечь, дура! Если бы мне было всё равно, я бы вообще не сунулся в эпицентр этого ужаса! У меня-то, в отличие от тебя, всё замечательно: красавица-жена, чудесный сын и понимающий дедушка. – Хватит, прошу, – всхлипнула сестра. – Нет, раз я начал, то буду идти до конца. Я знаю, что ты хотела бы сброситься в реку или наглотаться таблеток. Зачем решать проблемы, когда можно убежать от них, верно? И плевать, что будет с дедушкой, со мной, Калерией, Аней… Нет, дорогая, так не пойдёт. Закончи эту жизнь, но начни другую. Измени всё в корне. Дедушка давал такой совет нашему отцу. Если бы папа к нему прислушался, то сейчас был бы жив. Очевидно, что жить и растить Калерию одна ты не сможешь, потому что сама нуждаешься в опеке. Если ты наотрез откажешься выйти замуж за Дмитрия Сергеевича, мне придётся увезти тебя в Петербург. А там дедушка выдаст тебя за первого встречного. Замкнутый круг, понимаешь? – Нет… За что вы так со мной? – Ты сама себя загнала в угол! Если бы ты в юношестве доучилась, пошла на терапию и не раздвигала ноги перед первой встречной, то сейчас бы жила припеваючи. Кто тебе виноват? Дмитрий Сергеевич – очень хороший человек. Уравновешенный, солидный, крепкий. Вы отлично ладите, вам интересно друг с другом. Нет у тебя к нему чувств – да и хрен с ними. Мало нам любовь проблем наделала? – Я больше не хочу влюбляться. Никогда, – сказала Белочка. – И хорошо! Когда всё утрясётся, будете жить как добрые друзья. Если ты когда-нибудь выйдешь в свет, к тебе там тоже будет другое отношение. Отделаешься от клейма музы Евы Тайловой. Сплошные плюсы! – заливался золотохвостым соловьём Модест. – Да ты ведь не только ради меня… – едва шевелила губами Изабелла. – Надеешься на выгоду? Вдруг во что-то ввяжешься, а твоя сестра – жена жандарма… – На этот случай у меня есть дедушка. Всё, хватит сопли жевать. Свадьбу нужно играть. Девушка молчала. Она не могла поверить, что не гнала брата и Дмитрия Сергеевича из усадьбы, не говорила твёрдое и однозначное «нет» и не отстаивала свои права и свободу. Своим безмолвием она давала им согласие на дальнейшие действия. Но у неё не было сил бороться. В душе что-то умерло. А может, на подсознательном уровне Белла знала, что так будет лучше. Дмитрий и так постоянно мелькал у неё перед глазами. Он сам говорил, что брак ничего не изменит в их отношениях. Он ведь её не тронет? Не изнасилует? Нет, это идёт вразрез с родом его деятельности. Да и зачем она ему: маленькая, тощая, без груди и огоньков в глазах. Если захочет – найдёт для этих дел более видную даму. Она, Белла, нравилась многим мужчинам и женщинам, но только из-за черт лица. Они её просто голой не видели – обнять и плакать! – А как же Аня? – вспомнила Изабелла. – Получается, я её предам? – Аня всё поймёт. Предательством было бы, если бы ты сразу притащила в дом знойную красотку и объявила, что у вас с ней – любовная любовь. – Что она поймёт? Заключение подставного брака? А Калерия? А дедушка? Он точно что-то заподозрит! – Это уже не твои проблемы. Разговаривать с дедушкой будет твой супруг. От тебя требуется лишь улыбаться и не впадать в истерику. После заключения брака сможешь плакать и кричать сколько угодно. Но я думаю, тебе это не понадобится. *** Белочка лежала в холодной постели. Белая простыня напоминала ей о Еве. Разве Шахерезада могла так легко исчезнуть из её жизни? Забрать с собой медь мягких волос, круговерть дыма и жаркие поцелуи? Они любили подолгу валяться в обнимку, смотреть на кружащиеся вокруг пылинки и слушать звуки с улицы. В такие моменты Белла чувствовала себя самой счастливой на свете и была уверена, что так будет всегда. – Нет, я не выйду замуж, – сказала она, сев на кровати. – Никогда! Я не хочу мучить ни себя, ни своего единственного друга. Я лучше уйду в монастырь, буду там работать, готовить, молиться. Давно нужно было так поступить. Только Калерию и Аню куда-нибудь пристрою. Внезапный громкий крик на улице заставил девушку набросить на голову одеяло. К первому голосу прибавился второй, затем – третий, и вскоре она ничего не могла разобрать в гомоне на разных тональностях. Что-то это напоминало… Ну, конечно! День, когда усадьбу едва не взяли штурмом вооружённые крестьяне. Изабелла схватила зажжённую керосиновую лампу и посветила в сторону окна: опрометчивый поступок, но чего было ожидать от человека со сдвинутым сознанием? Она смогла разглядеть четыре фигуры, как вдруг в комнату влетел Модест и повалил её на пол, зажав рукой рот. Вот тогда она по-настоящему испугалась. – Сиди тихо, – зашептал брат. – Что ты делаешь? – кое-как вымолвила Белочка. – Замолчи, говорю же! – «Неужели это то, о чём я думала… Чего опасалась», – промелькнуло в её голове. – Дети, как вы? – раздался из-за дверей бас Тимофея. – Господи, события повторяются, – прошептал Модест. Он тоже вспомнил о дне многолетней давности. – Тимофей, не надо, – послышался голос Дмитрия Сергеевича. – Успокой девочек, проверь торцевые окна, я сам выйду. – Куда?! Нет! Не отпущу! – метнулась Изабелла, за что брат крепче придавил её к полу. – Вот, а говоришь, не нужен, не любишь, – усмехнулся Модест. – А сама готова встать за него нерушимой мышиной крепостью. Белочка всхлипнула. Модест ничего не понимал! И не поймёт! Она могла только слушать, как не смолкали крики, скрипели половицы и хлопали двери. Кажется, в какой-то из соседних комнат плакала Калерия. В это время Дмитрий Сергеевич проверил заткнутый за пояс пистолет и спустился на первый этаж. Постоял в коридоре, прислушался. Жандарм не испытывал страха, лишь изнурённость; словно ему очень долго ранее действовали на нервы, а эта чехарда стала последней каплей. Выйдя на улицу, он столкнулся с тремя мужчинами и пятью девушками. Все они были не на шутку разгневаны. Огромная усадьба в готическом стиле, заросший сад, серп месяца на небе, уханье ночных птиц – всё окунуло их в нецивилизованное прошлое, принесло с собой что-то мистическое и обнажило эмоции до предела. Наверное, с такой яростью казаки и крестьяне в тысяча семьсот семьдесят третьем году шли на представителей правительства. Не успел Дмитрий подготовить речь, как в его сторону полетел нож. Оружие должно было вонзиться в дверной косяк, но жандарм поймал его раньше. – Слишком дешёвый способ напугать, – постановил Ильин. – Как мёртвому припарка. Рассказывайте, раз пришли. Кто такие, что нужно? Непрошеные гости синхронно сделали несколько шагов назад. Конечно, наивно было надеяться, что Белла не позаботится о защите. Но максимум, кого они ожидали здесь увидеть, – её молоденького брата. Откуда взялся этот высокий, широкоплечий мужчина? Да ещё владеющий такими навыками? Поймал нож на лету и глазом не моргнул! – Мы хотим увидеть Изабеллу, – сказал один из визитёров. – Она должна ответить за то, что сделала. – Да, мы просто поговорим, – кивнула высокая девушка. – «Ведь при таком раскладе ничего, кроме разговора, не остаётся», – мысленно сокрушилась она. – И что же сделала эта бедная девочка? – Дмитрий устрашающе вертел нож в руке. – Вы ничего не знаете о случившемся с певицей Евой Тайловой? И о том, какую роль в этом сыграла тихоня Белла? – процедил самый отважный из переговорщиков. – Во-первых, о ситуации я хорошо осведомлён. В ней нет и толики вины Изабеллы. Запомните раз и навсегда: после того, как вы устроили травлю человека, которого Ева любила всем сердцем, – вы – кто угодно, но не её поклонники или друзья. Настоящие почитатели и соратники Евы, наоборот, стремились бы помочь Белле – девушке, потерявшей частичку себя. – Помочь?! – взвизгнула одна из девиц. – Может, её ещё на божничку посадить за то, что она загубила самую талантливую женщину из ныне живущих? Всё на неё взваливала, трепала ей нервы, во всём ограничивала, завидовала… – У каждого своя правда. Мне, например, Ева кажется недобросовестной женщиной, которая вцепилась в юную девочку и забрала у неё лучшие годы и возможность прославиться как отдельная личность. Можно сколько угодно мусолить эту тему, но зачем? Что изменится? Не лучше ли потратить время и силы на что-нибудь более приятное? – А Вы вообще кто? – почти одновременно спросили двое мужчин. – Я – тот, кто может отправить вас в темницу или на каторжные работы быстрее, чем вы успеете сказать: «Мы ничего не сделали!» – даже в темноте жандарм заметил, как глаза его оппонентов вспыхнули удивлением. – Будем знакомы, Ильин Дмитрий Сергеевич, ротмистр, – несколько секунд он раздумывал, доставать ли пистолет, но в итоге решил усилить произведённый эффект и выстрелил в воздух. Девицы заверещали, мужчины поспешили их обнять. – Но и это ещё не всё, – данную фразу Дмитрий Сергеевич продекламировал тоном ведущего на мероприятии. – Я – будущий супруг Изабеллы. – Как это? – брякнул кто-то. – И поверьте, если с головы моей жены упадёт хоть один волос, вам не поздоровится. Шли бы вы отсюда подобру-поздорову. Пока ходить можете, – жандарма вдруг передёрнуло от отвращения. Будто он увидел свернувшуюся в клубок сколопендру. – Какие же вы мрази! – Что за херня? Когда она успела? – раздалось из толпы, но Дмитрий уже зашёл в дом. Всё. Его никто не тянул за язык. Он подписал себе хоть и не смертельный, но приговор. Наверное, он – первый и последний человек на свете, который так реагировал на подвернувшуюся возможность заключить брак с любимой девушкой. – Если не я, значит, кто-то другой, – промолвил Дмитрий. – Я не могу допустить, чтобы её увезли в Петербург и выдали за абы кого, – он вспомнил урода, которого ему довелось опрашивать три года назад. Тот зачем-то сказал, что хочет жениться на невысокой, худенькой девушке, потому что таких «бить легче». Он бы мог не реагировать на письмо Белочки из больницы. Или помочь ей, но после – не заботиться, не приглашать на прогулки, не пытаться найти точки соприкосновения. Но если он теперь её оставит – станет крысой, сбежавшей с тонущего корабля. – Дмитрий Сергеевич, как всё прошло? – спросил вышедший в коридор Тимофей. – Я могу съездить за помощью. – Не нужно, – отказался жандарм. – Всё в порядке. – Значит, сейчас детей обрадую. Переволновались, бедные! Дмитрий Сергеевич, простите за вопрос, но Вы вправду женитесь на Изабелле? – Да, – ответил Ильин. Может, хорошо, что он сам не до конца верил в происходящее? Гораздо удобнее всё провернуть, пока они с Беллой как две птички в тумане. – Поздравляю! От всей души! Это самая прекрасная новость за последние семь лет! Вам так друг с другом повезло! Владислав Константинович и Дарья Григорьевна были бы очень рады. – Да, они хорошо ко мне относились. Получается, мне нужно кольца купить... И костюм подобрать. Как это делается-то… Я ничего не знаю. – Вы всё правильно делаете, не сомневайтесь, – всплеснул руками прислужник. – Жаль только, что времени много потеряли. Вы с Изабеллой давным-давно могли быть вместе! – На службе пару недель отдыха попрошу. Должны пойти навстречу. По такому-то поводу… Валентину Петровну из дома заберу. Это моя кошка… – Отпусти меня! – послушалось на втором этаже, и вскоре на лестнице показалась Белла. Тимофей поспешил уйти, а Дмитрий Сергеевич сконфузился. Ему теперь было неловко оставаться наедине с будущей супругой. И он догадывался, что в ближайшие месяцы ничего не изменится. Он будто забрал у Белочки что-то очень важное… Перекрыл ей кислород. – Как ты? Кто приходил? – спросила девушка. – Злые люди, – не пожелал вдаваться в подробности Ильин. – Они до тебя никогда не доберутся. – Я не знаю, как выразить благодарность за всё, что ты для нас сделал. Всё началось с твоей дружбы с нашими родителями, а теперь ты для меня – самый близкий человек. – Да брось. – Мне вчера снился отец. Сон был странным, но я восприняла его как подсказку. Папа хотел донести, что я на правильном пути. Я согласна выйти за тебя замуж, – девушка едва не свалилась с ног. Из-за чего она подписывалась на это? Из-за защиты? Чувства благодарности? Размытого сна? – Здорово. – Но у меня три условия: я не уйду из своего дома, на людях буду называть свою девичью фамилию, потому что очень ею горжусь, и спать мы будем в разных комнатах. – Без проблем, – кивнул Дмитрий. – И вот ещё что: если захочешь привести сюда какую-нибудь женщину, делай это, пожалуйста, в моё отсутствие. – Прости, но ты как была дурочкой, так и осталась. Раз на то пошло, у меня есть свой собственный дом. Зачем мне устраивать промискуитет в стенах твоего? – Ну и не разговаривай со мной, раз я дурочка, – вспылила Белла. – Удивительно! Мы не успели пожениться, но уже поссорились. *** Стояло туманное осеннее утро, первые солнечные лучи касались мокрых от дождя листьев деревьев, по небу плыли серые облака, кричали перелётные птицы. Алёну разбудил стук в двери. Она в то же мгновение соскочила с кровати и запахнула полы халата. В комнате было холодно и темно. А, может, ей так показалось, потому что рядом не было Модеста. Без него ей вообще белый свет был не мил, хорошо, хоть Власлик остался рядом – лежал, кровиночка, носик морщил, губками причмокивал. Три дня назад Алёна начала шить малявочке костюмчик из жёлтых ниток – яркий, красивый, с утёнком на спине. Константин Борисович считал, что она зря тратила время, потому что у Владика вся одежда осталась целой, не успел ничего сносить. Ну и что? Чем больше, тем лучше. – Кто там? – спросила девушка. – Это я, – послышался голос Константина. Алёна открыла двери и столкнулась с улыбающейся физиономией хозяина дома. – Доброе утро, – поздоровался тот. – Алёна, собирайся, у нас в запасе два часа. И Владика одень. – Куда? – захлопала глазами Алёнушка. – Модест отправил нам приглашение на свадьбу. Улыбка Константина стала шире, казалось, ещё чуть-чуть и от уголков его рта разойдутся трещины, а Алёну едва не подкосил обморок. Что? Свадьба? Модест отправил приглашение?... – Да не на свою, дурёха, – засмеялся Оболенский. – Белла замуж выходит. Свершилось! Я уж думал, она на всю жизнь останется старой девой. У Алёны отлегло от сердца, но ненадолго. Это какая-то ошибка, путаница! У Беллы на днях умерла любимая женщина, о какой свадьбе может идти речь? – А за кого? – Это мы узнаем уже по приезду. Ребята решили устроить нам сюрприз. Ну, ты долго будешь стоять? Или нам с Кириллом без тебя ехать? – Что Вы, я мигом! Только умоюсь и оденусь. – К Владику скоро кормилица придёт, дай его сюда. Алёна повиновалась и, взяв малыша из кроватки, передала его прадедушке. – Хоть напьюсь на чужой свадьбе, – разнёсся по коридору голос Кирилла. – Какую рубашку взять: белую респектабельную или чёрную, на которой, если что, не будут заметны пятна от рыбы в масле? А, возьму обе и несколько пиджаков. Всё-таки на неделю едем! Константин Борисович, можно у Вас полосатый галстук одолжить? – Бери что хочешь, только не кричи с утра пораньше, – буркнул Константин Борисович, затем посмотрел на правнука, и его глаза потеплели. – Ты мой маленький... Мой хорошенький. Сейчас к папе поедем… Таких чертей ему дадим, если он там опять пьяный как свинья! Алёна закрыла двери и прислонилась к стене. Её мысли бурлили. Она абсолютно ничего не понимала и самым грустным было то, что с этим непониманием ей придётся провести несколько дней, пока они не окажутся в Москве. *** – Ты не можешь так поступить! – кричала Аня, бегая по комнате. – Мама любила тебя! Всё для тебя делала! И этим ты ей отплатила? Предательница! – Аня, сядь, пожалуйста, – попросила Белочка. – Нам нужно объясниться. Предательством было бы, если бы я сразу привела в дом знойную красотку и заявила, что она – любовь всей моей жизни. Я выхожу замуж не по собственному желанию. Я не люблю Дмитрия, он для меня – просто друг, и останется таковым навсегда. Но мне нужна защита, понимаешь? Если я откажусь, меня либо увезут в Петербург, либо отправят в лечебницу для душевнобольных. Дмитрий много для меня сделал, я ему благодарна, – эти слова она лепетала уже тысячу раз: и вслух, и мысленно. – Но это ничего не значит. Я никогда не забуду твою маму. – А обо мне ты подумала? Куда я пойду? На улицу? – Конечно, нет! Ты будешь жить здесь, как раньше. – Жить с чужим мужчиной?! – взревела девочка. – Думаешь, мы будем его часто видеть? Он всё время на службе! – Мы его уже ооочень часто видим, – протянула Аня. – Всю жизнь мечтала жить как на вокзале, бок о бок с абы кем! – Перестань на меня кричать! – не выдержала Белла. – Сколько можно?! Вы все меня уже на вилы поднять готовы! Не выхожу замуж – плохо, выхожу – тоже плохо! Ты через два-три года либо уедешь учиться, либо тоже найдёшь мужа! Что ты, не сможешь потерпеть?! В трёхэтажной усадьбе хоть пятьдесят человек поместятся, а ты устроила истерику из-за одного Дмитрия Сергеевича. Он, возможно, сам не захочет здесь оставаться. – Ладно, – проворчала Аня. Она по-прежнему считала, что этот брак – ненужный, но ей стало жаль Беллу, на которую нападали все, кому не лень. – Тем более, я хотела на всю весну уехать к бабушке. Мы пишем друг другу письма. Когда она узнает, что мамы больше нет… – Аня не договорила и упала лицом в подушку. – Тише, моя хорошая, – зашептала Белла. – Мы вместе. Мы справимся. Мама не ушла бесследно. Она сейчас с моими родителями. – Я хочу сходить на её могилу. То, что мы там до сих пор не появились… У меня слов не хватает! – Там небезопасно. Мы должны выждать время. Да и… – Белочка огляделась вокруг, будто собиралась поделиться с воспитанницей военной тайной. – Если я побываю на кладбище и увижу всё это своими глазами, я, скорее всего, потребую отменить свадьбу. А этого делать нельзя. Дедушка и Алёна уже приглашены, со стороны Дмитрия тоже кто-то будет, платье шьют… – А как Калерия отреагировала на эту новость? – задала вопрос Аня. – Нормально. Мой будущий муж ей очень нравится. Разговор был прерван звуками шума в коридоре. Дедушка приехал? Нет, очень быстро. Тогда кто? – Изабелла Владиславовна, – Тимофей ввалился в комнату без стука, что было на него непохоже. – К Вам пришли друзья. Хотят высказать Вам соболезнования и предложить помощь. – Какие друзья? – оторопела Белла. – Мужчины и женщины разных возрастов. Не бойтесь, Дмитрий Сергеевич с ними поговорил, они пожаловали с миром. Изабелла посмотрела на Аню, но та помотала головой, дав понять, что никуда выходить не собирается. И Белочке оставалось принять удар на себя. На первом этаже, как оказалось, стоял Алексей, а вокруг него, как ученики-апостолы около Христа на Тайной вечери, заняли свои места люди, которых Белла, может, когда-то где-то видела, но не запомнила. Они держали в руках побрякушки, картины и корзины с фруктами. – Здравствуйте, Изабелла, – начал Лёша. – Простите, что не пришёл раньше. Вы знаете, что я очень хорошо относился к Еве. Она была моей лучшей подругой. Белла кивнула. Этих людей связывала та самая дружба между мужчиной и женщиной, о которой одни мечтают, а другие – не верят. Когда Евочка говорила, что ночевала у Лёши, Белла была спокойна. Присутствие Алексея на посиделках с алкоголем было почти стопроцентной гарантией, что там не случится ничего из ряда вон. Алексей всегда был таким: добрым, мудрым, одиноким. Не вписывался ни в какие компании и даже музыку сочинял по своим собственным законам. Спал и с мужчинами, и с женщинами, но никогда никому не изменял и не был замечен в коротеньких интрижках. – Я слышал, Вы выходите замуж. – Это… ненастоящий брак. Без чувств… – у Белочки никак не получалось уловить золотую середину между ветреной предательницей и жертвой, которую силой толкали под венец. – Не подумайте, что я против. Вы всё делаете правильно. Человеку нужен человек. Я собрал для Вас группу поддержки, – Алексей подвинулся, и на передний план вышли его сопровождающие. – Эти люди, как и я, считают, что в смерти Евы нет Вашей вины. – Спасибо, ребята, – улыбнулась девушка. – Простите, что не приглашаю на чай. – Мы всё понимаем. Мы просто хотим, чтобы Вы знали, что всегда можете обратиться к нам. Это Вам, – мужчина сделал жест рукой, и гости бросились отдавать Белле подарки. – Что вы… Не стоило… – лепетала молодая барыня, поочерёдно обнимая ребят. – Это деньги? Нет-нет, они точно лишние! Я не возьму, не просите! Что за благотворительность? – Берите, не скромничайте. Вы заслуживаете гораздо большего. Обласканная вниманием Белочка только хлопала глазами и размыкала рот. – Если хотите сходить на могилу Евы, но боитесь, – произнесла одна из девушек, – позовите нас, мы согласны Вас сопровождать. У неё там очень красиво. Цветов много. – Я не верю. Это выше моих сил. Мне кажется, я сейчас посмотрю на лестницу, а она спустится… Как всегда, красивая, яркая и на высоченных каблуках. – Знаете, – Алексей взял Беллу за руку. – Ева сама выбрала такой путь. Она не хотела долго жить, её очень пугала старость. В последний год она всё чаще говорила, что достигла своего потолка на творческом поприще и ничего лучше уже не будет, а если ты не можешь подниматься вверх, нужно достойно уйти вниз. Эти слова Изабелла оставила без ответа. Её снова разобрали слёзы. *** – Я же сказал, розы нужны! А ты что купил, пень? – Маргаритки, но только потому, что не нашёл ничего другого. – Кирилл, скажи на милость, зачем я тебя возле себя держу? Ты ведь даже самые простые поручения выполнить не можешь! Они ещё и облезлые какие-то, – Константин Борисович брезгливо осмотрел букетик. – Как я это позорище буду внучке дарить? – Держите, потому что привыкли ко мне, – улыбнулся Никольский. – А ещё потому что я обладаю математическим складом ума и финансовой грамотностью. – Да, а ещё талантом пить и курить как не в себя, – поддел его господин. – Ладно, маргаритки в столовую поставим, а за подарком Белле отправлю кого-нибудь другого. – Простите, когда мы зайдём в дом? – спросила Алёна. Она замёрзла и очень переживала за Власлика, который большую часть пути вопил так, что у всех уши в трубочку сворачивались. – Кирилл, ты забрал остальные подарки? – сообразил Константин. – Всё, цыгане, пойдёмте. Алёна попыталась погасить запылавшее в груди волнение. Модест говорил, что в таких случаях нужно мысленно считать до двадцати. Сейчас она увидит его… В коридоре стояла гнетущая атмосфера. Сразу возникало чувство, будто что-то не так. Алёна, которая и в прошлый раз чувствовала себя здесь не в своей тарелке, не на своём подносе и в чужой столовой, не удивилась, а вот мужчины раскрыли рты и переглянулись. Обычно за три дня до свадьбы в домах «дым стоит коромыслом»: все бегают, суетятся, завершают приготовления. А тут… Тихо, темно, холодно, энергетика разрушения и беспорядка, хотя всё было прибрано. – Приехала бригада «ух», – закричал Кирилл, надеясь разрядить обстановку. – Работает за двух, ест за троих, спит за пятерых! – Вот дурак, – вздохнул Константин. – Заноси подарки. Алёна, ты что застыла? Искупай Владика. – Да, конечно, – опомнилась молодая мама. В этот момент к гостям вышел Дмитрий Сергеевич. На нём был строгий костюм, не лишённый, однако, индивидуальности благодаря отдельным элементам и аксессуарам: двубортный пиджак с двумя рядами пуговиц и заходящими друг на друга полами, брюки классического покроя, серебряный браслет на правой руке и цепь на шее. – Добрый день, Константин Борисович, – поздоровался жандарм. – А Вы… Дмитрий Сергеевич, кажется, я правильно запомнил? Это Кирилл, он со мной. – Да, правильно. Что же вы в дверях стоите? Проходите, располагайтесь. – Кошмар, я сейчас с голоду сдохну, – посетовал Никольский. От сыра, яблок и апельсинов, которыми он пичкался всю дорогу, только сильнее в животе урчало! – У нас уже накрыт шикарный стол, – улыбнулся Дмитрий. – Ранним утром пришли мастера своего дела и обо всём позаботились. Пироги, осетрина, отварные овощи, запечённые рябчики, салаты. – Стало быть, это Вы жених Изабеллы? – спросил Константин. – Да, именно я. – «У него свадьба на носу, а он ходит с таким выражением лица, будто говна поел, – подумал Кирилл. – Да о браке с такой богатой красавицей можно только мечтать! Я бы сам к ней посватался, но я ещё официально женат, да и господин бы мне голову открутил». Выражение физиономии Константина Борисовича тоже оставляло желать лучшего. Больше полугода назад он быстро нашёл общий язык с давним приятелем своего покойного сына. Подтрунивал над внучкой на тему их отношений, а, уезжая, поручил ответственному Дмитрию Сергеевичу присматривать за ранимой Белочкой. Но сейчас известие об их браке его не обрадовало. Он себе представлял это совсем по-другому. – Поздравляю, – сказал гость. – Позвольте узнать, что Вас на это подтолкнуло? Её беременность? – С чего Вы это взяли? – задал ответный вопрос Дмитрий Сергеевич. – Я не вчера родился. Вы давно были частым гостем имения, ходили с Беллой на прогулки, оставались здесь ночевать, хотя при мне, конечно, ложились на диване в гостиной. И до последнего утверждали, что вас с Беллой связывают только дружеские отношения, хотя я в это не верил. И вот я узнаю, что вы решили вступить в брак… – Не понимаю, в чём претензия? Это нормальное развитие отношений, – поведение будущего родственника немало обескуражило Дмитрия, но он смог не ударить в грязь лицом. – Добросовестные люди так не поступают, – лицо Константина Борисовича побледнело от злости, чтобы через секунду позеленеть от гадливости. – Понравилась девушка? Влюбились? Так женились бы сразу, а не мариновали её целый год, заставляя искать в себе недостатки и мучиться от вопросов без ответов. И не говорите, что Вы с ней ни разу не спали! Отирающийся поблизости Кирилл чуть не закатился смехом. Это всё говорил человек, у которого только за последние четыре года было шесть женщин, а за всю жизнь – боже упаси, проще звёзды на небе сосчитать! А женат он был лишь однажды, около тридцати лет назад! – Не ухмыляйся! – рявкнул старший Оболенский на своего подопечного. – Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Но я всегда был предельно честен со своими женщинами. Я им никогда ничего не обещал, и они знали, зачем шли со мной на мероприятия или в спальню. И уж тем более, я не врал их старшим родственникам о каких-то дружеских отношениях! – Так и я не врал, – Дмитрий Сергеевич оставался спокойным, как того требовали манеры. – Наши отношения с Беллой никогда не переходили грань дозволенного. Можете не верить, но ничего доказывать я не буду. – Не будете, потому что доказывать нечего, – упёрся Константин. – И да, многие из моих женщин были легкомысленными, беззаботными, любящими приключения и кратковременные интрижки. А Изабелла – обиженная судьбой сирота с вагоном душевных заболеваний. Страшно представить, каким испытанием была для неё эта непонятная связь! Выстрадала, вымолила, соизволили сделать предложение через год – вот спасибо большое! – «Веру, над которой Модест откровенно издевался, он так не жалел, – промчалась мысль в голове у Кирилла. – Оно и понятно, она ведь не внучка». – Не думал, что Вы такого дурного мнения обо мне, – Ильин красиво изогнул брови. – Впрочем, не только обо мне, но и о своей внучке. Изабелла – не та девушка, которая готова лечь в постель с мужчиной без официального брака. Это противоречит её натуре и воспитанию. Она не подпускала меня к себе, а я не настаивал. Если Вы не забыли, я служу в полиции, и внебрачные связи и грязные сплетни мне совершенно ни к чему. Я решил жениться на Вашей внучке, потому что прикипел к ней. В последний год мы действительного много времени проводили вместе, и осознание, что я уже не представляю без Изабеллы своей жизни, пришло ко мне само собой. – Ладно, – махнул рукой Константин, но его глаза кричали: «Расскажи всё это ослу, у него уши подлиннее!» – Женитесь, и слава богу. Но Ваш род деятельности меня сильно смущает. Правду говорят, что у вас на службе учат калечить людей, не оставляя на них следов? – Константин Борисович! – не выдержал Кирилл. – Правду, – невозмутимости Дмитрия Сергеевича могла бы позавидовать каменная глыба. – Но женщин я не бью. Пусть у меня лучше рука отсохнет! По правде говоря, я и мужчин бить не люблю… Жалостливая отцовская натура! Как ни странно, именно в этот момент Константин Борисович понял, почему Белла потянулась к Дмитрию. Он был очень похож на Владислава. Разве что не творческий и менее эмоциональный, а в остальном – они будто одними нитками шиты. Насмешничает, вслух говорит о жутких вещах, хранит много скелетов в шкафу, но с близкими людьми – всегда добр, открыт и надёжен. Белла до бесконечности любила папу, а, значит, полюбила и его старого друга. – А где же сама невеста? – уже более доброжелательно спросил гость. – Она спит. Очень волнуется, бедная. – Дмитрий Сергеевич, я надеюсь, Вы понимаете, какие обязательства на себя взваливаете? Белла не будет такой, как все остальные жёны. Она болезная, ранимая, замкнутая, сложная. Я не хочу Вас поучать, просто запомните, что отныне Ваши руки – её единственная точка опоры. Ильин зачем-то посмотрел на свои ладони. Он то сомневался в своих возможностях, то преувеличивал их. Но было ясно одно – назад дороги нет. *** «Папа, я не знаю, правильно ли делаю. Я вообще ничего не знаю, даже как жить эту жизнь. Мне снился сон, который я восприняла как подсказку. Ты что-то хотел донести до меня, говорил, что я на правильном пути. Ты – единственный человек, которому я верю больше, чем самой себе. Я не могу тебя ослушаться. Я выхожу замуж… Предложение из трёх слов врезается мне под ребро, как клинок. Я не боюсь своего будущего мужа, но мне всё равно очень хочется убежать через один из выходов. Аня со мной не разговаривает, Модест и Алёна безостановочно милуются, как голуби во время брачного периода, напоминая о моём навсегда потерянном счастье с Евой, Калерия остаётся спокойной, и только она меня радует. Я не хочу отпускать её крохотную ладошку никогда в жизни, даже во время церемонии венчания, но знаю, что Константин Борисович вскоре заберёт мою малявку, чтобы она не мешала приготовлениям. Папа, если я переживу этот день – это будет моей огромной победой. Почему, почему, почему, тебя нет рядом??!! Почему нет рядом никого?! Ни тебя, ни мамы, ни Евы?!» Белла закрыла тетрадь и позволила ей затеряться среди книг. Нет, нет, нет! Нельзя думать о плохом. Лучше вообще ни о чём не думать, просто представить, что это сон. Силой оборвать мысли, выкинуть, отодвинуть. Плохо, что она не пьёт – опустошила бы две бутылки вина в начале дня, а в церкви бы ничего не соображала. Значит, нужно напичкаться успокоительными. – Сейчас, сейчас, – зашептала девушка, бросившись перебирать содержимое полок. Вскоре она нашла пузырёк без этикетки, высыпала на ладонь пять таблеток, отправила их в рот и запила водой из графина. – Надеюсь, полегчает. – Белла, ну что ты мучаешься?! – спросила Калерия. Она уже привыкла видеть сестру заплаканной, лохматой, в старом корсете или в испачканной краской рубашке, но сегодня с Белочкой творилось что-то не поддающееся никакому объяснению. – Ты его не любишь, да? – Какая любовь?! – Белла вцепилась в причёску, на сооружение которой приглашённые девки потратили три часа, и снова заметалась по комнате, как рыбёшка по аквариуму. – Хочешь, я скажу дедушке и Модесту, что у тебя горло болит? И они перенесут свадьбу. Девушка бросилась к окну. Нет, прыгать опасно. Второй этаж, можно сломать руку или ногу. – Белочка, Дмитрий Сергеевич очень хороший. Он тебя не обидит. Я бы хотела, чтобы у меня когда-нибудь был такой муж. Изабелла почувствовала дурноту: наверное, она переборщила с успокоительными. Ну ничего, на фоне происходящего смерть станет для неё настоящим подарком. Если бог есть, он будет обязан извиниться перед ней за все посланные ей на земле испытания! – Уже восемь утра, а Дмитрий не пришёл, – прошептала очаровательная, но несчастная невеста. – Может, его уже не стоит ждать? Конечно! Он взрослый, умный, серьёзный человек. Он понял, что ему этот брак – как козе баян, и решил не делать ошибок. Но надежды разбились, как хрустальный бокал, когда она услышала стук в двери и последовавший за ним хрипловатый голос: «Белла, можно войти?» – Да, – коротко ответила девушка и отряхнула длинное платье, ткань для которого, как сказал Модест, закупалась то ли в Париже, то ли в Марселе. Но Белле было плевать, где; пусть хоть в подвале на соседней улице! – Мне уйти? – уточнила Калерия. – Нет, малыш, останься. Дмитрий Сергеевич вошёл в комнату походкой закалённого военного с соответствующей выдержкой. Только на дне его глаз плавали странные чувства: он словно извинялся взглядом. – Ну, как ты? – спросил мужчина. – Плохо, – не скриводушничала Белла. – А ты? – Бывало и получше. Она прятала глаза под длинными ресницами, а он не мог налюбоваться своей без пяти минут супругой. Во всех московских поместьях не было барышни краше. Каждое движение выдавало её аристократическое происхождение, в каждом её локоне, родинке и ямочке таились изящество, порода и магнетизм. Дмитрий вспомнил Дарью Григорьевну – её красота была мистической, вызывающей, греховной. С этой женщиной невозможно было долго стоять рядом: даже в закрытых платьях она выглядела как суккуба, посмотрит в упор – и сердце в пятки уходит. А вот её дочь – настоящий ангел. Ильин точно не знал, за счёт чего достигался такой эффект: белоснежных волос, жемчужных глаз или сразу того и другого. Да это было и неважно. Она не разбивала сердца; она растапливала их в сахарный сироп. – Прекрасно выглядишь, – сказал жандарм. Изабеллу мутило от белого цвета, из-за него она против воли сравнивала свой наряд с могильным саваном, но ей нравились полуприлегающий силуэт и расширенная к низу юбка, похожая на русалочий хвост. В качестве отделки на уровне бедра были пришиты бусины, а из-под них по диагонали справа налево выполнена драпировка из дополнительного материала. – Ты тоже, – из вежливости кивнула барышня. – Эти часы – наш последний шанс что-то исправить. – Нет, – отказалась Белла, немея внутри. – Поздно… Все уже знают и ждут. – Ты такая бледная. Боишься или просто волнуешься? – Разве это не одно и то же? – Нет. Моё присутствие должно вызывать у тебя чувство защищённости, а не страха. Белла вспомнила о дне, когда Дмитрия чуть не пырнули ножом, и в груди у неё кольнуло – резко, больно, насквозь. Спина покрылась бисером пота. Закрыв глаза, молодая барыня обняла своего жениха за шею, хотя сделать это было непросто из-за её роста. – Потом расскажешь мне об итогах расследования? – Раз ты уже приняла участие в этом безумии, я не могу скрывать от тебя правду. Больше с губ Дмитрия ничего не сошло. Как прекрасно было бы, если бы они с Белочкой познакомились, сблизились и заключили брак при других обстоятельствах! Он любил её. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять, что ничего и никого другого ему не нужно. Но обязался молчать об этом. – Белка, ты здесь? – прозвенел молодецкий голос из-за дверей. – Я поговорю с братом? – уточнила Изабелла. – Могла бы не спрашивать. Ты не в тюрьме. Они снова обнялись, и Белле показалось, что в этот момент они были почти как настоящая парочка. Ключевое и главное слово – почти. Едва Дмитрий Сергеевич ушёл, забрав с собой Калерию, как в комнату вкатился Модест со своим семейным подрядом. Белочке нравились отношения брата с Алёной, в них была видна любовь. Стыдно, что в прошлый раз она в этом сомневалась. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Модест. Он был разодет по последней моде, блеск его золотых и сапфировых аксессуаров бил по зрачкам, и Белла знала, что дедушкины приближённые иногда шутили между собой: «Бывает, идёшь закупаться повседневной одеждой, а возвращаешься домой с костюмами Модеста Оболенского». – Держусь, – ответила девушка. – Ты на меня зуб-то не точи. Я придумал всё это только потому, что переживал за тебя и Калерию. Года через два ты сама меня поблагодаришь. – «Потому что ты не хочешь видеть меня в Петербурге и надеешься получить свою выгоду с того, что твоя сестра – супруга высокопоставленного жандарма», – это, естественно, мысленно, а вслух: – Успокойся, я злюсь не на тебя, а на себя. Я слабая, в самом презренном смысле этого слова. Окружающая обстановка по-прежнему не имела ничего общего с тем, что обычно происходило в домах аристократов перед свадьбой. Всем было тревожно, а Константин Борисович сказал Кириллу, что «Белла не хочет никому показываться на глаза, будто прячет большое горе». – Белла, хочешь, мы ещё на неделю останемся здесь? – спросила Алёна. Ей было жаль Белочку. Она знала, что у сестры Модесточки слабое здоровье и переживания ей противопоказаны, а ещё, в отличие от остальных, она не видела необходимости в этом браке. У Изабеллы ведь есть семья. Они могли её поддержать, позаботиться, забрать её в Петербург или, наоборот, переехать в Москву до тех пор, пока ей не станет лучше. Алёна не видела в своей золовке сумасшедшую. Но если Модест считал, что сестре необходима опека, значит, это правда. Он и слова на ветер не скажет! – Вот ещё! – возмутился молодой дворянин. – Чего выдумала? Новобрачным, наоборот, нужно поскорее остаться наедине. Пусть привыкают друг к другу, встраиваются в быт. Зачем мы будем маячить у них перед глазами? – Белла! – всхлипнула Алёнушка и крепче обняла подругу. – Страшно как… Какая-то мистика. Сколько смертей близких ты пережила! Тех, кто по возрасту могли ещё жить и жить. Мы с Модесточкой недавно приезжали. Ева нам радовалась, улыбалась, шутила… И вот её нет? Белла, я всерьёз говорю: сходи в церковь, помолись. И пусть батюшка придёт, дом освятит. – Перестань, – закатил глаза Модест. – Хотя, чёрт знает! Я уже сам готов поверить во что угодно! Беда за бедой, гроб за гробом! Словно кто-то свыше решил извести всю нашу семью! Увидев, как напуганы брат и его избранница, Белочка поспешила их успокоить: – Сейчас время такое, медицина стоит на месте. Вот и мрут все как мухи. Ева повторила судьбу Валентина, своего первого возлюбленного. Наверное, было бы правильным похоронить её не в Москве, а в посёлке, в котором она родилась и выросла, рядом с отцом её единственной дочери. – Это точно ты говоришь? – удивился Модест. – Держись, наша дорогая, – произнесла Алёна. – Знаете, я даже благодарна дурацким свадебным хлопотам. Они бессмысленны, но отвлекают. – Пойдёмте к гостям? Скоро нужно будет ехать в храм, – взглянул на часы Альберт-Иоанн-Модест. – В коридоре столпились жандармы разных мастей. Представляю, как они завидуют Дмитрию Сергеевичу! Белка, ты его не обижай. Можешь думать что угодно, но он тебя спас. *** – Дерьмо! – воскликнул Игорь, кинув на стол газету. Первая строка в ней гласила о свадьбе «лучшей художницы настоящего времени». – Что, проучили девчонку? – захохотал Полонский. Не прошло и сорока дней со смерти Евы, как стены его дома сотрясались от нового кутежа. – Да она оказалась умнее всех вас вместе взятых. «Молодец, Белка, – продолжил он про себя. – С виду блаженная, а внутри – стальной стержень». – В этой омерзительной ситуации жалко только Еву. Страшно умереть в тридцать с небольшим, да ещё непонятно от чего, – грустно сказала длинноволосая брюнетка. – И никто её по-настоящему не любил. Ни эта малявка, ни ты, Егор. – Нет, Белла её любила, – не согласился Георгий. – Я часто ошибаюсь, но не в этом случае. А я – не пришей кобыле хвост. Только под ногами у них путался. – Да какая разница, кто кого любил?! – со злостью выплюнула Катя. – Делать-то что будем? – А что тут сделаешь? – окрысился на неё Игорь. – Я к жене ротмистра не полезу. Меня потом либо сошлют, либо расстреляют. Зачем оно мне надо? Из-за какой-то потаскухи подыхать в тридцать лет! Идея с насилием была неудачной. Нужно действовать по-другому. Морально её задавить, понимаете? – А можно подробнее? – оживилась голубоглазая Ольга. – В Древней Греции существовала такая форма наказания – предать имя забвению. – Не в Греции, а в Риме, – вздохнул более-менее образованный Полонский. – И это посмертное наказание. Преступника казнили, а любые материальные сведения о нём: статуи, надгробные надписи, упоминания в летописях – уничтожались. Но толку-то? Мы всё равно знаем и о Нероне, и его матери, и о Мессалине. – Помните Юлию Герасимову? Она рьяно пыталась пробиться на сцену, но каждый свой шаг сопровождала конфликтом. Когда она начала угрожать журналистам и организаторам мероприятий, те решили её игнорировать: нигде о ней не упоминать, не беседовать, не читать её статейки. И своих знакомых науськали. И где сейчас эта Юля? Лет пять о ней ничего не слышно! Как публичная персона, она – труп. Что нам мешает сделать то же самое с обнаглевшей Беллой? Присутствующие наморщили лбы, пытаясь переварить поступившее предложение. – А что? – наконец сказала Катя. – Очень гуманно, – и вздёрнула нос, возгордившись, что вспомнила такое красивое слово. – Да, эта мерзавка заслуживает куда более сурового наказания. Но раз она спряталась за такой прочной стеной, нам ничего более не остаётся. Предадим случившееся с Евой огласке и всякий раз будем упоминать, какую роль в этом сыграла Белла. Выставим её в самом невыгодном свете. Нагло лгать не станем, правдивых фактов будет достаточно; от них у любого волосы на голове дыбом встанут! Пользовалась известностью Евы, забирала у неё жизненные силы, завидовала и прочее. – А ещё нужно рассказать о том, что она до сих пор не оставила в покое своих давно почивших родителей и их историю любви, – предложила Ольга. – Как заведённая твердит о них, потому что больше ничем не может заинтересовать публику! Это богохульство! Ей в любой церкви скажут, что мёртвых нельзя тревожить! Она мешает душам успокоиться! – Но главный наш козырь – её измены Еве, – снова вставил пять копеек Игорь. – Людей, которые, будучи в устоявшихся отношениях, имеют связи с другими, обычно нигде не уважают. – Об этом опасно говорить, – мотнула головой Катя. – У нас нет доказательств. И Еву можем ненароком очернить. В отличие от Беллы, доказательство её измен – вот, перед нами, – она многозначительно посмотрела на Георгия. – Надеюсь, вы не уберёте меня, как нежелательного свидетеля? – усмехнулся тот. – Ладно, у нас и так информации достаточно. Эта коротышка ничего из себя не представляет. Не понимаю, как уважаемый жандарм взял её в жёны! Он любит женщин или мышей, которые пешком под стол ходят? Мордашка у неё красивая, а в остальном – ни груди, ни бёдер. – Да ты сам с ней переспать хотел, – напомнил Полонский. – Жорж, что ты как мальчишка? Для меня она – как диковинка, новинка. Когда у тебя были и длинноногие смуглые певицы, и грудастые белолицые кухарки, почему бы не попробовать такую сувенирную пигалицу? Но зачем уважаемому жандарму это недоразумение в постели на постоянной основе? И мало того, что она на женщину не похожа, так у неё и таланта – ни на грош. Иначе она бы продвигала своё, а не отцовское творчество. Если у нас удастся всё это провернуть, о ней уже через полгода никто не вспомнит. – Мы, можно сказать, доброе дело сделаем, – засмеялась Оля. – Вышла замуж – значит, пусть угомонится и сидит дома. Варит щи и рожает детей, как порядочная женщина, а не по выставкам в облегающих платьях таскается. Вечная муза, куда деваться! Да она без Евы – никто! Лучшая художница! Аж трясёт! По сравнению с кем она лучшая? Они других видели?! – В общем, решено! Накажем Изабеллу полным забвением! Чтобы никому глаза не мозолила и важных людей не злила. Она говорила, что скоро допишет свою новую книгу? Дописывать её она может сколько угодно, но это уже никому не будет интересно. *** Свадьба прошла для Дмитрия Сергеевича будто в тумане. Круговерть поздравлений, рукопожатий, улыбок, подарков, разговоров, бессмысленных вопросов, лишних телодвижений… Ему казалось, что пролетел от силы час, а на самом деле, целый день остался позади; так неожиданно, словно он был мороком, которому пришло время рассеяться. Настоящей была только Белла, но она постоянно убегала от него, как дикий котёнок, и лишь в конце вечера Константин Борисович подвёл её к нему, уже законному супругу, сказав: «Забирайте и хорошенько заботьтесь о ней, иначе я с Вами разберусь». Жандарм осознал себя на диване в гостиной, среди кучи коробок, свёртков и конвертов. Боль сжимала его голову как обруч или тесная шапка. У его ног сидела Валентина Петровна – кошка, которую он принёс сюда позавчера. – Какого чёрта я наделал? – в пустоту спросил Дмитрий. – От Модеста можно было ожидать подобного… Мои подопечные тоже склонны к безумным поступкам. Но я-то куда! Нахер оно мне надо, если оно мне нахер не надо? Завтра на службу, хоть мозги на место встанут… Твою мать, у меня же две недели отдыха! И что я буду делать всё это время? Нужно умыться. Где здесь ванная? Забыл… Да у меня месяц уйдёт, чтобы привыкнуть к этим катакомбам! Ильин встал и пошёл к лестнице. Ноги передвигались медленно, он ощущал себя каторжником в колодках. Оказавшись на втором этаже, Дмитрий открыл двери первой комнаты и отвернулся. Там Кирилл целовал какую-то брюнетку, попутно снимая с себя рубашку. Однако сам Никольский совсем не смутился. – Добрый вечер! – улыбнулся прислужник. – Ещё раз поздравляю со свадьбой. – Спасибо, – засмеялся Дмитрий. – Простите, что помешал. Кровать потом заправьте. Не дождавшись ответа, он закрыл двери и отправился на поиски фиктивной супруги. Сознание сделалось похожим на куски однотонного полотна, которые никак не хотели собираться воедино. Но Белла обосновалась в комнате не на втором, а на третьем этаже. Она уже сняла с себя свадебное платье и надела отцовский свитер. По правде говоря, это безобразие даже папе было великовато, поэтому он надевал его всего пару-тройку раз, когда в доме было особенно холодно. Сегодня, кстати, тоже было прохладно, и Белочка бы с удовольствием бросилась к камину, но вместо этого легла на кровать и с головой укрылась одеялом. Сон, как назло, не шёл. А ещё девушку безбожно тошнило. Праздничный стол ломился от разных блюд, которые она уплетала за обе щёки, потому что дедушка неоднократно намекнул, что она слишком худая и бледная. А Модест, в свою очередь, напомнил, что на свадьбе присутствуют сослуживцы Дмитрия Сергеевича, и если они заметят, что невеста ни к чему не притронулась, то подумают, что либо еда отвратная, либо она, Белла, чем-то больна и скоро зачахнет. – Плохо… – простонала барышня. В горле словно перекатилось что-то круглое и большое. – Очень плохо… Может, добраться до ванны и вызвать рвоту? Но вдруг это увидит дедушка? Он решит, что я беременна, и ещё больше собак спустит на Дмитрия Сергеевича. Услышав скрип открывающихся дверей, она сжалась, словно ей нанесли удар ногой в живот. – Белла, ты здесь? – в тягучей тишине этот вопрос прозвучал устрашающе. – Её здесь нет, – ответила девушка. – Наконец-то, – устало вздохнул Дмитрий. – Почему я тебя не вижу? Ты в шкаф забралась? Белла откинула одеяло и села на кровати. Упёрлась локтями в колени, закрыла лицо ладонями. – Что это за маскарад? – хмыкнул мужчина, посмотрев на свитер, из которого торчали только аристократический носик и несколько белоснежных локонов. – Маскарад завершился час назад. Я надела то, в чём мне удобно. – А завтра что? В рубище будешь по дому ходить? Белла, повторю ещё раз: я ни при каких обстоятельствах не стану тебя насиловать. За кого ты меня принимаешь? Не думала, что это может быть обидно? Откуда у женской половины вашей семьи такая боязнь мужчин? Твоя мама первое время тоже чуралась меня как чёрт ладана. Это выглядело нелепо, потому что мне тогда было всего восемнадцать лет, и я катастрофически недоедал и недосыпал, из-за чего меня можно было плевком перешибить. Ты переняла это от неё? Или тебя кто-то запугал? – Я тебе не так много личного рассказывала… – Да ты ничего не рассказывала. – Ладно, прости. Я не хотела тебя обидеть. Кстати, у тебя красивый костюм. Наконец-то у меня появилась возможность разглядеть его поближе. Белла кисло улыбнулась. Если бы ей год назад сказали, что у неё будет законный муж, она бы посмеялась и не поверила. Из её хороших знакомых и домочадцев такой роскошью – в ироничном смысле этого слова – обладала только мама. У остальных – сожительства, кратковременные связи, несчастные влюблённости. Даже Модест так и не женился на Вере, а его браку с Алёной пока препятствовал дедушка. Какая разница, настоящий у неё супруг или «для защиты» ? Она срослась с этим человеком, как морская актиния с рыбкой. Он – часть её: непонятная, серьёзная, взрослая. – Можно спросить? – осторожно промолвила Белочка. – О чём? – Ты за весь день ни разу меня не обнял. Не притронулся… Это чтобы… Не смущать? Девушка уже через секунду пожалела, что заикнулась об этом. Разговор показался ей… Слишком взрослым. Она знала, что через год-два считалась бы в народе старой девой, но всё равно чувствовала себя очень маленькой для всего, что сегодня на неё обрушилось. Будто ей – не двадцать с небольшим, а четырнадцать, а то и десять. – Не только, – по лицу Дмитрия тонкой нитью протянулась полуулыбка. – Вряд ли я способен обнять кого-то на людях. Белла вспомнила, что все их объятия, коих было не так уж много, случались, когда они оставались наедине: на прогулке, около речки, или в столовой ранним утром. Тогда это казалось ей естественным, ведь если обниматься при Модесте или Еве, они могли не то подумать. Но сегодня-то почему? Из-за отстранённости жениха наверняка все гости заподозрили неладное. – А в чём дело? – сердце Белочки грохотало так сильно, что ей было больно дышать. – Не положено. То есть, в законе, конечно, таких ограничений нет, – ухмыльнулся Дмитрий. – Они в моей голове. Я не привык… В юношестве с этим было проще. Я был добрым, ранимым. А спустя годы волей-неволей научился подавлять свои эмоции. Так лучше, потому что меня за это уважают. Всё, что я делаю – ловлю ножи на лету, разбираю оружие, заламываю руки душегубцам – я делаю с каменным лицом. Обнять кого-то, проявить нежность… Мне тяжело. – Но что плохого в том, что твои сослуживцы узнают, что ты можешь быть милым? – Да никакой я не милый! Нельзя мне раскисать, понимаешь? По крайней мере, на людях. Я боюсь не чужого смеха или непонимания, а своего сломанного душевного барьера. – Наверное, я бы лучше поняла, если бы ты написал это на бумаге. Дмитрий Сергеевич извинился перед новоявленной женой взглядом и осторожно обнял её. Приложи он побольше сил – у неё бы косточки хрустнули. – Мне теперь нужно тебе соответствовать, – промолвила Белла. – Но не бойся, я тебя никогда не опозорю. Наверное, мне лучше засесть дома хотя бы на полгода и взяться за обучение Калерии. У неё проблемы с арифметикой. Если их сейчас не искоренить, в дальнейшем будет хуже. – С арифметикой и я могу помочь. Я натуральные числа и дроби как орешки щелкаю. «Да уж. Жил в своей внутренней крепости, и вдруг как гром среди ясного неба – появились жена и названная дочь», – такие мысли одновременно пугали и грели душу Дмитрия. – Слушай, ты не считал, сколько нам денег подарили? – вдруг спросила девушка. – Нет, я в коробки и конверты ещё не заглядывал. – Думаю достаточно для того, чтобы мы смогли сделать ремонт в одной из самых просторных комнат, в которой ты будешь спать и отдыхать от моей грустной физиономии. – Да ну, глупость какая! Деньги на ветер. Стол и кровать там есть, а больше мне ничего не нужно. – Не спорь! – настояла на своём Изабелла. – Я хочу, чтобы тебе здесь было уютно. Выберешь мебель и шторы, пригласим рабочих, чтобы они покрасили стены. А то и сами за это возьмёмся, так веселее. – Ладно, но я сам всё это оплачу. А на свадебные деньги купи себе побольше книг и красок. А ещё лучше – спрячь их. Придёт время, понадобятся. Вдруг ты решишь отправиться в путешествие или с размахом отметить день рождения сестры? – Вот упрямый! Кстати, ты так и не рассказал мне об итогах расследования. – Только кратко, хорошо? – Дмитрий не хотел вспоминать кровавую историю, а от мыслей о том, что Изабелле угрожала опасность, у него язык присыхал к нёбу и тело била дрожь. – Аполлинария на самом деле зовут Андреем Владимировичем Биктимировым. Девушек он либо душил до потери сознания, либо оглушал ударом по голове, затем насиловал. Убивал только в том случае, если они не вовремя приходили в себя и успевали его разглядеть. Утверждал, что на первые преступления его толкнул старший брат – Евгений Биктимиров, который, в отличие от него, сразу расправлялся со своими жертвами. Не бойся, этот урод тоже задержан. Мне он показался невменяемым: кричал, кидался моих напарников, пытался перегрызть вены на запястье. Его младший брат, как мы убедились, очень даже соображает. На допросе он в красках рассказал мне историю Жиль Де Ре. Слышала о таком? – Да, отдалённо, – отозвалась Белла, из головы которой ещё не ушла фраза «пытался перегрызть вены на запястье». – Французский маршал, сподвижник Жанны Дарк, обвинённый в серийных убийствах, прототип Синей Бороды. Как он выбирал жертв? Как знакомился? – Он представлялся художником, обещал девушкам нарисовать их портреты. Одна из его жертв выжила и рассказала мне, что была влюблена в него. – Он обаятельный и умеет влиять на людей, это было сразу заметно, – сказала Белла. – Но… если она уже в него влюбилась… Зачем насиловать? Почему он просто не предложил ей сблизиться? – Он намекал, предлагал. Но девушка отказалась, как и её предшественницы. Потом, видимо, изменила своё решение, ибо написала в дневнике, что купила нательное бельё, которое «должно ему понравиться». Но было уже поздно. Их следующая встреча закончилась ударом по голове. В целом, Аполлинарий вменяем, но половой психопат. Очень странно, что ни в письмах, ни в дневниках жертв нет прямых упоминаний о нём. Сам Биктимиров младший объяснил это тем, что он запрещал девушкам где-либо писать о себе. Но это бред! Ладно, письма, но дневники… – Их ведёт далеко не каждая девушка, – высказала своё предположение Белочка. – Бумаге доверять нельзя, особенно если живёшь со строгими родителями. Получается, выжила только одна девушка? – Две. Вторая находится в больнице. Возможно, она расскажет что-нибудь, когда придёт в себя. – Как братьям удавалось не оставлять после себя следов? Аполлинарий нападал даже не ночами, а вечерами. Но никто ничего не видел! – Может, кто-то и видел. Но люди далеко не всегда приходят на помощь. Вмешаться – значит, взять на себя ответственность. Я неоднократно сталкивался с ситуациями, когда одного несчастного человека избивали до полусмерти, а горожане, увидев эпизоды происшествия из окон или услышав крики, думали, что это – обыкновенная ссора, несерьёзная потасовка. Такова людская натура: «Никто ничего не предпринимает? Значит, и я останусь в стороне. А то меня сочтут глупцом, зря поднявшим бучу. А если и не зря – начнут опрашивать, попросят помочь в расследовании. Разве мне больше всех надо? Лучше я лягу спать и заткну уши». – Я была выбрана как следующая жертва… – прошептала Изабелла. – Не совсем, – ответил Дмитрий. – По крайней мере, показания Биктимирова младшего говорят о другом. Он утверждал, что познакомился с тобой случайно, как и со своими предыдущими жертвами, но, в отличие от них, ты его по-настоящему очаровала. Он не планировал тебя насиловать и убивать. Но можно ли верить его словам? Да какая теперь разница? Одно известно точно – он не рассказал о тебе своему старшему брату. Тебе плохо? – Ааа? Нет, всё нормально, – Белла рухнула на подушку, подавив родившийся в горле стон. – Мир такой большой и жестокий, а ты такая маленькая и ранимая, – Дмитрий погладил костлявую девичью спину. – Всё будет хорошо… У тебя всё будет в порядке. *** Первое утро в усадьбе после свадьбы было похоже на комедийную постановку. Алёна, как примерная девушка, сразу собрала на завтрак остатки вчерашнего пиршества: суп в сочетании с трюфельным паштетом, отварную рыбу, спаржу, запечённую дичь и виноградное вино, на которое сразу положил глаз страдающий от похмелья Кирилл. За столом все сидели, вооружившись бокалами, вилками и своими скорбными лицами. Алёна боялась, что Власлик может заплакать, а она не услышит, поэтому вертелась на стуле как уж на сковородке, и едва не опрокинула тарелку. Модест попытался успокоить возлюбленную, погладив её по коленке, и Константин Борисович прокомментировал это фразой: «Что-то там Модест пальцами водит, Алёна аж расплылась вся». Кирилл расхохотался, а Белла и Дмитрий измученно переглянулись. Кое в чём они были похожи друг на друга: их обоих утомляли шумиха и толпа людей в доме. – Ещё раз поздравляю, – улыбнулся Константин Борисович. – Я боялся, что Белочка на свадьбе что-нибудь, простите, отчебучит, но она меня приятно удивила. Всё прошло чинно и благородно. Белла, я перед отъездом ещё кое-что тебе скажу, но уже с глазу на глаз. Алёна грустно вздохнула. Она не понимала, что Константину Борисовичу нужно от бедной Беллы. Он ведь даже не догадывался, какую трагедию недавно пережила его внучка! По-хорошему, Белочке сейчас нужно было бы приходить в себя, слушать тишину, обнимать любимых девочек – Аню и Калерию – и пить чай, а не давиться едой, принимать поздравления с ненужной свадьбой и пытаться изобразить улыбку. – Белла, пригласи батюшку, – чуть слышно обратилась Алёна к сидящей рядом золовке. – Даже если не веришь… Я тоже не особо набожная, но это лишним не будет. Атмосфера в доме тяжёлая, новую жизнь здесь начать будет очень непросто. – Я прислушаюсь к тебе, – ответила Белла. – Спасибо, что поддержала. – Теперь ты к нам приезжай. Хотя бы на недельку. Хорошо? Тем более, твой муж часто будет на службе. Чего тебе тут сидеть? – Может, и приеду. Я очень рада за вас с Модестом. Вы такие красивые, счастливые… Берегите друг друга. И Власлика тоже. Золотой ребёнок! Он похож на Модеста, а значит, и на нашего отца; особенно глазёнками. Между тем Кирилл решил продемонстрировать Модесту серебряную вилку, которую выиграл в карты во время прогулки по городу, и это не скрылось от зорких глаз Константина. – Кирилл, хватит что-то Модесту под столом показывать, – прокатилось по столовой. – Показывай всем, нам тоже интересно! Через час Белла осталась наедине с дедушкой. Она догадывалась, что он хотел прочитать ей кучу нравоучений, поэтому предпочла бы последовать угрозе «пока не доешь, из-за стола не выйдешь» и просидеть за завтраком весь день. А ещё её ждал очередной разговор с Аней. Сначала девочка, как ей казалось, её поняла, но за день до свадьбы ополчилась против всех и вся, и заявила, что навсегда уедет к бабушке, сразу после того, как та ответит на её письмо. – Изабелла, отнесись к моим словам серьёзно, – начал Константин Борисович. – Теперь ты – замужняя дама, – он прошёлся по комнате и вальяжно сел на диван. – Так повелось, что жёны должны во всём поддерживать мужей, всегда очень хорошо выглядеть, жертвовать своими интересами ради благополучия семьи, заниматься любовью по первому требованию, часто – ещё уметь готовить и содержать дом в чистоте. Я, в отличие от многих мужчин, всегда понимал, что это – очень тяжкая доля, поэтому неоднократно говорил молоденьким барышням: «Если не уверена, что выдержишь, не стоит туда лезть». Но к тебе требований меньше. – Потому что я душевнобольная? – догадалась Белочка. В её голосе не было злости или обиды. Зачем отрицать то, что давно было всем понятно? – Это слишком грубо сказано, – смягчился дедушка. – Но ты отличаешься от остальных девушек. У тебя своё видение мира, ты очень чувствительная, а часто ещё и конфликтная, прямо как отец. У тебя слабое здоровье, тебе противопоказаны нагрузки. Посмотрев правде в лицо: ты никогда не будешь вставать за три часа до мужа, чтобы приготовить ему завтрак. Вчера у меня была возможность понаблюдать за вашей парой с Дмитрием Сергеевичем. Буду откровенен, любви я не заметил; хотя не исключено, что вы просто хорошо её скрываете. – Как-то невежливо такое говорить, – укорила его внучка. – Брось, мы свои люди. Даже если вы, в первую очередь, друзья, в этом нет ничего плохого. Многие девушки вообще знакомятся со своими женихами непосредственно в день свадьбы. Запомни главное: Дмитрий Сергеевич – серьёзный, уважаемый человек. Я в этом убедился, когда увидел, сколько его сослуживцев пришло на свадьбу, и с каким почтением они к нему относятся. И тебе необходимо вести себя подобающе. – Не волнуйтесь, я его никогда не опозорю, – заверила Изабелла. – Буду сидеть дома, воспитывать Калерию и создавать уют. – Вот, это правильно, – одобрил Константин Борисович. – Жизнь, которую ты вела ранее: истерики, побитая посуда, порезанные вены, подозрительные подружки, – Белла поняла, что под «подружкой» дедушка имел в виду Еву, и её сердце словно обдали кипятком, – простительна семнадцатилетней незамужней глупышке… «Не самого благородного происхождения», – хотел добавить рассказчик, но сдержался. – Но не взрослой семейной барыне. В твоём нынешнем статусе нервные срывы, слёзы и вопли – неблагопристойны, постыдны, абсурдны и сразу указывают на отсутствие воспитания. – Я понимаю, – кивнула Белла. Дедушка часто говорил правильные вещи. Она была согласна с каждым его словом, вот только он не учитывал, что больной человек далеко не всегда способен контролировать ситуацию. – Я пытался объяснить это твоей маме. Но у них с твоим отцом всё было иначе. Влад сам был необычным, творческим, вспыльчивым. Тихая гавань была ему не по душе. Он любил подсыпать перца. Его вдохновляла и заводила вечная драма. Но твоего мужа она превратит в пепел. Такой мужчина, как Дмитрий, ждёт от своей женщины мудрости, понимания, спокойствия и проницательности. Истерики убьют его уважение к тебе, а потом и всё остальное. – Я знаю. – Если почувствуешь, что теряешь над собой контроль – выйди на улицу, вдохни полной грудью, пробеги пару кругов вокруг дома – вариантов много. А если совсем устанешь от мужа и захочешь сменить обстановку – приезжай в Петербург и проведи с нами недельку. Не думаю, что Дмитрий Сергеевич будет против. – Спасибо за предложение, – постаралась улыбнуться внучка. Дедушка подошёл к ней и обнял. Несмотря на их нечастые встречи и частые разногласия, Белочке было уютно и комфортно в его объятиях. Всё-таки он – её родной человек. В такие моменты она думала, что зов крови действительно существует. – Я беспокоюсь о тебе, Бельчонок, – прошептал Константин Борисович. – Без любви друг к другу жить можно, но без уважения – нет. Если муж решит, что ты ему надоела, а то и уедет из города, как Кирилл, тебе будет очень непросто наладить свою жизнь. Я, конечно, готов во многом помочь: и денег тебе дам, и познакомлю с кем-нибудь. Но лучше до такого не доводить, правда ведь? – «При чём здесь Кирилл? – подумала девушка. – У него другая ситуация». – А ещё я заметил, что Дмитрий Сергеевич нашёл общий язык с Калерией. Это очень хорошо, – Константин гладил волосы внучки, а она думала о том, что ей снова пришлось представлять Анюту дедушке как дочь своей подруги. Как всё больно и глупо! – Держи, – он достал из кармана пиджака конверт. – Тут ещё немного денег. – Нет, я не возьму. – Свадебными деньгами распорядитесь вместе с мужем, а эти потратишь на себя. Разве плохо? – Не уговаривайте! – ответила Изабелла. – «Провалитесь все пропадом, – подумала она. – Подарки, разговоры, помощь… Никого не хочу видеть и слышать». *** На могилу Евы Белла попала через три дня после свадьбы. Гости уехали, марево в голове рассеялось, слёзы высохли. Она бы предпочла прийти сюда в одиночестве, но муж и слышать об этом не захотел. К ним присоединились Калерия и Аня. За последнюю Белла переживала особенно сильно, ибо сама потеряла мать и понимала, как это ужасно. Свежая могила, каменное надгробие, огромные охапки цветов, траурные ленты. Белочка старалась не смотреть на табличку с высеченными на ней датами и именем. – У меня пока нет чувства, что ты ушла навсегда, – рассёк промозглую тишину тихий голос. – Как это было с мамой и папой… Нет необратимости. – Думаешь, если бы мама решила подделать свою смерть, она бы ничего мне не сказала? Вот так бросила бы? – задала логичный вопрос Анюта, у которой глаза были на мокром месте. Изабелла сама хотела разрыдаться не меньше, но её останавливало присутствие Калерии и Дмитрия. Они уже достаточно насмотрелись на её истерики. Дедушка прав, если так продолжится, она потеряет последнее уважение к себе. – Не знаю, – ответила девушка. – Может, она уехала? Планирует устроиться на новом месте и забрать тебя к себе через месяц-другой? Но тогда к чему это представление? Я бы и так её отпустила. Это очень жестоко. Не в духе Еве. – Да, глупость, – поддержал жену Дмитрий Сергеевич. – К тому же, это очень непросто провернуть, – и, заметив колючий взгляд Ани, добавил: – Я не хочу забирать у тебя надежду. Но лучше принять трагедию и отпустить, чем жить в неведении. – Не задевай её, – подсказала Белочка. – Пусть не верит, если ей так легче. – Я тоже не верю, – вмешалась Калерия, и Белла подумала, что ей тут, в принципе, нечего делать. Слишком часто эта маленькая девочка бывала на кладбищах и пропускала через себя чужие отрицательные эмоции. – Очень тёмная история, – задумчиво сказала молодая барыня. – Возможно, мы никогда не узнаем, что именно случилось с Евой в тот вечер. Моя любовь… Если ты меня слышишь, прости. Я сожалею о причинённой тебе боли. И наказана... Не дай бог никому такого наказания. Жандарм заскрипел зубами. До какой же степени у его бедной супруги искажено мировосприятие! Ева её предала, закрутила роман на стороне, а она тут просит прощения! – Я тебя никогда не забуду, – в голосе Беллы послышалась уверенность. Она опустила на могилу букет красных цветов. – И обещаю написать мемуары о тебе. – Пойдёмте, – поторопил Дмитрий Сергеевич. – Дождь собирается. Через неделю снова придём. Нам повезло, что сегодня здесь никого не оказалось. – Да, потому что уже поздно, – объяснила Белла. – Все разошлись в начале вечера. – Я останусь, – заупрямилась Аня. – Не выдумывай, пожалуйста, – осадила попечительница. – Здесь холодно и небезопасно. А дома горячий чай, пирожные и тёплая постель. Хочешь, я сегодня лягу с тобой? – Я вообще не хочу с вами жить! Вы мне никто! – Перестань! – повысил голос Дмитрий Сергеевич, и только умоляющий взгляд Изабеллы заставил его притихнуть. Девочка в самом деле не имела к нему никакого отношения, и лучше занять позицию «я тебя не трогаю, и ты меня не трогай». – «Я не брошу твою дочь, Ева, – подумала Изабелла. – С Анютой всё будет хорошо. Она не будет чувствовать себя лишней. Может, на том свете мне это зачтётся». *** – Аня, ты не поедешь к бабушке, пока я не познакомлюсь с ней лично! Как ты себе это представляешь? Отпустить тебя неизвестно куда! – раздались крики из комнаты Анюты. – А что такого? Пусть приезжает сюда, а обратно поедете вместе, если ты не передумаешь. Через минуту Белла вышла в коридор и скатилась по стене. Она переоценила свои возможности. Уживаться с Аней становилось сложнее с каждым днём. Девочка закрылась в своей скорлупе и никого туда не впускала. Выражала абсолютный протест, не понимая, что ей хотят помочь. Так обычно ведут себя дети либо с серьёзными психическими заболеваниями, либо подвергшиеся насилию. – Хоть бы я сдохла, – прошептала Белла и пошла в комнату, где сидели Дмитрий и Калерия. Сегодня по плану у них было изучение деления дроби на дробь. – Правило заключается в том, что нужно числитель первой дроби умножить на знаменатель второй, – раздалось оттуда. – Это будет новый числитель. Как у тебя вышло пятнадцать? Изабелла распахнула двери и ничком упала на кровать. Муж и сестра обратили на неё вопрошающие взгляды. – Что такое? – спросил Дмитрий. – Снова с Аней не поладили? – Я не знаю, что делать, – ответила Белочка. – Не знаю! Учиться она не хочет, помощи от неё не дождёшься. Но это ещё полбеды! Она мне все уши прожужжала про бабушку по папиной линии. Мол, уедет и будет жить с ней. – Отвратительная ситуация, – задумался жандарм. – Калерия, не отвлекайся, тебе осталось решить семь примеров. Понять можно и тебя, и Аню. Детей такого возраста воспитывать очень непросто. А ещё она скучает по маме и чувствует себя здесь чужой. Отпустила бы ты её к бабушке. Может, ей там в самом деле будет лучше. – Да я эту бабушку в глаза не видела! Откуда мне знать, что она не самозванка? Аня сама с ней встречалась больше полугода назад. И всего четыре-пять раз! По-твоему, чужая тётка станет для неё роднее меня? – Возможно, – с досадой ответил Дмитрий Сергеевич. – Аня не может простить тебе наш брак. И, прости за прямоту, но я не думаю, что в ближайшие два-три года что-то изменится. Она должна повзрослеть и смириться со смертью мамы. – Мне нужно лично познакомиться с Евдокией Егоровной. Узнать, что она за человек, действительно ли ей нужна внучка. Я понимаю, что для тебя Анюта – как кость в горле! Но мне она не чужая! – Не кидайся на меня, как бык на красную тряпку. Я нормально отношусь к Ане. Но считаю, что ты слишком много вокруг неё пляшешь. Дай ей больше свободы. У тебя всё равно не получится слепить из неё прилежную девушку. – И что? Пусть она дальше не учится, гуляет по ночам, хамит и пробует курить? Это закончится тем, что к шестнадцати годам она либо повесится, либо умрёт от передозировки в канаве. Дмитрию Сергеевичу захотелось подойти к жене, обнять её, успокоить. Но после свадьбы она отстранилась от него. Осознанно или нет – он не мог знать. Доходило до смешного: Белла смотрела в пол, когда он называл её по имени, и ходила по дому в мешковатой одежде, закрывающей всё, вплоть до шеи. – Дедушка доволен, что новость о нашей свадьбе попала в газеты, – вдруг изрекла Белочка. – Прости за вопрос, но как так получилось, что он не знал о ваших отношениях с Евой? Ведь вы обе – довольно известные личности, даже за пределами Москвы. – В газетах о нашем романе напрямую не писали. А даже если бы и писали: дедушка всегда читал только отдельные статьи; в основном, о делах города. А с грязными сплетнями к нему никто никогда не лез. – Калерия, ты справилась? – переключил Дмитрий своё внимание на девочку. – Я сразу вижу, что в четвёртом примере ответ неверный. – Можно я завтра решу? – накуксилась подопечная. – Нет, на завтра у нас другие планы. Деление дробей очень похоже на умножение. Дай-ка мне карандаш. Вот, смотри. Единственное отличие в том, что прежде чем перемножить дроби, необходимо перевернуть дробь справа от знака деления. Одна шестая делится на две пятых… – Я не хочу, меня это раздражает, – Лерочка с ненавистью взглянула на тетрадь. Белочка спрятала улыбку в уголках губ. Когда-то отец так же втолковывал ей основы математики. – Не поверишь, меня тоже, – не растерялся Дмитрий. – Но раз мне придётся сидеть дома две недели, я проведу это время с пользой. Одна шестая делится на две пятых. Что нужно сделать? – Умножить, – буркнула Калерия. – Я хочу домашних пельменей. – Правильно. Умножаем числители. Один на пять? – Так и будет, пять. Что насчёт пельменей? – Каких пельменей? – не смогла остаться в стороне Белла. – Каких, каких… Со сметаной и маслом. Давайте налепим? – предложила сестрёнка. – Тебе нужно, ты и лепи, – не оценила идею Белочка. – А ты разве не хочешь? Они ведь вкусные. – Калерия, зайка моя, всё, что я хочу, – это отправиться на помойку или в могилу. – Белла, – отчаянный вздох Дмитрия выразил эмоции всех людей на свете, которым доводилось иметь дело с потенциальными самоубийцами. – Хотя бы при сестре не говори такого! Калерия, не слушай Белочку, она шутит. Теперь умножаем знаменатели. Шесть на два? – Двенадцать. – И окончательный ответ? – Пять двенадцатых. – Умница. У тебя светлая голова, но почему ты так в себе не уверена? Тебя постоянно нужно подталкивать. Устала? Хорошо, решим ещё три примера и пойдём спать. – У меня ещё по окружающему миру задание, – огорошила заявлением ученица. Белла едва удержалась от вопроса «а раньше нельзя было сказать?!» Ей нравилось времяпровождение в кругу семьи, когда в эту самую семью входили либо мама и папа, либо Ева. А сейчас… Отвращения у неё не было, но и радости – тоже. Ей было просто неинтересно. Калерия вечно её перебивала, не давала слова вставить, постоянно что-то требовала (пельмени – очередной пример). А Дмитрий Сергеевич вёл себя так, будто сделал огромное одолжение, женившись на ней. – Какое? – уточнил Ильин. – Нарисовать шерсть домашнего животного, – Калерия подвинула к себе тетрадь по окружающему миру. – Вот, на этой странице. Дмитрий подумал минуту и нашёл решение: – Домашнего животного, говоришь? Глупые задания, конечно. В моё время такого не было. Можно просто заштриховать лист линиями, но мы поступим по-другому. Валентина Петровна, подойдите к нам! Из-за стола лениво вышла упитанная кошка и вопросительно взглянула на хозяина. – Где у нас ножницы? – спросил Дмитрий, взяв её на руки. – Всё, нашёл. Калерия, принеси клей, – с этими словами он состриг клочок шерсти с хвоста своей любимицы. – Простите, Валентина Петровна. Чего не сделаешь ради образования подрастающего поколения? Калерия засмеялась, Белла грустно вздохнула. Её супруг мог быть очень забавным, милым и уютным. Жаль, что она не умела всё это ценить. – Ты нашла клей? Вот так. Замечательно смотрится и ничего рисовать не нужно. Когда учитель придёт? В понедельник? Вот и удивишь его сполна. *** Дождливая осень сменилась холодной зимой. На улице стало белым-бело, деревья покрылись снегом. Солнце далеко не сразу сдало свои позиции, но уже в начале декабря все укутались в шубы, шапки, шарфы и перчатки. Дни стали очень короткими. Просыпаешься в восемь утра – темно, засыпаешь в десять вечера – ещё темнее. А потом вступил в свои полноправные владения март. Снежные завалы начали подтаивать от тёплых лучиков, небосклон посветлел, стали чаще слышаться птичьи трели. Неужели прошло уже полгода? Да, наверное. Алёна не знала ответа на этот вопрос. Для них с Модестом время текло иначе, потому что счастливые часов не наблюдали. Который месяц она просыпалась на костлявом плече возлюбленного и перед тем, как отправиться готовить завтрак и приводить себя в порядок, долго смотрела, как он спал. Сон Модеста стал чутким, и в этом был виноват Власлик, любящий покричать посреди ночи. Едва Алёна проводила пальцами по чужим бледными скулам, как Модест бормотал: «Ну, Алёнушка… Вредина маленькая» и переворачивался на другой бок. А ведь год назад Алёна думала, что если они уснут вместе, она уже не проснётся – сердечко не выдержит. Уже никто вокруг не думал, что их чувства – просто порыв юных душ. Это было явно что-то глубже. Они были абсолютно разными, но в этом крылась их сила. После несхожего прошлого – такое одинаковое настоящее, открывающее мир настоящей любви. Они умели зажигать огонь друг в друге взглядами, даже не соприкасаясь. И Константин Борисович однажды сказал, что пару от которой так искрит, он в последний раз видел, когда были живы его сын и невестка. Власлик рос, и его уже нельзя было назвать слабеньким. Он умел сидеть без посторонней поддержки, свободно перекатывался в любую сторону (Модест обычно комментировал это фразой: «Что ты как шашлык на вертеле, успокойся!»), управлял руками, мог поднимать упавшие игрушки, и Алёна шутила, что скоро он будет помогать ей наводить чистоту во всей усадьбе. Малыш знал своё имя и отвечал на него оживлением. Если ему говорили о каком-то знакомом предмете, он быстро находил его глазами. Модест учил сына складывать звуки в слоги, но они пока не несли в себе смысла. Молодой отец очень любил свой «маленький кусочек ветчины». Это чувство отличалось от глубочайшей связи Владислава и Белочки: Модест не был готов тратить целые часы на приготовление фруктового пюре, не одевал сына на каждую прогулку, не глотал слёзы нежности, глядя на него. Власлик просто был его компаньоном. Парню нравилось носить его по усадьбе, играть с ним в кубики и прятки с одеялом – огораживаясь тканью, он привлекал внимание малыша словами: «А где папа? Куда он делся?», а когда тот начинал заинтересовываться, откидывал одеяло и кричал: «Ку-ку!» Сначала Власлик смотрел на отца, как на дурака, но после нескольких повторений начинал смеяться. Алёна и дедушка тоже играли с мальчиком, но их игры сводились к обучению чему-то новому, а потому, не были такими забавными. Константин Борисович помнил о своём обещании и не разрешал молодым родителям нанимать нянек, только кормилицу. Алёна и Модест сами купали, пеленали и укладывали сына. Кирилл намекал господину, что это слишком строго, ведь они сами – вчерашние дети, но тот считал, что только так молодожёны научатся самостоятельности и ответственности. Сам он иногда переодевал правнука и гулял с ним возле усадьбы, но не более того. Семья помогла Модесту пережить потерю Еву без душевной травмы. Он волновался за сестёр и часто писал Белле, но та дала понять, что сильнее, чем отца, она не будет оплакивать никого. Её душа неслабо закостенела за прошедшие годы. А ещё юноша верил Дмитрию Сергеевичу и чувствовал, что всё сделал правильно. Не меньше Модеста и Константина за Белочку переживала Алёна. Она всегда считала, что замужество должно быть следствием большой любви, поэтому не могла отделаться от чувства, что на её глазах произошло преступление. В середине марта Белла сама написала ей и успокоила небольшим рассказом о том, что её жизнь течёт нормально, и что она планирует поездку в Петербург в следующем месяце. Алёне оставалось лишь догадываться, не слукавила ли золовка. *** – Дмитрий Сергеевич, как Ваша семейная жизнь? – поинтересовался Измайлов у наставника, едва тот зашёл в кабинет. Полгода назад свадьба Ильина Дмитрия Сергеевича и известной в городе художницы наделала очень много шума. Весь корпус жандармов стоял на ушах и некоторые на полном серьёзе считали, что вышестоящие дали Ильину две недели отдыха, чтобы у его сослуживцев была возможность вдоволь посплетничать. Особенно этим грешили ефрейторы и младшие унтер-офицеры. Работа у них шла из рук вон плохо, потому что им ежечасно приходилось отвлекаться на новые факты из биографии Изабеллы и на, прости-господи, воспоминания о её не в меру стройных ногах и ключицах. – Ох уж этот Ильин! – ворчал Владимир Беркутов. – Не мог на ком-то попроще жениться? Наши оболтусы вторую неделю успокоиться не могут, хуже бабок на базаре. Кто-то завидовал, кто-то недоумевал, но все были схожи во мнении, что данное событие – из ряда вон. Конечно, они видели, как Изабелла приходила к тогда ещё штабс-ротмистру, как они о чём-то беседовали, как он помогал ей снять пальто и спрашивал, обедала ли она сегодня. Беззлобные шутки на тему их предстоящей свадьбы появились давненько, но одно дело – шутить, и совсем другое – наблюдать за торжеством в реальном времени. Когда посвежевший и повеселевший Дмитрий Сергеевич вернулся на службу, на него ещё долго сыпались поздравления. О том, что Белла – дочь бывшего ссыльного преступника, жандармы старались не упоминать. Ильин никогда не трясся над сохранением своей репутации, да и Белла помогла в раскрытии одного из последних громких дел. Не сворачивать же людям кровь из-за истории пятнадцатилетней давности со счастливым исходом. – Спасибо, не жалуюсь, – ответил Дмитрий. В одном Модест оказался прав: Белла изменила внешний вид своего мужа в лучшую сторону. Она не следила за модой, но умела так подбирать одежду и аксессуары, что после Дмитрий выглядел самым стильным на службе. Его волосы теперь всегда были аккуратно причёсаны, синяки под глазами – устранены при помощи компресса из петрушки, рукава сюртука – украшены серебряными запонками, на круглом воротнике блестела брошка в виде сабли, и вообще, в его образе появилось множество «фишочек», глядя на которые, становилось понятно, что перед тобой – обеспеченный и знающий себе цену человек. – Вот же! – улыбался Сергей. – Совсем другое дело! Холостяков издалека видно, к ним и в обществе другое отношение. А Вы подобрали себе правильную жену, и на Вас сразу стало любо-дорого взглянуть! Дмитрий Сергеевич отмалчивался. С Беллой было сложно. Вопреки его опасениям, она не впадала в постоянные истерики и не пыталась вить из него верёвки. Со стороны могло показаться, что она идеальная жена: непритязательная, молчаливая, не назойливая. Она не ревновала, не обижалась, не имела привычки паниковать, если он задерживался, а то и не возвращался домой – знала, что он заночевал либо в кабинете, либо в своём собственном доме, ничего от него не требовала, говорила, что подарки нужно дарить тогда, когда хочется, а не из-за дат в календаре, могла обсудить множество тем, начиная от Древнего мира и заканчивая психологией маньяков. Участвовать в воспитании Калерии и Ани Белла мужа тоже не просила, но он сам не мог оставаться в стороне. Дмитрий видел, как больно Белюне (это прозвище вырвалось у него случайно на третьем месяце их совместной жизни и сразу прижилось), но ничего не мог с этим сделать. Взять несокрушимую крепость ему было не под силу. Куда там попали Тульский кремль или Замок Кёнигсберг! Девушка жила в своём собственном мире, в котором не существовало ничего, кроме тоски и воспоминаний. Она проследила, как рабочие делали ремонт в комнате супруга – замазывали щели в стенах, заносили новую мебель, раскладывали по местам книги, вешали тёмно-зелёные (прямо под цвет неизменного сюртука Дмитрия) шторы и расстилали серый ковёр, улыбнулась, сказав, что теперь здесь официально-деловая обстановка, и снова ушла к себе. В шесть часов утра она заваривала для мужа крепкий кофе и делала бутерброды, а в особых случаях могла оставить в столовой записку: «Приходи пораньше, я надумала печь яблочный пирог», но когда Дмитрий стучал в двери её комнаты, чтобы поблагодарить и пожелать ей доброго утра, она уже спала; а может, притворялась. Иногда мышка позволяла себя обнимать или брать за руку, а однажды у него даже получилось покружить её по комнате, услышав её искренний смех, но… Не более того. Она никогда не выходила из своей комнаты в ночной рубашке, халате или в лёгком платьице. Всегда стремилась надеть на себя всё потеплее и подлиннее. Перед тем, как сделать супруге комплимент, Дмитрий мысленно раз двадцать проверял его на отсутствие «неоднозначных» слов или намёков, но понял, что это – мартышкин труд, когда на безобидную фразу «тебе идёт отсутствие косметики. Всегда считал умытых девушек очень привлекательными» Белла отреагировала испуганным взглядом и ещё большим отчуждением. Белочка панически боялась мужчин. И ситуация с Аполлинарием это усугубила. Она до сих пор вспоминала изувера с содроганием и интересовалась подробностями дела. Ещё одна проблема заключалась в том, что Изабелла отказывалась есть. – «С едой у неё всегда были проблемы, – предупреждал жандарма Тимофей. – Когда был жив Владислав Константинович, они вместе то пекли картошку в костре на заднем дворе, то придумывали разные штуки из фруктов. В общем, ему удавалось накормить дочь. А когда его не стало, Изабелла Владиславовна, видимо, решила заморить себя голодом». Дмитрий заметил наличие у Белочки проблем с питанием ещё задолго до семейной жизни, но теперь понял, что это – не просто «проблемы», а настоящий ад. – Почему ты не ешь? – спрашивал он. – Тебе невкусно? Ты боишься поправиться? Или ты просто не голодна? – Я не хочу, – отвечала Белла – очень худая, с неестественно бледным лицом. Случайный человек мог бы подумать, что за столом сидел манекен. – Твой организм настолько привык к недоеданию, что уже игнорирует базовую потребность! – с трудом сдерживался Дмитрий. – Но так нельзя! Он хотел одного: чтобы она жила. Чтобы осталась с ним. Но понимал, что если ничего не изменится, она долго не протянет. Он любил её. Не так, как Владислав Константинович любил свою Дарью. Наверное, даже не так, как Модест любил свою будущую жену. Без проходящих по лезвию эмоций; но сильно, чисто, красиво. А она любила пропадать на могилах родителей и Евы (чаще всего, ранним утром, потому что днём около захоронения её единственной настоящей любви околачивались люди). И в тайне ждала «воскрешения» и возвращения певицы, как и Аня. Последняя по-прежнему бунтовала и было заметно, что жилось ей в усадьбе чуть получше, чем в пыточной камере, но бабушка написала, что будет готова забрать внучку к себе только в мае. Белле это показалось подозрительным, и она окончательно решила, что не отпустит Аню в посёлок до личного знакомства с Евдокией Егоровной. Но Аня и сама затаила обиду на бабушку – получается, не так уж она ей нужна! Иначе зачем тянуть кота за хвост и лепить отговорки? Чем обернётся эта плачевная ситуация, оставалось только гадать. *** Первый конфликт супругов назревал очень долго. Его причиной, как и ожидалось, стала еда. В тот день Белла дождалась, пока позавтракают Тимофей и дети, и поддалась на уговоры мужа составить ему компанию для чаепития. На днях Белочку осмотрел доктор, подтвердивший, что её нужно спасать от истощения. После этих слов девушка, наверное, впервые увидела на лице своего супруга панику. В тот же вечер столовая была завалена фруктами и овощами, а аптечка наполнилась странными маленькими таблетками, которые Белла должна была (интересно, кому?) принимать каждый день. – Садись, – Дмитрий Сергеевич указал на стул и поставил перед женой тарелку с картофельным пюре и вареной курицей. – Ешь. Безо всяких разговоров. – Не надо в таком тоне, ладно? – осторожно попросила Белла. – Ты звал меня попить чаю, а не наедаться. – Ты слышала, что сказал доктор? Шутки кончились. Ты идёшь по улице, на тебя люди в страхе оборачиваются. Неделю назад приходила ко мне на службу, так сослуживцы на меня с того самого дня волками глядят. Наверное, думают, что я намеренно морю тебя голодом. – Хорошо, больше не приду. Мог бы раньше сказать, что стесняешься меня! – Дело не в этом! – жандарм чуть не отвесил самому себе подзатыльник. Зачем он сказал такую чушь? При чём здесь его сослуживцы? – Я уже понял, что из меня муж – как говорится, оторви и выбрось. Не справляюсь я с тобой. Не могу о тебе позаботиться. Все попытки уходят дымом к небу. Но мне страшно за тебя, дурочка! Да что там «страшно»! Я в ужасе! – Тебе что в лоб, что по лбу, – Белла потёрла висок: её голова слегка кружилась. – Я не против есть, но не такими большими порциями! – Да тут даже не половина тарелки! – Я не хочу картошку! – Хорошо! Что ты хочешь? Я тебе что угодно приготовлю и куплю, только поешь! – Не переживай так, мне неловко. Сейчас лишь восемь утра, ничего страшного не случится, если я поем попозже, – Белла почувствовала дрожь в губах и подбородке. Расшатанная в хлам нервная система была готова подвести её в любую секунду, но девушка дала себе зарок сдерживаться. – Кому ты рассказываешь? Я больше чем уверен, что после того, как я уйду, – Дмитрий взглянул на часы, – а это случится уже через час, ты целый день будешь сидеть голодная. В лучшем случае сядешь обедать в четыре часа дня. Начинать есть в такое время – ненормально. У тебя перед этим должны быть завтрак и полдник, – он вдруг почувствовал себя отцом, отчитывающим пятилетнюю дочь. Но, справедливости ради, их отношения совсем недалеко ушли от такой модели. – Не прислушиваешься ко мне – давай ещё раз пригласим доктора, он скажет тебе то же самое. – Не кричи, пожалуйста. – Белюня, я пытаюсь донести до тебя очевидные вещи. Но всё без толку, потому что я не могу вставить в твою голову свои мозги! Ты мучаешься от проблем с желудком, на тебе лица нет… – Такими методами ты ничего не решишь, – Изабелла не выдержала и тихо заплакала. – Это моя жизнь, понимаешь? Я ведь не диктую тебе, что есть и во сколько ложиться спать. – С недавних пор твоя жизнь – это и моя жизнь тоже, – невозмутимо ответил супруг. – Хорошо, давай разведёмся, и ты скинешь с себя балласт! – после этой фразы внутри у Белочки что-то оборвалось. Если Дмитрий уйдёт, она останется совсем одна. – «Во-первых, нас не разведут», – хотел сказать жандарм, но передумал. Это не имело никакого значения. Дело было в другом. – Нет, я тебя никогда не брошу. – Потому что пообещал дедушке? – Я ему ничего не обещал. Потому что не хочу. Отхватил себе сто сорок семь сантиметров личного счастья, – чуть слышно добавил он. – Меньше, – впервые за время ссоры улыбнулась Белочка. – Ну, отправь меня в лечебницу для душевнобольных на время. Я ведь вижу, как тебе тяжело. «Я отвратительный человек, – додумала она. – Свела в могилу замечательную, талантливую Еву и добралась до доброго, надёжного и умного Дмитрия Сергеевича. Нет, мне нельзя жить». – Не нужно тебе к душевнобольным, ты уже среди них. Белюня, я не деспот. Я с тобой по-доброму говорю. Поставь себя на моё место. Ты – единственный человек, который мне по-настоящему дорог. И ты на моих глазах медленно себя убиваешь. Какая у меня ещё должна быть реакция? – Ладно, я поем! – вскрикнула Белла и нанизала на вилку кусочек курицы. – Все мои проблемы обострились из-за переживаний. Я на днях попробовала связаться с людьми, что помогали мне в проведении прошлых выставок, и они меня проигнорировали. Неужели дело только в том, что я долго не давала о себе знать? – Хм, – изогнул брови Дмитрий Сергеевич. – Ты им писала? Может, прийти и поговорить лично? – Я писала не только им, но и журналистам. Но они меня словно не помнят! Или не хотят знать. Но почему? Думаешь, тоже обвиняют в смерти Евы? – Заканчивала бы ты с публичностью, Белюня. Ты ещё не поняла, что там человек человеку волк? Там выживают либо самые сильные, либо самые наглые. Я понимаю, что ты делаешь всё это ради памяти родителей, но они бы не хотели, чтобы ты платила за это такую цену. Изабелла вспомнила вчерашние слова Ани: «Если хочешь оставаться на слуху в творческой среде, лучший вариант для тебя – снова стать чьей-то музой, вдохновительницей, подружкой. И чем этот «кто-то» будет известнее, тем лучше. Прославиться сама по себе ты не сможешь, потому что слаба в коленках». Да, Анюта прямолинейна, грубовата, но справедлива. – Я пойду, Белюня, – сказал муж. (Чёрт, какой муж? Белле до сих пор не верилось, что у неё был такой человек. Настоящий… Законный… Восьмое чудо света, что-то из параллельной Вселенной. Где-то летом выпал снег, сахар стал солёным, коты перестали орать в шесть утра под окнами, словно их четвертовали заживо, а у неё, Белочки, появился супруг). – И если ты думаешь, что я, вернувшись, не узнаю, съела ли ты обед, полдник и ужин, и принимала ли таблетки, то сильно заблуждаешься. – Ладно, я постараюсь, – ответила Белла. – Дим? – Да? – Будь осторожен, ладно? – Сегодня у меня по плану заполнение бумаг, поэтому единственная опасность, которая мне угрожает, – это обрушение потолка на голову. Надеюсь, этого не случится, иначе кто потом будет заставлять тебя есть? – Ой, иди уже! Шутник. *** – Творчество Моцарта следующих лет поражает плодотворностью наряду с мастерством. Знаменитейшие оперы «Свадьба Фигаро» и «Донжуан», написанные композитором совместно с поэтом Лоренцо да Понте, ставятся в нескольких городах, – читала Белла, обнимая лежащую у неё на плече Калерию. – Ты заснула? – А? – встрепенулась девочка. – Нет, я слушаю. – И о чём я прочитала? – О знаменитейших операх, – Калерия плотнее укуталась в одеяло. – Не понимаю, зачем нам это нужно, да ещё на ночь глядя, – сказала Аня. Она сидела за столом, пила кофе и снисходительно позволяла Белле забивать свою голову ненужными ей фактами из биографий ненужных ей людей. Несмотря на поздний час, Аня была накрашена и увешана украшениями, на основании чего Изабелла сделала вывод, что подопечная хочет дождаться, пока все уснут, и сбежать через окно. – Для общего развития, – ответила девушка. – Папа часто читал мне на ночь главы из энциклопедий. А что ты предлагаешь? Читать «Белоснежку» или «Золушку»? – Я ничего не предлагаю, – нарочито-небрежно повела плечом Анюта. – Скоро одиннадцать часов вечера, а твоего мужа нет. Не волнуешься? – Ань, хватит. Мы с ним полгода женаты, и всё это время ты не даёшь мне покоя. Сколько можно? Ты видишь, какие у нас отношения. Мы почти не общаемся. – Я не хочу об этом разговаривать! – И не надейся, у тебя не получится убежать. Умывайся, надевай ночную рубашку и ложись рядом с нами. Мы ещё немного почитаем о Моцарте, а потом будем рассказывать друг другу страшилки. – Я не собиралась убегать. Кому я где нужна? Изабелла осмотрелась вокруг. Она и не заметила, как преобразилась усадьба с появлением Дмитрия. Да что скрывать, она вообще ничего не замечала. Будто не свою жизнь жила. Её муж не расставил всюду цветы в горшочках, как мама, не разложил мольберты, кисти и краски, как папа, и не повесил на стены «цыганские» картины, как Ева. Но его участие было в деталях: он починил дверь шкафа, которая давно намеревалась упасть на голову любому желающему достать шарф или кофту, наточил ножи, что были тупее Модеста во время серьёзного разговора с дедушкой, очистил ванну от ржавчины, вынес из кухни захламляющие пространство коробки. Его всегда можно было попросить передвинуть мебель, перенести что-то тяжёлое или открыть банку с малосольными огурцами. На первый взгляд, всё это было мелочами, но Белла не получала такой помощи с тех пор как умер отец. К Тимофею она стеснялась обращаться, да и у него то спина болела, то в коленях ломило, то руки ослабевали. – Белла, ты пила свои таблетки? – поинтересовалась Калерия. – Да, моя хорошая, – ответила девушка. – А у нас конфеты остались? – Вроде бы, – кивнула Аня. – Ты про те, что мы утром ели? Они очень вкусные, надо ещё купить таких грамм триста-четыреста. – Девочки, я отлучусь ненадолго, хорошо? – Белла закрыла книгу, откинула одеяло и поднялась на затёкшие ноги. – Вы меня не ждите, ложитесь спать. – Куда тебя понесло? – насторожилась Анюта. – Опять на кладбище? – Нет, просто захотелось подышать свежим воздухом. После смерти Евы Белла стала ещё реже выходить из дома. А если и гуляла, то либо в пределах имения, либо недалеко от корпуса жандармов. Девушка покинула спальню, спустилась в столовую, взяла с собой конфеты, два яблока, грушу и три бутерброда, оделась и вышла на улицу. Стояла типичная для ранней весны погода: прохлада, сырость, серость. Но дышалось свежо. – Нужно найти извозчика, – решила красавица и пошла вперёд. *** – А что это такое? – спросил Дмитрий Сергеевич, пренебрежительно взглянув на лежащую на столе тетрадь. Либо она появилась здесь в ближайший час, либо он – слепой болван, не заметивший её раньше. – А это нам Юрий Поляков уважаемого говна на лопате подбросил, – ответил Измайлов, застёгивая пальто. Мысленно он давно был дома и ел вторую тарелку супа. – Ну, Сергей, – осуждающе взглянул на него наставник. – Простите. – Слово «уважаемого» – лишнее. Я тебя чему учил? Не брать новые дела, пока не разберёмся со старыми. Было такое? А от Полякова вообще держись подальше. Ему лишь бы ничего не делать. На мне висят две кражи и одно убийство. Что мне, разорваться? – К Вам ещё кое-кого прикрепить хотят, – мгновенно сконфузился парень. – Я не знал, как сказать. Догадывался, что Вы не обрадуетесь. – Опять какого-нибудь ефрейтора? – выстрадано закатил глаза Дмитрий Сергеевич. – Да. Скорее всего, он завтра будет здесь. – Где я так нагрешил? – себе под нос пробурчал Ильин. – Ладно, не в первый раз. Если парень толковый, сработаемся. Главное – светлая голова и трудолюбие. Я-то смогу всему научить, но вот ленивых на дух не переношу. В этот момент раздался стук в дверь. – Может, это Ваш новый подопечный? – предположил Измайлов. – Рано он что-то… Вернее, поздно. Ну, по времени… У меня уже голова кругом идёт. Вы поняли, что я имею в виду, Дмитрий Сергеевич? – не желая медлить, он решил впустить визитёра в кабинет. – Нет, это Ваша супруга. Здравствуйте, Изабелла Владиславовна. – Добрый вечер, – поздоровалась девушка. – Не дождались мужа, соскучились? Вот так получается. Кого-то жёны из ссылки ждут, а кого-то – со службы, и ещё неизвестно, что хуже, – хмыкнул Сергей. Он успел поближе узнать Изабеллу, и она уже не казалась ему невинной маленькой феей. Её родители умерли молодыми, подруга, с которой она когда-то приходила сюда, тоже покинула мир при странных обстоятельствах, насильник и убийца Андрей Биктимиров признавался, что проникся к ней симпатией… И сама она всегда была закрытой, молчаливой, чрезмерно бледной и худой. Тёмная и странная личность. Так здесь считали многие, но предпочитали молчать. – Я пойду, – сказал молодой человек. – До завтра, – попрощался Ильин и перевёл взгляд на жену. – Белла? Что-то случилось? – Нет, я просто решила тебя проведать. Вот, фрукты принесла. – Ты с ума сошла? Ради этого ты так поздно вышла из дома? – Перестань, я и так редко бываю на улице. Хотела тебя порадовать, но получилось наоборот! – Я не запрещаю тебе гулять. Но не в такое время! Если с тобой что-нибудь случится, я не переживу! У Беллы не было сил конфликтовать. Она прошла дальше, села на стул и опустила голову на кипу бумаг. – Плохо себя чувствуешь? Что ты сегодня ела? Про таблетки не забыла? Дмитрий не мог позволить себе растечься, как сосулька на солнце, но пакетик с фруктами и конфетами в руках Белюни согрел его душу сильнее, чем самый тёплый свитер. – Ела картошку и курицу. – Это грамм триста. Ещё что? – Сыр, ветчину, творог, чай. Мне что, записывать каждую съеденную калорию? – Было бы неплохо. Отдохни и будем собираться домой, – Дмитрий Сергеевич хотел поинтересоваться, как там его кошка, но его мысли были прерваны новым, куда более настойчивым стуком. – Кого принесло в такое время? Заходите! Дверь распахнулась, и на пороге появился молодой человек лет восемнадцати. У него было худое лицо с открытым лбом, прямыми бровями, тонкими губами и растерянными светло-карими глазами. Незнакомец, по-видимому, чувствовал себя котёнком, закинутым в клетку к тигру. – Здравствуйте, – поздоровался визитёр. – Дмитрий Сергеевич, да? Меня к Вам послали. Ильин взглянул сначала на часы, затем – на дрожащую от холода жену. – Здрасьте, забор покрасьте… – Что? – Ничего. Что так поздно пришли, спрашиваю? – Дмитрий снял с себя сюртук, оставшись в рубашке, и укрыл им Белочку. – Так получилось. Не беспокойтесь, я не займу у Вас много времени. – Я пойду, – подала голосок Белла. – Нет, Белла, подожди. Вы ефрейтор, я правильно понимаю? – Да, Лавров Анатолий Александрович. – Что Вы бубните себе под нос? – Ильин сел за стол, закинул ногу на ногу и сцепил перед собой пальцы, как экзаменатор. – Лавров Анатолий Александрович! – отрапортовал парень так громко, что чуть стёкла из окон не вылетели. – Теперь у меня возникло ощущение, что Вы на меня кричите. А я не люблю, когда на меня кричат. Расскажите, Анатолий Александрович, какими качествами Вы обладаете, что умеете. Только, пожалуйста, в общих чертах. Даю Вам две минуты. Время пошло. – «Почему он настолько строгий? – пронеслось в голове у Беллы. – Бедный парень! Разве возможно что-то сообразить за две минуты?» – А чего ещё Вы ожидали, придя в двенадцатом часу ночи? – уточнил Дмитрий Сергеевич, уловив ещё большую рассеянность во взгляде своего будущего подопечного. – Я исполнительный, – начал молодой человек. – Очень расплывчатое понятие. В чём это проявляется? – А ещё я никогда не опаздываю… – Давайте для начала разберёмся с исполнительностью. И не нужно так растирать ладони. Вы не на приёме у доктора. Соберитесь, пожалуйста. На задержаниях Вы себя так же будете вести? – Нет… – А как? Хотя, стоп, время вышло. Буду откровенен, Вы меня совершенно не впечатлили. Не делайте жалостливое лицо, на меня это не подействует, – Дмитрий Сергеевич задумался и вдруг встретился глазами с Изабеллой. Взгляд жены кричал: «Не будь таким злым, дай ему шанс». – Но приходите завтра, – вынес он вердикт. – Посмотрю на Вас в деле. Едва за визитёром захлопнулась дверь, как мужчина устало закрыл лицо ладонями: – Сил моих больше нет! На следующий год никого ничему не буду учить. Пусть вышестоящие сами разбираются. Но этого, глядишь, вытяну. И не с такими дело имел. Белюня, тебе получше? – Ты меня до сих пор удивляешь, – проговорила девушка. – Я знаю, какой ты дома… Это как два разных человека. – Не обращай внимания, – Дмитрий улыбнулся и снова стал таким, каким был пятнадцать минут назад: доброжелательным, внимательным и заботливым. – «Единственная, кто вытягивает меня из болота. Единственная, кого я люблю», – это, естественно, про себя, а вслух: – Пойдём домой. Только резко не вставай, а то снова голова закружится.