Глава Шестая «Смятение»

«Прошлое пошло и неинтересно, будущее ничтожно, а эта чудная, единственная ночь скоро кончится, сольётся с вечностью – зачем же жить?» Антон Чехов «Попрыгунья». «Ничто нас так не бесит, как какой-нибудь дерганый наркоман, ленивый бездельник или поганый извращенец, который вдруг создает шедевр. Будто невзначай». Чак Паланик «Дневник». «Мне скулы от досады сводит, мне кажется который год что там, где я, – там жизнь проходит, А там, где нет меня, – идёт». Владимир Высоцкий.

Стояла середина весны. Пасмурная погода сменилась светлой, с пригорков побежали ручейки, на реке начался ледоход, ветви деревьев освободились от снежных оков. Наконец-то можно было подставлять ладони и лица солнечным лучам. Белла упаковывала свои сомнения и страхи в одну коробку с платьями и таблетками, и готовилась к поездке в Петербург, которая была нужна ей как зайцу курево. Но дедушка, брат и Алёна забросали её письмами, в которых самыми частыми были фразы: «мы соскучились» и «у тебя всё хорошо?» Она их понимала: не каждый день близкая родственница выходит замуж и после залегает на дно. Ещё не хватало, чтобы они подумали, что Дмитрий Сергеевич её бьёт. Девушка свыклась со своим новым статусом и начала испытывать к супругу родственную нежность. Она видела, как он устаёт и через что проходит каждый день, поэтому не хотела, чтобы его коснулись разборки и подозрения её непутёвой семейки. Рядом с ним Изабелла испытывала новые ощущения – её ещё никто не любил так чисто и спокойно: без эмоциональных качелей, доводящей до трясучки ревности, слёз и мордобитий. Разве что отец, но это другое. Белла не могла сказать, что жила счастливо. После всего пережитого счастье стало для неё иррациональным понятием. Ей просто было нормально. И это «нормально» омрачалось только выкрутасами Ани, капризами Калерии и ночными кошмарами, которые нет-нет, да вспарывали её голову. То ей снился Аполлинарий, протягивающий к ней руки с истекающими кровью запястьями, то мама, грустно качающая головой и повторяющая: «Что, не добилась успеха? Провалилась? Потому что слабохарактерная. Такие всегда плохо заканчивают: либо в тюрьме, либо в петле». Но самыми неприятными были сны с участием Евы. В них сладкоголосая Шахерезада тянула её на дно могилы, курила ей в лицо и смеялась: «Предала меня, да? Обманула? Кому ты хуже сделала? Только я тебя любила! Неблагодарная! Ты меня в могилу загнала и его ко мне отправишь. Убийца! Чёрная вдова!» В такие ночи Белла просыпалась в холодном поту, охрипшая от крика, а за завтраком Дмитрий убеждал её, что сны напрямую связаны с реальными страхами, и что если она прекратит держать в голове мысли о своём «провале» на творческом поприще и своей косвенной вине в смерти Евы, то и спать начнёт спокойно. Сегодняшнее утро началось с пререканий на привычную тему. – Доголодалась? – с натиском спросил Дмитрий Сергеевич у супруги, которая хоть и делала вид, что исправляется и ест, всё ещё выглядела как прилетевшее из загробного мира привидение. – Вчера в обморок упала! – У меня плохое кровообращение, – ответила девушка. – Не всё на свете упирается в питание. – В твоём случае – абсолютно всё. И постоянная усталость, и нервные срывы, и обмороки, и невнимательность – от недоедания. Ты можешь отнекиваться, но любому живому организму для нормального функционирования требуется пища… – Не начинай снова, хорошо? – с долей пацифизма попросила Изабелла. – Меня не будет около трёх недель. Это серьёзный срок. Ты сможешь присмотреть за Аней или мне придумать предлог и забрать её с собой? Ильин предпочитал не разговаривать и не думать о девочке, живущей в поместье на чужих хлебах и создающей препятствия на пути к его хлипкому счастью с супругой. Белла рассказала ему, как Аня обошлась с платьями Алёны, посчитав, что та «забрала» у неё Модеста. Очевидно, что на него бедовая воспитанница таила ещё большую злобу и ждала удобного момента, чтобы пойти в атаку. Вот только воевать с обиженным судьбой ребёнком Дмитрию совсем не хотелось. Вряд ли Аня изрежет его одежду или насыплет соль в его утренний кофе. Жандарму казалось, что однажды девочка сыграет по-крупному, выставив его перед Беллой в самом неприглядном свете. Например, соврёт, что он приводил в усадьбу женщин, или обвинит его в краже денег. Дмитрий Сергеевич знал, что сможет доказать обратное, тем более, Тимофей встанет на его сторону, но оставалась вероятность, что Белочка всё равно предпочтёт поверить дочери своей любимой Евочки, а не порядочному, но фиктивному мужу. – Забирать не нужно, я хочу, чтобы ты от неё отдохнула. Присмотрю, даже обещаю пораньше возвращаться со службы. Горькая улыбка тронула губы мужчины. Пораньше! И что он будет делать одинокими вечерами? С накопленными делами он разобрался, в округе было более-менее спокойно. Оставалось лишь гладить кошку и смотреть в потолок. Он слишком привык к Белле. Она делала над собой усилия и потихоньку раскрывалась, подобно почкам на тонких ветвях ивы. По-прежнему не носила лёгкие платья и напрягалась в ответ на комплименты, но гораздо чаще стала приходить к нему вечерами, чтобы поговорить. На днях они поочерёдно читали друг другу статьи из газеты, и Дмитрию удалось обнять её за талию. – Ты доела творог? Молодец. Чай тоже допивай. – Доктор сказал, что можно есть небольшими порциями, – напомнила Изабелла. – Главное, часто. – Там мышиная порция, как раз для тебя. – Ты хорошо выглядишь, – промолвила девушка, заставив мужа ещё раз осмотреть свой повседневный наряд. Он не погладил вещи после стирки, но она, Белочка, умудрилась так повесить штаны, сюртук и рубашку на сушилку, что на них не осталось помятостей и заломов. – Спасибо, – ответил Дмитрий, поправив брошку в виде сабли на воротнике. – Но это твоя заслуга. Если станет скучно, приходи ко мне. Только не вечером, хорошо? И, пожалуйста, не рисуй на документах, как в прошлый раз. – Я не нарочно. Я не посмотрела на обратную сторону листа. Подумала, это просто бумажка. – Вот маленькое недоразумение, – засмеялся Ильин. *** В корпусе жандармов было на редкость скучно. Дмитрий Сергеевич поглядывал на часы и наблюдал, как ефрейтор Лавров заполнял бумаги, от усердия сдвинув брови к переносице. Первое впечатление Дмитрия оказалось обманчивым, Анатолий обладал аналитическим складом ума и выносливостью – качествами, без которых на службе делать нечего. – Ты не в ту графу данные вписываешь, – зевнул Ильин. – Думал, если я сижу по другую сторону стола, то ничего не увижу? – Простите, – замешкался Лавров. – Я задумался. Мне теперь всё подчистую переписывать? – Ладно, на сегодня можешь закончить. Я вижу, что ты устал. Дмитрий помнил, через что ему самому пришлось пройти в восемнадцать лет, и врагу бы не пожелал постоянного недосыпа, недоедания и дискомфорта в носу из-за пыли архивных полок. – «Белла сегодня не пришла, – подумал жандарм. – Правильно, нечего ей лишний раз из дома выходить. Ещё простудится». Но раздавшийся стук в дверь дал ему понять, что он ошибся. В кабинет вошла та, кто легка на помине, и пока Дмитрий обдумывал, что с ней сделать в первую очередь – отчитать за позднюю прогулку или укутать в своё пальто, Лавров замер, как на могильный камень, чтобы через десять секунд округлить глаза. – Добрый вечер, – поздоровался юноша, нацепив на лицо одну из своих фирменных улыбок. – Что Вас к нам привело? Вам нужна помощь? Я с удовольствием выслушаю Вашу проблему. Дмитрий Сергеевич, можно? – Во-первых, если ты продолжишь так приветствовать посетительниц, с тебя не будет толку, – дал ответ руководитель. – Здесь не здравница. И тем более, не дом свиданий. Во-вторых, можешь даже не засматриваться, это моя жена. Анатолий снова посмотрел на незнакомку, а потом – на своего наставника. Жена? Как так? Они абсолютно не смотрелись вместе! Рядом с Дмитрием Сергеевичем он мог представить высокую брюнетку с округлой грудью и сверкающими глазами; непременно в дорогом платье, скрывающем под собой красное нательное бельё. Но не сонную кнопку в безразмерном свитере и с кругами под глазами, которые на бледном лице выглядели просто огромными. – Какая кукольная у Вас супруга, – высказался парень. – Ну, я пойду? Не буду мешать. – Да, уйди с глаз моих, – в шутливой манере ответил Ильин. – Изабелла, сколько можно? Мы ведь недавно разговаривали о твоих вечерних прогулках! – Прости, – пискнула Белочка, дождавшись пока третий лишний в лице Анатолия покинет кабинет. – Я помню, что это небезопасно. Но я не могла оставаться дома, меня девочки довели, – она села за стол и достала из-за пазухи что-то завёрнутое в полотенце. Кабинет наполнился ароматом корицы. – Это булочки, они ещё тёплые. – Спасибо, – улыбнулся Дмитрий Сергеевич. Он до сих пор чурался её заботы, смущался, как мальчишка и, будь его воля, даже сейчас оградился бы от супруги вышивкой с херувимами, дабы она не увидела его растерянного взгляда. Слишком непривычно. Слишком нежно. – Так что с девочками? – уточнил он. – Всё то же самое. У Ани в голове нет ничего, кроме прогулок, платьев и косметики. Она не желает идти даже на самые незначительные уступки. Ей – слово, она в ответ – десять. Может, и хорошо, что она отказывается учиться. Страшно представить, как бы на меня взъелись её учителя. Калерию тоже не заставишь ни учебник почитать, ни примеры решить. Нет, если бы она была бестолочью, я бы не требовала с неё многого. Но она – очень способный ребёнок, как все в нашей семье. Просто ленится, упрямится, показывает характер… Корень зла, конечно, во мне. Такие, как я, не должны воспитывать детей. – Ты на себя наговариваешь, – промолвил Дмитрий Сергеевич, сев рядом с избранницей. – Я плохо разбираюсь в воспитании детей, но мне кажется, немалую роль здесь играет возраст. Калерия взрослеет, вот и бунтует. Я поговорю с ней. Тебе не холодно? – Нет, – мотнула головой Белла. – А как прошёл твой день? Дмитрий покривил губы. Он думал начать рассказ о том, как двое его подопечных начадили табаком в кабинете, не открыв вентиляции, или о том, как в столовой подавали невкусные пирожки со щавелем, но теперь всё это казалось ему глупым и второстепенным. Гораздо приятнее было просто смотреть на Белюню, чья теплота грела его сильнее солнца. – Может, я зря затеяла поездку в Петербург? – задала Белла новый вопрос, так и не дождавшись ответа на предыдущий. – Почему? Пообщаешься с дедушкой и братом, куда-нибудь сходите вместе. Может, это поспособствует твоему вдохновению, – ответил Дмитрий. Ему давно пора было покинуть рабочее место, чтобы пораньше лечь спать, но ему не хотелось прерывать разговор и отводить взгляд. В данный момент мужчине казалось, что он мог почувствовать Изабеллу гораздо глубже, чем могли увидеть его уставшие от созерцания картин серых будней глаза. – Я буду скучать по тебе, – озвучил он фразу, близкую к «я тебя люблю». – Я тоже, – без тени сомнений прошептала красавица. – Слабо верится. Зачем скучать по человеку, которого боишься? Белле подумалось, что муж нарочно выводит её на откровенный разговор, но то ли она была вымотана долгой пешей прогулкой, то ли успела ещё сильнее срастись с ним – неважно, главное, ей не захотелось съязвить в ответ. – Я тебя не боюсь. – Неужто? Поэтому стремишься убежать от меня побыстрее и спрятаться подальше? Вместо ответа девушка повернулась к супругу и обняла его за шею. Плотно прижавшись, можно было слушать биение его сердца. Сначала оно работало в обычном темпе, но спустя две-три минуты начало грохотать навылет. Белочка подумала, что если она не отстранится, этот барабанный бой привлечёт в кабинет всех оставшихся в корпусе. – Однажды я свихнусь. Начну мерзко хихикать, улыбаться в пустоту, выть и раскачиваться из стороны в сторону. Катализатором послужит постоянное беспокойство… – она глубоко вздохнула. – Беспокойство о тебе. – Не говори таких слов. – Я стараюсь не взвинчиваться, но ты представить себе не можешь, что я чувствую каждый раз, когда ты уходишь на службу. – С тех пор, как ты появилась в моей жизни, я стал более осторожным. – Береги себя, – данную фразу Изабелла часто произносила в последние полгода. – Я не хочу, чтобы ты меня покинул. Дмитрий Сергеевич кивнул. Изабелла всё сильнее прижималась к нему, и мужчине показалось, он вот-вот станет ниточкой в её свитере. Ему давно не хватало тепла, поэтому он не мог думать ни о чём, кроме ситуации, происходящей здесь и сейчас. Наверное, что-то подобное ощущает голодный, промокший под дождём зверь, которого дразнят аппетитным куском мяса. – Ты очень красивая, – сказал жандарм как можно спокойнее. – У тебя такие глаза… Я даже не знаю, как описать их цвет. – Штормовое небо, – зарделась аристократка. Он неспешно гладил спутанные локоны кончиками пальцев, и Белла почувствовала, как по её коже побежали мурашки. Больше полугода к ней никто не прикасался, и она догадывалась, что некоторые дамочки в таком положении были бы рады ласкам почти от кого угодно: и от приятельницы, не отягощённой боязнью общественного мнения, и от друга семьи, которого в пятнадцать лет приветствовали взглядом в пол. Но не Белочка. Она сжалась, будто вновь захотела оказаться в своём коконе, и тихая фраза на ухо: «Тсс… Успокойся» мало что изменила. Поглаживания перешли на шею и плечи. Мурашки забегали по коже с удвоенной силой, в затылке почувствовались приятные покалывания. Это походило на массаж, и Белла решила довериться. Для данного чувства требовалось время, которого у них с мужем было более чем достаточно. Дмитрий делал всё возможное, чтобы её страхи стёрлись: такого порядочного, надёжного, уважительно относящегося, ненавязчивого и терпеливого человека она ещё никогда не встречала. – Знаешь, о чём я думаю? – спросил Дмитрий, и его ладони соскользнули на её пальцы. – «Какая она маленькая, – пронеслась мысль в его задурманенной голове. – Может, не надо? Страшно. Я могу ненароком причинить ей боль. Или всё-таки надо?» – Не знаю, – ответила Изабелла, на мгновение замерев как статуя. Как же она отвыкла от трепета, пристального внимания и полного обожания взгляда в свой адрес! Супруг обнял её за плечи, медленно переходя на ключицы и грудь. Она глубоко задышала, в горле пересохло. Попытавшись отвлечься на другие мысли, девушка приметила, что его пальцы похолодели – наверное, от волнения. Она бы сбежала, но в ноги словно натолкали вату. Чужие заледеневшие губы коснулись её щеки. И стук… Белла никогда бы не подумала, что сердце этого человека могло биться так заполошно. Тонкие девичьи руки, дрожа, поднялись и ухватились за мощные плечи. Дмитрий замешкался, ибо Белочка на нём просто-напросто повисла. – «Она боится, – догадался он, и совесть запищала, подобно попавшей в западню летучей мышке. – Что я делаю? Совращаю любимую дочь Владислава Константиновича! Прямо на своём рабочем месте! Она ведь несчастная… Она младше меня на много лет. Она странная… Она… Она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Она – моя законная жена». Сильная рука легла на напрягшийся живот и сползла ниже, пока не столкнулась с юбкой, скрывающей под собой стройные ноги и внутреннюю сторону фарфоровых бёдер. Белла не возразила ни словом, ни жестом, только зажмурилась. Губы Дмитрия оттаяли, волнение сдало позиции. Когда он целовал её волосы, она почти не чувствовала холода. А в момент, когда бесстыжие пальцы расправились с её нательным бельём, по её телу пронеслись обжигающие волны. Но даже они не стали препятствием для возникшей в голове дилеммы: ускользнуть отсюда или позволить ему продолжить? – Какая нежная кожа… И тонкая талия, – завороженно прошептал Дмитрий. И, заметив, что Белла открыла глаза, добавил: – Посмотри на меня. Белюня, это всё ещё я, – на его растерянном лице появилась улыбка. – Просто… Не такой, каким ты привыкла меня видеть. Я не могу остановиться… Не могу надышаться тобой. Эта болтовня ещё сильнее смутила Изабеллу. Она готова была расплакаться, а то и рухнуть в обморок, но крепкие пальцы снова поднялись от её коленей до бёдер. Хрупкое тело рефлекторно сократилось, дыхание сбилось. Вскоре девушка тоненько застонала. Дмитрий не мог отвести взгляд от прекрасной картины: острые скулы тронул румянец, пухлые губы приоткрылись, чёрные ресницы дрожали, как крылья мотылька. Белле показалось, что на неё обрушилось цунами сладострастия, заставившее её вскрикнуть и прикусить руку. В этот момент тёплые губы накрыли её рот. Но девушка не успела ответить на поцелуй, потому что через секунду оказалась на столе, с которого сразу посыпались бумаги, карандаши и прочие важные вещи. – Ой, – пискнула красавица, попытавшись отползти назад. Свитер не дал костлявым лопаткам поцарапаться о столешницу, но вскоре он оказался варварским способом сдёрнут через голову. Белле уже не было страшно, как и не было различия между «плохо» и «хорошо». Она снова стала птичкой в тумане. Да и о чём говорить? О том, что она никогда прежде не спала с мужчинами? Дмитрий и так это знал. – Тише, – снова долетел до Белочки успокаивающий голос. – Я не ожидал от тебя такой чувственности. Мне это очень нравится, – между тем жандарм пытался сообразить, насколько сильно стол будет ходить ходуном, и как долго ему завтра придётся убирать устроенный бедлам. – Всё хорошо. Если будет больно, не молчи, – обычно он был не таким нежный, но за Беллу ему было боязно. Да и допустить, чтобы она испытала малейший дискомфорт, – значит, заранее отвратить её от следующей близости. Притянув возлюбленную к себе, он проследил губами линии её шеи и плеч (они напоминали совершенные в своём изяществе вершины, пред которыми хотелось преклониться в бессилии, как пред чудотворными изваяниями), не забывая гладить лопатки… Это была пытка пострашнее железной девы или дыбы, но просто распластать Изабеллу на столе Дмитрий пока не мог. И лишь новый томный стон стал для него указанием к дальнейшим действиям. *** – Я вчера провёл время с родителями своей благоверной, – рассказывал Измайлов, жуя пирожок с повидлом. – Это был кошмар! Дмитрий Сергеевич, Вы меня слушаете? – И чем они тебе не угодили? Настроение Дмитрия Сергеевича можно было сравнить одновременно с тихим вечером и с бушующим морем. Эмоциональный подъём прекрасно сказался на его внешнем виде – с его лица не сходила улыбка, а в глазах был заметен масляный блеск, – но не на рабочей продуктивности. Он был невнимателен и смешлив. – Во-первых, они не местные, – поделился недовольством Сергей. – У них деревенский говор. – Ой, говор ему не понравился, – расхохотался Ильин. – Ты бы к своей речи прислушался. Откуда у тебя взялось «оканье»? Ты будто на днях из Новгородской республики приехал! – Почему из Новгородской? – спросил Сергей. Как назло, в этом слове было аж четыре буквы «о»! – Многие считают, что «оканье» именно оттуда взяло своё начало. Купцы и торговцы часто приезжали в другие города и оставались там до завершения своих дел. Вот коренное население и привыкло к их диалекту. Повтори за мной: волос, ворон, молоко. – Молоко, – как можно естественней пробормотал юноша. – Горе луковое, – цокнул языком Дмитрий. – Если бы ты решил связать свою жизнь с театром, то играл бы там батрака или конюха. Из деревни под названием Красное дышло – куда-вошло-туда-и-вышло. – А расскажите ещё что-нибудь интересное, – попросил Измайлов. – Например? Могу поведать, откуда взялся «акающий» диалект. Он распространился уже во времена татаро-монгольского ига. В ту пору на нём начали говорить жители Москвы и подконтрольных ей территорий. Сейчас некоторые считают его литературным. Но я в их число не вхожу, ибо считаю, что речь должна быть чистой. – Вы сегодня в отличном расположении духа. Вас можно с чем-то поздравить? – «Да, можно, – мысленно ответствовал Дмитрий Сергеевич. – С тем, что впервые переспал с женой». – Весна на дворе, – сказал он вслух. – Почему бы не порадоваться? Они с Беллой не разговаривали о произошедшем. Да и была ли в этом необходимость? Наверное, в глубине души каждый из них понимал, что однажды это случится. Он надеялся, что пораньше, она – что попозже и не при таких обстоятельствах. Вчера он просто закрыл кабинет, сдал оружие, извинился перед охранником за то, что снова задержался, открыл перед Изабеллой двери, и до дома они дошли почти в полном молчании. И всё-таки Дмитрий боялся. Кто знал, чего ожидать от его чудаковатой супруги? Сегодня она вела себя как обычно, а завтра, неровен час, вобьёт себе в голову, что он её унизил и что ему «только это и было нужно». Дмитрий смирился с тем, что они никогда не будут жить как обычная семья, но ему не хотелось, чтобы Белюня ещё больше закрывалась от него. Если бы она вчера, круто развернувшись, ушла из кабинета, это бы не отразилось на чувствах жандарма. Завтра вечером Белла уедет в Петербург, и Дмитрий догадывался, что не сможет уснуть даже к утру. Будет ворочаться и переживать. Как она хороша, его Белюня! Сегодня сразу после пробуждения он со рвением читал отрывки из её мемуаров о родителях (они лежали на тумбочке в коридоре). Такой чистый слог! Каждая строка дышала любовью! Он боготворил её неподдельность. Ему нравились её балахоны, круги под глазами, покусанные губы, потому что она такая… Настоящая. Даже её стоны – это что-то очень личное, тихое. Или же Ильину так показалось. Ведь Владимир Витольдович Беркутов сегодня смотрел на него так, будто вчера услышал что-то лишнее. Ай, пусть этот змей идёт к чёрту! Он придирался к сослуживцам по любым поводам: незначительное опоздание, запах перегара, складка на униформе… Складывалось впечатление, что если он не выпрыснет на кого-нибудь ежедневную порцию яда, то захлебнётся им сам. – А откуда на ковре чернильные пятна? – вдруг осведомился Измайлов. – Понятия не имею, – пожал плечами Дмитрий Сергеевич. – Бардак у Вас здесь, – развеселился парень. – Прикуси язык, – вяло отреагировал наставник. – У тебя с недавних пор собственный кабинет есть. А ты на моей территории сидишь, будто тебе здесь мёдом намазано! – Мой кабинет оккупировал Черкалин. Что б он провалился! А с Вами мне привычнее. – Вот и сиди молча. А то вылетишь отсюда. *** Вернувшись домой, Дмитрий застал жену спящей в кресле. На её коленях удобно устроилась Валентина Петровна. Дмитрий знал, что Белла любила животных, и что раньше в усадьбе жил кот по кличке Витязь. Но потом он умер, а нового питомца семья так и не завела. Белочке сразу понравилась пушистая красавица, и это чувство оказалось взаимным. От такого хозяина, как Дмитрий Сергеевич, Валентина Петровна недополучала внимания. Он её любил, но его никогда не было дома. А Белла могла гладить и играть с ней почти целыми днями напролёт. – Белюня, – позвал Дмитрий Сергеевич. Девушка не проснулась, поэтому он сел на подлокотник кресла и погладил её по волосам. Поблизости стояли две сумки: одна – с подарками для Модеста и прочих Оболенских, другая – с одеждой Беллы. У Дмитрия заныло сердце. Он не хотел отпускать жену. – Ты пришёл, – вздохнула Белочка, открыв глаза. Она хотела уехать до его возвращения со службы, но посчитала, что это будет выглядеть глупо. Бедняжка не знала, что делать с чувством стыда; его толика засела глубоко в её душе и в любой момент грозилась вырасти до размеров снежного сугроба. – Да, я сегодня освободился пораньше, – ответил муж. В его поведении ничего не изменилось, он не ходил, гордо задрав нос, будто герой, взявший неприступную высоту, и от этого Белле становилось легче. Но отсутствие чувств и пренебрежение памятью Евы… Она не должна была делать это! Тем более, когда со дня трагедии не прошло и года! Зачем заниматься любовью с нелюбимым человеком? – Не хочешь поговорить? – спросил Дмитрий. – Нет, пожалуйста, – взмолилась Изабелла, едва совладав с тряской рук. – Мне некогда. Нужно проверить, всё ли я собрала в дорогу, дать напутствия Ане… – Успокойся, я просто предложил. Неловкий момент прервал спасительный стук в двери. Он был таким громким, что Изабелла сразу поняла – пришла Аня; раньше она не считала нужным стучаться, но Дмитрий Сергеевич это пресёк, из-за чего девочка обозлилась на него ещё сильнее. – Пожалуй, я лягу спать, – сказал Ильин, поняв, что его присутствие будет лишним. – Я к тебе попозже зайду, – кивнула Белла. Для неё это стало своеобразным вечерним ритуалом: отворить двери комнаты, интерьер которой дышал сдержанностью и строгостью, но не был лишён уюта, пожелать мужу спокойной ночи и отнести на кухню его кружку с остатками кофе. – Чем вы тут занимались? – спросила вошедшая Аня. Дмитрий прошёл мимо неё, и она с ненавистью посмотрела ему вслед. – Общались, – шепнула Изабелла. Повисла тягучая, неприятная пауза. – Ты решила меня бросить? – Ты сама не захотела ехать. – Не захотела, да! Но я хочу, чтобы ты осталась! А ты ведёшь себя как… – сравнения, пришедшие в голову Ани, были далеки от цензурных, поэтому она не решилась продолжить свою мысль, – прости, но твои мозги работали только тогда, когда им приказывала моя мама. Ты без неё вконец сбрендила! Ты оставишь меня тут с двумя чужими мужчинами?! – Во-первых, они не чужие. И Тимофея, и Дмитрия Сергеевича ты знаешь уже не первый год. Во-вторых, чего ты опасаешься? Не задевай их, и они не потревожат тебя. Требования к тебе очень просты: иногда читать учебники, убирать за собой посуду, предупреждать, если куда-то уходишь, и возвращаться домой не позднее десяти вечера. Я понимаю, что тебя это раздражает. Но пока ты – ребёнок, и за тебя отвечают другие люди. Вот повзрослеешь, и сможешь делать что захочешь. – Так я и поверила! – посмеялась Анюта. – Ты уже взрослая, и что? Разве ты вольна делать что хочешь? Замуж и то за нелюбимого вышла! – У меня другая ситуация. В общем, мы договорились? И не пытайся насолить Дмитрию Сергеевичу. Лучше попробуй проникнуться к нему сочувствием. Он каждый день ходит под пулями. Ночей не спит, чтобы таким, как мы, ничего не угрожало. – Ой, как с тобой всё плохо… – проговорила Аня таким тоном, будто тоже считала, что место её названной матери – в заведении для помешанных. – Прости за вопрос, но как тебе удалось вступить в брак? Сумасшедшим это запрещено. – У меня нет справки, – растерялась Белла. – Я не буйная, не опасная. Да и у Дмитрия Сергеевича связи, он бы договорился… – Да, не опасная. Как же! Мама, на которую ты кидалась с кулаками, это уже ни подтвердить, ни опровергнуть не сможет. – Это было всего два-три раза. Зачем ты пытаешься меня уколоть? – Я была о тебе лучшего мнения. Было столько разговоров о том, что этот брак для тебя ничего не значит, но что я вижу сейчас? Да ты над моей мамой так не тряслась, как над этим проходимцем в униформе! Тебе самой не обидно? Рядом с ней ты была принцессой, а рядом с ним превратилась в прислугу! «Ой, надо его сюртук повесить, чтобы складок не осталось», «ой, надо кружку из-под кофе помыть!» А он ещё и голос на тебя повышает! – Не придумывай, такого не было, – попыталась защититься Белла. – Я слышала, как он пытался тебя накормить, – вспомнила Аня недавнее утро. – У меня тогда возникло ощущение, что ещё чуть-чуть – и он на тебя не только наорёт, но и ударит за непослушание. Ему не привыкать. Все жандармы такие. Как с задержанными обращаются, так и с домочадцами! – Аня! – воскликнула девушка. – Мама неспроста ему не верила. Она хорошо разбиралась в людях. Жаль, что в тебе ошиблась! Он хочет тебя раскормить, потому что ему за тебя стыдно. У всех жёны – бойкие, статные, прямо ух! У них и грудь есть, и бёдра, и щёчки. Мимо проходят, и хочется их схватить. А ты – вылитая внучка Кощея! – К сожалению, разговора не получилось, – подвела итоги Белла. – Я напишу тебе, когда приеду в Петербург. И мне хочется надеяться, что за три недели в доме не случится ничего ужасающего. *** Прибытие в «город пышный, город бедный, дух неволи, стройный вид» ознаменовался для Изабеллы приступом паники. Атмосфера культурной и духовной столицы показалась ей очень мрачной и тяжёлой. Философский и религиозный подтекст чувствовались в каждом здешнем строении. Вокруг было очень много церквей и живописных храмов. Белле подумалось, что неспроста многие русские авторы творили именно в Петербурге и выбирали его фоном для основного действия в своих книгах. Этот город показался Белле отдельным государством, что существовало по своим собственным законам. Сюда всегда рвались странные личности. Здесь каждая травинка наталкивала на нетипичные мысли, необдуманные поступки и творческие порывы. Модест говорил, что однажды слышал такую историю: если ты переехал в Петербург и сразу в него влюбился, у тебя всё будет гладко: и с друзьями повезёт, и в любви, и в работе. А если не срослось и почувствовал себя здесь чужим, лучше уехать, потому что дальше будет хуже. Петербург тебя сожрёт: и со здоровьем не заладится, и с отношениями, и с деятельностью. – У меня бы ничего «не срослось», – вынесла вердикт Белла. – У меня «срастается» только дома в одиночестве под кроватью. Калерия разделяла настроение старшей сестры. Она чувствовала себя неоперившимся птенцом, которого когтистой лапой выдернули из гнезда. Будь здесь мужественный Дмитрий Сергеевич, ей было бы уютнее. А что до Беллы, то она сама вела себя как ребёнок. Только достигнув цели своего путешествия, войдя в усадьбу, двери которой перед ними открыли представительные мужчины, и увидев улыбающегося дедушку, сёстры почувствовали, как их страхи отступили. – Наконец-то! – прогремел голос Константина Борисовича. – Я думал, не дождусь! Мои любимые девочки! Как вы повзрослели, вытянулись! – Ну и льстец Вы, дедушка! – ответно улыбнулась Изабелла. Скорее снег летом выпадет, чем она «вытянется». Как была мышью, так и осталась. Вот Модесту повезло, он ростом пошёл в отца. И Калерия, скорее всего, тоже; она уже была ей по плечи! – Модест! Иди сюда! Сёстры приехали! – позвал Константин Борисович. Гостьям помогли снять верхнюю одежду, хотя Белла и говорила, что это лишнее. Она отвыкла от навязчивого обслуживания и с трудом могла представить, что в детстве за неё всё делали другие люди. От интерьера усадьбы девушке стало неловко. Она не понимала этого обилия золотых оттенков. Здесь хотелось либо проверить пульс (вдруг ты на полпути в рай?), либо упасть на колени и молиться. – Ничего себе! – прозвучал молодецкий голос, и в следующий миг собравшиеся увидели скатившегося по перилам Модеста. – Какие люди! – не удержав равновесие, парень чуть не свалился на пол. – Обними меня, представительница семейства беличьих! Ты какая-то измученная. Семейная жизнь не щадит, да? – Ох, балабол, – вздохнул Константин Борисович. – Белла, Калерия, мы очень рады, что вы приехали. Я давно звал вас к нам, – на его губах играла улыбка, глаза искрились мягким светом. Белла подумала, что её ещё никогда нигде так не ждали, и почувствовала укол совести. В её силах было давным-давно исполнить заветное желание дедушки! – А нагрузились-то как, – засуетился Модест. – Что в сумках, Белла? Подарки единственному и любимому брату? – Это всё потом, – остановил его дедушка. – Девочкам нужно отдохнуть. Не путайся у них под ногами. Через полтора часа мы все вместе сядем за праздничный стол. *** После ванны и чая Изабелле стало лучше. Она с интересом рассматривала каждый предмет в отведённой ей комнате, решала, куда поставит мольберт, и в компании какой книги проведёт вечер, а Калерия копошилась в куче подарков, среди которых оказались платья, перчатки, украшения, письменные принадлежности и краски. При виде красок Белле стало стыдно. Пока родственники думали, что она днями напролёт занималась творчеством, ей зачастую было слишком грустно и тяжело взять кисть в руки хотя бы на час. – Ну, рассказывай, – попросил брат. – Как протекает твоя новая жизнь в новом статусе? Он выглядел довольным, как марафонец, заполучивший приз за первое место. Словно произошедшая полгода назад трагедия его никак не коснулась. – Слушай, если ты в столь юном возрасте проворачиваешь такие махинации с чужими судьбами, почему ты сидишь под боком у дедушки, а не в правительстве? – А зачем мне брать на себя лишнюю ответственность, и часто напрягать серое вещество в черепной коробке? Мне и тут хорошо. – Да, ты у нас как Калерия: способный, но ленивый. – Я не ленивая! – не осталась в стороне услышавшая это Лерочка. – Белка, не уходи от темы, – поторопил Модест. – Всё нормально. – Как бы сказал твой муж: это не ответ на вопрос. – Дмитрий Сергеевич – очень глубокий, великодушный человек. Он похож на нашего отца, наверное, поэтому мы так быстро нашли общий язык. Мне с ним спокойно и тепло, а часто ещё и очень весело. Модест готов был вскочить с кресла и пуститься в пляс с криком: «Кто молодец? Я молодец!» – Он называет меня умной, кроткой и нежной девушкой, и делает это настолько убедительно, что я сама начинаю верить в то, что я – не просто склад проблем. Неожиданно обретённая семья преобразила его в лучшую сторону. Он стал бережнее относиться к своей жизни и здоровью. Калерия слушала сестру и думала, что та – необыкновенный человек: даже в повседневной беседе изъяснялась очень красиво и литературно. – Днём я его почти не вижу, а вечерами он очень тих, – продолжила Изабелла. – Когда мне становится одиноко, я захожу в его комнату, и мы долго разговариваем. В такие моменты я не могу ни на что отвлекаться. Я просто наблюдаю, упиваюсь, стараюсь проникнуться его рассудительностью. Несколько раз я надевала его униформу. Она такая красивая, темно-зелёная, с медалями. Будто атрибут из другого мира! – Слава богу, – выдохнул абсолютно не религиозный Модест. – Мы переживали. Письма – это, конечно, хорошо. Но написать можно что угодно, а кто знает, что происходит на самом деле? У дедушки за полгода седых волос втрое прибавилось. – «Если так волновались, могли бы и сами приехать», – подумала Белла, но вслух произнесла: – Не преувеличивай. – Детей не планируете? Ответ на данный вопрос интересовал не только Модеста, но и Калерию, которая была против других ребятишек в доме. Девочка вытянула шею и пристально посмотрела на сестру. – Нет, – ответила Белочка. – Вы… – Модест попытался вспомнить все известные ему синонимы к слову «секс», но все они звучали более пошло, чем «оригинал», – не спите, да? – Модест! – прикрикнула Белла. – А что я такого сказал? Калерия, не прислушивайся, мы о своём болтаем. И вообще, иди к дедушке, с ним тебе будет поинтереснее. – Нет, пусть остаётся, – вступилась Белочка. – А ты в следующий раз думай, о чём можно спрашивать, а о чём – нет. – Значит, всё-таки спите. – Замолчи! – Какие у тебя планы на неделю? Куда-нибудь сходишь? Или боишься журналистов? – Не знаю. Тяжело здесь. Я имею в виду город. Туманно, холодно, мрачно… Большие готические строения. Я преодолела столько километров, а на деле – будто не выходила за пределы нашего родового поместья. – Дедушка скоро будет звать в столовую, – засобирался Альберт. – Пойдём, не будем заставлять его ждать. Вечером поболтаем. – Мне бы Дмитрию Сергеевичу письмо написать… – Успеешь, – Модест вывел Белочку в коридор. Калерия последовала за ними. На первом этаже Изабелле «посчастливилось» наткнуться на Кирилла. Сорокалетний лоботряс в суконном костюме не упустил возможности поцеловать её руку и сказать: – Вы так неописуемо красивы, что мне совестно дышать с Вами одним воздухом – я не достоин подобной чести! – Вы такой обходительный, потому что дедушка сегодня поставил на стол две бутылки коньяка? – ловко поддела его гостья. – Вы похожи на свою прекраснейшую маму. Увидев Вас, я чуть не упал в обморок от восторга! – Тогда Вам лучше не садиться со мной за стол, – снова пошутила девушка. – А вот дерзостью Вы пошли в отца и дедушку. А может, в мужа, – лучики улыбки разрезали высокие скулы Никольского. Белла видела в его лице что-то рыцарственное, и знала, что сам Кирилл считал себя особой голубых кровей, хотя дедушка говорил, что его покойный пёс был более благородного происхождения, чем Кирилл Никольский. – Насколько я знаю, все жандармы резкие и упрямые. – Значит, плохо знаете, – нахмурилась Изабелла и закончила разговор. Обед прошёл скучно. Все восторгались, шутили и пили за встречу. Белла сидела тусклая и тихая. Об истинных причинах её настроения догадывались только Модест и Алёна, но и они считали, что ей пора отпустить тоску по Еве. – Белла, ты приглашала батюшку? Он освятил дом? – спросила Алёна в момент, когда мужчины отвлеклись на очередной тост. – Да, – ответила гостья. – Но я почти не слушала, что он говорил. Кажется, основной его посыл был в том, что с домами, хранящими в себе память о покойном человеке, нужно быть осторожнее. Алёна, как все остальные в усадьбе, испытывала огромное желание поговорить, задать вопросы и поделиться новостями с Изабеллой; но осознавала, что по сравнению с Константином Борисовичем и Модестом, у неё мало шансов это сделать. Именно близкие родственники будут центром внимания Белочки. Молодая барыня почувствовала её огорчение и нашла выход. – Хочешь переночевать со мной? – спросила она. – А как же Модест без меня? – оробела Алёнушка. – А что он, умрёт, что ли? Поговорим, почитаем. Погадаем, если захочешь. – А Власлик как? Мне, конечно, хочется, но… – продолжала сомневаться Алёна. – Какая ты мудрёная, – вздохнула Белочка и обратилась к брату. – Модест, можно Алёна со мной переночует? – Белка, я не глухой, – ответствовал тот. – Я слышу, о чём вы говорите. Только приехала и решила отвадить от меня Алёнушку? Всё Дмитрию Сергеевичу расскажу! – Да уймись, дуралей. – Можно, но при одном условии: я ночью пойду с Кириллом в кабак, и ты меня прикроешь, – Модест понизил голос так, что сестра его еле слышала. – И перед дедушкой, и перед Алёной. – Хорошо, – согласилась Изабелла, хотя с трудом понимала, что подразумевалось под этим «прикроешь». – Твой Модесточка дал добро, – сообщила она Алёне. – О чём разговорились, дети? – поинтересовался дедушка. – У вас ещё будет время посплетничать. Ешьте, всё остывает. Модест, я вижу, что ты недвусмысленно смотришь на вторую бутылку вина. Но не надейся, ты уже достаточно выпил. – Хорошо, что на меня это ограничение не распространяется, – засмеялся Кирилл. *** «В произведениях Пушкина Петербург всегда показан со светлой стороны; несущим в себе величие, торжественность, символизирующим красоту и непоколебимость полной сил Российской империи. Я не знаю, что так впечатлило «солнце русской поэзии». Мне Петербург показался городом мистики, холода и безрассудства. Если бы мне довелось здесь жить, да ещё самостоятельно, я бы утонула в трагизме, мраке, а, возможно, и в нищете. Может, на днях найду в себе силы прогуляться по парадным подъездам (куда по торжественным дням, одержимый холопским недугом, целый город… Дальше ты знаешь), храмам и музеям. Прости за сумбурность, у меня снова разболелась голова. Из окна отведённой мне комнаты виден только сад. Сегодня я ночую с Алёной. Сейчас она отлучилась, чтобы приготовить мне какао, а я пишу тебе, испытывая стыд от её чрезмерной услужливости. Не тоскуй обо мне, я тебе верна и не перестаю испытывать к тебе нежную привязанность…» Белла отложила письмо. Томная, разлитая в воздухе ночь не давала ей вздохнуть полной грудью. Девушка встала из-за стола и подошла к кроватке, в которой спал Владик. Алёна настояла, чтобы даже сегодня малыш был с ней, хотя Константин предлагал забрать его в свою комнату. – Если бы ты знал, каким человек человеком был твой дедушка, – промолвила Изабелла. – Ты похож на него, – она провела пальцами по округлой детской щёчке, и племянник недовольно всхлипнул; должно быть, ему не понравился холод тётиного обручального кольца. – Красавец. – Уснул, малявочка? – прошелестел рядом голос Алёны. – Нам нужно потише разговаривать. Белла, я принесла тебе какао. – Спасибо, Алёнушка, – улыбнулась Белочка. У неё никогда не было подруг. Девушки её чурались, считали странной, а если узнавали, что она питает слабость к нежному полу, наипаче, стремились держаться от неё подальше. А вот с невестой брата ей удалось подружиться. Кто бы мог подумать? Даже их разница в возрасте не оказалась помехой. – Ещё я принесла выпечку. Ты знаешь, как я люблю готовить. Всё время нахожусь в поисках новых рецептов. Белла, расскажи, как ты живёшь? У тебя всё в порядке? – резко сменила тему Алёна. Свет масляной лампы окутал её тонкое тело, кипучая, как смола, темнота ночи запуталась в её длинных волосах. – Что муж-то? Не обижает тебя? – Нет, – Изабелла рухнула на кровать, распласталась на подушках, и цвет её шевелюры слился с их белизной. – Он меня любит. Так сильно и искренне меня раньше только отец любил. – А… Ева? – С Евой другая история. Мы были больны друг другом. Как туберкулёзом или чумой, – девушка уткнулась в подушку, хранившую в себе запах душистого мыла. – Прости, что напомнила. Но ты… Ты так и не смогла полюбить мужа? – Не смогла. Но я всегда буду испытывать к нему родственную нежность. Белла вспомнила, как вечерами Дмитрий смотрел на неё так, словно она – его последняя надежда на земле. А она стыдилась поднять на него глаза. – Ты пьёшь какао? – спросила Алёна. – Вот, умница. Такая худенькая, без слёз не взглянешь! А давай я тебе маску для лица сделаю? С мёдом и сметаной. Белочка поудобнее устроилась на кровати. Она давно умылась и переоделась в ночную сорочку. Вкус какао вернул её в детство, и девушка подумала, что если бы она была знакома с Алёной много лет назад, то гораздо легче пережила бы и отвергнутые чувства к Настасье (ничего себе, кого вспомнила!), и первый разрыв отношений с Евой, и другие беды. – Красавица, – улыбалась Алёнушка, нанеся медовую маску на скулы и лоб молодой дворянки . – Я так рада, что ты нашла время приехать. Сейчас мы уляжемся, выберем какую-нибудь книгу, почитаем. А потом будем спать… Или не будем. Может, ещё что-нибудь интересное придумаем. Речь Алёны была прервана стуком в двери. Белла насторожилась. Что, если Модест с Кириллом уже ушли в кабак, а дедушка заметил их отсутствие? – Войдите. – Доброй ночи, девушки, – поздоровался вошедший в спальню Кирилл. – Я принёс вам чай, – и поставил на столик поднос с двумя чашками. – Мы уже пьём какао, – с долей облегчения ответила Изабелла. – Но спасибо. – А чем здесь так вкусно пахнет? Мёдом? – У нас день красоты. Точнее, ночь. Так что, не мешайте. – Девушки, а хотите фокус? – Не хотим, – уже серьёзнее ответила Белла. – Ну и зря. Я тогда просто расскажу, может, потом пригодится: зажимаете кончик большого пальца зубами, придерживаете его второй рукой и начинаете отводить голову в сторону. Секрет трюка заключается в умелой подмене пальца одной руки пальцем другой. Изабелла, позвольте спросить, какие у Вас планы на завтрашний вечер? Не подумайте дурного, но если Вы хотите посетить театр или музей, я могу составить Вам компанию. Обещаю, Вы не пожалеете. – Кирилл Александрович, я замужем, – напомнила Изабелла. В такие моменты она чётко видела преимущества своего нового статуса. Ибо простого «нет» для её потенциальных ухажёров зачастую было недостаточно. – Я тоже официально женат, – Кириллу всё больше нравилась эта прелестница. Одновременно вежливая и дерзкая, сотканная из противоречий, прямо как её мама. – Это дружеский жест, что такого? Можем и Алёну с собой взять. – Я приехала, чтобы провести побольше времени с родственниками. О прогулках и мероприятиях пока ничего сказать не могу. – Хорошо, не буду мешать вам болтать о своём, девичьем. Сладких снов, – улыбнулся мужчина и наконец-то вышел из комнаты. – Спокойной ночи, – в унисон ответили подруги. Проводив визитёра взглядом, Алёна расхохоталась. – Он тебе нравится? – спросила Белочка. – Да ты что! У меня Модест есть! И Кирилл очень взрослый. Болтушка! – Алёна пихнула собеседницу локтем, та дёрнулась, и кружка с какао опрокинулась на одеяло. На лице обеих девушек в этот момент можно было прочесть: «Вот мы растяпы!» – Надо быстрее замочить постельное бельё в тёплой воде! – первой опомнилась Алёна. – Оно совсем новое, Константин Борисович расстроится! – Это всё из-за Кирилла, – не унималась Белла. – Он едва вошёл, как ты сама не своя сделалась! – Что ты ко мне прицепилась со своим Кириллом! – Алёна защекотала плечи подруги, и та едва не слетела с кровати. – Страшно, да? – Я его сейчас позову! – не прекращала смеяться Белочка. – Кирилл! – закричала она, и в следующую секунду ладонь Алёны закрыла её рот. – Дурашка, – выдохнула юная крестьянка. – Вон, Власлик проснулся! Подожди, я его успокою. А тебе пора смывать маску. Через полчаса девушки листали газеты. Белла попутно грызла леденцы, Алёна заплетала её волосы в косу. – Если бы не ты, я бы здесь от тоски за неделю умерла, – промолвила светловолосая красавица. – Ты добрая, ладная, озорная. Весело с тобой жить. – Не божись, не умрёшь. Побудь у нас подольше. Хочешь, я нанесу на твои волосы репейное масло? За ночь оно впитается, а утром помоешь голову. – Осталась бы, да Дмитрий Сергеевич переживать будет. И Аню с Тимофеем надолго на него оставлять не хочется. – Причудливо, что ты до сих пор называешь своего мужа по имени-отчеству. – Наш брак не похож на обычный. Хотя, после того, что между нами было… – Изабелле стало стыдно, будто её, маленькую девочку, застали за написанием матерного слова в тетради. Алёна поняла, что подруга имела в виду, и тотчас покраснела. Значит, Дмитрий дождался. Очень благородный и понимающий мужчина. Другой бы в первую ж ночь снасильничал! – И… как? – спросила юная крестьянка, еле шевеля губами от щекотливости своего вопроса. – Любопытная, – выдохнула Белла. – Хорошо. Не так, как с Евой, конечно… Но… Не знаю. Давай не будем об этом? – Извини, мне захотелось посекретничать. Уснули девушки, когда за окном уже рассвело. Первой сдалась Изабелла. Дремота наложила на неё свои лапы, едва она укуталась в одеяло и убрала подальше газету. Алёна ещё недолго болтала о трудностях материнства и о своей любви к Модесту. – «Дитя дитём», – сквозь сон подумала Белочка. Она не представляла, как можно без остатка отдаваться мужчине. Поняв, что подруга её не слушает, Алёнушка подвинулась, склонила голову в её сторону и тоже провалилась в сон. *** Утро в усадьбе началось с появления Модеста и Кирилла. И если Никольский выглядел сносно, то на его юного компаньона было жалко глянуть: взъерошенный, с кровоподтёком на щеке, в жакете, на котором не хватало трёх пуговиц… – Модест с кем-то подрался, а потом помирился, – объяснил Кирилл. – Я не доглядел, виноват, – обычно, если они вместе куда-то шли, Никольский старался не спускать глаз с юноши. Но этой ночью не вовремя отвлёкся на поцелуй с танцовщицей. Алёне, которая, как обычно, встала пораньше, чтобы приготовить завтрак, пришлось вести жениха в комнату окольными путями, дабы не наткнуться на Константина Борисовича. Хозяин дома верил, что его внук исправился. И это было небезосновательно: Модест давно не бывал на пьянках, а вчера просто решил отметить встречу с сёстрами. Пока Алёна протирала лицо возлюбленного дезинфицирующим раствором и удерживала около его губ кружку, помогая попить, Изабелла качала на руках племянника и раздумывала, всегда ли здесь так весело, или родственники к её появлению подготовились. – Не жалеешь ты себя, Модесточка, – причитала Алёна. – Разве так можно? – Как Владик себя вёл? – осведомился молодой отец. – Спокойно, – ответила Белла. – С ним не было никаких проблем. Чудо, ты пойдёшь к папе? – и заглянула в глаза малыша. – Ой, Белка, не надо, от меня перегаром воняет, – посетовал Модест, но сестра уже передала ему ребёнка. – А сонный какой! Ни свет ни заря разбудили бедосеньку. – Я пойду, согрею самовар, – сообщила Алёна. Изабелла попыталась сосчитать, сколько раз её удивила невестка (слово «сноха» ей казалось грубоватым по отношению к этой молоденькой тоненькой девочке), но сбилась. Они спали всего пять часов, и Белла чувствовала себя так, словно её кинули об стену и потоптались, а Алёна порхала по усадьбе бабочкой. – Что ты думаешь насчёт свадьбы? – спросила Белочка, оставшись с братом наедине. Сейчас этот вопрос волновал её больше, чем «почему ты напился вдрызг»? Ночью Алёна упомянула, что ждёт не дождётся дня, когда сможет называть себя законной женой Модеста. – Какой свадьбы? Нашей с Алёной? – Да, не глупи. Вы почти год живёте вместе. Пора бы подготовиться, ты так не считаешь? – Пора, – Модесту стало противно от собственного голоса, интонации которого выдавали скулёж застигнутого врасплох мальчишки. – Надо с дедушкой поговорить. А с другой стороны, куда торопиться? – В смысле? – Белла подняла голову, встретила знакомый взгляд серых глаз и выпрямилась. Нет, если брат снова решил бежать от ответственности, она превратит его в развалину. История с Верой прошла мимо неё, но Алёну обижать она не позволит! – Не говори, что ты разлюбил Алёнушку! – Вечно ты думаешь о самом плохом! Как я могу её разлюбить? Она – моё всё. Но я не знаю, как сказать тебе о своих переживаниях, потому что это прозвучит по-идиотски. – Можешь всё рассказать, ведь это только между нами. – Я в последнее время часто задумываюсь над тем, что будет дальше. Вот поженимся мы с Алёной, а потом? Всю оставшуюся жизнь просидим в усадьбе с дедушкой и Кириллом? Вырастим Владика, после ещё нескольких детей. И всё? – Хорошие мысли, – ласково улыбнулась Белочка. – Тебе нужно решить, чем ты хочешь заниматься в дальнейшем. В мои годы, как правило, корабли уже отплывают, а вот шестнадцать-двадцать лет – идеальный период, чтобы учиться, собирать нужные материалы и выбирать жизненный путь. – Да не хочу я ничего выбирать и решать! – крикнул Модест, а потом сделал то, чего сестра ожидала от него меньше всего: рухнул на пол, обняв её колени. – Мне плохо, Белка, – липкая грусть растеклась по его телу, снеся стопоры. – Это, наверное, родители виноваты… Они были не в себе, и мы – такие же. У них всё не ладилось, а мы за ними крест донашиваем. – Ну-ну, успокойся, – девушка погладила его волосы и ладони, хотя первой мыслью было вырваться со словами: «Что ты делаешь, дьявол?! А если кто увидит?» – Не вини родителей, не гневи бога. – Я чувствую себя толстым, ленивым котом, который умеет только валяться, спать и есть. Алёна ничего не замечает и не понимает. Её мечта сбылась – у неё есть семья, а дальше хоть трава не расти, – Модест заплакал, слёзы закапали на подол платья Изабеллы. – Только и говорит о том, как будет здорово, когда Владик подрастёт, скажет своё первое слово, и мы сможем изо дня в день наблюдать за его развитием. Я спрашиваю: «Уверена, что нам это не надоест?» А она: «Разве хорошее может надоесть?» – Модест, Алёна всегда была такой. Тебя все предупреждали. Я и дедушка – в первую очередь. Но ты поступил по-своему. На что теперь жаловаться? – Белочку разобрала злость. Братец впрямь «зажрался» дальше некуда! Выжил из дома одну образованную, интересную девушку, заменив её другой, хозяйственной и покорной, и всё равно остался недоволен! А ведь и Вера, и Алёна были красивыми, верными, любящими! Одна выносила и родила ему ребёнка, вторая приняла малыша как своего, а он по-прежнему маялся! – Ты не имеешь права не жениться на Алёне, слышишь? Ей это очень нужно. Думаешь, мне легко? Я всегда любила женщин, но живу с мужчиной. Я бы могла уехать… Дмитрий бы меня не держал. Или завести роман с какой-нибудь красоткой. Но нельзя. Я подобным безрассудством переболела ещё в шестнадцать лет. Предавать человека, готового ради тебя положить на алтарь свою жизнь, – недопустимо. Запомни раз и навсегда. – Ты приедешь на свадьбу? – спросил Альберт, успокоившись. Хотя его руки ещё дрожали, а взгляд сползал в сторону. – Приезжай, ладно? И мужа с собой возьми. – Конечно, – Белла продолжала гладить чужие белоснежные волосы. С такого ракурса брат был очень похож на молодого отца, и сердце у неё колотилось так быстро, что казалось, чуть-чуть – и вовсе остановится. – Дмитрий на свадьбе будет даже полезнее меня. Вдруг драка начнётся? Кто, кроме него, её остановит? – Вот я тебя слушаю… Ты вроде не говоришь ничего особенного не говоришь, но мне становится легче. Ты веришь, что у меня получится найти своё место в жизни? – Знаешь, что я придумала? – осенило Беллу. – Давай начнём с малого и где-нибудь поработаем? Хотя бы две недели, до моего отъезда. Я не планировала оставаться надолго, но Дмитрий меня поймёт. Я хочу помочь себе и тебе. – Где? – удивился Модест. Его голос окреп, взгляд оживился. – Да мало ли мест, где нужны рабочие руки? У дедушки спросим. У него по всему Петербургу знакомые. Например, почему бы нам не пристроиться в ресторан? – Да ну. Позор! А если меня увидит кто-то из моих друзей? – Видишь, ты даже дослушать не хочешь, сразу противишься. И как ты собрался что-то менять? Во-первых, мы будем при деле и при собственных деньгах. Я однажды продала несколько своих картин и могу сказать, что держать в руках деньги, заработанные своим честным трудом, – это очень здорово. Сразу начинаешь себя уважать. А во-вторых, мы научимся готовить новые блюда. Будем удивлять своих вторых половинок, – Белла засмеялась в унисон с братом. – Вот проснётся Алёна, а ты принесёшь ей в постель завтрак по новому рецепту. Да она расплачется от счастья! – Я готовил несколько раз, – вспомнил Альберт. – Конечно, не какие-нибудь изыски. Супы, картошечку, кашу. Дедушке нравилось. В ресторанах, кстати, посетители часто не доедают. У нас каждый день будет днём живота. Начнём ходить по залу, там котлетку возьмём, там салатик, там бокальчик вина… – Тебе лишь бы всё высмеять! Значит, на том и порешили? Сегодня после обеда я поговорю с дедушкой о вашей с Алёной свадьбе. Вдруг он разрешит устроить её пораньше? Зачем откладывать, если между вами давно всё решено? А вечером мы вдвоём расскажем ему о нашей идее по поводу временной работы. *** Дмитрий Сергеевич смотрел в окно. В кабинете было тускло и тихо. Наверное, за годы он так сросся со своим рабочим местом, что оно обрело способность перенимать его настроение. Бумаги не подписывались, переговоры не велись, кружки разбивались. К счастью ли? В последнем письме Белла предупредила его, что они с Калерией задержатся в Петербурге, потому что она захотела поработать. Дмитрий отнёсся к данной новости со скептицизмом. Он привык, что работать Белла не умела и не хотела. Как некоторые одинокие господа заводят себе дурную собачку или крикливого попугая, так он завёл себе сувенирную мышку; иногда она становилась ручной, иногда – кусалась острыми зубками. Усадьба опустела. Тимофей, радуясь наступлению тепла, постоянно что-то красил, пилил и сколачивал во дворе, Аня смотрела на Дмитрия Сергеевича волком. Ильин бы с удовольствием переждал это время в собственном доме, но дал обратное обещание супруге. Вечерами жандарм упрашивал Аню поесть (в отличие от Беллы, девочка отказывалась от еды не из-за отсутствия голода, а из-за гордости и вредности), спрашивал, как прошёл её день и неоднократно предлагал помочь ей с учебным материалом, но безуспешно. – Сегодня на службе особенно тоскливо, – проговорил Дмитрий. – Куда Измайлов запропастился? Постоянно сидел здесь, а когда нужен, его днём с огнём не сыщешь! – хотя в данный момент он бы согласился даже на общество Владимира Витольдовича. – Может, прогуляться около корпуса? Но через пять минут страданиям Ильина пришёл конец. В кабинет вошёл Сергей и, судя по улыбке на половину лица, с собой он принёс радостную весть. – Наконец-то, – вздохнул Дмитрий. – Ты где был, недоразумение? – А Вы читали сегодняшнюю газету? – задал вопрос напарник. – Не читал, – мгновенная радость прошла, и Дмитрий Сергеевич вспомнил о более важных вещах. – Мой юный друг, у меня к тебе два вопроса. Первый: зачем ты купил такие дешёвые карандаши? Неужели не заметил, что они в руках рассыпаются? Тебе хоть что-то можно доверить? – Дмитрий Сергеевич, это три вопроса, – поправил Сергей. – Но ты хоть на один ответь! – Других не было. – И ещё, зачем ты их грызёшь? На них и без того смотреть неприятно! Если не можешь справиться с неврозом, попробуй похрустеть пальцами или заштриховать рисунок. Ладно, – мужчина вдруг достал из кармана четыре крепких чёрных карандаша. – Вот в чём плюс совместного проживания с художницей. Надеюсь, Белла меня простит. Я ей позже новые куплю. – Дмитрий Сергеевич, послушайте! – Измайлов знал, что его наставник мог говорить о своей жене бесконечно долго, но сейчас он был обязан перехватить его внимание. – О Вас в газете написали! Ильин посмотрел на своего собеседника так, словно тот поведал ему о вторжении в Москву внеземной цивилизации. Пресса заинтересовалась им лишь однажды, в день свадьбы. Другому на его месте было бы обидно – поймал стольких подонков, раскрыл множество преступлений, чтобы в итоге стать «мужем талантливой художницы, которая остаётся скромной и в беседах с журналистами просит называть её просто Беллой». Но Дмитрий Сергеевич относился к этому спокойно. Что поделать, достойные люди зачастую не нужны своей эпохе. – Правда? – уточнил он. – Да, – юноша расстелил газету на столе. – с Вашей женой беседовали журналисты. И вот что она им рассказала. Счастливый Вы человек , – он элегично поднял глаза к потолку. – Я тоже хотел жениться на творческой барышне, но родители воспротивились. Сказали, что нечего ерундой страдать. Работящую надо брать в дом. – Боюсь подумать, что она могла рассказать, – ответил Ильин и почувствовал себя очень неуютно. Почему Изабелла вообще согласилась обсуждать свою личную жизнь? В Москве журналисты не проявляли к ней интереса, и он догадывался, что здесь не обошлось без участия «группы поддержки» Евы. Хорошо, хоть до петербургских газетчиков они не добрались. – Читайте скорее, – поторопил Измайлов. «Я знала, что рано или поздно наступит день, когда кто-то попросит меня рассказать о моём муже. Наш союз совсем не похож на обычный брак. Но я ни разу не пожалела о том, что ответила Дмитрию согласием. Вы не можете себе представить, какой он глубокий, благоразумный, высоконравственный, галантный и героический человек! Я поражена им. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне неловко оттого, что он выбрал меня. Я, сонная, грустная и капризная, недостойна мужчины, который каждый день в буквальном смысле ходит под пулями. С ним всегда есть о чём поговорить. Стоит ему начать какую-нибудь из своих историй, как я теряю способность отвлекаться на что-либо, и просто упиваюсь его голосом и присутствием». – Мама дорогая, – обескуражился Дмитрий Сергеевич и потёр глаза – уж не привиделось ли ему это? – Я не знаю, что сказать. – Красиво, правда? – не желал успокаиваться Серёжа. – Что на неё нашло? «Я восхищаюсь его силой духа и уверена, что этого человека невозможно сломить. Он принял меня такой, какая я есть, а это дорогого стоит. Он для меня самый родной, даже сейчас во мне очень много тоски от нашей разлуки. Знаете, какие у него глаза? О, это две бездны под резкими бровями, вобравшие в себя краски неба и полноводной реки!» – Мне никогда никто такого не говорил, – прошептал Дмитрий. – Зато теперь о Ваших глазах, вобравших в себя краски неба и реки, знают… Так, какой тираж у газеты? – Измайлов уткнулся носом в конец страницы. – Да глаза-то вроде… обыкновенные, – Дмитрий Сергеевич потерялся, мир хрустнул, чтобы через миг окраситься в нежные тона. Он вообще редко слышал что-то хорошее в свой адрес. Разве что похвалы от вышестоящих. – Не удивлюсь, если вскоре московские журналисты попытаются с Вами связаться, чтобы поговорить об Изабелле. Я ещё буду гордиться тем, что служил с Вами! Хотя уже горжусь! – Сергей плюхнулся на стул. Он был очень доволен тем, что принёс наставнику газету до того, как это сделал кто-то порасторопнее. – Мне и сказать им будет нечего, – мысли долбили голову Ильина, словно рудокопы в разгар рабочего дня. – Вернее… Сказать-то я смогу, но не так красиво. Надо всё заранее продумать, чтобы не опозорить Изабеллу. А ещё я напишу ей письмо, – и Дмитрий, совсем как Владислав и Ева когда-то, подумал, что Белочка – лучшее, что могло с ним случиться. *** Изабелле было приятно, что на неё обратили внимание журналисты. Но гораздо больше удовлетворения она получила от возможности напомнить им о своём гениальном отце и порадовать Дмитрия Сергеевича. Возможно, в её речи было много пафоса (а где пафос, там нет интеллекта), но она была уверена, что муж растрогается. Белочка с Модестом работали в ресторане, готовили десерты, подъедали фрукты, смешивали напитки, проверяли их на сахар и степень крепости, и чувствовали себя взрослыми и деловыми. Как оказалось, Белла зря подготавливала речь, дедушка сразу поддержал их идею. Ему была приятна хоть какая-то инициатива от инфантильных внуков. Благодаря его связям, ребята устроились не в забегаловку, а в элитное заведение. Белла осознавала, что теперь вряд ли успеет посетить театры и музеи, но её это не расстраивало. Тем более, вскоре она снова приедет в столицу, на свадьбу брата. – Тебе не показалось, что дедушка за завтраком был грустным? – поинтересовалась Белла у Модеста, когда они нарезали яблоки. – Так и было, – ответил юноша. Кропотливые, требующие внимательности задания давались ему тяжело, нож так и норовил выскользнуть из рук. – И я знаю, почему. Он недоволен нашей скорой свадьбой с Алёной; надеялся, что за год наши чувства притупятся, а вышло по-другому. Приближать дату торжества Константин Борисович отказался. Белле показалось это нелогичным, но упорствовать она не стала. Зато времени на подготовку будет больше. – Как человек Алёнушка ему нравится, но как невестка и мать его правнука – нет, – продолжил брат. – Дедушка надеялся, что у меня будет другое будущее. Белка, я не могу убрать сердцевину, помоги. Кажется, нож недостаточно острый. – Ты неправильно его держишь. Смотри, показываю, как надо. А можно ещё сделать надрезы на кожуре, чтобы получились зубья. Мне понравилась девушка, которая обучала нас в первые дни. Она так просто и понятно всё объясняла, – Изабелла принялась ловко орудовать ножом. – Тебе все девушки нравятся, – засмеялся Модест. – Даже я более разборчивый. А ты как Кирилл: лишь бы грудь и задница были. – Ты сейчас договоришься! У меня в руках холодное оружие, не забывай. – Кстати, насчёт Кирилла. Ты его сильно зацепила, – вошёл в кураж Альберт. – Не хочешь обратить на него внимание? – Тебе лишь бы что-то сболтнуть, – уже строже ответила Изабелла. – Пора заканчивать с яблоками, и так много времени на них потратили. – А что такого? Знаешь, как сам Кирилл говорит? Некоторым девушкам нужно присмотреться к чужому мужчине, чтобы своего быстрее принять. – Я скажу дедушке, чтобы он запретил тебе общаться с Никольским! – Ой, ладно, – испугался Модест. Терять Кирилла ему не хотелось. Что ему потом, только с Алёной и дедушкой разговаривать? – Прямо пошутить нельзя! Тебе-то хорошо, – вдруг сказал он. – Твой муж пришёлся дедушке по сердцу. – Не совсем. Дедушка просто считает, что Дмитрий Сергеевич – мой последний шанс. – Мы оба – разочарования, – подвёл итог Модест и обнял сестру за плечи. – Не оправдали надежд ни родителей, ни дедушки. Остаётся надеяться, что Калерия вырастет не такой, как мы. Что дедушка будет ею доволен. – Судя по её поведению, это маловероятно, – Белочка отложила нож. У неё получилась интересная фигурка из яблока, которая так и просилась на самое вкусное пирожное. – Не знаю, что бы я делала с ней дома, если бы не Дмитрий. – О, наш рабочий день подходит к концу! – возрадовался Модест, взглянув на часы. – А ловко тебя журналисты неделю назад на улице перехватили! Даже я получил свою минуту славы, потому что шёл рядом! Девушка улыбнулась. От петербургских газетчиков не было особого толку. А московские её упорно игнорировали. Хотя она и сама не шла напролом: не суетилась и ни о чём не договаривалась. – Мужем твоим поинтересовались. Видишь, ты уже отделываешься от клейма вечной музы Евы! Белочка помрачнела… Да так сильно, что Модесту показалось, будто сама Смерть стояла рядом с ним. А затем шире распахнула веки и, словно вынырнув из тихого омута, полного чертей, попросила свистящим шёпотом: – Пожалуйста, не напоминай мне о Еве. Это очень больно. *** Отъезд сестёр в Москву пришёлся на погожий, яркий (по меркам города на Неве) денёк. Погода соответствовала настроению Беллы. Она соскучилась по мужу, Ане и Тимофею, и устала от фасонистости чужой усадьбы и холода Петербурга. Последнюю неделю девушка не могла думать ни о чём, кроме возвращения в Москву. А ещё её напрягало отсутствие писем от Дмитрия! А вот дедушка, Модест, Алёна и Кирилл были расстроены. Теперь приезда гостей следовало ожидать не раньше, чем через два-три месяца. Значит, снова потянется чреда ничем не примечательных дней. Изабелла осталась довольна поездкой. Да, она почти нигде не побывала и ничего не посмотрела, зато провела время с большей пользой: пообщалась с родственниками, обрела настоящую подругу в лице Алёны, подтянула свои навыки готовки, заработала немного денег, начала писать новую картину – натюрморт с виноградом, подсолнухами и двумя бокалами вина, прочитала «Хромого беса» Луиса Велеса де Гевары, и, главное, помогла брату сделать первый толчок к самостоятельности и принять решение о свадьбе. Для Калерии эти недели тоже не прошли даром: дедушка постоянно что-то ей читал и чему-то учил. Накануне они всей семьёй сходили в парк, а после испекли торт. – Я буду скучать по тебе, – сказала Алёна, и сердце Белочки сжалось. Долгие проводы – лишние слёзы. – И по Калерии. Пиши мне, ладно? Не забывай. Далась вам эта Москва! Остались бы здесь до нашей с Модестом свадьбы. Ты бы помогла мне с платьем и блюдами. – Нельзя, моя хорошая, – Белочка сжала её плечо, заглянув в глаза. – У меня и так сердце не на месте, от Дмитрия давно вестей нет. Конечно, буду писать. Ты ещё устанешь от моих писем. – Спасибо большое, Белка, – взглянул на старшую сестру Модест, но обнять её не смог, потому что держал на руках Калерию (дедушка уже трижды крикнул: «Поставь, дурак, надорвёшься!) – Мы здорово провели время. Даже не мог подумать, что ты можешь быть настолько приятной собеседницей, – сказав это, он расхохотался и пояснил: – Я пошутил! Не воспринимай всерьёз. – Затихни, – пристыдил своего любимчика Константин Борисович. – Белла, возьми деньги. Не желаю слушать возражения! Тут небольшая сумма. И про сумку с продуктами не забудь. Дорога дальняя. Нечего всякую дрянь на остановках покупать. – Изабелла Владиславовна! – Кирилл опять появился неожиданно. Словно чёрт из табакерки. – Я хочу пожелать Вам удачного пути и напомнить, что Вы поистине прекрасны, – присутствие Константина не позволило ему рассыпаться в более наглых комплиментах. – Обязательно приезжайте снова. Мы все будем Вас ждать. Белла попрощалась со всей компанией и ещё с несколькими прислужниками, дождалась, пока то же самое сделает Калерия, и покинула пределы имения с чистой совестью, но не лёгким сердцем. *** Вернувшись в родовую усадьбу, сёстры столкнулись с ухоженной, симпатичной и… С совершенно незнакомой им женщиной лет пятидесяти пяти. Она сидела в столовой и размешивала сахар в чае, а Тимофей стоял подле неё. В голове у Беллы сразу пронеслись несколько непохожих друг на друга вариантов: это бабушка Ани? Вряд ли, женщина слишком молода. Мать Евы? Бредово. Зачем ей искать «подругу» покинутой много лет назад дочери? Кто-то из родственниц Дмитрия? Больше похоже на правду, но почему муж её не предупредил? – Здравствуйте, девушки, – произнёс Тимофей. – Как доехали? Не замёрзли? – Спасибо, хорошо, – ответила Белочка. – Прости, а…. – Изабелла Владиславовна, это Ваша свекровь, Екатерина Викторовна. – Моя… Кто? Белла не особо разбиралась в родственных связях. У неё не было необходимости запоминать, кто такие деверь, свёкор, золовка, кем приходятся друг другу жёны братьев, и тому подобное. А с дороги её голова, наипаче, ничего не соображала. – Я – мать Вашего мужа, – нарушила молчание гостья. Белла чуть не свалилась с ног. Дмитрий никогда не рассказывал ей о своих родителях. Ни до ни после свадьбы. Даже не заикался. – «Вся моя семья – это ты», – промолвил он однажды. – Вы её простите, бедняжка растерялась, – сказал Тимофей. – Она у нас очень скромная. – Ну да, – по лицу женщины тонкой нитью протянулась улыбка. – Настолько скромная, что уехала в чужой город без мужа. В моё время такого не было. Изабелла не знала, как отреагировать на данный выпад. – Не обижайтесь на меня, деточка, – попросила гостья. – Я просто прямолинейна. А ещё я злюсь на сына, который не посчитал нужным оповестить меня о своей женитьбе. Вот как бывает, растишь, воспитываешь, а в ответ – чёрная неблагодарность. Вы меня поймёте, когда обзаведётесь своими детьми. Или Вы их не планируете? – Я не знаю. – А что по этому поводу говорит мой сын? – Екатерина Викторовна так внимательно рассматривала невестку, что та почувствовала себя Марфой Собакиной пред Иваном Грозным. – Ничего. Мы с этим не торопимся. Пока воспитываем мою младшую сестрёнку. Калерия, поздоровайся, – и Белла пропустила вперёд сонную Лерочку. – Здравствуйте, – послушно кивнула та. – «Значит, дама ещё и с довеском», – мысленно смекнула гостья. Достоинств Изабеллы в её глазах становилось всё меньше. – Вы надолго? – спросила невестка. – Можете выбрать себе любую комнату на первом или на третьем этаже. Я бы с удовольствием с Вами поболтала, но мне нужно отдохнуть. – Я всё понимаю, – елейно улыбнулась Екатерина Викторовна. – Я бы тоже засмущалась. Не каждый день приходится знакомиться со свекровью. Белла молча вышла из столовой. Она знала, что Дмитрий вернётся домой глубоким вечером. Но как ей вести себя весь оставшийся день? Калерия ушла в ванную комнату. Воспользовавшись моментом, Белочка решила поговорить с Аней. Дочь Евы сидела в своей спальне. Судя по взъерошенным волосам и опухшему лицу, она недавно проснулась, хотя шёл уже третий час дня. В комнате царил бардак: не заправленная кровать, измазанные косметикой подушки, раскиданные учебники, апельсиновая кожура, конфетные фантики и грязные кружки на столе. – Здравствуй, Анюта, – улыбнулась Изабелла. – Я рада тебя видеть. Как ты? Ничего не случилось? Я привезла тебе подарки. Девочка окинула названную маму незаинтересованным взглядом. – Мне ничего не нужно, спасибо. Лучше мужу что-нибудь подари. – Анют, сколько можно? Ты меня даже не обнимешь? – Тебя без меня есть, кому обнять, – но искоса Аня всё-таки взглянула на сумку с презентами. – Как поживает Модест со своей деревенской красавицей? Белла догадывалась, что Аня ещё не до конца избавилась от чувств к её брату, посему сочувствовала ей ещё больше. Очень страшно не знать отца, в юном возрасте остаться без мамы, жить с людьми, которых считаешь предателями, да ещё носить в себе безответную влюблённость. – Раньше он выглядел счастливее, – девушка не нашла в себе сил сообщить Ане о скорой свадьбе Модеста. – Не будь врединой, посмотри, какое платье я тебе купила. А ещё книгу с модными советами и коробку шоколадных конфет. Только не делись с Калерией. У неё скоро от сладкого зубы выпадут. – Спасибо, но мне хочется поесть чего-нибудь нормального, – девочка вспомнила о вчерашнем салате с курицей, картошкой и маринованным луком, и в животе у неё заурчало. А вдруг его уже съела та противная тётка? – Придумала, как представишь меня свекровушке? – Ты тоже её видела? – Белочка опустилась на кровать. – Почему Дмитрий Сергеевич мне ничего не сказал? Может, он сам не знал? Тогда я точно ничего не понимаю! – Твой Дмитрий Сергеевич тут который день не появляется, – огорошила новостью Аня. – В загул ушёл! Говорила я тебе, балда окаянная, что ничем хорошим этот брак не обернётся. – Подожди, как не появляется? – Да вот так! Вспомнил, что ты скоро вернёшься, и решил расслабиться напоследок. Думаешь, ты у него одна такая распрекрасная? Главное, не додумайся лечь с ним в постель. Подхватишь чего-нибудь остренького и будешь лечиться всю оставшуюся жизнь. – Я и не собиралась. «Да, ты ляжешь не в постель, а на стол», – визгнул внутренний голос, заставив девушку покраснеть. – Почему ты сразу думаешь о всяких гадостях? Вдруг с ним что-нибудь случилось? Ты совсем не знаешь мужчин… – Кто бы говорил! Ты сама хоть что-нибудь знаешь? А мужчины всегда одинаковы. Выгони ты его, – Аня не хотела называть новоявленного и абсолютно ненужного члена семьи по имени. – Будем жить втроём. Ты, я и Калерия. Ну, не считая Тимофея. Разве плохо? Я стану тебе во всём помогать, – она прильнула к плечу Беллы, словно замёрзший котёнок. – И учиться начну, честное слово. Изабелла подозревала, что воспитанница говорила правду. Аня – не лгунья, не стерва, а лишь обиженный судьбой ребёнок. И если бы названная мать пошла ей навстречу, она бы исправилась. Но зачем об этом раздумывать? – Я не могу, Ань. – Ну и не моги дальше! Но потом не реви, когда над тобой весь корпус жандармов начнёт смеяться. Не удивлюсь, если сослуживцы твоего супружника уже знают о том, что он не ночует дома. Может, он сам перед ними хвастался своими «подвигами». Белочка помнила, что сама давала Дмитрию разрешение на связи на стороне. В конце концов, почему муж должен мучиться от её зажатости? В ней не было ревности. Это только узнав об изменах Евы, она готова была разгромить весь дом. Но ей стало обидно. Неужели Дмитрий не мог быть аккуратнее? – Так или иначе, мне нужно его найти. Ещё не хватало нам остаться один на один с Екатериной Викторовной. Я отдохну и пойду к нему на службу. Появляться там Белле хотелось примерно так же, как быть пригвождённой к позорному столпу. Но других вариантов у неё не оставалось. *** После обеда погода испортилась. Облака казались рваными, ветер усилился и поменял своё направление, птицы летали низко над землёй, почему-то чувствовался сильный запах гнилого болота или заросшей реки. Изабелла подошла к корпусу жандармов, но не решилась войти внутрь. Пока она просто сидела на скамейке и смотрела вдаль. – Изабелла Владиславовна? – вдруг прозвучал голос рядом. Белла подняла глаза. Перед ней стоял розовощёкий, стройный парень с русыми волосами и ясными глазами. В правой руке он держал курительную трубку. – Здравствуйте, – поздоровалась девушка. – Вы меня не узнали? Я сослуживец Вашего мужа, – молодой человек отвёл руку подальше, не желая дымить на собеседницу. – Узнала. Сергей, кажется, да? Знаете, я… Мне нужно кое-то узнать, но пообещайте, что это останется между нами. – Для такой красавицы – всё, что угодно, – Сергей засиял, как начищенный самовар. – А я вышел покурить, смотрю, Вы сидите. Почти месяц Вас не видел, даже соскучился. Как поживаете? Как Дмитрий Сергеевич себя чувствует? – О нём я и хотела поговорить, – Белочка исступлённо кусала губы и дёргала себя за прядь волос. – Когда Вы видели его в последний раз? Я ненадолго уезжала к дедушке и брату, вот, вернулась домой, а мне сказали, что Дмитрий не появлялся там уже несколько дней. Измайлов уставился на неё так, будто впервые увидел. – А Вы ничего не знаете? – А что я должна знать? – Он в больнице. Но не переживайте, всё обойдётся. Я ему говорил: «Дмитрий Сергеевич, не езжайте туда, дождитесь подмоги», но разве он меня когда-то слушал? Вот и получил пулевое ранение в левый бок. Слава богу, не в печень. Белла смотрела на происходящее как сквозь запотевшее стекло. Получается, пока она смеялась с Алёной, готовила пирожные с Модестом и гуляла в парке, пытаясь поймать вдохновение, единственный человек, который о ней по-настоящему заботился, загибался от боли на больничной койке? Это даже не позор! Это что-то такое мерзкое, что у неё пальцы заледенели. – Изабелла Владиславовна, Вам плохо? – забеспокоился Измайлов. – Да на Дмитрии Сергеевиче всё в два счёта заживёт! Впредь будет осторожнее. У него в тот день должен был быть выходной, – данная фраза ничего не значила для Сергея, но многое прояснила для Белочки. – Нет бы, выспаться, набраться сил… Куда там! Вышел не в свою смену. – «Он не хотел оставаться дома, – подумала Белла. – Ему там было плохо. Бедный! Он так меня ждал, а я… Аня гнусностей наговорила, я ей почти поверила!» В какой он больнице? – спросила она, выталкивая из себя слова по буквам. – Хотите, вместе сходим? – предложил парень. – Прямо сейчас? – уточнила Белочка. – А чего ждать? Я только сослуживцев предупрежу, подождите минуту. И деньги возьму. По пути фруктов куплю, а то неудобно с пустыми руками заявляться. С каждым словом Сергея Беллу всё сильнее охватывал стыд. Он такой сноровистый и сообразительный, а она как сонная муха! Пока девушка кивала головой и хлопала глазами, Измайлов уже скрылся, оставив её в одиночестве. *** – А что было за дело? Кого задерживали? – поинтересовалась Белла, когда они направились к больнице. Сергей уверенно вышагивал рядом со своей прекрасной спутницей. Обе его руки отяжеляли сумки с фруктами, сладостями и йогуртами. Он сам приобрёл только апельсины, зато Белле приспичило скупить половину торговой лавки. Но допустить, чтобы дама «таскала тяжести» жандарм не мог, посему Белочка сжимала в ладони лишь один пряник в подарочной обёртке. – Дмитрий Сергеевич не обрадуется, если я Вам это расскажу. Он Вас бережёт. Измайлов понимал своего наставника. Изабелла была похожа на бабочку с хрупкими крылышками. Сожмёшь сильнее обычного – раздавишь. Дашь повод для волнения – и она свалится на землю. – Этот разговор останется между нами. Я имею право знать, ради кого или чего мой муж едва не пожертвовал своей жизнью, – Белла тряхнула головой, волосы больно хлестанули по щекам. Она не понимала женщин, которые при каждом удобном случае вспоминали своих мужей и ссылались на их мнения. Казалось, одно звучание этого слова вызывало у них щенячий восторг. «Муж сказал, муж сделал, муж не разрешает, муж не отпускает, мужу не нравится». Муж, муж, муж. Объелся, чёрт возьми, груш! Сама Изабелла избегала произносить это слово где-то помимо круга семьи.( Журналисты не в счёт). И не очень любила, когда Дмитрий называл её женой. Но иногда нужно было сделать исключение. – Вы слышали о Юлии Цезаре Австрийском? – заговорил Сергей. – Его ещё называли чешко-крумловским чудовищем. – Слышала, – кивнула девушка, вспомнив всех известных ей Цезарей, включая Гая Юлия. – Бастард императора Рудольфа Второго, убивший свою юную любовницу и расчленивший её тело? – Да, в роду этого короля все были вырожденцами. Наше дело недалеко ушло от этого отвратительного происшествия шестнадцатого века. Молодому человеку из аристократической семьи сосватали восемнадцатилетнюю барышню. Четыре месяца они жили мирно, правда, как потом выяснилось, новобрачный частенько кидался на своих слуг с кулаками, выкидывал вещи из окна и мог длительное время не мыться. Когда дело дошло до первого конфликта с супругой, он избил её до полусмерти. Выздоровев, бедная девушка написала родителям с просьбой принять её обратно, но получила отказ. Ещё через месяц она попыталась бежать, но была поймана мужем. Он вернул бедняжку в усадьбе, зарезал в припадке ярости и расчленил её тело, разбросав его части по комнате. – Правда, что ли? – глуповато спросила Изабелла, подняв на своего сопровождающего широко распахнутые глаза. – Не говорите Дмитрию Сергеевичу, что я Вам это рассказал! – взныл тот. – Иначе он меня в гроб вгонит! Я поражаюсь его выдержке. У всех приехавших на место преступления в тот день от ужаса волосы на голове шевелились. А он и бровью не повёл. Это я по рассказам знаю, сам там не был. Только выругался и сразу скрутил ублюдка в бараний рог! Тот изловчился, вырвался, началась перестрелка, Дмитрий Сергеевич вовремя не отошёл, вот его и зацепило. Белочка вникала в рассказ Измайлова, и ей начинало казаться, что она «прозёвывала» выдающего человека, живущего рядом с нею, которому и в подмётки не годились ни она сама, ни её знакомые. А ведь при жизни отца Дмитрий казался ей скучным. Талантами он не блистал, всегда много работал, постоянно недосыпал, пил крепкий кофе… Что ещё можно было о нём сказать? – В Москве бог знает что делается! – подытожил Сергей. – Беда за бедой. О, мы пришли. Как незаметно пролетело время за беседой с прекрасной дамой. Когда они вошли в больницу, Белле стало страшно. Она сразу потерялась среди чистых стен, многочисленных дверей и чужих взглядов. Пока Измайлов объяснялся с первым встреченным в коридоре доктором, бедняжка чуть не искрошила в ладонях пряник из-за величайшего волнения. – Проходите, – наконец проговорил Сергей, открыв перед своей спутницей дверь одной из палат. Всё произошло так быстро, что Изабелла не успела себя усмирить. Дмитрий Сергеевич сидел на краю кровати, положив голову на руки. Рядом, на стуле, примостился что-то рьяно ему втолковывающий ефрейтор Лавров. Оба были так увлечены спором, что даже не заметили визитёров. – Я за последние дни устал дальше некуда, – донеслось от парнишки. – Ты ничего не делал, – с ноткой раздражения в голосе ответил Ильин. – Сидеть в архиве – это не служба. До чего разленилась нынешняя молодёжь! Я вспоминаю, как служил в твои годы… Это небо и земля! Ты уж не обижайся. И как в детстве батрачил! У отца был огород на двадцать соток, так я половину лета картошку полол, а половину осени – выкапывал. – Ой, началось, – закатил глаза Сергей, а потом откашлялся и возвысил голос. – Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Посмотрите, кого я привёл! Дмитрий повернул голову и вздрогнул, будто столкнулся с привидением. Он давно не видел возлюбленную и словами не смог бы передать, как соскучился по ней. Закрывая глаза, он представлял себе чёрные брови, льняные локоны и подол воздушного платья, исчезающий за самой большой картиной. В его голове снова и снова звучал её смех. Правда, Дмитрий надеялся, что выздоровеет до возвращения супруги. Ему не хотелось погружать Белочку в свои проблемы. Она ещё ни разу не видела его раненым, немощным или сломленным. И не должна была увидеть. Он женился, чтобы стать для Изабеллы защитником, а не требующим ухода калекой. – Белла, – ротмистр посмотрел на визитёршу, как на самый прекрасный цветок в саду. – Ты приехала! Здравствуй, красавица. Как видишь, я захворал, но обещаю оклематься быстрее, чем ты успеешь сказать: «Не кури, турка, трубку, купи лучше кипу пик, лучше пик кипу купи, а то придёт бомбардир из Бранденбурга…» А дальше я сам забыл. Вот голова дырявая! И тебе добрый день, Сергей. Наверное, ты тоже принёс мне какие-нибудь документы на подпись? – Что Вы, – ответствовал Измайлов, поставив сумки на пол. – Я выше этого. Мелкие поручения – удел Лаврова. Да, Анатолий? – взгляд его светлых глаз остановился на ефрейторе. – Отвяжись, худая жизнь, – вяло отреагировал Лавров. – Не видел тебя три дня, а хотелось бы триста три. Белочка стеснялась, точно шестнадцатилетняя невеста, с лица которой в самый неожиданный момент упала фата. Ей то хотелось, чтобы молодые люди ушли, позволив ей спокойно пообщаться с Дмитрием, то – чтобы они задержались здесь на весь сегодняшний и на все последующие дни, потому что оставаться с мужем наедине – просто невыносимо! – Супруга Вам столько всего купила, – улыбнулся Измайлов. – И сладости, и фрукты, и йогурты. Я еле дотащил! Сможете всю больницу угощать. Или продавать. А что? Сейчас мир такой – во всём нужно видеть выгоду. Лавров, ты прочитал книгу, которую я тебе советовал? – Прочитал. Хрень какая-то, – зевнул Анатолий. – Эй, слышишь! Хрень у тебя в штанах. – Перестаньте немедленно! – не смог остаться в стороне Дмитрий Сергеевич. – Как вы ведёте себя в присутствии барышни?! Манерам не обучены? – Простите, – почти в один голос попросили парни. Прозвучало несколько ничего не значащих пожеланий и вопросов, а потом всё стихло. Белла не заметила, как в палате не осталось никого, кроме неё и Дмитрия Сергеевича. – Не бери во внимание, – улыбнулся ей супруг. – Они часто ведут себя как дураки. Как ты доехала? Что дома? Всё хорошо? Девушка подошла к нему и положила голову на его широкую грудь. Он пришёл в её жизнь именно тогда, когда был нужен; их чувства неравномерны и никогда такими не станут, но она понимала, что почти все её мысли и стремления уже переплетались с ним. – Как так? – спросила Белочка. – Ты ведь обещал, что будешь осторожен. Почему ты себя не сберёг? Пообещай, что с тобой всё будет хорошо! Ты не можешь меня оставить! – Успокойся, – обескуражился Дмитрий. – Я вообще не хотел, чтобы ты об этом знала. Тебе противопоказаны переживания. Зачем ты столько всего накупила, глупенькая? – он кивком головы указал на сумки. – Я ведь всё это не съем! – Твоя мама приехала, – сорвалось с губ аристократки. – Что? – жандарм положил ладонь на лоб возлюбленной: быть может, у неё горячка? – Правда, – у Беллы пересохло в горле и она решила, что не вернётся домой без Дмитрия, до тех пор, пока там находится эта женщина. Чёрта с два! Лучше будет ночевать под дверью палаты, как отец когда-то. – Представилась Екатериной Викторовной. Я не знаю, как она нашла адрес. Я толком не успела с ней поговорить; отдохнула, привела себя в порядок и пошла к тебе на службу. А уже там Сергей всё мне рассказал. Окажись на месте Дмитрия кто-то другой, у него бы земля ушла из-под ног. Но жандарм лишь хмыкнул. Он давно не писал матери, но дело было не в обиде или разногласиях. Просто не было желания и повода. В восемнадцать лет Дмитрий по зову службы уехал в Москву, а мама осталась в небольшом городишке с его младшим братом, который впоследствии и стал её главной отрадой и гордостью. Венцеслав (мама всегда называла его Веником) уже к семнадцати годам удачно женился и обзавёлся умницей-сынишкой. Дмитрий почти сразу оказался позабыт-позаброшен, но ему, закрытому, направленному внутрь себя человеку, это было только на руку. Отец, который в прошлом сам был военным, гордился своим старшим сыном, но предпочитал молчать об этом. Около десяти лет назад его не стало. Только тогда убитая горем Екатерина Викторовна бросилась искать поддержки у каждого встречного-поперечного и попыталась наладить связь со старшим сыном. Правда, весьма странным способом: через слово упоминала, что ходить в холостяках и не иметь детей в его возрасте – позорно, а что у Венечки уже есть внучка, и лучше бы он на него ровнялся. Дмитрий не обижался и не злился. Ему было всё равно. С тем, что у старшего сына вряд ли появится семья, Екатерина Викторовна смирилась, когда тому исполнилось тридцать три года. О том, чтобы написать матери о Белочке, Дмитрий даже не раздумывал. В его случае гораздо безопаснее было воспользоваться своими связями и пожениться как можно быстрее, без родительского благословения. – Я оденусь и поедем домой, – сказал Ильин. Несмотря на своё крайне скудное общение с матерью, он ясно представил себе её реакцию на крохотную, истощённую и совершенно не приспособленную к жизни Белюню. – Да ты что? – испугалась Белочка. – Тебе ведь плохо! – Нет, мне очень хорошо, – упёрся Дмитрий Сергеевич, хоть и чувствовал пульсацию в правом боку и шум в голове. – Ты ранен! – она продолжала сидеть с раскрытым от изумления ртом, пока он надевал пиджак поверх рубашки. – Прости за такой юмор, но я ранен в бок, а моя мать – в голову. Я не хочу, чтобы ты оставалась с ней один на один. Пожалуйста, помоги мне застегнуть пуговицы. – Может, не надо? Вдруг тебе станет хуже? Что я буду делать? Я ведь даже не соображу, куда и к кому бежать за помощью! – Ничего, я сам соображу. Мне нужно поговорить с доктором и забрать примочки. Ах да, – Дмитрий вдруг взглянул на супругу в упор. Ему захотелось всем сердцем впитать каждую линию её личика. – Спасибо за добрые слова в газете. Обо мне ещё никто так не отзывался. – Да не за что, – потупилась Изабелла. – Я даже не ожидала, что моя личная жизнь будет интересна петербургским журналистам. Знаешь, я хорошо провела время. Мы с Модестом немного поработали в ресторане. Я научилась делать крем для пирожных и красиво нарезать яблоки. Ой, а ещё я купила тебе красивый ремень! У отца был почти такой… «Прошло так много времени, а я до сих пор могу детально воспроизвести в памяти его образ. Вплоть до аксессуаров», – пришла в голову девушки мысль, но она побоялась снова впасть в кручину и принялась, как заведённая, перечислять достоинства подарка: – Широкий, сшитый вручную из кожи премиальной выделки. Дмитрий Сергеевич глубоко вздохнул и обнял жену. К нему вернулся если и не весь смысл жизни, то его огромная часть. *** – Сын! Сто лет тебя не видела! А что ты такой уставший? Обычно мужчины, женившись, начинают выглядеть лучше, а с тобой всё наоборот. Надеюсь, Изабелла на меня не обидится. Это просто шутка! – всплеснула руками Екатерина Викторовна. Дмитрий никак не отреагировал на данный выпад, Белла криво улыбнулась. Она пребывала в дубоватом недоумении. Какая свекровь? Что значит «женившись, начинают выглядеть лучше»? Зачем ей всё это? Как она позволила втянуть себя в такую свистопляску? – Как Вы нашли адрес? Почему ничего мне не написали? – спросил Ильин. Изабелла давно заметила, что он только с ней не был скуп на церемониальные и нежные эмоции. – И не стыдно тебе матери такое говорить? – поджала губы гостья. – Хоть бы сделал вид, что рад мне. Рассказывай, как служба? – Нормально. Иногда с дерева непослушного ребёнка снимешь, а иногда – разбросанные по комнате части тела собираешь. Лицо Дмитрия по-прежнему было словно из камня высечено, только побледневшая кожа и капельки пота на лбу выдали, как тяжело ему далось воспоминание о последнем деле. – Как вам удаётся находить общий язык? Вы такие разные люди! – расщебеталась Екатерина. Она уже переоделась в красивый длинный халат кофейного цвета. Бледная, как поганка, невестка в вышедшем из моды платье и уставший сын, молчащий о ранении, на её фоне выглядели потешно, если не униженно. – Изабелла, Вы, как я поняла, художница? – Можно на «ты», – пискнула девушка. – И то верно. Ты теперь мне как дочь, к чему официальность? А Дмитрий всегда отвергал искусство. В любых формах! – Мама, не понимать и отвергать – это не одно и то же, – вмешался Дмитрий. – Я с восемнадцати лет работал как проклятый, мне было недосуг вникать в суть живописи и поэзии. Сейчас я смотрю на творения супруги и нахожу, что это красиво. Если столько людей посвящают свои жизни искусству, значит, оно нужно. Иногда он всё же сомневался – действительно ли это стоит того? Во время творческого процесса Белюня зачастую вела себя как безумная. То смеялась, кружась с картиной по комнате, то плакала, говорила, что она бездарна, а после бросалась на грудь мужа, прося «отпустить её умереть». А он смотрел на разбросанные по полу краски, кисти, наброски и думал: «Сегодня картина, завтра картина, послезавтра… Как ей не надоедает?» – Это хорошо, но главное для девушки – быть хозяйственной, – продолжила Екатерина Викторовна. Таким тоном, что можно было подумать, что в «хозяйственности» заключался весь смысл её жизни. – Я, пока сидела в столовой, обратила внимание, что у вас с продуктами беда. – Белла, поднимись в свою комнату, – предложил Дмитрий Сергеевич. – Тебе здесь слушать нечего. А я пока поговорю с мамой. – Да, мне нужно проверить, прочитала ли сестра параграф из седьмой главы учебника, – выдохнула Изабелла, которая мечтала оказаться где угодно, но не здесь, с того самого момента, как они переступили порог дома. – Погоди, как это «слушать нечего?» – то ли удивилась, то ли возмутилась Екатерина Викторовна, но невестка уже улизнула в направлении лестницы. *** Спустя два дня пребывания в родных стенах, На Белочку снова накатила зелёная тоска. Она скучала, маялась, вспоминала детство и юношество. Ночами бедняжку одолевало беспокойство о муже, частенько заставляющее её вскакивать с кровати, на всех порах нестись в его комнату и прислушиваться – крепко ли он спит? Ровное ли у него дыхание? Нет ли хрипов или свистов? Сам Дмитрий уверял, что чувствовал себя наилучшим образом, и готов был хоть завтра выйти на службу, но Изабелла уговорила его отлежаться ещё пять дней. Екатерина Викторовна просыпалась в семь утра и хвалила невестку за то, что та «хотя бы режим дня соблюдает», не зная, что Белла просто-напросто ещё не ложилась. Мнение о Белочке у свекрови сложилось довольно быстро: «Эта девушка – недоразумение в жизни сложного, но хорошего человека. И женой её назвать нельзя». – Изабелла, у меня к тебе несколько вопросов, – начала Екатерина Викторовна утром третьего дня, когда невестка вышла в столовую выпить чаю. В свете последних событий у девушки был действительно безумный вид: губы немо приоткрыты, глаза лихорадочные, волосы уложены в подобие причёски. Екатерина не могла долго на это смотреть. Спаси и сохрани, привидение какое-то! – Я вчера разбирала корзину с покупками, аж ахнула. Зачем ты покупаешь такой дорогой сыр? – Он вкусный, – ответила Белочка, поднеся к губам кружку с чаем. – Я не хочу тебя обидеть, деточка, – Екатерина села на стул с высокой спинкой, и стала похожа на государыню на троне, – но у меня возникло ощущение, что ты не умеешь бережно относиться к деньгам, которые зарабатывает твой муж. Если бы тебе было лет шестнадцать, я бы промолчала. Но для взрослой женщины такое расточительство – недопустимо. Сыр, как и масло, можно и даже нужно готовить самой. Это и вкуснее, и экономичнее. – Вы не поняли, в какой семье я выросла? Мои родители никогда не смотрели на ценники. Правда, мы раньше жили гораздо лучше… После смерти мамы всё прахом пошло. По выражению личика Беллы было видно, что если бы свекровь сейчас разделила с нею скорбь и поинтересовалась подробностями её прошлой жизни, они бы нашли точки соприкосновения. Но Екатерина Викторовна затевала разговор с другой целью. – Милая моя, сейчас другие времена. Бездельников становится всё меньше. И не забывай, что ты замужем не за султаном, которому деньги с неба сыплются. Дмитрий рискует своей жизнью изо дня в день не для того, чтобы ты потом спускала его жалование непонятно на что. Дальше… – женщина подняла глаза к потолку, вспоминая, что ещё было в корзине. – Мыло с ароматическими маслами. Изабелла, это подумать страшно! У меня всегда было одно мыло – без запаха, зато большой брусок, которым можно и лицо умыть, и бельё постирать. – Но ведь полежать в ароматной, пенной ванне очень приятно, – ответила девушка. Как хорошо, что Екатерина Викторовна не знала, что в её комнате целая полка была отведена под соли и масла для водных процедур! – Жизнь сама по себе – очень тяжкий труд. Так неужели каждый из нас не заслуживает маленьких радостей? – Не дерзи старшим, – Екатерина Викторовна изменилась в лице, выпрямилась по струнке, и от неё повеяло уже не раздражением, а злобой. – Я никогда не слышала, чтобы жёны уважаемых людей так рассуждали. Ты должна думать не о радостях, а о налаживании быта. Ибо то, что я вижу сейчас, – это полая безнадёга. Знаешь, почему люди много лет назад начали объединяться в пары? Потому что так было проще жить. И в наше время ничего не изменилось. Любовь – это хорошо, но в первую очередь брак должен облегчать жизнь обоим супругам. А если этого не происходит, зачем такой союз? Для нервотрёпки? Изабелла задумалась так крепко, что у неё заболела голова. С одной стороны, речь её псевдо-родственницы звучала очень цинично, грубо и недостойно. А с другой… С чем тут можно было поспорить? Она сама согласилась выйти замуж за Дмитрия с расчётом на то, что с ним ей будет легче и безопаснее. Мир очень неприветлив, глуп и жесток. В одиночестве в нём жить очень тяжело. И люди всегда это понимали. – У меня есть свои деньги, – сказала Белла. Больше чем упреки в расточительности, её задевало другое. Свекровь вела себя так, словно она, Белочка, – никому ненужный котёнок, которого Дмитрий подобрал и обогрел по доброте душевной. А какие средства, умения и стремления могли быть у несчастной зверушки? – Я могу сама купить и мыло, и продукты, но Дмитрий против. Но, например, на краски и кисти и я у него деньги не прошу. – Молодец, что против, – кивнула Екатерина Викторовна. – Мужчина должен быть добытчиком. А от тебя требуется вести быт и стараться не показывать ему свой характер. Деточка, я ещё раз повторю, что никого не хочу обидеть. Я просто прямой человек. Черное я называю чёрным, белое – белым, а бездельников и транжир – бездельниками и транжирами. Любое потребление должно быть с умом, как и растраты. Ещё ты купила пирожные. Но моему сыну сладкое есть нежелательно, ещё не хватало, чтобы болячки вылезли. А тебе лучше налегать на мясо и овощи, – она снова посмотрела на впалые глаза и худые пальцы невестки. – Больше пользы будет. – Я купила эти пирожные для сестры, – оповестила Белочка. – Да ты что?! Изабелла! Ты с малых лет приучаешь девочку к вредной пище?! Да её потом вовек не заставишь нормально обедать и ужинать! Попросила сестрёнка вкусненького – натёрла ей морковки с сахаром, и делу конец. Это намного полезнее. Белла промолчала. Она знала, что через час всё равно принесёт Калерии пирожные и чай, но с уговором, что на обед сестрёнка съест тарелку супа. Она слишком любила Лерочку, чтобы часто ограничивать её во вкусностях. – А ещё я вчера увидела, как ты моешь посуду, – завела новую тираду Екатерина Викторовна. – Честно, лучше бы не видела. Страшно, деточка, очень страшно. После тебя вся кухня в воде. Хоть в калошах ходи! Тебя мама даже этому не научила? Изабелла сверкнула глазами из-под густых ресниц, и Екатерина Викторовна мигом почувствовала себя не в своей тарелке; посему продолжать тему родителей не решилась. – Ладно, я всё тебе расскажу. Слушай и мотай на ус. Берёшь, значит, большую чашку, наливаешь тёплой воды до половины, чтобы не расплёскивать. Сначала моешь кружки, потом – ложки, а потом – тарелки. И тщательно всё вытираешь. Это азы! Мой Венечка в семнадцать лет женился, невеста была его ровесницей, но она, не поверишь, всё умела! Такая умница! Я нарадоваться на неё не могла; что тогда, что сейчас! Как она утку с луковыми рулетиками делает! А пирог с грибами! Пальчики оближешь, даже я так не могу! У неё золотые руки, она всё успевает. И сама всегда ухоженная, причёсанная, с улыбкой на лице. Смотришь на неё – и на душе светло. Вот на таких женщин нужно ровняться, понимаешь? – На кого там нужно ровняться? – вдруг прозвучал в ненадолго воцарившейся тишине голос Дмитрия Сергеевича. Белочка стиснула зубы. Почему муж не пришёл раньше?! Но быстро одёрнула себя. Дмитрию плохо. Он вообще должен был быть в больнице. Нечего на него злиться. – Доброе утро, сын, – поздоровалась Екатерина Викторовна. – Я рассказываю Изабелле про свою вторую невестку. Надеюсь, ты не против? Я не со зла, просто жена Венечки, правда, очень хорошая девушка: работящая, услужливая, кроткая. Такую грех не похвалить! – И что нам теперь, обделаться от счастья? – беспристрастно спросил Дмитрий. Белла прыснула в кулак. – Не говори ерунды, – смутилась не привыкшая к подобным шуточкам женщина. – Мне что-то подсказывает, что ты завидуешь своему младшему брату, а это плохое чувство. У Дмитрия ныл левый бок, координация движений была нарушена, и снова отзывчивость Белочки проявилась в мелочах: она подвинула для него стул, подала ему руку, убрала запутавшееся в его волосах пёрышко. – Мама, если бы Вы знали, как мне плевать, Вы бы расплакались, – подытожил мужчина. – Какой ты грубый! Это тебя служба испортила. А я говорила: «Сын, не влезай в эту кабалу, послушай мать. Я плохого не посоветую!» Изабелла, поддержи меня. Я дала тебе хоть один бесполезный совет? Хоть что-то сказала зря? – «Зачем ей собеседники? – подумала дворянка. – Она сама с собой прекрасно общается». – И вот что ты имеешь? Ни котёнка, ни ребёнка. В твои-то годы! Только скверный характер, болячки и упущенные возможности. Лучше бы в контору какую пошёл. – Я на своём месте, – так же спокойно ответил Дмитрий. – И пожалуйста, не досаждайте Белле. Она допоздна работала над картиной и очень устала. Да и рассказы о людях, не имеющих к нам никакого отношения, ей ни к чему. Не понимаю, чего Вы добиваетесь. У Екатерины Викторовны чуть пар из ушей не пошёл. Она не могла понять, почему её сын так оберегал эту коротышку. Другие мужчины над достойными женщинами настолько не дрожали! Позавчера она спросила, почему Дмитрий не заставляет жену готовить ужин, на что услышала: «Я не ем по вечерам. А даже если бы ел, я так скажу: взрослый мужчина с двумя руками и ногами может сам всё найти и приготовить. Нечего жену лишний раз пинать, у неё своих дел достаточно». Что за тарабарщина? Кто так толкует? У нормальной женщины, забот, конечно, достаточно (хотя готовить она всё равно успевает). Но ведь Белла только и делает, что смотрит в потолок да плачет! – Чего я добиваюсь? – угрожающе спросила Екатерина. – А ты сам не догадываешься? Я хочу изменить вашу семейную жизнь в лучшую сторону! Приучить вас к порядку! У меня сегодняшней ночью кольцо с руки упало и закатилось под кровать. Я полезла его доставать, а там столько пыли, что сказать совестно! Разве это нормально? Вы ведь ею дышите! – Я, пожалуй, приеду к Вам домой, – заговорила Изабелла. В присутствии кого-то, кто был на её стороне, она всегда становилась смелее. – Отодвину диваны, кровати, загляну под шкафы, увижу своими глазами, что Вы – самая чистоплотная женщина на свете и, похрюкивая, уеду обратно в свой сарай. Дмитрий засмеялся, а свекровь не смогла помрачнеть ещё больше, потому что уже достигла своего потолка. – Что ж, приезжай, – процедила она. – Я не утверждаю, что я – самая чистоплотная. Но под кроватями и шкафами я провожу уборку каждые три недели. – У нас под кроватями живут неведомые сущности, которых зовут Фима и Лука. За попытку к ним вторгнуться можно лишиться конечностей и глупой головушки, – улыбнулся Дмитрий, отсмеявшись. – Только вдумайтесь, мама, на что Вы нас подталкиваете! – Тебе всё шуточки, – фыркнула мать. Она надеялась ещё раз поговорить с сыном. Но уже с глазу на глаз. *** – Дмитрий, ты позор для всей империи! Это обвинение обрушилось на Ильина в четвёртый день пребывания Екатерины Викторовны в Москве. А ведь после их последнего разговора о чистоплотности мать сделала вид, что хочет наладить с ним общение. Им даже удалось обсудить несколько его историй со службы и мировые новости. Белла ложилась спать, когда остальные домочадцы просыпались, и иной раз смотрела тревожные сны до восьми вечера. Дмитрий считал, что попозже ей нужно будет наладить режим, а пока даже хорошо, что все сыр-боры проходили мимо неё. – Я очень обрадовалась, узнав, что ты наконец-то женился. Да не на простушке, а на известной персоне. Сама нашла адрес, приехала… Дмитрий сам всё понимал. Иногда, после тысячной не увенчавшейся успехом попытки уговорить Изабеллу поесть, он сидел в пустой комнате и задавался вопросом: «Почему я?» Ответ приходил быстро: «Потому что других нет». Следом всплывал новый вопрос: «Зачем я взгромоздил на себя эту ношу?» Но ответ на него приходил ещё быстрее: «Белюня – не ноша. Да, я сильно устал, но люблю её ещё сильнее». – У тебя голова на плечах есть? Ты что с собой делаешь? – в голосе матери сквозили такие надрывистые нотки, что становилось понятно – ей по-настоящему страшно. И дело уже не в мусоре под кроватью, а в чём-то посерьёзнее. – Я который день наблюдаю за твоей супругой… Дмитрий, она ведь ненормальная! Екатерина Викторовна не верила, что к таким людям можно испытывать какие-то чувства, кроме жалости. Другие из жалости переводят старушек через дорогу, подкармливают бездомных животных, протягивают монетки сироткам… Да что угодно, но не женятся! А её сын взял и женился. Фенита ля комедия! – Нормальный человек не будет весь день спать, а ночью – писать картины, принимать ванну и есть. И не будет задёргивать шторы, чтобы в доме в любое время суток стоял полумрак! Я могу долго перечислять её странности, но зачем? Ты сам не слепой. У меня ощущение, что ты не жену себе завёл, а взял опеку над маленьким ребёнком! – Большинство талантливых творцов в обычной обстановке – не защищённые, слабые люди с психикой на грани бреда. Это даже мне известно. Иначе они могут создать ничего достойного. Улавливаете смысл моих слов? – спросил Дмитрий. Он не боялся поссориться с родительницей. Какая разница? Он в любом случае ничего не потеряет и не приобретёт. – Кому нужны её таланты? – не унималась мать, оставаясь в стойке кобры. – В женщине главное – домовитость, верность и угодливость! – Нужны немногим, и я вижу в этом трагедию, – Дмитрий вздохнул, выдохнул и ещё раз зачерпнул воздуха полной грудью. Разговор пришёлся на пасмурное утро: под стать его настроению. – Какая-нибудь визгливая певичка или глуповатая артистка, рождённые только для того, чтобы менять наряды, сучить ножками и действовать всем на нервы, останутся в истории. А Изабелла… Красивейшая, талантливейшая, такая глубокая, добрая и терпеливая… Очень больно, когда достойные люди отвергаются своей эпохой! Она всю жизнь прослужит памяти родителей, и как отдельную личность империя её потеряет. Кто раздаёт нам судьбы, мама? И почему так несправедливо? – Ты умалчиваешь, как вы познакомились, что тоже кажется мне подозрительным. – В этой истории нет ничего интересного. Дмитрий Сергеевич ни при каких обстоятельствах не рассказал бы матери о том, что хорошо общался с покойными родителями Изабеллы – со ссыльным преступником и с его верной, но сумасшедшей женой. Он знал, что родословное древо – не ерунда. Психические расстройства очень даже передаются по наследству. – Я бы ещё что-то могла понять, если бы видела, что вы друг друга любите, – Екатерина Викторовна вплела пальцы в волосы и прошлась по столовой. – Но вы даже не обнимаетесь! Вспомни наши отношения с отцом. Дмитрий, это небо и земля! Ты совсем заплутал по жизни. Я говорила, что Москва не доведёт тебя до добра! Ты ничего не видел! И не увидишь! Всю жизнь положишь на эту дурёху. – Не оскорбляйте мою супругу. Чего Вы добиваетесь этим разговором? Чтобы я бросил Изабеллу? Этого никогда не случится. Чтобы понял, что она – сложный человек? Я это давно знаю. А во сколько она засыпает, просыпается, и как часто протирает пыль, – совершенно не Ваше дело. – Очень грубо выражаешься! Она ведь даже ребёнка тебе не родит! Вон какая слабосильная. Да и взрослая она уже для родов. В моё время уже к семнадцати годам было стыдно не иметь мужа. А она до двадцати с лишним лет досиделась! Ты сам подумай: если она до такого возраста никому не оказалась нужна, значит, с ней что-то не так. Хороших барышень быстро разбирают. Я, как мать, обязана открыть тебе глаза! – Мы оба понимаем, что, в первую очередь, Вас раздражают нежелание Изабеллы повиноваться и её нетипичный взгляд на мир. Вы всегда были ограниченной, – Дмитрий сделал паузу, чтобы дать матери осознать это. – А что? Я, как сын, обязан открыть Вам глаза, – он не привык бить оппонентов их же оружием, но в таких спорах все средства были хороши. – Позор! – повторила Екатерина Викторовна. – Ты предал свой род, своё звание и память отца! А за дверями столовой, закрывая себе рот ладонями, рыдала Белочка. Ей чудилось, что вся усадьба заполнена чем-то тягучим и страшным, похожим на расплавленный свинец, и что стоит только избавиться от этой субстанции, как всем станет хорошо и легко. Вот только это не свинец, а её душевные болезни и внутренние демоны. На ней не то что жениться, а даже стоять рядом позорно. Всё, к чему она прикасалась, становилось грязным. Можно бесконечно говорить об обстоятельствах, при которых был заключен их брак с Дмитрием Сергеевичем, но суть одна – она сломала жизнь славному человеку. Лишила его возможности жениться на хорошей женщине по взаимной любви. Рассорила его с матерью. Конечно, он будет говорить, что для него это ничего не значит, но она знала, что такое остаться без родителей, и врагу не пожелала бы такой участи. – У тебя в семнадцать лет был роман с такой хорошей девочкой, – разорялась Екатерина. – Со Светочкой, кажется. Я нарадоваться не могла! Если бы вы тогда поженились, у вас бы сегодня уже орава деток была! Ты злишься, потому что правда глаза колет. – Я не злюсь, мама, – ответил сын. И снова Изабелла не могла опровергнуть слова свекрови. Ей нельзя жить. Она – ярмо, петля на шее. Она не должна была слышать этот разговор, просто не вовремя подошла к столовой. Да она всегда всё делала не вовремя, начиная со своего появления на свет. – Ты зачем дом покупал? Чтобы сейчас в этом склепе сидеть? По-другому, прости, не скажешь! В такой обстановке счастья быть не может! Белла словно под гипнозом развернулась и пошла к ванной. Слёзы застилали ей глаза. Её будто кто-то подталкивал в спину. Она не стала наполнять ванну водой – это бы заняло много времени, а для неё была дорога каждая секунда. Когда девушка доставала из шкафчика бритвенное лезвие супруга, она точно знала, зачем делала это. Она должна была помочь Дмитрию, потому что он сам не в силах избавиться от ноши. Сталь отразила блики лампы. Белла вертела опасную вещицу в тонких пальцах. Из тесного помещения словно разом вышибли свет и тепло. В разводах ржавчины на кафеле Белочка прочла фразу «Не надо, дочь!», но через секунду поняла, что это – игра воображения. – Мне плохо, – прошептала девушка, порезав руку, которая ослабла сразу же, как из неё хлынула кровь. – Мне нигде нет места, – лезвие чуть не выскользнуло, но у неё получилось порезать и левое запястье. Белла опустилась на пол. Теперь оставалось ждать. Она откинула голову и улыбнулась. *** Когда Изабелла открыла глаза, за окном было темно. Её мысли были ясны, несмотря на слишком долгий сон. Только руки болели и очень хотелось пить. Эх, давно пора было понять, что самоубийства у неё не выходят. Белла вспомнила, как в двадцать лет после ссоры с Евой сидела на крыше, и готова была прыгнуть, но на дворе стояло лето, пахло теплом и акацией, вдалеке слышались голоса детворы, и всё это поспособствовало такому душевному подъёму, что она оставила свою затею и пошла домой, пить чай с булочкой. На стуле рядом с кроватью стоял стакан воды, который девушка мигом опустошила. Затем осмотрелась и заметила, что в комнате она не одна – в кресле дремала Аня. На лице девочки плясали тени от пламени свечей, пряди каштановых волос раскидались по подлокотникам. – Анют, – позвала Белочка. Воспитанница приоткрыла глаза и потянулась, будто кошка у камина. Она выглядела спокойной, потому что привыкла к выходкам названной матери. Вряд ли что-то могло быть хуже случая, когда Изабеллу, полуживую и напичканную таблетками, отвезли в ближайшую больницу. – Ну что, довели тебя? – Холодно… – Я ведь говорила. Живёшь в постоянной тревоге. Мало того, что нелюбимый муж мелькает перед глазами, как бельмо, так ещё его мамаша нарисовалась. – Какая ты ворчунья, – попыталась улыбнуться Белла. – А где Дмитрий? – Не знаю и знать не хочу, – на это имя Аня всегда реагировала, как охотничья собака на дикую утку. – Ещё не поздно всё исправить, – она подошла к девушке и прилегла рядом, положив голову на её плечо. – Ты можешь попросить его о разводе. Он не откажет. Скажете, что он тебе изменил, и всё, брак расторгнут. Нам уже ничего не угрожает, помощь и защита не требуются. – Аня, мне плохо. Если я буду лежать на смертном орде, ты тоже будешь твердить мне о необходимости развода? – Мать Дмитрия Сергеевича настропалила его против тебя, – сообщила Аня, смотря в чёрные бусинки зрачков единственного близкого ей человека. – Он тебе теперь никакой жизни не даст! Да и она права, какая из тебя жена? Мужчины не любят женских слёз и истеричных представлений. Только моя мама принимала тебя любой. А ты плюёшь на её память. – Анюта, я до сих пор её люблю. Но держу себя в руках. – Да, в руках, – засмеялась девочка. – В маленьких, изрезанных, перевязанных ручонках. Всё, я ухожу. Жди меня утром, – поставив названную мать перед фактом, она устремилась к выходу. – Подожди, – Изабелла приподнялась и поняла, что боль от порезов уже не так ощутима. У неё вообще притупилась чувствительность. – Куда ты? Вернись, тебя никто не отпускал! Анюта и наполовину не могла осознать тех чувств, которые к ней испытывала Белочка. Для молодой дворянки эта взбалмошная девочка была единственным человеком, в котором осталась частичка Евочки. Белле хотелось уберечь Анюту от всего на свете, но на вторую чашу весов был брошен брак с Дмитрием, посему ей оставалось лишь метаться меж двух огней. Неудивительно, что её стремление наложить на себя руки частенько усиливалось. Дмитрий её понимал, Аня – нет; лишь постоянно куда-то убегала, уходила, приходила, только дверь хлопала. Белла боялась своих мыслей. Вдруг подопечная употребляла или продавала наркотики? У неё периодически неизвестно откуда появлялись деньги. – Анюта! – позвала Белочка, но вместо девочки в комнату вошёл Дмитрий. Он дышал, как загнанная лошадь, и дрожал мелкой дрожью. – Ты куда-то бегал? – предположила девушка. – К Черкалину, за йодом, – ответил муж. – У нас он закончился, а аптеки уже закрыты. Вот и решил обратиться к своему сослуживцу. Протяни руки, порезы обработаю, – это прозвучало как приказ, не терпящий возражений. – Мне пора ноги протянуть, а не руки, – прошептала Белла и закусила губу, почувствовав, как в глазах начало неприятно покалывать. – Через шестьдесят лет, не раньше. Не пререкайся со мной, я зол. – Насколько сильно? – поинтересовалась Белочка. Массивная ладонь легла на её плечо, но она не напряглась. Эти перевитые синеватыми венами руки не несли для неё никакой угрозы. – Настолько, что хочу взять подаренный тобой ремень… Тот самый, премиальной выделки, и отхлестать тебя по мягкому месту, чтобы не повадно было. Дай мне свои руки, повторяю в последний раз. Белла повиновалась, стараясь не смотреть на окровавленные повязки на обоих запястьях. – Сейчас будет больно, – предупредил муж, откупорив пузырёк йода. У Беллы йод ассоциировался с детством и разбитыми коленками. – Смотри на меня. Не успел он договорить, как на Изабеллу обрушилась боль, отметившаяся в каждой клеточке тела, и выдавившая из её губ тоненький крик. Это было настолько жалобно, что Дмитрий засомневался – так ли нужна эта процедура? – Тише. Калерия услышит, испугается. Ему и самому хотелось кричать. От ускоренной прогулки к дому Черкалина его ранение в боку напомнило о себе кровотечением. Но вида мужчина не подавал, лишь втискивал губы в самую мякоть. – Где твоя мама? – прошептала Изабелла. – Уехала, – просто ответил Дмитрий. – Ты её выгнал? – Нет, она сама не пожелала оставаться. – Это неправильно. Она – главная женщина в твоей жизни. Вам нужно было наладить общение, – Белла вспомнила историю дедушки и отца. Они так и не успели попросить друг у друга прощения. Теперь дедушка только на могилу единственного сына изредка приезжал. – Главная женщина в моей жизни находится рядом со мной каждый день, а не раз в десятилетие. Вот, снова натворила ерунды и сидит с невинным выражением лица. Изабелле было непросто принять услышанное. Слишком громкое звание. Делать главной женщиной в своей жизни мышку в заляпанной краской отцовской рубашке до колен – это какая-то трагикомедия. Ева видела в ней что-то особенное, но для мужчин такие, как она, обычно проходили быстрее, чем весенний дождик. – Прости… – Вот как мне завтра уходить на службу? На кого тебя оставлять? – Дмитрий указательным пальцем потёр кончик носа. – Пойдёшь со мной? Присутствие в кабинете Белюни часто было ему на руку. Рядом с ней он ощущал прилив сил. Она не отвлекала его, не доставляла неудобств. Просто сидела за столом, что-нибудь рисовала или читала. Изредка, когда день двигался к завершению и в корпусе почти никого не оставалось, он предлагал ей посидеть у себя на коленях, и полусонная Белочка соглашалась. Пока она держала голову на его плече и щекотала дыханием его шею, он дописывал отчёты и чувствовал себя очень счастливым. – Не знаю. У меня опять этот период… Когда неинтересно жить. Дмитрий Сергеевич не хотел давить на супругу, и вообще, не видел смысла разворачивать дискуссию на тему её сегодняшней выходки. Он понимал, что всему виною его мать со своим ненужным мнением. – Как тебе может быть неинтересно жить, если ты ещё ничего не видела? – Не видела, и слава богу. Всё равно в мире нет ничего хорошего. – Как это? А пирожные? – А от пирожных, прости за грубость, только задница растёт. – У тебя не вырастет, не беспокойся. – Ты совсем, что ли, обнаглел? – засмеялась жена. – Вот почему ты такой? – Какой? – Хороший, – Изабелла вспомнила слова отца: «Идеальные люди скучны и гнетут своим нравственным величием». – Ты ни разу всерьёз меня не отчитал. Даже когда следовало бы. Ты не человек, а оплот великодушия. Почему? – хаотичные движения пламени свеч подстегнули аристократку на маленькие безумства. Она ударила супруга в плечо, но тот не шелохнулся. – Даже у моего папы были пороки! Он говорил, что может иметь их после всего пережитого. Я тебя даже пьяным никогда не видела! Ты и не куришь при мне! – Со мной скучно, знаю, – вздохнул Дмитрий Сергеевич. Ему вспомнились слова своей предыдущей несостоявшейся жены: «Какой из тебя муж? Не пьёшь, не бьёшь, но жить тошно». – Я могу быть придирчивым и грубым. Но не с тобой. А уж напиваться в присутствии непьющей супруги – значит, не уважать ни её, ни себя. Он провел кончиками пальцев по белёсой шее Беллы. Она не отстранилась. У неё перед глазами тотчас замелькали их долгие разговоры, неспешные прогулки, объятия… – Чем от тебя так приятно пахнет? – спросил мужчина. С близкого расстояния его нос, привыкший к запахам чернил, табака, пороха и крови, уловил сладкие нотки. – Жасмин? Пионы? – Не угадал, – помотала головой Изабелла. – Ваниль и фиалка, – она подумала полминуты и вдруг откинула волосы, полностью оголив шею и плечи. – Подвинься ко мне. Дмитрий улыбнулся почти по-родственному нежно, его пальцы прошлись вверх от пластичной шеи до уха, задев серебряную серёжку. На что она намекала? Решила переспать с ним из чувства благодарности? Так не должно быть! Но у него от одной мысли о близости с ней перехватывало горло и сердце било по рёбрам в попытках вырваться наружу. А Белочка решила поддаться. В конце концов, Еве она тоже часто отдавала роль ведущей, оставаясь ведомой. Разве человек, четырежды спасший ей жизнь (забрал её из больницы, вызволил из дома Аполлинария, не пустил к ней агрессивных друзей Евы и вовремя перевязал порезы на её запястьях), не вправе получить немного тепла, по которому она и сама соскучилась? Он никогда не целовал её губ; не считая того раза в кабинете, но это было порывисто, неловко, и она не ответила. А сегодня решился. Удержал её за подбородок, посмотрел в глаза, но ненадолго – побоялся утонуть в бесовском омуте – поцеловал, не дал ей отторгнуться. Изабелла вздрогнула. Разве бронированный корабль не идёт под воду от прямого попадания? Разве холодный камень не разлетается на осколки под натиском кувалды? Её давно не целовали так – одновременно лаская и терзая кожу губ. Хотя какая-то её часть хотела всё прекратить, сказав: «Что ты делаешь? Это вздор. Спокойной ночи». – У тебя болит бок, – напомнила она. – После ранения… – Ничего, я не буду им пользоваться. О, эти упоительные мгновения, когда разум – наш вечный тиран – теряет свою власть перед сладостью, что не сравнится ни с экзотическими фруктами, ни с вином из лучших погребов! Каждый миг дарил Дмитрию новые эмоции и откровения. Каждая клеточка его тела излучала неведомое прежде блаженство. Изабелла, его маленькая славная девочка… Он углубил поцелуй, придал движениям рук интенсивности, и полустоны девушки начали спорить с тишиной комнаты. Дмитрию подумалось, что изображённые на картинах в спальне феи и эльфы вдохновятся этими звуками и тоже предадутся горению любви. Воздух разогрелся, стал томным, тяжёлым. – Задуй свечи, – попросила Белла, обеими руками вцепившись в простыню. Почему-то ей хотелось, чтобы комната погрузилась в темноту, которую она часто боялась. Но не в этот раз. С таким человеком глупо чего-то страшиться. *** – Как ты себя чувствуешь? – спросил Дмитрий Сергеевич, закатав рукава рубашки. Изабелла понимала, что он нарочно растягивал время, и это слегка раздражало. Её взгляд был прикован к окну, за которым наступал красный, как кровь Люцифера, рассвет. – Лучше всех, – ответила девушка, запихнув в рот конфету из коробки, которую держала на коленях. Да, сладости желательно запивать. Ну и что? Сегодня она наплевала даже на необходимость чистки зубов перед завтраком. Взгляд мужчины задержался на полуобнажённом девичьем теле. Ни на одном его миллиметре не было порока, не считая выпирающих, хрупких, как хрустальная ваза, рёбер. У Дмитрия онемели губы, и возможность сделать комплимент расплавилась, будто одна из восковых свечей, что он потушил минувшей ночью. Изабелла тряхнула волосами и взглянула на мужа в ответ. По шрамам на его коже – старым и не очень – можно было читать жизнь, как по книге. Её они очень интересовали, а он тушевался и запахнулся в рубашку, как моллюск в раковину, едва появилась возможность. – Как твой бок? – спросила Белла. – Всё в порядке, – улыбнулся Дмитрий. На простыне были заметны следы крови, и он не мог понять, откуда она натекла – из его раны или из порезов на руках жены? Но выглядело это жутковато. – Прости, ты не мог бы поторопиться? – Белочка томно опустила пушистые ресницы. – Скоро вернётся Аня. Она не должна узнать, что мы провели эту ночь… Не порознь. – Тебе не кажется, что это глупо? Почему мы должны от неё скрываться? – Я не хочу делать ей больно. Изабелла понимала, как Дмитрию дика мысль о том, что чужой ребёнок решал, когда и где ему, взрослому человеку, спать со своей законной женой. Но что она могла сделать? Им нужно быть мудрее. И вообще, её напрягало неожиданное, стремительное развитие этих отношений, о которых она сначала и помыслить не могла. – А мне, значит, хочешь? – дерзко поинтересовался жандарм. – Нет, что ты. Но Аня – бедная, обездоленная девочка. Я лишь защищаю её интересы. – А я не представляю для тебя интереса? – У тебя красивые глаза, – ловко ушла от ответа Белочка. – Обычно они прохладные, когда ты злишься – пронизывающие, точно у сокола, и только рядом со мной – лучистые. Дима, ты мой самый близкий человек. Но я не хочу, чтобы ты что-то себе придумывал… Мне хватило любви. Я по-прежнему не хочу о ней слышать и говорить. – Ты так редко обращаешься ко мне по имени, что я думал, что ты забыла, как меня зовут. Приятно удивлён, – продолжил ехидничать супруг. Изабелла не знала, как отреагировать. Раньше Дмитрий был осторожнее в общении с ней. Может, Аня была права, и она плохо знала мужчин? Вдруг каждый из них после секса меняется, решив, что с этого дня ему всё позволено? – Я просто стесняюсь, – пояснила девушка. – Что на тебя нашло? Ты ведь знал, на ком женишься! Тебя все предупреждали, что будет непросто. – Удобная позиция, – хмыкнул Ильин, но одёрнул себя. – Ладно, Белюня. Мне не на что сетовать. – Дай мне свой сюртук, – попросила Белла, улыбнувшись. А всякий раз, когда она улыбалась, он становился на край пропасти. – Держи, – ответил жандарм, бросив на кровать предмет гардероба, без которого не смыслил себя. – Только не изомни. Она бережно провела пальцами по воротнику, манжетам, красным кантам и остановилась на медалях разных форм, размеров и цветов. – Это за отвагу, да? – Да ну их. Я считаю, что в погоне за премиями, медалями и значками многие стражи правопорядка забывают об изначальной цели своей службы. Я бы с удовольствием променял свои награды на маломальский порядок в округе. Какой толк от медалей, если город по-прежнему настолько неспокоен, что скоро нужно будет на ночь выкапывать качели и заносить в дом, чтобы их не стащили? Белла заливисто засмеялась. Как же ей нравились честность и ирония Дмитрия! Только он и её отец могли говорить о будничных вещах так, что это звучало как цитаты из книги. Недолго думая, она накинула униформу себе на плечи и подошла к зеркалу. – Посмотри, мне идёт? Я сразу стала выглядеть такой серьёзной! Хоть сейчас твоё место могу занять! Выношу приговор, – провозгласила она, как глашатай. – Сто один год в покаянной яме, без света и общения человеческого! – Не стала, – улыбнулся мужчина. – Ты по-прежнему как ребёнок. Я не выношу приговоры. А если бы и выносил – этот слишком суровый, тебе не кажется? Хуже смертного. – Кажется. В мире вообще много вещей, гораздо более страшных, чем смерть. – Ты покрасовалась? Мне пора на службу. – Иди. Но униформу я не отдам, – Изабелла плотнее запахнула полы степенного одеяния. – Не дурачься, – мягко попросил Дмитрий Сергеевич. – Попробуй, отними, – бросила вызов Белочка. – Ну держись, строптивица, – улыбка не сошла с лица мужчины, и он оказался так близко к жене, что его дыхание легло на её лицо. «Она не строптивица, – возразил внутренний голос. – Она – мышка, за которую ты в ответе до конца своих дней». – Я могу опоздать. Ты ведь этого не хочешь? – Я пойду с тобой. *** Через полтора часа Белла сидела в широком коридоре и делала зарисовки. Почему в коридоре? Потому что в кабинет к Дмитрию Сергеевичу зашли визитёры, и она не хотела им мешать. Ей нравилось в корпусе жандармов – здесь было спокойно, чисто, и служители закона к ней попривыкли; часто интересовались её делами, угощали конфетами, а когда она долго не появлялась, осведомлялись у Ильина, в порядке ли его супруга. Но, главное, это было единственное место, где Белла могла укрыться от претензий Ани и от жалоб Калерии. Конечно, она любила их обеих. Но понимала, что если она будет контактировать с ними без перерывов, ей останется жить два понедельника. – Изабелла Владиславовна! Барышня отвлеклась от альбома и совсем не удивилась, увидев перед собой Измайлова. – Доброе утро, Сергей. Как начало рабочего дня? Выглядите бодрым. – Это от кофе с вином, – парень улыбнулся так, словно провернул самую хитрую махинацию на свете. – Только никому не говорите. Он успел изменить своё мнение об этой тоненькой девочке с недюжинной силой духа и острым умом. Да, она не без тараканов в голове, но в её присутствии в этой гробнице, где день ото дня расследовались преступления, дышалось легче. – Что Вы рисуете? – спросил жандарм. – Сатира, – Изабелла приготовилась показать ему набросок. – Кого? – Козлоногого человека из греческой мифологии, – она приподняла лист, и он узрел чудика с длинными ушами, копытами и дудочкой во рту. – Этого зовут Миша. Он ленив, распутен, любит пить вино и бегать за нимфами. – Какая прелесть! – Знаете, меня давно не охватывал творческий подъём, – сказала Белочка. Миша казался ей ужасным и похожим не на сатира, а на гоблина. Она нацарапала его просто чтобы занять руки. – Но было время, когда я писала картину за картиной и удивлялась их гармонии. – У меня идея. Может, Вы напишите мой портрет? У Вас масляные краски с собой? Я его повешу на самое видное место в доме и буду перед всеми хвастаться. – А что, – Беллу заинтересовало поступившее предложение. – Я давно не упражнялась в написании портретов. Члены семьи обычно отказываются мне позировать, говорят, что на это нужно чересчур много времени. Но разве у Вас нет других дел? – До четырёх часов дня я – полностью в Вашем распоряжении! Говорите, где и как мне встать. – Давайте у той стены, – опытный глаз художницы быстро приметил место, куда удачно падал свет. – Подождите минутку, я принесу краски, кисти, и начнём. По пути в кабинет Белла вспомнила, как в один из воскресных вечеров разрисовывала шею супруга акварелью. Он тогда делал вид, что погружён в чтение, и старался не улыбаться. А когда процесс был в самом разгаре, предупредил, что хочет чихнуть. В результате птица около кадыка получилась с одним неровным крылом. Посетители уже ушли, и Дмитрий сидел за столом в одиночестве. – Слава богу, – вздохнул он при виде жены. – Белла, я ведь просил: без меня никуда не выходи. Здесь не просто корпус, а лабиринт. Заблудишься, и не найду тебя потом, крохотную такую. – Прости, я возьму краски и снова убегу. У меня дела. – Какие дела? – у Ильина чуть челюсть не отвисла. Но Белочка оставила его вопрос без ответа и скрылась в коридоре. – Посмотрите на неё! Какая деловая! Можно подумать, это не она позавчера запуталась в свитере, а на прошлой неделе весь день ходила в разных носках, потому что парные не нашла. Он открыл третью за сегодня папку. Это было дело, переданное ему изворотливым Юрием Поляковым со словами: «Дмитрий Сергеевич, почитайте, в гимназии такое творится!» Но Ильин был так рад своему возвращению в строй, что хватался за всё подряд. Ему с трудом сиделось на месте, хотелось куда-то бежать, кого-то задерживать и опрашивать. И сослуживцы казались ему интересными и близкими. Поэтому он не напрягся, когда в кабинет, постучавшись, вошёл Владимир Витольдович. – Дмитрий Сергеевич, я буду на Вас жаловаться! – заявил Беркутов. – По какому поводу? Ильин припомнил все свои последние грешки, но вряд ли в этом был смысл, ибо Владимира Витольдовича могло возмутить что угодно. Фраза «Я буду жаловаться!» была его любимой после «Развели бардак!» и «Не забывайте, что вы на рабочем месте!» – Вы видели, чем в коридоре занимаются Ваша супруга и Сергей Измайлов? – Не видел, но мне уже страшно. – Что и требовалось доказать! Кругом форменный бардак, а Вам и дела нет! Они там рисуют! – Надеюсь, красиво? – Дмитрий заразительно-весело засмеялся в кулак. – Что? – не понял сослуживец. – Красиво, спрашиваю, рисуют? Хотя я и так знаю, что всё, к чему прикладывает руку Белла, не может быть не превосходным. Беркутов не понимал, как можно быть таким дружелюбным и снисходительным к своей жене на постоянной основе. Он ни разу не слышал, как Дмитрий повышал на Изабеллу голос, не видел их стычек. Неужели дома у них такие же мирные и доверительные отношения? Это раздражало! Они будто с другой планеты! На их фоне абсолютно нормальные пары с незначительными разногласиями выглядели какими-то неправильными. – Вам не кажется, что Вы многовато себе позволяете? На территории корпуса не должно быть посторонних. Какое из данных семи слов Вам непонятно? Почему Ваша жена появляется здесь чаще, чем некоторые жандармы? Полнейшее нарушение субординации! – Сомневаюсь, что Вы знаете значение последнего слова, – Ильин зевнул, дав понять, что не заинтересован в развитии диалога. – Я бы выстроил вопрос иначе: почему некоторые жандармы настолько недобросовестны, что бывают здесь реже, чем Изабелла? Она не делает ничего дурного, никому не мешает. А её обходительность, доброта и изящество многим придают сил. – Что у Вас в голове? Манная каша? Она отрывает жандармов от работы! Сегодня – Сергей Измайлов, завтра – ещё кто-нибудь! Думаете, легко сосредоточиться на делах, когда перед глазами мелькает красивая барышня? – Мне – очень легко, – не поколебался ротмистр. – Потому что я прихожу сюда работать, а не глазеть по сторонам и чесать языком. Даже если в мой кабинет вдруг ввалятся танцоры аллеманды, у меня будет одна реакция – «отправляйтесь галопом по Европам, не отвлекайте меня». Дело не в Изабелле. Просто наши оболтусы готовы обращать внимание на кого угодно и на что угодно, лишь бы не заниматься своими прямыми обязанностями. – Вам хоть кол на голове теши! – Владимир Витольдович хотел разорвать на себе ризы. – Женились на девушке с сомнительной репутацией – ладно, это Ваше дело, но навязывать нам её общество – верх бестактности! И любой благомыслящий человек со мной согласится, – видя, что его гнев не действует на Дмитрия Сергеевича, он пошёл другим путём: – Не боитесь, что Вашу супругу уведёт кто-нибудь более расторопный и менее занятой? – И после этого Вы говорите, что у меня в голове манная каша? Что значит «уведёт»? Она ведь не собака на поводке. – Не корчите из себя дурака. Заинтересует, начнёт ухаживать… Другие мужья не просто так стремятся ограничить взаимодействия своих жён с посторонними мужчинами. – Открою Вам тайну: они зря растрачивают свои силы и время. Если человек заскучает и захочет завести роман на стороне, он это сделает, даже если приставить к нему охрану. Найдёт способы и лазейки, будет довольствоваться хоть пятиминутными встречами, – Дмитрий Сергеевич чувствовал, как с каждым его словом у его оппонента рушится привычное видение мира, и это не могло не радовать. – А ещё… Только не пугайтесь! Если человек захочет уйти, он… Что сделает? Правильно, уйдёт. И неважно, что вас связывает: быт, брак, дети, собаки… – Вздор! – не выдержал Беркутов. – Жена от мужа никуда не денется. У неё нет таких прав. – «Да, скажите это супруге Кирилла Никольского. Или Вере Абрамцевой», – подумал Ильин. А вслух объяснил: – Люди терпят, пока терпится. А если совсем всё надоедает, сбегают. В лучшем случае – к родным или знакомым, в худшем – в неизвестность или петлю. – То есть, Вы на сто процентов уверены, что у Вашей жены не возникнет такого желания? – Уверен. Изабелла слишком уважает себя и меня, – перед Дмитрием стояла непростая задача: осадить сослуживца, но не опуститься до оскорблений. И он замечательно справлялся. – Надеюсь, мы поняли друг друга. Вы ценный сотрудник, Вам многое позволено, но, пожалуйста, не наглейте. Если уж приводите сюда свою супругу, пусть она сидит в Вашем кабинете. Кавардак в государственном полицейском органе устраивать ни к чему. – Хорошо, не наглею, – кивнул ротмистр. Никто не знал, как ему хотелось крикнуть: «Закрой рот и иди работать. Мне спокойнее, когда Изабелла под присмотром. Петухов ты, а не Беркутов!» – И ведите себя прилично, – ошарашил новым замечанием сослуживец. – Ну, Вы поняли. – Владимир Витольдович, когда такое было? – вопросом на вопрос ответил Дмитрий, хотя точно помнил, когда. – Не заставляйте меня продолжать разговор на эту тему! Я тактичный человек. Но здесь не место для брачных утех. Засим откланяюсь. Удачного Вам дня и разберитесь со своими Боттичелли. Ильин с трудом поднялся со стула. Мало того, что у него ныла рана в боку, так ещё спина вдоль позвоночника онемела. Как подумаешь об этом – вздрогнешь и посочувствуешь Изабелле. Зачем молодой красавице муж-развалина? Каждый день его возвращение со службы не в ящике было под большим вопросом. Но Белла не должна была видеть, что ему плохо. Поэтому он улыбнулся и вышел в коридор походкой закалённого военного. – Вы читали стихи Веневитинова? – тем временем спрашивала Изабелла у Измайлова. Парень так старался походить на опытных натурщиков, что от усердия на его лбу выступил пот. Он смотрел вдаль как Нерон, наблюдающий за пылающим Вечным городом, а его правая рука была жеманно откинута назад. – Первый раз о нём слышу, – честно ответил жандарм. – Понимаю, – в голосе Беллы не было осуждения. – Его лирика незаслуженно забыта. Он был романтиком с тяжёлой судьбой. Получил домашнее образование, поступил слушателем в Московский университет, успешно сдал экзамен, организовал тайное философское общество, был арестован по подозрению в причастности к заговору декабристов… Извините, Вам, наверное, неинтересно. – Нет, что Вы! Это очень познавательно. – Он умер, не дожив до двадцати двух лет, от сильной простуды. На его похоронах присутствовали Пушкин и Мицкевич. Я тут просто вспомнила его цитату: «Трудно жить, когда ничего не сделал, чтобы заслужить своё место в жизни». Дмитрий остановился в двадцати шагах от беседующих. Ему всегда нравилось слушать Белюню. У опальной девушки, забросившей учёбу из-за отношений с кабацкой певицей (как считали все Оболенские) был более широкий кругозор, чем у него, взрослого мужчины, закончившего университет, сдавшего экзамен и объездившего много городов. Белла постоянно что-то читала, рассматривала, узнавала. Она писала пронзительнейшие мемуары, а её монологи несли в себе запредельную силу. – Я вам не помешаю? – спустя три минуты нарушил молчание ротмистр. –Ой, – Сергей отошёл назад. – Ещё раз здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Я уговорил Вашу супругу написать мой портрет. И ей – дополнительный опыт, и мне – радость. Вы не против? Ильин посмотрел на мольберт. Даже на начальном этапе работы было заметно, что Белочке удалось выгодно подчеркнуть достоинства внешности Измайлова, коих было не так много: по-детски округлые щёки, ровный нос и забавные уши (становящиеся пунцовыми, когда их обладателя кто-то отчитывал). – Ну ты расстаралась, – ахнул Дмитрий. – По-моему, не хватает ослиной мордашки. – Дмитрий Сергеевич! – Измайлов метнул на товарища осуждающий взгляд. – Что Вы меня оскорбляете при барышне? Не буду больше с Вами печеньем делиться! – Тогда карандашей от меня не жди, – не растерялся наставник. – Не принимай близко к сердцу. Ты знаешь, что у меня самобытное чувство юмора. Изабелла, ты умница, – он погладил супругу по плечу, и Белла смекнула, что муж впервые проявил к ней нежность на людях. – Но пора закругляться. Из-за вашей самодеятельности у меня могут быть проблемы. – А завтра нам можно будет продолжить? – осведомился Сергей. – Ты неважно себя чувствуешь? – напряглась Белла. От её внимания не скрылись складки на волевом лбу Дмитрия и разлившаяся по гладко выбритым щекам покойницкая бледность. – Всё нормально, просто не выспался. Ты выпила таблетки? – Да, я о них не забываю. – Ну и отлично. Пойдём пить кофе. *** Свадьба Модеста и Алёны пришлась на ветреный и прохладный день. Лишь изредка сквозь тучи пробивались лучи летнего солнца. Но Алёнушку не расстроила бы даже буря – её согревала любовь. Невеста выглядела великолепно в белоснежном платье с пышной юбкой и обтягивающим фигуру корсетом, что подчёркивал её талию и визуально увеличивал грудь. На её руках и шее блестели драгоценности, в золотистые волосы были вплетены декоративные цветы. С самого утра над Алёной колдовали пятеро прислужниц, и она не могла поверить в происходящее. Ведь всего год назад она была на их месте. Приехала сюда крестьянкой без роду и имени, а стала женой внука самого Константина Оболенского! Разливающееся под кожей Алёнушки волнение было немыслимым. Она то отталкивала девок, говоря: «Что вы, я сама всё сделаю!», то молилась, стоя на коленях пред иконой Сергия Радонежского. Модест вёл себя иначе. Когда пришло время одеваться, он понял, что ему плевать, будут ли на его фраке складки. Из предложенных галстуков ему ни один не пришёлся по вкусу, а на вопрос крутящегося рядом Кирилла «Чего же Вы хотите?» он ответил: «Напиться». Нет, дело было не в Алёне. Модест по-прежнему любил её кроткую улыбку, чистую душу, золотое сердце и нежность в словах и грёзах. Ради неё он готов был бросить вызов всему миру. Но ему не давали покоя собственные мытарства. Что изменится после свадьбы? Где они окажутся через год? А через пять лет? Ведь молодость уже проходит. Константин Борисович удивлялся настроению внука и не понимал, что на него нашло. – Модест, у тебя живот болит? – спросил дедушка в седьмом часу утра, когда суматоха была в самом разгаре. – Почему ты такой кислый? – Вы не поймёте, – ответил Модест. Он не спал всю прошлую ночь, его мешки под глазами впору было использовать для хранения картошки, а его волосы торчали в разные стороны. – Всё-таки не хочешь брать Алёну в жёны? – предположил Константин Борисович. Его самого этот брак не радовал. Друзьям он сказал, что внук женится на девушке из малоизвестного дворянского рода, но желаемого спокойствия это враньё ему не принесло. Алёна всё ещё могла выдать себя говором, манерами и излишней впечатлительностью. Константин всегда считал, что простолюдинку можно сразу узнать, как её ни наряжай. – А Вы только об этом и мечтаете! – вспылил Модест. – Весь год спали и видели, как мы расстанемся! – Внук, я никогда не вставлял вам палки в колёса. Алёна столько всего сделала для нашей семьи, что отвергать её уже ни в коем случае нельзя. Белла от неё без ума, Владик месяц назад назвал её мамой. Вот я и спрашиваю, что случилось-то? Вы повздорили? Это ничего, милые бранятся – только тешатся. Модест не удостоил дедушку ответом и решил побеседовать с Кириллом. Никольский как раз выбирал наряд в своей комнате. На пол были вывалены галстуки-бабочки, рубашки, пиджаки и штаны. У стены стояли десять пар туфель. Модест вошёл без стука, но прислужник этому не удивился. – Можно я чуть-чуть с тобой побуду? – промямлил юный дворянин. – Конечно, – ответил Кирилл. – Но не забудьте, что Вам скоро ехать на церемонию венчания. Модест чувствовал себя разбитым и виноватым. Его мутило от тряпок, аксессуаров, кроватей, кресел, комнат. Во всём ему виделись скука и пошлость. И он был уверен, что если сейчас разрыдается, то его слёзы будут холоднее льда и зимнего воздуха. – Модест Владиславович? Вам плохо? – Я умираю, Кирилл, – выговорил юноша и свалился на диван. – Да типун Вам на язык! Выпили лишнего? Поспите тут полчаса, я Вас перед дедушкой прикрою. – И ты туда же? – он накрыл голову подушкой. – Я трезвый. – Простите. Я сужу по себе, потому что уже накатил для храбрости. Кирилл снова был беспечным, задорным, лёгким. Модесту всегда это в нём нравилось. Но сегодня он разозлился: – Тебе шутки, а мне хоть вешайся! – Что произошло, растолкуйте? – Никольский сел рядом с юным страдальцем, приготовившись взять на себя роль врача по человеческим душам. Но Модест не знал, какими словами рассказать другу о своём состоянии. – Меня страшит моё будущее, – наконец сформулировал мысль парень. – Вы не уверены в Алёне? – В себе, – боль нарастала в груди, словно кто-то невидимый пробрался туда и жевал внутренности. – Я не уверен в себе, Кирилл. Мне хочется забиться в истерике! Я ничего из себя не представляю. Я беспомощен, смешон, глуп! Где моё место? Чего я хочу от жизни? Сколько буду плыть по течению? Юноша полминуты сидел неподвижно, а потом повернулся и обнял друга за шею. Кирилл чуть не рухнул с дивана, но, сообразив, ободряюще похлопал Модеста по спине. – Вы взрослеете. Все через это проходят. Хотите, я поговорю с Константином Борисовичем, и он поможет Вам поступить в институт? – Меня от одной мысли об этом начинает трясти, – Модест вцепился в воротник рубашки собеседника, будто тот сказал ему что-то ужасающее. – Да и как я оставлю Алёну с Власликом? – А в экспедицию не хотите? Наблюдать за животными и растениями, вести дневник… – Скулодробительно скучно! – А сидеть в Москве месяц и пить как в последний раз – не скучно? – прислужник постарался, чтобы фраза прозвучала беззлобно, но Модест тотчас отстранился и насупил брови: – Как ты со мной разговариваешь?! – Именно этим Вы займётесь после свадьбы, – Кирилл качнул головой, точно знал всё наперёд. – Мой Вам совет: разберите по косточкам свои чувства к Алёне. Влюблённые люди перед свадьбой ведут себя совсем иначе. Поверьте моему опыту. Модест вскочил на ноги и забегал по комнате, будто насекомое под нависшим над ним ботинком. Нет, это всё точно кончится тем, что он бросится в реку или сойдёт с ума! – Метания тут не помогут, – Никольскому было грустно наблюдать за приближающимся срывом парня, к которому он испытывал почти отеческие чувства. – Соберитесь! Константин Борисович зайдёт, что мы ему скажем? Сходите в ванную, умойтесь. Хотите, я сделаю Вам чай с ромашкой? – Спасибо, – прошептал Модест и пошёл к дверям. Кирилл так и не понял, за что он его поблагодарил. *** Сердечко Алёны билось на все лады. Через два часа она должна была обвенчаться со своим богом. Модесту не полагалось видеть свадебное платье до церемонии, но он ввалился в комнату до того, как невеста успела отвернуться и вскрикнуть: «Ох, что ты делаешь!» – Соблазнительный образ, – выдохнул юноша, закрыв двери. – Всё, мы одни во Вселенной. – Тебе нравится? – поинтересовалась Алёнушка, хотя за Модеста всё сказали его глаза. Он протянул руки, и невеста оказалась в его объятиях. – Ты кукольная, – вздохнул Модест, поддев пальцами девичий подбородок. – Однажды ты сказала, что я могу делать с тобой всё, что захочу. Помнишь? – Помню, –захлопала ресницами Алёна. – И когда захочешь. – Кому принадлежит эта рука? – Модест сомкнул пальцы на тонком запястье. Алёна поняла, что с её будущим мужем что-то не так. Подобные эпизоды случались редко, но метко. Модест не становился грубым, не делал ничего из ряда вон, но громко смеялся, пускался в пляс, а ещё чаще – набрасывался на неё, словно дикий лев. – Тебе, мой небожитель, – прошептала Алёна, прижавшись к возлюбленному в безотчётном порыве. Ладонь юноши легла на грудь, скрытую под тесным корсетом: – А это чьё? – Твоё, повелитель. Модест погладил невесту по волосам и скользнул пальцами вниз к затылку. Он любил в ней не только видимое. Красота – оболочка хрустальной души – рано или поздно увянет, как роза, а доброта, мягкость и свет останутся. Сердце смотрит глубже глаз. – Пообещай, что никогда не оставишь меня, – попросила Алёнушка. Модест опустился на одно колено, приподнял подол платья будущей жены и коснулся нательного белья. Оно было тоненьким, кружевным, подобранным специально для первой брачной ночи. – А тут что? – спросил он со сластолюбивой улыбкой. Щёки девушки вспыхнули, как гроздья рябины в сентябре. – Не надо… Модест поднял невесту на руки – это было непросто, но он тренировался всю последнюю неделю – и понёс на кровать. Уложил её в позу полусидя, а сам лёг рядом. – Модест, у нас осталось мало времени, а ты даже не думаешь переодеваться. – Это ни к чему. Мы сейчас разденемся… И не до белья, а прямо до сердца. Первый поцелуй был похож на дурман: раздразнил, расслабил, сбил с толку. Модесту хотелось растянуть красоту момента, но всё закончилось, не начавшись. Из коридора раздались радостные возгласы, и молодожёны поняли, что к ним приехали гости. – Твою мать, – не сдержался парень. – Ни раньше ни позже! – Что ты, Модесточка, – Алёна погладила его гладко выбритую щёку. – У нас вся ночь впереди. – Не надейся, что завтра встанешь с кровати без дрожи в ногах. Он уже не понимал, зачем устроил этот утренний спектакль. Да его жизни можно было только позавидовать! Но крупица горечи всё ещё сидела в душе и в любой момент грозилась вырасти, будто снежный ком. В коридоре Константин Борисович приветствовал внучек и Дмитрия Сергеевича. Последнему удалось выпросить у вышестоящих отдых по причине свадьбы шурина. – Дорогой зять, – расплылся в улыбке столичный господин. – Вот уж кого рад видеть! Вы здесь ни разу не появлялись, я чуть не забыл, как Вы выглядите! Изабелла взглянула на дедушку исподлобья. Ей не хотелось, чтобы он любезничал с Дмитрием. Они привыкли оберегать друг друга от вранья и плохих новостей. Девушка знала, что её уставший супруг не нуждался в чужой лицемерной улыбочке. Ему вообще не следовало так далеко ехать в переменчивую погоду! Жандарм пожал руки хозяину дома и вышедшему к ним Кириллу, и оглядел усадьбу, не почувствовав при этом ничего, кроме пренебрежения. На чьём труде всё это держалось? Понимал ли Константин Борисович и ему подобные, что они заедали чужие жизни? Они ведь без прислуги даже умыться утром не могли! Отправь их в деревню – и недели там не протянут! Молоток в руках не удержат! И самое страшное, что они сами видели в этом повод для гордости. – Белла, душа моя, как ты себя чувствуешь? – спросил Дмитрий. – Устала? – О, меня переполняют впечатления, – ответила Белочка. Полубезумный Петербург, родные лица, гордость за брата, который не оказался подлецом и совсем скоро возьмёт в законные супруги девушку, отдавшую ему всю себя… Алёнушка была гипсом, из которого Модест слепил скульптуру – для себя и под себя. Да, это мерзко, но именно таких девушек ценили мужчины из высшего общества, – всё это обрушилось на Изабеллу, заставив глаза заслезиться, а сердце – сделать сальто. – Калерия, как ты подросла! – засуетился Константин Борисович около младшей внучки. – Обними дедушку! Как у тебя с учёбой? Стараешься? Не огорчаешь Беллу? – Нормально, – улыбнулась девочка. – Недавно начала учить падежи. – Константин Борисович, у нас с Беллой есть новость, – объявил Дмитрий Сергеевич. – Думаю, сейчас не время, – попыталась остановить его Белочка. Всю минувшую неделю муж уговаривал её провести первую выставку своих картин в столице. Но девушка отнекивалась, отшучивалась и боялась. Белла считала, что она – творец масштаба московских окраин, как бы смешно это ни звучало. Таких непонятных талантов – пруд пруди. Выше головы не прыгнешь. А смерть Евы и травля её друзей вовсе забрали у молодой аристократки последние силы. Теперь Белла смотрела на свои работы и думала: «Какое право я имею называть себя художницей?» Но Дмитрию удалось сделать невозможное. Его крепкая ладонь ложилась на хрупкое плечо супружницы, глаза со стальным блеском смотрели ей в душу, уверенный, как у властителя всего мира, голос говорил: «Ты всё сможешь. В твоё творчество нельзя не влюбиться», и Белла верила, улыбалась, старалась снять мешающие дышать оковы. – Мы хотим организовать выставку картин Беллы, – сказал Ильин. – Здесь, в Петербурге. – Что? – не сразу понял Константин. – Выставку? Хорошая идея. – Там будут не только мои, но и отцовские работы, – поделилась подробностями внучка. – Картины привезут послезавтра, – Дмитрию не понравилась сухая реакция Константина Борисовича, но он решил пока не подавать виду. – Поможете нам выбрать зал? Я бы сам этим озаботился, но я не очень хорошо знаю город. – Помогу, о чём разговор, – согласился Константин. – У меня-то по всему Петербургу друзья и связи. Но давайте отложим эти хлопоты на потом и порадуемся за новобрачных? В этот момент в коридор выбежала Алёна, и все присутствующие вздохнули – она выглядела такой очаровательной и счастливой! Вскрикнув, невеста бросилась на шею без пяти минут золовки, и Белла осторожно, стараясь не испортить причёску, погладила её светло-русые волосы. – Алёна, что ты делаешь! – воскликнул старший Оболенский. – Платье изомнётся! – Да ладно Вам, – вступился Дмитрий. – Пусть девушки порадуются. – Белла, как я тебе рада! – шепнула Алёна. – Церемония совсем скоро! Я безумствую от восторга! Посмотри, как я выгляжу? – Безумствуешь? Какие слова! – улыбнулась барышня. – Видно влияние Модеста. Какое пышное у тебя платье! Ты точно принцесса на горошине, – она достала из своей сумочки золотые серьги с камушками. От украшения веяло дороговизной и аристократизмом. – Это тебе. Их раньше носила наша мамочка, твоя свекровь. Считай, что это символ. Теперь ты – часть семьи Оболенских. – Ой, мамонька, – по-детски всхлипнула Алёнушка. – Мне страшно, Белла! Я полюбила твоего брата с первого взгляда. Но и помыслить не могла, что всё будет так… Разве это возможно? Меня – в жёны… Я у него единственная, представляешь? – Маленькая, – Белла погладила подругу по спине и вдруг поняла, что нехорошо себя чувствует. У неё тоже было всё это: и гости, и белое платье, и кольца. С очень хорошим, но нелюбимым человеком. А с любимым ей приходилось изображать на публике дружеские отношения. – Белла, куда ушёл твой муж? Я хотела поблагодарить его за то, что он нашёл время приехать. С ним и тебе веселее, и нам спокойнее. Я заметила, что он очень галантный и вежливый. Модесту до него далеко. Этот дурачок вчера заявил, что пойдёт на свадьбу в одних панталонах! – «Сумасшедший дом», – подумала Изабелла. Ей нужно было изображать весёлость. *** Время настало. Алёна и Модест, как вылитая королевская пара, вышли в свет. Праздничная часть, после венчания, проходила в глубине сада, где всё предварительно украсили богатыми декорациями, а ещё возвели сцену для выступления музыкантов и артистов. Гостей собралось до неприличия много. Среди них были и друзья Модеста из гимназии, и высокопоставленные знакомые Константина Борисовича, и даже стайка неизвестных девиц, в центре которой крутился Кирилл – как всегда, разодетый в пух и прах. Дмитрий Сергеевич и Белла заняли почётные места с лучшим обзором, но сосредоточиться на торжестве не могли. Он думал о делах на службе и предстоящей выставке картин супруги, а она – об оставленных дома Тимофее и Ане. Последнюю Изабелла задаривала подарками и окружала заботой не меньше, чем Калерию, но девочка всё равно чувствовала себя ненужной. Белла утаила от воспитанницы известие о свадьбе Модеста; сказала, что они с Дмитрием поедут в Петербург исключительно ради выставки. Но та, казалось, сама обо всём догадалась. Калерия тоже была здесь – в нежнейшем платьице, с завитыми волосами и букетом в руках. – У тебя платье было лучше, – сообщила она сестре, попутно смотря на Алёну, к которой как раз подошёл один из господ с вопросом о её происхождении. – Спасибо, милая, – ответила Изабелла. – Но зачем сравнивать? Это невежливо. У нас с Алёной просто разные стили. Гость не оставлял невесту в покое, поэтому барышня решила вмешаться. Алёна не умела отстаивать свои границы, а её новоявленный муж был занят болтовней с бывшими гимназистами. – Какая, простите, у Вас девичья фамилия? Возможно, я её слышал, – между тем наседал мужчина на скукожившуюся Алёну. – Нехорошо смущать девушку в самый важный день в её жизни, – сказала Белла, подойдя к нахалу. Тот оценивающе посмотрел на гостью. Она была красивее невесты. И красивее всех женщин, что он когда-либо видел. В своём нежно-розовом платье она была похожа на невинную римскую весталку или на сказочную принцессу. – Это обычное любопытство, – ответствовал господин. – Я впервые встретил аристократку с именем Алёна. Белочка мысленно назвала дедушку дураком. Зачем он всё усложнил? Почему сразу не сказал гостям правду? – И что? – спросила она. – Наша с Модестом мама, свекровь Алёны, была чистокровной дворянкой. Её звали Дарьей. Это очень красивое имя. Ещё в начале восемнадцатого века оно употреблялось во всех сословиях, а в девятнадцатом, к сожалению, стало преимущественно крестьянским и купеческим. Ограниченные люди удивлялись, а начитанные – вспоминали внучку Кутузова – Дарью Фикельмон, которой приписывали роман с Пушкиным, племянницу княгини Дашковой – Дарью Кочетову… Мне продолжать? – Имя было делом вкуса во все времена, – добавила осмелевшая Алёна. – Ох, так Вы сестра жениха? – воскликнул мужчина. – Как я сразу не догадался! Вы с ним похожи. – Чтобы окончательно Вас шокировать, скажу, что полное имя моего брата – Альберт-Иоанн-Модест. Нашу сестру зовут Калерией, а меня – Изабеллой. – Да, с фантазией у вашей семьи всё в порядке. Простите за наглость, Вы замужем? Изабелла закатила глаза так сильно, что даже испугалась, не повредилась ли роговица. После того, как она похудела до болезненного состояния, желающих с ней познакомиться ненадолго поубавилось. Но теперь она принимала лекарства и старалась нормализовать питание, плюс наряд был подобран удачно. И, конечно, сальные взгляды, комплименты и неудобные вопросы не заставили себя ждать. – Белла, куда ты пропала? – Дмитрий Сергеевич, как всегда, появился в нужный момент. – Это Ваш муж? – догадался мужчина и обратился к незнакомцу: – Вам повезло. Ваша жена очень красивая барышня, да ещё с характером. Ради такой и на дуэль вызвать можно. Дмитрий ленно мазнул по гостю взглядом, но этого оказалось достаточно, чтобы тот мигом захотел оказаться подальше отсюда. – Я приму вызов, – сказал жандарм лишённым эмоций голосом. – Но Вы этому не обрадуетесь. Пистолет не покидает моих рук с восемнадцати лет. – Хватит, – попросила Изабелла. – Не затевайте ссор. Дмитрий, пойдём, ещё раз поздравим жениха, пожелаем ему много-много счастья. Пока жены не было рядом, Ильин успел подарить Модесту один из своих значков за боевые заслуги. Юноша очень обрадовался – он, как сорока, любил всё блестящее и звонкое. – Не стоит обращать внимание на каждого пьяного дурака, – промолвила Белла, когда они оказались вдали от гостей. – Ты не устал? Можем пойти в усадьбу. – Нет. От чего мне уставать? Я просто обескуражен, – взгляд Дмитрия был подобен молнии. – Давно не видел, чтобы кто-то так жил. – Дедушка всегда любил пустить пыль в глаза. И Модест от него не отстаёт. А желания Алёны учитываются в последнюю очередь. Гости рассматривают её, как зверушку в стационарном зоопарке! По-моему, это очень унизительно, а брак с униженной женщиной не может быть счастливым, – не на шутку разошлась Белочка. – И если дедушка ещё раз назовёт тебя своим зятем, я его ударю! Те, кто могли к тебе так обращаться, давно лежат в сырой земле. Для него ты – кто угодно, но не «зятёк». Что за фамильярность? А ещё мнит себя интеллигентным человеком! – Я – внучатый зять, – сказал Дмитрий Сергеевич. – Здесь нет ошибки. – О чём сплетничаете? – раздался рядом с парой молодецкий голос. Белла неприветливо посмотрела на подошедшего брата. Он захмелел, но держался как подобало королю бала. – Представляете, одна из приглашённых сюда девушек разрыдалась из-за разбитого сердца! – Модест улыбнулся так широко, что его рот стал похож на клоунский. – Только подумайте, как повезло Алёне! У меня было много подружек, но я выбрал её. Мне даже не верится! Я – женатый человек! Жалко, родители этот день не застали. Белка, ты ведь на короткой ноге с журналистами, можешь подговорить их написать в газету статью о моей свадьбе? Я не знаю, где сейчас Вера, но хочу, чтобы она это прочитала и сдохла от зависти. – Глупость, – ответила сестра, как отсекла. – Вера только посочувствует твоей новоявленной супруге. Алёна для тебя сегодня – как кукла, которой ты похвастался перед друзьями, и забыл. Она тебе нужна для комплиментов и стиля! Дмитрий Сергеевич смекнул, что дело пахнет жареным. Видимо, на Беллу дурно подействовали долгая дорога и суматоха: сама не своя сделалась. – Успокойся, – попросил он. – Кто тебе дал право вмешиваться в наши отношения? – зашипел Модест, царапнув руку девушки ногтями. – Моя жена живёт припеваючи. Купается в любви, ни в чём не знает отказа. А у тебя семья слеплена на скорую руку, из того что было! – Многовато на себя берёшь, мой юный друг, – продребезжал Дмитрий. От него сразу повеяло такой мощью, что у Модеста волосы на голове зашевелились. – Извинись перед сестрой. – Ох, я забыл, что с ней теперь позволено разговаривать только на «Вы» и шёпотом. Она же под защитой главного государственного полицейского органа. Модеста разобрала злость. Опьянение разгорячило кровь, к горлу подкатил кисло-сладкий комок. Над Беллой всегда все благоговели! И отец, и Ева, и Дмитрий Сергеевич. А ведь она – просто мышка, которую впору поймать, чтобы сшить себе «шапку меховую, да большую-пребольшую». – Белка, ты даже со мной вести диалог без заступников не в состоянии. Стыд и позор! Только из-за чужой спины попискиваешь. – Я?! – слетело с тронутых помадой губ. – Из-за чужой спины?! Да ты сам меня ему спихнул! Ой… Изабелла запоздало прикрыла рот ладонью. В воздухе повисла тягучая пауза. Ей бы следовало повернуться к Дмитрию и рассыпаться в извинениях, но она была не в силах поднять на него глаз. Её щеки, шею и предплечья залило стыдливой краской. Модест почувствовал, как его лёгкие сжались, а сердце заколотилось с удвоенной силой. – Дмитрий Сергеевич, Белла имела в виду совсем другое, – первым опомнился он. «Ты спихнул»… Два слова вонзились в сердце и воспоминания Дмитрия, как два гвоздя в крышку гроба. Он даже не мог упрекнуть жену, потому что она озвучила правду. – Не ссорьтесь, – сказал жандарм как можно равнодушнее. – Свои люди – сочтётесь. – Дмитрий… Дима… Мне жаль, – медленно, словно заново обучаясь речи, пролепетала Белочка. – Я не хотела тебя обидеть. Просто Модест сбил меня с толку! – Да, вали с больной головы на здоровую, – огрызнулся юноша, хотя прекрасно понимал, что «здоровых голов» в их семье никогда не было. – Я не обижаюсь, – Ильин держался так стойко, что случайный человек мог бы подумать, что этот инцидент для него ничего не значил. Но вся троица знала правду. – Куда подевалась Калерия? Пойду, отыщу её. Брат и сестра переглянулись. – Ладно тебе, – улыбнулся Модест. – Вечером извинишься. Главное, надень полупрозрачное бельё из дорогого кружева. Чулки, подвязки… Сама понимаешь. Он не устоит. Это я тебе как мужчина говорю. – Слушай, мужчина, если ты сию секунду не оставишь меня в покое, я… Я обрушу дом на твою голову, понял?! – Белла почти плакала. – Погоди, что это? – она вдруг обратила внимание на значок с правой стороны чужого смокинга. – Где ты его взял?! – Твой муж подарил. А он тебе не говорил? Правда, красиво смотрится? – Отдай! Дмитрий Сергеевич за каждую свою награду кровью изошёл! – Не устраивай истерик. Вон, все смотрят, – Модест указал на стайку гостей поблизости. Они были похожи на голубей ожидающих, когда им кинут что-нибудь вкусное. – Я смирилась с тем, что ты носишь украшения отца! – Белочка взглянула на пальцы брата. Из-за обилия серебряных перстней они походили на механизмы с металлическими шарнирами. – Но это – уже слишком! Тебе не стыдно? Новую ссору предотвратила вовремя появившаяся невеста. Модест бросился её обнимать и пригласил на танец, а Белла решила уйти, пока ещё что-нибудь дурное не произошло. *** Вечером гости стали расходиться, молодожёны принимали последние поздравления, прислужники убирали посуду и декорации, а домочадцы наконец переводили дух. Даже Константину Борисовичу уже поднадоели льющиеся со всех сторон сплетни, тосты, смех и музыка, что уж говорить об остальных. А когда Кирилл переоделся в четвёртый раз за день, столичный господин сорвался на него, сказав, что «от его штанов у него в глазах рябит». Алёна была так вымотана, что в дом её завели под руки. Модест зашёл следом, пошатываясь, и с бутылкой вина подмышкой, но невеста не сомневалась, что даже в таком состоянии он будет способен довести её до дрожи, стонов и подкашивающихся коленок. Калерия с Дмитрием долго сидели на террасе, наблюдая за пролетающими бабочками, позже девочка отправилась спать, а Ильин вспомнил про свою бумажную волокиту. В двенадцатом часу ночи Белочка осталась на крыльце в одиночестве. Она понятия не имела, как покажется мужу на глаза. Можно было бы попросить дедушку уложить их в разных комнатах, но это бы вызвало кучу подозрений. – Не замёрзли? – вдруг послышалось рядом. Изабелла повернула голову. На неё смотрел Кирилл. – Нет, – коротко ответила она. – Накиньте, – Никольский протянул ей свой пиджак. – Мне бы не хотелось, чтобы Вы простудились. Вот и свадьба закончилась. Простите за наглость, но чем Вы расстроены? С братом не поладили? – Я не расстроена. Оставьте меня, Кирилл Александрович. – Словами не передать, как мне нравится, когда Вы произносите моё имя! – на выдохе сказал Кирилл. – Ответьте, зачем Вы сегодня так очаровательны? – Перестаньте, это неприлично. – Я смотрю на Вас, и чувствую себя полностью в Вашей власти, – продолжил Никольский, и его глаза сделались красивыми, горящими, немного безумными. – Я так давно не испытывал ничего подобного! Вы открыли во мне второе дыхание, возможно, сегодня я даже напишу поэму! – Это страшно, – пролепетала Белла и закрыла лицо руками. Каждый раз, когда её называли своей вдохновительницей, она чувствовала что её роль в судьбе этого человека настолько значительна, что оставить его – равносильно злодеянию. – Почему Вы выбрали в мужья Дмитрия Сергеевича? – продолжил Никольский уже больше заинтересованно, чем надрывно. – Вы с ним как огонь и вода. Но это полбеды! Ведь он Вас не любит! Ни капли не любит! – Откуда Вам это знать? – Он низменный, чопорный, скучный. Такие не умеют чувствовать взахлёб. А вот я умею. О, если бы Вы сказали мне хоть одно ласковое слово! – Не понимаю, чем я Вас зацепила. Мы ведь даже не общались особо. – «Лучше ей не знать», – подумалось Кириллу. Его голову раскололи воспоминания. Изабелла была так похожа на Дарью! Наверное, любовь к той, чьё трепещущее сердечко принадлежало исключительно Владиславу Оболенскому, не оставит его даже на том свете; прольётся на землю ярчайшим августовским звездопадом, и все узнают, что на ней когда-то гостил дурак, смысл жизни которого был заключен в одной женщине. – Я хочу спать, – сказала Белла, не дождавшись ответа. Она зашла в дом. На душе у неё стало ещё тяжелее. Убраться бы отсюда поскорее! Путь до спальни занял десять минут. Дмитрий Сергеевич сидел в кресле, уткнувшись носом в бумаги. Работа до позднего вечера в кабинете со слабым освещением не прошла бесследно для его зрения: он плохо видел вдаль. – Как успехи? – спросила Изабелла. – Ты так медленно двигаешься, что можно подумать, тебя запихнули в комнату насильно или по результатам жеребьёвки, – саркастично ответил муж. Она прошла дальше и села на кровать. – Переодевайся, я не смотрю, – оповестил Дмитрий, по-своему растолковав смущение супруги. – Прости меня! – почти закричала Белла. – Я вышла за тебя замуж не из-за Модеста. Если бы я не хотела, меня бы никто на свете не заставил… Через миг бедняжка захлебнулась слезами. Её руки задрожали, взгляд сполз в сторону. Ей стало бы гораздо легче, если бы Дмитрий её обнял, прижал к своей груди, погладил по голове. Но муж олицетворял собой ледяной айсберг. – Я ни о чём не жалею, правда. – У меня к тебе простой вопрос: почему ты плачешь? – Потому что мне плохо! – Белла не привыкла видеть своего спутника жизни таким. От его отчуждённости у него кровь стыла в жилах. – Хочешь меня ударить, да? – Всё, что я хочу, – это поработать в тишине. Избавь меня от своих концертов. Белла упала перед мужем на колени и спрятала лицо в ладонях. Она была похожа на белую лебедь; недоставало только крыльев, чтобы улететь. – Не рыдай так громко, душа моя, – сказал Дмитрий через минуту. – Зачем? Нужно свыкнуться с нашим положением. Ничего не воротишь назад. – Я люблю тебя! – крикнула Изабелла и, наверное, ненадолго потеряла сознание, распластавшись на полу. Её глаза застлало марево пятен света, а звуки в комнате и на улице слились в поток шума, разрывающий барабанные перепонки. – Не нужно, – подобострастно ответил Ильин. Он знал, что супруга солгала. И ему очень-очень захотелось закурить. – Я выйду на балкон. А ты вставай, переодевайся и ложись спать. Тебе необходимо набраться сил, ведь впереди твоя первая столичная выставка. Белочка не смогла продолжить диалог, ей было слишком паршиво. И зачем ей нужны эти картины, это мероприятие и эта жизнь? *** Но выставка всё-таки состоялась. Через четыре дня после свадьбы Алёны и Модеста, в одном из самых шикарных залов Петербурга. Всё это время Белла старалась не показываться на глаза родственникам и пряталась в своей комнате, как в норе, оправдывая своё второе прозвище. Иногда с ней разговаривала Алёна, чаще – Дмитрий. Молодожёны наслаждались своим счастьем, которое омрачали разве что заботы о Власлике и ворчание дедушки: «Мама родная, даже поесть из спальни не выходят! Страшно подумать! Этот медовый месяц без последствий не пройдёт! Чую, весной в усадьбе появится ещё один ребёнок. Придётся всё-таки няньку нанимать». Но в назначенный день вся компания привела себя в порядок и отправилась на выставку. К счастью, картины были доставлены в город без повреждений. Константина Борисовича идея внучки и внучатого зятя не воодушевила, он отнёсся к ней как к капризу: в пять лет Белочка до зарезу хотела куклу и книгу с картинками, а в двадцать с небольшим захотела покрасоваться на публике и услышать похвалу. Сегодня на художнице было голубое шифоновое платье в стиле ампир с приподнятой линией талии и струящимся силуэтом юбки. Её руки были по локоть были скрыты перчатками, волосы закрывали спину, неброский макияж завершал образ. Стоя посреди зала, Белла слушала, как её называли «свежим лицом в мире живописи», «красавицей» и «талантом». Реже слышались перешёптывания из разряда: «Почему бы не выйти в люди, имея богатых родственничков?» и «Какая выдающаяся бездарность появилась на небосклоне русского изобразительного искусства!» Нашлись и те, кто запомнили Изабеллу с московских мероприятий. – Почему драпировка кричит на меня? – спросила гостья в пышном платье и широкополой шляпе, посмотрев на один из натюрмортов со скатертью, бутылкой вина и фруктами. Белочка сразу поняла, что столичные зрители привередливее московских. Они более тщательно выискивали недостатки в её работах и чаще использовали фразы, понятные только художникам. – Вам показалось, – не растерялась она. – Всё зависит от модуля упругости. У одной и той же материи он может оказаться разным в зависимости от направления. – Ох, у меня сейчас заболит голова! Я вижу то, что вижу. Вот сюда нужно добавить ярких красок, а здесь – предмет не лежит. Наблюдающий за диалогом Дмитрий Сергеевич решил, что настало время для его выхода. – Простите, что вмешиваюсь, но Вы слышали шутку про зайцев? – обратился он к спорщице. – Как отличить зайца и зайчиху? Если побежал – значит, заяц. А если побежала – зайчиха. Здесь что-то похожее. Если предмет положили – он лежит. Если поставили – стоит. – Что ты несёшь! – ужаснулась Белочка. – Ничего, главное, заболтать, – подмигнул ей супруг. Приютившийся в углу зала Модест не мог смириться с мыслью, что не он – гвоздь программы, и чувствовал себя прескверно. – И цветы мне носить приходится, – ворчал юноша. – Их, между прочим, Белке подарили! Пусть бы сама мучилась! Бесплатную рабочую силу нашла. Модесту Оболенскому это не по статусу! – Ну что ты, мой хороший, – улыбалась Алёна, склонив голову на его плечо. – Посмотри, как хороша собой и счастлива твоя сестра! – Вечно она пытается кому-то что-то доказать! Дураку понятно, что у широкой публики творчество нашей семьи успеха не сыщет, а от трёх калек в два ряда – никакой пользы. Мы не сможем жить на их подношения, они не увековечат наши имена. Ну повесят несколько лоботрясов в своих домах картины Владислава Оболенского, ну восхитятся его любовью к жене, ну нарядятся на городское мероприятие в чёрные длиннополые фраки. А дальше-то что? Всё равно могилы наших родителей будут заброшены сразу после того, как не станет Власлика. Не смотри так на меня, Алёнушка. Я говорю правду. – Это очень жестоко, – содрогнулась девушка. Тем временем Изабелла зачитывала публике выдержки из своей первой книги воспоминаний о родителях. Модест хорошо знал её содержание, поэтому вслушиваться не стал. – У Константина Оболенского очень приятная внучка, – заявил один из гостей. – Глянешь поверхностно – просто светская бездельница, а присмотришься – богиня. Так величава, добра, недосягаема и трагична! – На этом пейзаже дальний план вперёд лезет, – заявил мужчина средних лет, рассмотрев картину под названием «Московское утро». – И явный избыток теней. На месте Изабеллы Владиславовны я бы бросил живопись и занялся чем-нибудь другим. Зачем идти по стопам отца? – Обычно те, кто и художник, и мемуарист, и музыкант – чтец, жнец и на дуде игрец – ничего из себя не представляют. Изабелла – классический тому пример, – с ноткой зависти изрекла красивая женщина в крепдешиновом платье. – Отец считал, что в свои работы нужно добавлять побольше воздуха, – доносилось от Беллы. – Некоторые срисовывают натюрморты, а их требуется чувствовать. Около часа выставка проходила спокойно, и члены семьи даже заскучали. К Дмитрию Сергеевичу постоянно подходили люди с вопросами о том, как он познакомился с женой, и как они, такие разные, уживались вместе, Константину Борисовичу все стремились пожать руку, Модест остался не у дел, и не придумал ничего лучше, как выйти на улицу и целоваться с Алёной. – Мы с женой очень дружны, – рассказывал Дмитрий, тушуясь от такого количества внимания. – Хотя общего у нас мало. В её светловолосой головке навеки засели воспоминания и искусство, а я – куда более приземлён. Но сердце у Беллы золотое и поступки благородны, а это главное. Ещё через час внимание Белочки привлёк мужчина лет сорока в сером костюме. У него было очень сосредоточенное лицо, и ей стало понятно, что он заглянул на выставку не просто для того, чтобы скоротать время. А вдруг он искусствовед? В таком случае, знакомство с ним сможет стать для неё билетом в новую жизнь. Воспользовавшись усталостью и угасающей заинтересованностью остальных гостей, Изабелла подошла к незнакомцу. Его взгляд был устремлён на полотно под названием «Поцелуй на парижской площади», над которым она работала год с перерывами. – Я заметила, Вам понравилась моя работа, – сказала девушка. – Я польщена, потому что потратила на неё много времени. Мужчина повернул голову в её сторону. В его светло-зелёных глазах вспыхнул интерес. – Я изучаю искусство больше пятнадцати лет, – заявил он, подтвердив догадки Изабеллы. – Поэтому могу сказать наперёд, какое будущее Вас ждёт на этом поприще. Но Вам не понравится услышанное. – Я безнадёжна, да? – помертвелыми губами уточнила Белочка. – Наоборот. Но Вам никто не говорил, что люди не любят гениев? – Папа говорил. – Ответьте честно, Вам кто-то помогал писать эти полотна? – С чего Вы это взяли? – Вы – самородок. То, что на картинах других художников выглядит как недостатки, на Ваших – изюминки. Не верьте тем, кто говорят обратное. Но это – отнюдь не повод для радости. Вы сильно мешаете остальным творцам. Большинство из них скорее вовсе откажутся от своих способностей и стремлений, чем станут тягаться с Вами. Простите, Изабелла Владиславовна, но Вы нам тут совсем не нужны. Из-за Вас могут погибнуть будущие замечательные художники. – Из-за меня? – девушка опёрлась ладонью о стену. – Такие, как Вы, будто светлячки украшают тёмное небо суровой реальности. Но в обществе таких не любят. Кроме того, Вы очень красивы. Учтите, что женщины всегда будут ограждать своих мужей от банкетов с Вашим участием. – «Бессмыслица!» – это было единственное слово, пришедшее в голову Белочки. Одни называли её бездарностью, другие – гением. И как быть? Белла решила закончить разговор и найти Дмитрия, но мужчина вдруг задал вопрос, от которого у неё земля ушла из-под ног: – Это Вы были известны своей многолетней близостью с певицей Евой Тайловой? – С кем? – пропищала девушка, как комарик. От одного этого библейского имени в её венах вскипала кровь. И всё на свете начинало казаться маленьким, тусклым, негодным. Житейские проблемы, картины, свадьба, даже Дмитрий… Её милый, родной, прекрасный супруг, её единственный верный друг, которому она четыре дня назад сказала о своей любви… Зачем он нужен? Какое ей до него дело? Он должен был остаться где-то далеко, в её юношестве или даже в детстве. – Не пугайтесь. Я жил в Москве и волею судьбы был с ней знаком. – Вы тоже считаете, что я виновата в её смерти? – Я бы хотел Вам посочувствовать, Изабелла Владиславовна, но не могу. По одной простой причине: я не верю в эту историю. – Как?! – Тише. Я не сторонник заговоров и теорий, поэтому не стану лгать и спорить, а приведу голые факты. Их не так много. Никто не может внятно сказать, от чего умерла Ева. Наркотики? Но она не была наркоманкой. Самоубийство? У неё бы не хватило духа. – Пожалуйста, быстрее, – взмолилась Белочка. – Что Вы ещё знаете? Это для меня очень важно. С тех пор, как Ева исчезла, мне стало невыносимо находиться в этом мире! – На похоронах близко к гробу никого не подпускали, не разрешали оставлять там свои личные вещи и записки. Тоже странно, не правда ли? Белла вцепилась в волосы. – Но главное – месяц назад в Швеции узнали о певице, чей голос охарактеризовали как «мощный, роковой, с большим количеством красок и обертонов». Выводы сделайте сами. Эта история может длиться не один десяток лет, а потом получить развязку в пять минут. – Как зовут певицу? Где о ней можно почитать? – крикнула Изабелла. Через секунду рядом с ней возникли дедушка и муж. – Белла, что-то случилось? – спросил последний. – Нет! – в голосе Белочки заскользила злость, и Дмитрий снова почувствовал себя лишним. Да, человек, которого по каким-либо причинам передали в чужие руки, всегда недолюбливает, а то и ненавидит своего «хозяина». Это касается и господ с их слугами, и престарелых мужей с их цветущими жёнами. Принять такую истину непросто. Обычно от неё всячески открещиваются и огораживаются. Но шлейф зависимости, фальши и тоски будет волочиться за «владельцем» и его «подопечным» до тех пор, пока они не разорвут сей замкнутый круг. – Пожалуйста, уйдите, я хочу поговорить с гостем, – взныла художница. – Мы уже всё обсудили, – улыбнулся таинственный искусствовед. – Засим откланяюсь. Желаю творческих успехов. – Но Вы не сказали самого важного! Константин Борисович покраснел сильнее вареного рака и обратился к внучатому зятю: – Я ведь говорил Вам, что эта задумка не обернётся ничем хорошим! Владислав тоже всякими творчествами занимался, и чем всё закончилось? Убитым душевным здоровьем, неумением жить без любви и вдохновения, и алкогольной зависимостью! Белла на ошибках отца не учится, а Вы этому потакаете! – А что Вы предлагаете? – удивился Дмитрий Сергеевич. – По-вашему, Белле лучше зарыть свои таланты в землю, а потом маяться от безделья? – Творчество и публичность очень вредны для душевного здоровья Изабеллы. Я тоже это понял далеко не сразу. Лучше бы Вы достали ей путёвку на воды! Но раз от Вас ничего не дождёшься, я сам об этом позабочусь. – Да замолчите вы! – сорвалась Белочка. Она не хотела ни домой, ни на воды. Она хотела только к Евочке. Но пришла пора всё заканчивать и возвращаться. *** На следующий день около усадьбы столпились журналисты, которых быстро разогнали люди Константина Борисовича. Все они хотели поговорить и задать вопросы Белле, а она желала разобраться в случившимся с Евой. С самого утра девушка читала статьи в газетах, пытаясь узнать что-нибудь о шведской певице, хотя понимала, что это глупо, ведь российская пресса редко освещала незначительные заграничные новости, и вообще, была огромная вероятность, что незнакомец просто-напросто надурил её, наивную идиотку. Домочадцы решили не трогать Белочку и даже праздничный ужин по поводу выставки перенесли на неопределённый срок. – «Люди – сволочи, – думала девушка. – Зачем Ева брала всё, что я ей давала, если знала, что позже исчезнет? А если она вправду умерла, как можно делать из трагедии повод для сплетен? Давать надежду, а потом забирать её у больного человека? Гореть им вечно в аду, в каком я горю каждый чёртов день!» Бедняжка сидела в комнате и ожидала обрушения потолка на свою бедную голову. Что ей делать? Кому верить? Куда бежать? К Дмитрию с разговорами о Еве лучше не лезть – он расстроится, а вот к Модесту – почему бы и нет. Остаться наедине с братом оказалось непросто. Изабелла видела, что он устал от её общества. Она не вписывалась в здешнюю атмосферу праздника, лёгкости и дороговизны. Ей удалось вызвать его на разговор вечером, когда он вышел покурить на террасу. – Что произошло, Белка? – поинтересовался Модест. – На тебе лица нет. Недовольна выставкой? – Мне кажется, что Ева жива, – выпалила Белочка. Брат посмотрел на неё сверху вниз, и Белла снова подумала, что он очень похож на отца. – Не говори об этом никому, кроме меня. Если, конечно, не хочешь оказаться в лечебнице. – Дай покурить, – озвучила непредвиденную просьбу Белла. – Ты же не куришь? – Тебе жалко? – А ну-ка, брось, – юноша грозно сдвинул брови к переносице. Что-что, но приобщаться к вредной привычке с его подачи сестра не станет. – Ева не могла умереть от передозировки! – крикнула Изабелла так громко, что чуть не разбудила прислугу на верхнем этаже. – Мы в тот день были вместе, а со мной она всегда держала себя в рамках допустимых наркотиков. Ох, – бедняжка схватилась за голову. – Ну и фраза! – Я тоже не верю в эту версию, – согласился брат. – Думаю, её отравили. Но тогда назревает другой вопрос: почему этим делом никто не занялся? Всё быстро, скомкано… Похоронили будто между делом: с глаз долой – из сердца вон. – На выставке я встретила знакомого Евы. Он сказал, что месяц назад в Швеции появилась певица с мощным голосом. Понимаешь, что это может значить? Модест затянулся дымом. Вот вечно у Белочки что-то случалось! Какие-то дворцовые интриги с изменами, подставными браками и выдуманными смертями! – Хорошо, допустим, она жива, – кивнул он. – И что дальше? Ты поедешь в Швецию, разыскивать её? Будешь землю зубами рыть? А зачем? – Она нужна мне. – Для чего? – Что ты твердишь одно и то же?! Как «для чего»? Неужто ты сам не понимаешь? Мы долго были вместе, очень любили друг друга. Ты бы не стал искать свою Алёну? – Если бы она заварила такую кашу – нет, – мгновенно дал ответ Альберт-Иоанн-Модест. – Наоборот, сделал бы всё возможное, чтобы мы впредь нигде не пересеклись. Зачем мне путана, лгунья и предательница? Ты же умная девушка. Вдумайся в то, что говоришь. Ева тебе изменяла, а её друзья готовы были закопать тебя заживо! – От меня многие люди уходили… Но чтобы так… Думаешь, нам будет нечего сказать друг другу? А как же последнее «прости»? – Почему мы вообще это обсуждаем? Для нашей семьи, своих поклонников и для всей Москвы Ева мертва. Не открывай этот ящик Пандоры! – Как ты можешь оставаться таким спокойным?! Люди для тебя вообще что-то значат?! Изабелла заскрипела зубами. Ей казалось, что Евочка и Модест – настоящие друзья. Они всегда что-то придумывали, разучивали песни, смеялись, напивались до чёртиков, имели много общих знакомых. Приезжая в Москву, Модест первым делом здоровался с Евой, а потом – с сёстрами. Но не прошло и полутора лет с её смерти, как он о ней и думать забыл! – Я беспокоюсь о твоём благополучии, дурында! Представь, что будет, если ты пустишь свою мысль в народ. Тебя и так все считают ненормальной! Запихнут в больницу, чтобы переполох не устраивала, и делу конец. – Я хочу провести собственное расследование, – настояла на своём девушка. – Тогда ты потеряешь Дмитрия Сергеевича. Не слишком ли дорогая плата за какие-то иллюзии? – брат резко повернулся, пустив в её сторону струю дыма. – Белла, ты знаешь, как я относился к Еве. Она была моей подругой. Я и сейчас иногда её вспоминаю. Но давай не будем прятаться от правды: она не стоила и ногтя твоего мужа. – Ты, видно, спрятался от совести, раз позволяешь себе такую гнусность. – С ней было здорово развлекаться, хохотать, пить, сплетничать. Подозреваю, что заниматься любовью тоже было очень неплохо, – Модест взял руку сестры в свою ладонь. Такие разговоры давались ему с трудом, как и ей. – Но не жить, понимаешь? Она – праздник. А праздники уместны несколько раз в год. А Дмитрий Сергеевич – это опора, защита, надёжность, забота, доход. Его упускать ни в коем случае нельзя. Забыла, где бы мы все были, если бы он тогда не уладил историю с гайдуками? Да сибирскую землю бы топтали! – Ты преувеличил, – не согласилась Белочка. – Если соскучилась по женским ласкам, найди себе дамочку для тайных встреч и успокойся! И волки сыты и овцы целы. Но мужа не обижай. Ты без него в таком дерьме окажешься, что даже мы с дедушкой тебе вряд ли поможем. – Спасибо за совет, – с грустной бравадой ответила Белла. – Ты даже сейчас не смог удержаться от пошлостей. Но, как ни прискорбно, брат был прав. Раз в год и палка стреляла, и Модест говорил дельные вещи. Она сама посмеивалась над Алёной, которая была готова крушить всё вокруг ради своего возлюбленного. И неважно, что он пил, язвил и не делал ничего полезного. Но Алёна – юная девочка, не видевшая жизни. Ей простительны глупости. А взрослой, семейной даме, пережившей очень многое, подобало мыслить и чувствовать иначе. Положительные качества находящего рядом человека должны останавливать от дурных поступков. До каких пор ей ещё бегать кругами и хотеть вдохновения и романтики? Мало она своей семье сраму наделала? На кого будет ровняться Калерия? – Да, пора научиться думать не только о себе, – подытожила Изабелла. *** Через день Изабелла, Калерия и Дмитрий Сергеевич отправились в Москву. Они распрощались со столичными родственниками на доброй ноте, хотя Белочка после в дороге безбожно ругала дедушку за то, что он в её отсутствие нарядил Калерию в «королевское платье». – Он не осознаёт, что навредил своей младшей внучке, – рассказывала она супругу. – Зачем забивать ребёнку голову этой мишурой? Он не оставил ей выбора, она теперь будет вспоминать и мечтать об этом. А к пятнадцати годам пойдёт по стопам брата и не станет видеть ничего дальше тряпочной дряни, украшений и причёсок! Родители учили нас другому. Ты видишь, что в будние дни я одеваюсь просто, но со вкусом. Постоянно щеголять дорогими нарядами и цацками – попросту неприлично. Рабочие люди: доктора, учителя, повара – устают, не разгибают спин и не покладают рук, недосыпают, недоедают, мёрзнут, но часто не могут позволить себе не то что сапфировые запонки или золотые браслеты, а даже коробку шоколадных конфет! Воспитанный и понимающий человек если и живёт на широкую ногу, то не суёт это всем в глаза. Дедушка и ему подобные накопили больше денег, чем смогут израсходовать за много лет, пока другие голодали. Драконы, спящие на куче драгоценностей! – Константин Борисович занимается благотворительностью, – напомнил Дмитрий. Он тоже испытывал отвращение к подобному образу жизни, но не хотел, чтобы Белла таила обиду на своего дедушку. – Он сложный человек, но оговаривать его не стоит. – Ты тоже помогаешь страдальцам. Твоя душа так же доблестна и преблагородна, как твои поступки! Мой милый друг, мой венчанный супруг! Дмитрий Сергеевич улыбнулся добродушно и немного наивно. Ему не были понятны перемены, произошедшие в Белюне после культмероприятия. Добровольно она ничего не рассказывала, а допрашивать её он не считал нужным. Но супруга будто в чём-то провинилась и старалась держаться ближе к нему. В усадьбу семья вошла с опаской. Кто знал, что тут могло случиться за время их отсутствия? Писем от Ани Изабелла не получала. В коридоре их, как обычно, встретил Тимофей. Расспросив господ о здоровье Константина Борисовича и Модеста Владиславовича, он сообщил главную новость – за Анютой приехала бабушка. Беллу как водой окатили. Да, Анюта частенько говорила о Евдокии Егоровне и о том, что лучше уедет в посёлок, чем останется здесь, но она не думала, что это произойдёт вот так, в один момент! – Как долго я буду видеть в своём имении посторонних людей? – обратилась Белла к Тимофею, но конфликт и на этот раз погасил Дмитрий: – Не злись на старого человека, Белюня. Что он мог сделать? Аня уже всем уши прожужжала о своём скором отъезде. – Гостья в столовой, – доложил Тимофей. – По моему, она очень милая женщина. Белла вспомнила, как о своей свекрови отзывалась Ева, и внутри у неё всё вскипело. Девушка отворила двери. За столом сидела пожилая худая женщина с выкрашенными хной волосами. На её губах играла улыбка. Рядом с ней сидела Аня. Они рассматривали какие-то рисунки. – Это твой отец нарисовал в шестнадцать лет, незадолго до того, как начал играть в «Адептах справедливости», – рассказывала Евдокия Егоровна. – Посмотри, как ярко. Он был очень разносторонним мальчиком. – Здравствуйте, – поздоровалась Изабелла. Аня подняла на неё глаза: – О, Белла приехала! Познакомься, это Евдокия Егоровна, моя бабушка по папиной линии. Гостья смущённо кивнула. Её страшила обстановка усадьбы. И девушка, о которой ей так много рассказывала внучка, показалась ей какой-то Снежной королевой с наполненным льдистым ядом взглядом. – Я поняла, – вздохнула Белочка. – Значит, хотите забрать Анюту? – Я буду рада принять в свой дом свою единственную внучку, – тихо, будто боясь разбудить изображённых на картинах горгулий и гномов, сказала Евдокия Егоровна. – Даже комнату для неё обустроила. Но последнее слово, конечно, останется за Аней. – Её мама Вас, мягко говоря, недолюбливала, – напомнила Белла. – Да, мы с Евой не успели помириться. Мне жаль. И её ранний уход… – Довольно! – крикнула Белочка, оглушив саму себя. Внучка и бабушка вжались в стулья. На лице первой можно было прочесть: «Как Аня с ней жила?!» В столовую вовремя вошёл Дмитрий: – Что за шум? Добрый день. Я Дмитрий Сергеевич, муж Изабеллы Владиславовны. – Ты тоже считаешь, что нам нужно отдать Аню этой женщине? – обратилась к нему супруга. – Мы её видим в первый раз! Откуда нам знать, что она не самозванка?! – Что значит «тоже»? – Дмитрий взял её за руку, почувствовав выпирающую запястную косточку. – Евдокия Егоровна… Вас, кажется, так зовут? Почему Вы не приехали раньше? – Когда же мне, добрые люди? Я ведь целыми днями занята. Хозяйство, понимаете ли. Гусей держу, курочек. А вы бы поехали со мной, да сами на всё посмотрели, – гостья улыбнулась по-родственному тепло, и сразу стала похожа на героинь русских-народных сказок. – А ежели самозванкой меня сочли, – она кивнула на разложенные на столе рисунки, – это творчество моего сына, моего золотого мальчика Валентина. Я могу подробно описать, как он выглядел. Я очень хорошо его помню. И Евочку… – Не смейте так её называть! – подпрыгнула Белочка. – Тише, – шикнул на неё Дмитрий. – Евдокия Егоровна, Изабелла ещё не оправилась от трагедии. Ева была её… – он оборвал себя. Стоило ли пожилой женщине знать правду? Как далеко зашла Аня в своих рассказах? – Лучшей подругой, – сказала девочка. – Примите мои соболезнования, – вздохнула женщина. Изабелла подошла к столу и наугад взяла один из рисунков. Присутствующие замерли, когда она начала разглядывать его с видом элитарного профессионала. – Ну, что тут у нас? Передний план сжёван, а задний – весь в тенях, совсем не в характере. Пейзаж летний, но освещён по-осеннему. – Возможно, Вы правы. Но мой сын был музыкантом, а не художником. – Музыкант из него тоже был так себе! – слова царапали горло девушки, как осколки стекла. Она не привыкла говорить грубости, но была не в ладах с самой собой. – Играл примитивно и однообразно, пытался выжать всё возможное из популярности Евы! Аня ударила ладонью по столу. Дмитрий Сергеевич понял, что эту вакханалию пора заканчивать: – Изабелла, пойдём отсюда. Ты на глазах у Анюты оскорбляешь её родного отца. Это непристойно. – Я никуда не пойду! – Пойдёшь. – Нет, ошибаешься, – начала Белочка, но через миг оказалась на чужом плече. – Простите за представление, милые дамы, – извинился Дмитрий перед наблюдательницами. Белла испустила вздох отчаяния. Сопротивляться было бесполезно. Муж вынес её в коридор и посадил рядом с отдыхающим на диване Тимофеем. – Ты видишь, что они со мной делают?! – обратилась девушка к прислужнику. – Всё в порядке, душечка, – ответил тот. – Ваш муж всё решит. Хотите, я пока расскажу Вам сказку? Как в детстве. Когда Дмитрий зашёл в столовую, Евдокия Егоровна собирала рисунки в сумку, а Аня крутилась рядом, всё ещё раздумывая над принятием окончательного решения. – Вы, наверное, очень рады? – зашипела на него девочка. – Изабелла будет скучать по тебе. – Анечка будет ей часто писать, – затараторила Евдокия Егоровна. – Ох, я такая счастливая! Вы с женой приезжайте к нам. Встретим как родных, угостим молоком и булочками, а потом грибов и варенья в дорогу дадим. – Приедут они, конечно! – процедила Аня. – У них теперь будет не жизнь, а праздник. Ещё бы! От чужого ребёнка избавились! Дмитрию стало очень жаль бедную сиротку. Он понимал, каким чудовищем выглядел в её глазах. – Двери усадьбы всегда открыты для тебя, – постарался улыбнуться жандарм. – Ты можешь вернуться сюда в любой момент. – Только после того, как Вы уйдёте. – Я не смогу уйти, и ты это знаешь. Тебе помочь собрать вещи? – Ильин не хотел обидеть Аню этой фразой, но девочка покраснела и чуть не заплакала. – Мне ничего не нужно! Всё новое куплю! – Нет, так не пойдёт. Хотя бы на первое время возьми пару платьев. – Бог вам с Изабеллой судья! – Аня, не груби старшим! – попыталась осадить внучку блудная бабушка. – «Она ещё покажет этой старушке – божьему одуванчику», – подумалось жандарму. *** Белочка не понимала, что сделала не так. Как Аня могла отказаться от семьи, денег, огромного дома и большого города ради жизни с почти незнакомой бабушкой в посёлке, в котором мухи на лету от скуки дохли? Почему Дмитрий Сергеевич был настолько немил бедной сиротке? Если с Анютой что-нибудь случится, она себя вовек не простит. И Ева не простит. Наверное, снова приснится ей этой ночью; будет тянуть её на дно могилы, спрашивая: «Что, предательница, хорошо тебе живётся? Ты не только от меня отказалась, но и от моей Анечки. Не отмоешься! Не сбежишь от стыда и проклятий!» Обидно. Больно. Страшно. И Калерия после отъезда подруги расплакалась. – Ненавижу людей, сваливающихся как снег на голову! – причитала Белла, уткнувшись в подушку. – «Буду рада принять в свой дом свою единственную внучку». Какое лицемерие! Где она была тринадцать лет назад? А десять? А пять? Копейкой не помогла! Да что там копейкой! Добрым словом! – Тебе получше? – осведомился Дмитрий Сергеевич. Белла не слышала, как он зашёл. Убрав подушку, она увидела, что муж со спокойным видом читал газету. От него пахло свежестью и чистотой, и с этим ароматом не смог бы соперничать даже самый изысканный парфюм. А вот она уже успела пропахнуть успокоительными каплями. – У тебя кровоточит губа, – произнёс Дмитрий. – Это плохо. – У меня душа кровоточит, это ещё хуже. – Я серьёзно. Нужно обработать. – Поцелуй меня. Дмитрий повёл бровью. Изабелла сильнее прикусила сочную вишневую губу. Крохотная капелька крови упала на ночную рубашку. Девушка промёрзла до костей, несмотря на то, что на улице стояло благодатное лето. А её серые глаза на бледном лице, обрамлённом шёлковыми волосами, были блеклы от слёз. – Что ты медлишь? Мне это очень нужно. Дмитрию не нравилось, что подобные просьбы она озвучивала лишь в моменты, когда ей было тошно и плохо. Когда она рыдала, как небо осенью. Он – таблетка. Пластырь. Чай с лимоном, тёплый свитер. Бредятина! Почему важный и серьёзный человек взял на себя такую роль? Почему тот, на ком полицейская униформа сидела, как вторая кожа, тот, в чьих пальцах пистолет бывал чаще, чем мундштук, тот, с кем советовались генералы от кавалерии, тот, кому присылали анонимные записки с текстом: «Почему?! Сволочь, почему так несправедливо?! Почему такие, как ты, забирают у нас, бедных женщин, любящих мужей и отцов наших детей?! Только мы знаем их лучше, чем кто-либо! А не жандармы и судьи! Ты ломаешь чужие жизни! Думаешь, особо опасный преступник исправится, если помёрзнет и поголодает в ссылке?!» Так вот, почему этот человек буквально таял от вида завёрнутой в одеяло мышки? Почему ему нравилось худенькое тело из птичьих косточек, расписанное непонятными царапинками на рёбрах и шрамами на запястьях, если всю его сознательную жизнь его типажом были знойные брюнетки, у которых «есть за что подержаться»? Почему её будто вылепленные воском изнеженные руки так приятно трепали его пропахшие чернилами и порохом волосы? Почему он не в силах перестать к ней прикасаться, а к её оставленному на кресле шифоновому платью даже (стыдно сказать!) приложился щекой? – Изабелла, душа моя… Дмитрий приблизился к супруге, вдохнул запах её волос и крепко поцеловал в губы. Белла едва не провалилась сквозь пол от сладости и стыда, но он резко прижал её к спинке кровати. – Какие поцелуи? – прошептала Белочка, когда он ненадолго отстранился. – Я старый друг Ваших родителей! Помнишь? Ильин улыбнулся. А что, если тогдашний порыв Беллы был не безумием, а осознанным желанием его поцеловать? Это уже неважно. Он обнял белизну её острых плеч. Она так трепетала… Словно бабочка на игле. – Милая, – выдохнул нервно, полупьяно, обветренно. – Не уходи, ладно? Останься со мной на ночь. Мне страшно одной, – зашептала жарко, сухо, задеревенело. *** – Здравствуйте, Алексей. Музыкант сделал шаг назад, пропустив в дом возлюбленную своей закадычной подруги. – Простите, что без приглашения. Мне нужно с Вами поговорить. – Как Вы узнали мой адрес? – удивился Алексей. Он проснулся полчаса назад и только-только сделал себе утренний кофе. Под его глазами пролегли мешки, волосы были растрёпаны, и даже браслеты на руках пока отсутствовали. – Спросила у кого нужно, – загадочно ответила Белла. – У меня мало времени. Вырвалась на пять минут, пока сестра спит, а супруг ушёл на службу. – Садитесь. Простите за беспорядок. Кофе хотите? – Да, если можно. Белла плохо понимала, зачем она сюда пришла. Но в её голове, как заноза в пальце, засела уверенность, что она не успокоится, пока не поговорит с Алексеем. По-хорошему, это нужно было сделать сразу после известия о смерти Евы. Но лучше поздно, чем никогда. – Держите, – Алексей поставил перед гостьей кружку ароматного напитка. – Сладостей у меня, к сожалению, нет. Как протекает Ваша семейная жизнь? Муж Вас не обижает? Как творчество? – Муж меня очень любит, – как-то грустно улыбнулась Белочка. – Но мне очень горестно от потери Евы. Сколько раз я надеялась найти ответы на множественные вопросы и потом в разочаровании плакала! Алексей, может, Вы что-то знаете? – Увы, я ничем не могу Вас обнадёжить. Я сам часто хочу биться головой о стену, приговаривая: «О, как я несчастен, как несчастен!» Я очень скучаю по Еве. Изабелла отхлебнула горьковатый кофе. Её голова грозилась расколоться на куски. – Вы ведь были на похоронах. Вы не заметили ничего подозрительного? Мне важна даже самая мизерная зацепка, потому что у меня чувство, что нас всех обманули. Что Ева жива, просто… Чёрт, чёрт, чёрт! – Белла ударила себя по лбу, и Алексей вздрогнул. – Не говорите об этом никому! Меня и так все считают ненормальной! Хозяин дома долго смотрел на неё своими серыми пасмурными глазами. – Близко к гробу меня не пустили. Я наблюдал издали, – поделился он. – Рыжие волосы, нарядное платье, бутылка вина в руках… Но в какой-то момент меня пробрало осенение: что-то не так. Будто это не Ева, а сестра-близняшка вместо неё лежала. На уровне подсознания… Как мать различает своих близнецов, потому что очень хорошо их знает, так и я. Но я никому не решился рассказать об этом. Как Вас все считают ненормальной, так меня все считают наркоманом. Кто такого станет слушать? – А я?! Как Вы могли утаить от меня это?! – закричала Белочка, вся задрожав. – Я потом сам решил, что мне показалось. Спьяну всякое можно выдумать. Вам долгое время было очень плохо, я боялся, что Вы вслед за Евой пойдёте, а потом узнал о Вашей скорой свадьбе… Как я мог сказать? Зачем? Чтобы сбить Вас с панталыку? – У меня почти год каша в голове! – девушку просто разрывало. С одной стороны, Алексей не имел права так поступать, а с другой – он ведь не только пил, но и траву курил. Его сознание постоянно было затуманено. – Если Вы правы… Почему она такое натворила?! – Может, не захотела мешать Вашей любви с Дмитрием? – Да не было у меня с ним любви! Я бы никогда её не предала! – красавица уронила несколько слезинок в кружку с остывшим кофе. – Не там копаете, Изабелла, – вдруг сказал Алексей. – Вам нужен не я, а Георгий Полонский. Ближе него у Евы в последние месяцы никого не было. Простите, если Вам больно это слышать. К тому же, он, по слухам, скульптор. Понимаете, на что я намекаю? – Понимаю, – кивнула Белочка. Скульптор, значит… Тот, кто создаёт подобие человека. Даёт своим творениям красоту, грацию, силу и… Вечную жизнь. Почти бог. – Но к нему одна не ходите ни в коем случае. Только со мной, а ещё лучше, с мужем. Он нехороший человек. – Да неужели, – прошептала Изабелла, но через секунду возвысила голос: – Хорошо, я Вас поняла. *** – «Уходи отсюда!» – эта мысль пришла в голову Белле, когда она уже зашла в чужую гостиную, и отступать было поздно. Ничего. Она только спросит Георгия о Еве и пулей вылетит за дверь. На улице, как назло, разыгралась гроза. В комнате стало темно и неуютно. За спиной раздались тяжёлые шаги. Сама смерть словно задышала ей в затылок. – «Я его не боюсь… Не боюсь», – подумала Белла и нащупала спрятанный под корсетом нож. – Надо же, – протянул Георгий. – Не ожидал увидеть тебя в стенах собственного дома, Изабелла, – ему нравилось её имя. На языке оно растягивалось, как сладкий мармелад; звучало интереснее и мелодичнее соловьиной трели. – Белла, Иза, Элла, Изетта, Изочка… – Хватит! – гневно оборвала его незваная гостья. У Полонского был странный вид: пылающие глаза, бледные губы, приоткрытые в немой реплике, желваки на скулах. От одного взгляда на него на девушку накатила паника. Он обошёл визитёршу и сел в кресло, закурив. – Вот значит ты какой, – прошептала Изабелла. Она впервые рассмотрела его так хорошо. – Мерзавец! Вор! Ты всё у меня украл. – Смелая ты девушка! Ох, смелая, – улыбнулся Полонский. Ему стало почти обидно. – Ты знаешь, что на самом деле случилось с Евой? – Понятия не имею, – он сложил губы трубочкой, стремительно втянув в себя дым. – Она всё равно не была достойна ни тебя, ни меня. – Как я могу тебе верить? Вся эта история пестрит белыми пятнами! Вдруг ты её где-то прячешь? Георгий захохотал, будто дьявол, запрокинув голову и роняя пепел на ковёр. От этого смеха у Беллы всё поплыло перед глазами. – Ты можешь проверить каждую комнату, – он поднялся с кресла и стал приближаться к гостье. – Ева мертва, малышка. Отпусти её, иначе заболеешь. – Знаешь, кто мой муж?! – со слезами на глазах спросила Изабелла. – Если ты меня хоть пальцем тронешь, он тебя в порошок сотрёт! Чёрт, как она докатилась до такой жизни?! Но вряд ли Георгия возможно было напугать чем-то или кем-то ещё. Нож она приберегла для крайнего случая. – Знаю. И видел, – утвердительно качнул головой Полонский. Ему было интересно поближе посмотреть на возлюбленную своей возлюбленной. – Да кто ты такая?! Что они все в тебе находят?! – сейчас он имел в виду и Еву, и Дмитрия, и ребят из своей компании, называющих эту пигалицу «прелестным созданием». А потом переместил взгляд на чужие льняные локоны, лебяжью шею, капризные губы, влажные и чёрные, как эбеновое дерево, ресницы… От маленькой мышки пахло потерянностью, грустью и духами с цветочными нотками. Но не страхом. Жаль. Георгию нравилось, когда его боялись. Нравилось чувствовать себя всемогущим. – Кажется, я начинаю их понимать, – сорвалось с искривлённых в улыбке губ. Изабелла держалась как подобало аристократке: ровная осанка, запрокинутая назад голова. Даже её руки перестали ходить ходуном. – Хочешь спросить что-то ещё? Она не ответила. Развернулась и ушла, не взяв во внимание пристальный взгляд вслед.