Глава Седьмая «Отступничество»

«Глаза у неё были молящие, скорбные, мокрые, ненавидящие, усталые, тревожные, разочарованные, наивные, гордые, презрительные и всё равно по прежнему голубые». «Любовь живет три года», Фредерик Бегбедер. «Я два дня прожил, не видя Вас, и тем доказал, что способен вынести всё». Джордж Бернард Шоу. «Миг предательства хуже всего, миг, когда понимаешь без тени сомнения, что тебя предали: что некий человек настолько желает тебе зла. Будто в лифте, который обрезали сверху. Падаешь, падаешь и не знаешь, когда ударит». «Рассказ служанки», Маргарет Этвуд.

– Свинья под дубом вековым наелась желудей досыта, до отвала, – вслух читала Калерия. – Наевшись, выспалась под ним. Потом, глаза продравши, встала. Изабелла поглядывала на неё, пытаясь сосредоточиться на написании натюрморта с подсолнухами и грушами. И сестрёнка повышала голос каждый раз, когда замечала её взгляд. – И рылом подрывать у дуба корни стала! «Ведь это дереву вредит» – ей с дубу Ворон говорит… – Так! – не выдержала слушательница. – Чего ты раскричалась? – Я просто читаю! – ответила девочка. – Калерия, я не глухая. Объясни, зачем ты на весь дом выкрикиваешь басни Крылова? – Я хочу немного твоего внимания. – Ох, милая. Садись ко мне поближе. Калерия слезла с дивана и устроилась на стуле рядом с мольбертом. Он был поставлен здесь специально для неё. – Ух ты! – выдохнула девочка, взглянув на начатую картину. – Как красиво! – Тебе нравится? – Белла недоверчиво сузила глаза. – А по-моему, чепуха. Это жи-во-пись… Писать жизнь, понимаешь? А мой натюрморт не живёт. – Неправда. Только с правым нижним углом разберись, ты его цветом убила. – Дорогие дамы! – двери распахнулись, и в комнату вошёл Дмитрий Сергеевич. – Как я выгляжу? Белла посмотрела на мужа сверху вниз. Ей удалось привить ему чувство стиля. На нём были брюки, кремовая рубашка, двубортный жилет, белый нагрудный платок и блестящие наручные часы. Придраться было не к чему. – Будто сошли с картины, – первой ответила Калерия. – На праздник собрался? – улыбнулась Белочка. – Да, на день рождения к сослуживцу Савицкому. Собираюсь провернуть там хитрую махинацию: подарить подарок за десять рублей, а пирогов и салатов съесть рублей на двадцать. Изабелла негромко засмеялась. – Но если там будет Измайлов, шансов у меня немного. Он ест без меры. – Ты надолго? – Часа на три. – Я лягу спать, не буду тебя дожидаться. – Да, конечно. – Как тебе картина? – из вежливости поинтересовалась Белла. Она знала, что супруг даже её дрянные наброски считал «очень неплохими». – Какие яркие груши, – сказал Ильин, подойдя к мольберту. – Словно изнутри светятся. Из-за тебя я захотел фруктов! – Послушайте басню! – начала канючить Калерия. – Завтра, хорошо? – Дмитрий Сергеевич погладил её по голове. – Я уже опаздываю. Белла, пожалуйста, поправь мне воротник. Белочка сделала недовольное лицо, но выполнила просьбу. – Хорошо тебе провести время, – напоследок пожелала она. – Благодарю, – улыбнулся супруг и поцеловал её в лоб. *** Власлик строил пирамидку из кубиков и посматривал на отца. Тот сидел в кресле, держа в одной руке чашку с чаем, а в другой – книгу на французском языке. – La vie est belle, – прочёл он. – Жизнь прекрасна… Это ложь и провокация. Сынок, у тебя сейчас всё рухнет к чёртовой матери! В подтверждение его слов пирамидка Власлика пошатнулась и рассыпалась. Малыш наморщил нос и заревел. – Ну, не расстраивайся, – постарался подбодрить его папа. Вдруг на пороге спальни появилась Алёна. Ей нездоровилось: то голова кружилась, то сонливость одолевала. Девушка мучилась от своей «бесполезности»: пироги не пеклись, отвары не заваривались, тарелки бились. – Почему Власлик плачет? – спросила она, но тут же увидела причину переполоха и улыбнулась. – Ой, бедненький. Ну их, эти кубики. Модесточка, достань ему пирамидки. С ними проще запоминать цвета и размеры. – Алёнушка, они на шкафу. Мне не хочется вставать. Как ты себя чувствуешь? – Получше, чем вчера, спасибо. Думаю, я до сих пор не могу прийти в себя после наших развлечений. Сразу после того, как свадебные хлопоты улеглись, а гости разъехались, молодожёны отправились на конную прогулку по городу. Они осматривали достопримечательности и природу, общались с людьми, посетили несколько музеев и ресторанов. А на следующий день устроили пикник, искупались в реке и занялись любовью на траве. Все две недели прошли в увеселениях и удовольствиях. Деньги текли рекой, а с лиц вчерашних подростков не сходили улыбки. Модесту казалось, что это могло продолжаться вечно, а вот Алёна устала. С ног до головы увешанная драгоценностями, пахнущая дорогими духами и покрытая засосами, она вскоре захотела одного – отоспаться. Когда они в очередной раз приехали под утро, Константин Борисович заметил состояние невестки и попросил внука «дать девочке передышку». – Полежи, – предложил Модест жене. – Бледненькая такая. Сделать тебе чай? – Нет, я не хочу ни пить, ни есть. Мне не верится… Я – жена. Не подруга, любовница или сожительница, а законная супруга, носящая твою фамилию. Умереть можно! – Нет, моя Рапунцель, мы ещё поживём. В это время в коридоре Константин разговаривал с Кириллом. – Мне кажется, Алёна беременна, – поделился своими предположениями господин. – С чего Вы взяли? – удивился Никольский. Он не обращал особого внимания на девушку, но считал, что ей очень повезло: приехала в Москву бедной сироткой – работницей, а стала третьим лицом в имении после Константина и его внука. – Я помню, как протекали беременности Дарьи и Веры. Они тоже жаловались на слабость и лицами зеленели. А что удивительного? Модест и Алёна в первые дни после свадьбы из спальни не выходили. Да и до свадьбы… Только не разноси сплетни по усадьбе! – Вы же меня знаете! – Кирилл посмотрел на своего покровителя преданным взглядом. – Давайте пошлём за доктором, пусть он осмотрит Алёну. Разве Вы не будете рады ещё одному правнуку или правнучке? – Олух царя небесного, – отмахнулся Константин. – Между нами говоря, я и первому не очень обрадовался. И если бы Модест с Алёной изъявили желание жить отдельно, я бы их не отговаривал, потому что устал. Беготня, смех, бардак, плач, пелёнки, распашонки… Как вспомню, как у Владика зубки резались, в дрожь бросает! – Но Вы же не станете отговаривать невестку рожать? Такому роду, как Ваш, нужно больше наследников. – Не стану, – кивнул пожилой дворянин. – Посмотрю, как они будут справляться с двумя детьми. Если увижу, что им совсем невмоготу, найму няню. – А что с доктором, господин? Посылать ли за ним? – Нет, ещё слишком рано. Пошлём через неделю, если ничего не изменится. *** – Металлический привкус во рту бывает? – спрашивал пожилой мужчина в докторском халате и колпаке у сжавшейся в комочек Алёны. – Н-наверное, – пискнула девушка, обняв себя за худые плечи. – Что со мной? Бедняжка страшилась своего недуга. Как так? Ведь она едва вышла замуж и обрела своё счастье. Неужто она теперь «засохнет», как царские невесты прошлых столетий? Может, её отравил кто-то из гостей? А вдруг на неё снизошла кара за отобранную любовь Веры Павловны? – Цвет мочи какой? Ярко-жёлтый? – Я не знаю. Не присматривалась. – Тошнота по утрам случается? – Кажется, да. – Кажется ей, – доктор внимательно посмотрел на «заболевшую», и в его глазах появился добрый свет. – Аппетита тоже нет? – Вы правы. Всё плохо, да? Я думала, что просто переутомилась. – Ломота в спине и пояснице бывает? Обоняние не усилилось? – Вроде нет… Не знаю… Не помню. – Позвольте Вас осмотреть. Алёна согласилась, и руки мужчины надавили на её живот, а затем – на область груди. Ей было страшно и больно, поэтому она закрыла глаза и стала ждать, когда это закончится. – Всё с Вами в порядке, голубушка, – вынес вердикт визитёр. – Вы не больны, а беременны. Алёнушка широко распахнула глаза, похожие на голубые озёра. Это так неожиданно, прекрасно, волнительно… Или нет? Она слышала, как при родах кричала Вера Павловна, и поняла, что это очень больно. Но ради Модеста она готова была вытерпеть что угодно. – Это точно? – уточнила девушка. – Ох, беда с вами, знатными барышнями, – по-отечески улыбнулся доктор. – Ничего-то вы не знаете. Не обижайтесь, голубушка, но простолюдинки, в отличие от вас, обычно всё понимают на ранних сроках. А как иначе? С малых лет видят, как бык покрывает коров, и что потом с ними случается, и слушают истории других крестьянок о том, как после родов на жнивье матка выпала. Алёна посмотрела на рукава своего платья, сшитого известным в Петербурге портным. В ней не осталось ничего, что могло бы указывать на её неблагородное происхождение. – Ну-с, перейдём к рекомендациям: избегайте жирных продуктов и налегайте на молочные: сыры, йогурты, творог, кефир. Очень полезны фрукты, овощи и свежевыжатые соки. Откажитесь от кофе, алкоголя и табака. Не переживайте по пустякам, не поднимайте тяжести, больше гуляйте на свежем воздухе. – Хорошо, – кивнула Алёнушка. – У Вас замечательная семья, они о Вас позаботятся. Думаю, ещё увидимся, – попрощался доктор. В коридоре его поджидали Модест и Константин Борисович. Последнего не отпускали воспоминания. Когда-то он так же пригласил доктора для Дарьи и узнал, что у него будет внук. Боже, это было будто в другой жизни! Где он был молодым и статным, где в усадьбе постоянно слышался смех, где был жив его любимый сын… – Что с ней? – взволнованно спросил Модест, поглядев в добрые глаза «светила медицины». – Поздравляю. Вы скоро станете отцом, – улыбнулся тот. – Чего? Константин Борисович скорчил гримасу. Чёрт возьми, он так и знал! – Спасибо, – поблагодарил он визитёра. – Иван! Проводи доктора до ворот. Лицо Модеста было впору помещать на каменное надгробие. Он хотел, чтобы у него было много детей. Даже заранее придумал им имена: Аврора, Гликерия, Магдалина, Елизар, Лев, Мартин… Но попозже, когда они с Алёной повзрослеют и начнут жить отдельно. Что же теперь будет? Дедушка и так ворчал из-за криков Владика. Неужели он «вежливо» попросит молодую семью с вещами на выход? Но они ещё не готовы отдаляться! – Я же тебя просил, балбес! – Дедушка, я не знаю, как это получилось! – Кувыркаться с девицами ты научился! С пятнадцати лет! А вовремя останавливаться – нет! Зачем мне в усадьбе детские ясли? – Не выгоняйте нас, пожалуйста! Мы не справимся без помощи. – Да куда я от вас, – вздохнул Константин Борисович. Наверное, ему ничего не оставалось кроме как смириться с тем, что внук – такой, какой есть. Отказаться от него – значит, потерять частичку Владислава и самого себя. А давить и принуждать жить по его правилам – всё равно что развернуть гражданскую войну внутри семьи. Модест – такой же травмированный юноша, как Изабелла. Без присмотра он сопьётся или попадёт в больницу. А там и Алёна с детьми долго не протянут. – Купи жене цветы. Нужно будет устроить семейный праздник. – Дедушка, – Модест расплылся в благодарной улыбке. – Я Вас очень люблю. Верьте мне, пожалуйста. Нам молиться на Вас нужно! – Ой, льстец, – покачал головой Константин. – Иди к жене. Вам есть, о чём поговорить. Внук поцеловал его в щёку и направился в спальню. Алёна сидела на кровати. Мысли не давали ей покоя, восторг сменялся страхом. Но осознание того, что в ней развивалась новая жизнь, было запредельным. – Алёнушка, – выдохнул Модест, подойдя к ней. – Я всё знаю. И очень рад, милая. – Правда? – глаза девушки наполнились слезами. – Мой любимый, родной единственный! – не в силах сдерживать своих чувств, она повисла у мужа на шее. – Я стану мамой чудесного крохи! У Власлика будет братик или сестричка! Нам нужно много распашонок, костюмчиков, пелёнок… – Всё купим со временем. Кого ты больше хочешь: сына или дочь? – Да мне неважно, Модесточка. Главное, чтобы ребёночек родился здоровым. А ты? – Дочку. Владик будет защитником для младшей сестрёнки. Я помню отношения Беллы и нашего отца… Они были удивительными. Доченьки к папам сильнее тянутся. – Как трогательно, – пролепетала Алёна. – Я постараюсь родить нам маленькую принцессу. *** «Белла, ты не представляешь, как меня здесь всё раздражает! Каждый день работы непочатый край! Я всё лето полола картошку, поливала помидоры, кормила корову и собирала яйца в курятнике. Думала, осенью будет полегче, но ничего подобного. У бабушки точно шило в одном месте! Каждый день в шесть утра она затапливает печь, а я от этого просыпаюсь. А потом мне надо выгребать золу. Белла, я за три месяца из цветущей девушки превратилась в замарашку. Никаких развлечений, друзей, подарков! Местные ребята меня сторонятся, я словно заточена в тюрьме. Начала читать книги ночами, но это не помогает. Ночи здесь очень длинные и тёмные. Мне очень плохо, Белла. Приезжай ко мне хотя бы на день, посмотри, как я живу! Быть может, тебе станет меня жалко, и мы уедем в Москву. Только с мужем разведись». – Это невозможно! – воскликнула Изабелла, свернув письмо втрое. – Мне так жалко Анюту! Судьба очень несправедлива к ней. – Да, бедная-несчастная. Так тяжело ей сидится на шее у пожилой женщины, – парировал Дмитрий Сергеевич. – В добре, в тепле, с постоянными сладостями и выпечкой. Убраться в доме и проследить, чтобы в печи огонь не прогорел – невыполнимые задачи! – Ты ничего не понимаешь! Заточить кипучую молодую особу в деревне – это зверство! Она ведь никуда не ходит, ничего и никого не видит! – Меньше прогулок в подозрительных компаниях – больше времени на учёбу и труд. Ане это только на пользу. Белюня, я сам вырос в небольшом городке и батрачил на огороде в двадцать соток. Помню, выйдешь, посмотришь, а там – поле непаханое. Но глаза боятся, а руки делают. Белочка не знала, чем возразить мужу. Они крайне редко спорили и жили так же дружно, как и в начале брака. Три месяца назад Модест написал сестре письмо с известием о беременности Алёны. Белла их поздравила, но Дмитрий поехать в Петербург не смог, а отправляться туда без него она не захотела. Аня писала своей названной матери гораздо чаще, но все её письма, как и сегодняшнее, состояли из нытья. От них Изабелла надолго впадала в тоску. – Ты в последнее время нервный. На службе не всё гладко? – Это заметно? Извини, я буду сдержанней. В одной деревне объявилась преступная шайка. Жгут и грабят дома, насилуют девушек… Ничего нового. Я пятой точкой чую, что данное дело повесят на меня! Прости за вульгаризм. – Но почему? Ведь это происходит не в Москве. – Из Москвы обычно в захолустья и посылают. Раз на месте за бедных людей заступиться некому. Ездил я в тридцать лет в один посёлок… Дмитрий предался воспоминаниям. Они были одновременно весёлыми и противными. Онемевшая спина, гудящие ноги, раскалывающая голова, в которой время от времени проскакивали мысли: «Я потерял наколенник, и с меня за него взыщут», «для длинных и тяжёлых пуль нужен более короткий шаг нарезов, чем для коротких и лёгких того же калибра», «а если мне прострелят голову, я успею перед смертью подумать: «Ну и сволочь?!», «мне хочется пить и есть», «генерал глупый, как пробка, как он дослужился до такой должности?», знакомства с чумазыми детьми, которые стремились потрогать его медали и протягивали ему недозрелые яблоки, стариковские байки… – И надолго? – поинтересовалась Изабелла. – Пока все гады не будут пойманы. Это может растянуться и на три дня, и на три месяца. – Кошмар! И что я буду здесь делать одна? – Без защиты ты точно не останешься. А может, мы зря переживаем. Это ведь не точно. – «Только расстроил на ровном месте», – подумала Белочка. *** На пятом месяце беременности у Алёны стал отчётливо виден живот. На удивление будущая мама чувствовала себя значительно лучше, чем в первые недели, а возможно, она просто свыклась с новым состоянием. Алёна много спала, налегала на молочные продукты, гуляла по саду. Но её очень напрягали свои округлившиеся щеки и пигментация на животе и груди. Пятна были небольшими, но девушка всё равно их замечала и сокрушалась о своей утраченной привлекательности. – У Веры Павловны таких проблем не было, – часто говорила она, стоя перед зеркалом. – Она и до и после беременности оставалась красивой. А я всегда была бледной молью. Страшно подумать, что со мной станет через четыре месяца. Наверное, впрямь девочку вынашиваю. Говорят, они красоту у матерей забирают. Константин Борисович поддерживал невестку, во многом ей помогал и подбадривал. Модест до сих пор не мог прийти в себя после свадьбы и новости о втором отцовстве, поэтому его частенько одолевали перепады настроения и мечты о кутежах и алкоголе. – «Мне нет и двадцати лет, но я себя похоронил, – думал юноша. – Большая семья – это здорово, но почему именно я?! Я всегда хотел быть важной персоной, у которой всё по полочкам, чистенько, элегантно и дорого. Думал, что выйду в люди, займусь археологией или ещё чем-то. А в итоге растратил свою молодость… И Алёну загубил. У неё ведь тоже светлая голова! Она могла бы в чём-нибудь реализоваться, но положит всю себя на детей и быт». Он не мог признаться себе в зависти к Вере, которая уехала в Европу, и теперь учится, имеет настоящего друга в лице Арсения и принимает ухаживания от приличных мужчин. Наверное, вспоминает период своей жизни в петербургской усадьбе как ад. Он пророчил ей ужасное будущее без него, но она выиграла. Какая-то непримечательная зубрилка обскакала аристократа с завидной родословной! Кирилл успокаивал друга, отговаривал его от походов в кабак и от поездок в Москву. Ох, если бы Модест знал, при каких обстоятельствах он в следующий раз окажется в своём родном городе! *** – Дмитрий Сергеевич! Наконец-то Вы пришли! Ильин удивлённо взглянул на подбежавшего к нему Измайлова. Парень имел испуганный вид: широко открытые глаза, красные уши, взъерошенные волосы и дрожащие руки. – Что значит «наконец-то»? Я никогда не опаздываю, – ответил мужчина, на всякий случай посмотрев на свои наручные часы, показывающие семь часов утра. – Ну да, – согласился младший унтер-офицер. – Просто я, дурак, притащился сюда ни свет ни заря. Полтора часа Вас жду. Он что-то недоговаривал, это стало понятно по затянувшейся на десять секунд паузе. – Помогите мне, пожалуйста, – наконец выпалил Сергей. – Что же за беда у тебя? – Меня отправляют на задание! – Ну, от твоих прямых обязанностей я тебя освободить не смогу, – усмехнулся Дмитрий, который ожидал услышать что-то поужаснее. – Да и зачем? Заболел ты, что ли? Цвет лица зелёный. Я тебе говорил, не покупай пирожки на станции, их из собак делают! – Неправда! Не из собак, а из курицы. Да не в пирожках дело! Меня отправляют в ту деревню, будь она неладна. Как Вы говорили? Красное дышло – куда-вошло-туда-и-вышло. Шайку-лейку из насильников, грабителей и поджигателей ловить. Слышал, они на днях ещё убили кого-то. Перешли на новую ступень! Я не хочу туда! Совсем! Никак! Ни под одним предлогом! – он говорил достаточно громко, но, к счастью, в коридоре никого не было. – Да ещё с этими идиотами, Бадруновым и Гутовым! – Вот как. Но почему меня миновала эта участь? Я уже готовился покупать шерстяные носки и несколько буханок хлеба в дорогу. Измайлов осмотрелся по сторонам и приоткрыл дверь кабинета, приглашая туда своего собеседника, словно собирался поделиться с ним государственной тайной. – Я догадываюсь, почему, – начал парень, убедившись, что их никто не может слышать. – Вас вышестоящие берегут. Оно понятно: ротмистр, вся грудь в орденах, исполнительный, умный… – Не подлизывайся. Ближе к делу. – Если Вас, не дай бог, в той глухомани чикнут ножичком по горлу или сразят пулей в спину, всему московскому корпусу жандармов придётся несладко. И на подконтрольных Москве территориях Вас знают, любят и уважают. Да вышестоящие себе этого не простят! Генералы от кавалерии ведь тоже никуда не ездят. Только раздают советы и смотрят на всех свысока. – Смуту наводишь, – улыбнулся Ильин. – Генералам от кавалерии возраст и здоровье не позволяют разъезжать по городам и весям. – А я что? Меня никому не жалко! Вернусь – хорошо, не вернусь – ничего страшного, вместо меня в следующий раз нового молоденького идиота отправят. Пушечное мясо, пища для пороха, понимаете? – Сергей вцепился в плечо друга и, наверное, пустил бы слезу, если бы не установка в голове «мужчины не плачут». – Сергей, успокойся. Я тебя никогда в таком состоянии не видел. Я поговорю с начальством. – Правда? Вы думаете, что я трус? Возможно, так и есть. Но начинать нужно с чего-то попроще. – Правда-правда. Мне тоже эти порядки не нравятся. – Я не сомневался! Вы – единственный надёжный человек здесь. Я Вам до конца жизни буду благодарен! И если у меня когда-нибудь родится сын, назову его Дмитрием. – Иди уже, пустомеля, – махнул рукой ротмистр. *** Через три часа Дмитрий Сергеевич сидел за своим письменным столом, смотрел на знакомую картину за окном и раздумывал, где в кратчайшие сроки приобрести новые шпоры и кобуру, дабы быть во всеоружии. Измайлов вошёл в кабинет так медленно, что можно было подумать, что его сюда привели под дулом пистолета. На его лице расписались страх и ожидание. Младший унтер-офицер верил в своего наставника сильнее, чем кто-либо ещё, но в этот раз Дмитрий едва ли мог его обрадовать. – Ну что? – спросил Сергей. – Вы поговорили? – У меня две новости, – ответил Ильин. – Одна плохая, вторая чуть получше. – Давайте с плохой. Я уже понимаю… – Да, Сергей, ехать всё-таки придётся, – огласил приговор Дмитрий. – Вот так судьба распорядилась, – парень сел на стул и вплёл пальцы в волосы. – Мама говорила, что служба не доведёт меня ни до чего хорошего! Дмитрий Сергеевич, если я не вернусь, передайте ей, что я её любил! А вторая новость-то какая? – Я поеду с тобой, – тяжко вздохнул мужчина. Измайлов полминуты смотрел на него с удивлением, а потом улыбнулся. Да, его наставник не искоренил проблему, но это было лучше, чем ничего. С Дмитрием Сергеевичем было непросто работать, зато общаться – очень легко. – Может, я зря себя настращал? Кого бояться-то? Я же не маленький мальчик! И вообще, у меня пистолет есть. Да, Дмитрий Сергеевич? Успокойте меня хотя бы полусловом! – Как я могу тебя успокоить, если пока не видел, что там творится? На месте разберёмся. На всякий случай возьми с собой побольше тёплых вещей. Бадрунов поедет с нами, а Гутову повезло больше. Генерал-лейтенант Николай Кононенко сказал, что трёх человек будет достаточно. Час назад в корпусе случилось редкое явление: Дмитрий Сергеевич нагрубил человеку очень высокого звания. Обычно он не вступал в перебранки с полковниками и генералами. Нет, он их не боялся. Просто повода не было. Они уважали его за характер и заслуги, а он, смотря на них, думал, что ему есть, к чему стремиться. Но чёртов Николай Алексеевич наотрез отказался заменять Измайлова кем-то другим, а на вопрос «почему меня не отправляете?» ответил: «Вы нам здесь нужны». Услышав это, Дмитрий понял, что Сергей был прав: одних берегли, другими пренебрегали. Но после получаса ни к чему не ведущего спора генерал-лейтенант взвинтился и бросил: «Езжайте, если так хотите!» – А где мы будем жить? – допытывался Измайлов. – На постоялом дворе? Слушайте, там, наверное, девушки будут. Мне Черкалин рассказывал, что в таких поездках многие из наших становятся Донжуанами. – Чего? – насупил брови Ильин. – Сергей, ты едешь работать, а не достоинством по сторонам крутить! Постыдился бы! – Да ладно, – засмеялся парень. – Если всё шито-крыто, почему бы и нет? Ой… Изабелла Владиславовна, бедняжка, как она без Вас? – Я сам боюсь подумать. Помимо вопроса, озвученного другом, Дмитрия волновал ещё один: «Как я без неё?» *** Дома Дмитрия Сергеевича ждала заплаканная супруга с известием о кончине Тимофея. Это повергло жандарма в такой шок, что он просидел целую минуту, уставившись в одну точку. – Я пришла к нему, принесла чай и одеяло, – всхлипывала Изабелла. – Хотела, чтобы он согрелся, ведь в усадьбе прохладно. Позвала его по имени, он не ответил. Наклонилась, потрогала лоб – холодный, как лёд… – на этих словах девушка припала к груди мужа, орошая его униформу слезами. – Почему именно Тимофей?! Почему?! Как мы не доглядели?! – Мы не виноваты, – сказал Дмитрий. – Тимофей прожил долгую, хоть и не очень насыщенную жизнь. Он был стар, болен, и сильно скучал по твоим родителям. Подозреваю, что с ним случилось то же самое, что с Владиславом Константиновичем: сердце не выдержало. – Я редко разговаривала с ним в последнее время. А ведь этот мужчина был самым верным другом моих родителей. Он видел их такими, какими не видели ни я, ни Модест, ни Калерия. Я стеснялась его расспрашивать… Думала: старенький человек, зачем ему часто досаждать? – Ты всё делала правильно. Тимофей рассказывал тебе то, что считал нужным. Ему бы не хотелось, чтобы ты ежедневно сыпала соль на его старые раны. – Вот теперь моё детство окончательно ушло… Белла сползла на пол и ощутила, что сию секунду произойдёт что-то ещё: землетрясение, потоп, обрушение потолка, вторжение янычар... Ей захотелось удушиться, выйти из окна, а лучше бы вовсе не рождаться. – Детство не ушло, пока живы люди, помнящие тебя ребёнком. Как видишь, я здесь. Дмитрий понятия не имел, как сказать супруге о своём грядущем отъезде. Он очень надеялся на Тимофея: что сёстры не останутся одни, что им будет с кем почитать сказки и поговорить, в чьих объятиях спрятаться во время метели. Но теперь… – Я сам озабочусь организацией похорон. Нужно уложиться в два дня. – К чему такая спешка? – спросила девушка. От плача её голос стал хриплым. – Постарайся вздремнуть. Утром я всё объясню. – Утром? Нет, я не могу ждать. Говори сейчас. – Белла, сейчас не лучшее время. Я не хочу тебя травмировать. – Бог с тобой, Дима. Хуже мне вряд ли станет. – Я должен уехать на задание. В ту деревню, о которой тебе рассказывал. Белочка сжала ладони в кулаки. – На неопределённое время? – уточнила она. – Я постараюсь вернуться как можно скорее. Но это зависит не только от меня. Изабелла выглядела такой изломанной, что Дмитрий боялся к ней прикасаться: казалось, она тотчас рассыплется на крохотные частички звёздной пыли. – Пожалуйста… Изабелла иногда подшучивала над Алёной за её излишнюю покорность и неумение прожить без Модеста и нескольких дней. Но сейчас сама готова была броситься мужу в ноги с криком: «Не уезжай!» Один бог видел, как страшно ей оставаться в усадьбе, стены которой совсем недавно увидели очередную смерть; в полном одиночестве, не считая сестры, о которой она не сможет позаботиться, пока не придёт в себя. – Тише, Белюня. – Не оставляй меня! – её пальцы втиснулись в его плечи с такой силой, что чуть не оставили синяки. – Прошу, умоляю! Я здесь погибну, и Калерия вместе со мной! – Ты всегда знала, кем я работаю, – Дмитрий Сергеевич высвободился из цепкой хватки супруги. Её волосы шёлком хлынули на его грудь. – Зачем ты рвёшь мне душу? – Тогда возьми меня с собой! А Калерию я отправлю к дедушке. – Нельзя, Белюня, – сердце Дмитрия отбивало ритм, сравнимый со стоном шаманского бубна. – Отчего же нельзя? – Это опасно. Да и попросту не положено. – Тогда поклянись, что вернёшься, – Белочка уставилась в пустоту. Её венчанный супруг и милый друг одной фразой выжал её до последней капельки крови. – Неважно, когда и в каком состоянии. Хоть через полгода, хоть через пять лет. Хоть без ног и рук. Но живой. Ты обязан быть здесь, – она ткнула пальцем в пол. – Иначе я не знаю, что с тобой сделаю. – Мышка! Я начинаю тебя побаиваться. Какую страшную участь ты мне пророчишь! Я вернусь в целости и сохранности. Белочка молчала. Ей ещё предстояло успокаивать Калерию. *** Два дня прошли для Беллы как в пелене. Она почти не принимала участия в ритуальных хлопотах, потому что, во-первых, постоянно плакала, а, во-вторых, Дмитрий Сергеевич всеми правдами и неправдами ограждал её от этого. Но на похоронах одного из самых преданных друзей семьи Оболенских присутствовали и она, и Калерия. Бывшего крепостного похоронили неподалёку от господ, с почестями и панихидой. Вернувшись домой, Изабелла почувствовала себя настолько вымотанной, что уснула на диванчике в коридоре, не раздевшись, а проснулась в спальне, укрытая двумя одеялами. Первым вопросом, всплывшим в голове у девушки после пробуждения, стал вопрос: «как мы будем жить?» Она давно перестала замечать, что весь быт лёг на плечи Дмитрия. Относилась к этому как к чему-то естественному. Он давал ей деньги на продукты и на другие расходы, он ремонтировал дверцы шкафчиков и комодов, даже ванну и плиту он чистил! Помимо прочего, Дмитрий помогал Калерии с учёбой. Ему удавалось сохранять самообладание там, где Белочка кричала: «Хватит в окно смотреть! Полтора часа над одной задачей сидим, я в твои годы их как орешки щёлкала!» – Всё не так плохо, – стала успокаивать себя Белочка. – У меня появилась возможность посвятить себе уйму времени. Встречусь с Алексеем, поговорим о Еве. Схожу на кладбище, подкрашу оградки. И таблетки пить не буду. А то у меня от них в голове шумит! Через пять минут девушке удалось воспрянуть духом, но вдруг на первом этаже вдруг послышался звук множественных шагов. Белла с головой укрылась одеялом. – Изабелла! – прогремел голос вошедшего в комнату Дмитрия. – Вставай, душа моя. – В чём дело? К нам кто-то пришёл? – Сейчас всё увидишь. Но Белла не смогла поднять своё одеревеневшее тело с кровати. Дмитрий протянул жене руку, разгладил подол её платья, наскоро расчесал её волосы, накинул на её острые плечи шаль крупной вязки, и вывел свою красавицу на лестницу. – Объясни, что происходит? – паниковала Белочка. – Я должен тебя кое-кому представить. – Но я не хочу! Дмитрий Сергеевич! Дима! – поведение мужа натолкнуло Беллу на запредельно жуткие мысли. Уж не собрался ли он кому-нибудь её отдать или продать? В коридоре стояли десять мужчин. При виде них Изабеллу едва не сразил обморок, но супруг лишь кивнул: всё, мол, нормально. – Изабелла, познакомься, – сказал он. – Слева направо: Алексей Константинович, Владимир Андреевич, Станислав Михайлович, Валерий Никифорович, Егор Евгеньевич… Имена остальных присутствующих молодая барыня не расслышала из-за звона в ушах. – Фамилии называть не буду, дабы ты окончательно не запуталась. Мужчины, это Изабелла Владиславовна, моя дражайшая жена. Гости смотрели на молодую аристократку с удивлением, переходящим в подозрительность. Их можно было понять: Белла тряслась, как бабочка на игле, а её пальцы стискивали ладонь мужа посильнее клешней. Они к ней даже не приблизились, а она была так напугана. Почему? – Эти люди будут охранять имение и вас с Калерией вплоть до моего возвращения, – подытожил Дмитрий Сергеевич. – З-зачем? Мы сами справимся. – Так будет спокойнее и мне, и вам. Эти мужчины очень ответственные, добрые и порядочные. Будь уверена, они вам и слова плохого не скажут. А чтобы вы не голодали, я нанял кухарку. Её зовут Ксения Семёновна. Сейчас она на кухне, готовит завтрак. Не будем её отвлекать. Позже лично познакомитесь. Белла потёрла правую бровь. Она допускала мысль, что Дмитрий приставит к ней охранника. Но всего одного и не на двадцать четыре часа в сутки! Получается, они с Калерией проведут несколько недель в большой компании чужих мужчин?! – Дмитрий, я не хочу так нагружать чужих людей. Почему они должны с нами возиться? У них наверняка есть свои собственные семьи. Каково будет их жёнам? – Помолчи, пожалуйста, – попросил Ильин. – Господа, думаю, вам не нужно напоминать, что с вами будет, если с моей супругой или с её сестрой что-нибудь случится. Мужчины закивали головами. Глаза Беллы округлились до размеров тарелок: – В смысле? Что с ними случится? Не нужно никого запугивать! – Я же просил тебя помолчать, – супруг взглянул на неё так, что девушке показалось, будто её кожи коснулись языки пламени. Высвободив свою руку из чужой ладони, Белочка побежала к лестнице, достигла своей комнаты и бросилась на кровать. – Как много Дмитрий на себя взял, – процедила она. – Мы заключали брак на совершенно других условиях! Он должен был соблюдать дистанцию и не вмешиваться в мою жизнь! И что в итоге? Мы не прожили вместе и трёх лет, а он уже такое устроил! Двери отворились. В комнату вошёл Дмитрий. Судя по выражению его лица, он не понимал, что сделал не так, и по этой причине Изабелле хотелось его ударить. – Я оставлю тебе немного денег. Если всё будет нормально, через неделю вышлю побольше. – Да, господин, – Белочка поднялась с кровати и поклонилась. – Что с тобой? – Дмитрий Сергеевич полунасмешливо изогнул брови. – Простите, повелитель. Вам что-то не по нраву? – Да, актёрских способностей тебе не занимать. Только я – не самый благодарный зритель. Да и цветов у меня нет. Почему ты так враждебно держишься? – Почему?! Ты на неопределённое время оставляешь меня с десятью чужими мужчинами! Покажи мне ещё хотя бы одного мужа, осмелившегося так поступить со своей женой! – Это для блага тебя и Калерии. – Сколько ты им заплатил?! Я дам вдвое больше, и они завтра же покинут усадьбу! – Не надейся, – победно улыбнулся жандарм. Белле захотелось сломать уголки его губ, но она могла только задыхаться от своего бессилия. – Ты думаешь, что я – такая же, как Алёна? О, ты плохо меня знаешь! Я никогда никому не повинуюсь! Скорее порежу вены, спрыгну с крыши или застрелюсь из твоего пистолета! И этот грех будет на тебе! Ты сгоришь в аду! В таком же, в каком я горю каждый чёртов день! – Ну, застрелиться из моего пистолета у тебя не получится. Я очень хорошо его прячу. Потеряв над собой контроль, Изабелла бросилась к мужу и занесла руку для пощёчины, но он мгновенно перехватил её за запястье. Девушка ойкнула. – Запомни, никто не смеет меня бить, – прошептал Ильин, наклонившись к её уху. – Ник-то. Даже ты, Белюня. Успокоилась? – Не трогай меня, – пересохшими губами попросила аристократка. – Я всё понимаю, – его голос становился мягче с каждой секундой. – Но если ты веришь мне, поверь и этим людям. Они не навредят тебе, клянусь. Никто тебе не навредит, пока я жив. – Прости, – шесть букв больно царапнули горло Беллы. Она ненавидела проигрывать. Но рушить отношения с Дмитрием ей не хотелось ни при каких обстоятельствах. – Ты очень хороший. Если бы не ты, моё бездыханное тело давно бы вынесли из усадьбы. Я стараюсь владеть собой. Но не всегда получается… У меня очень много душевных травм. Я не могу оставить своё прошлое позади. Ем его каждый день с кашей, ложка за ложкой. Мои слёзы не высыхают, а сердце не перестаёт кровоточить. – Изабелла, моя милая девочка. Сколько в тебе нежности и доброты, столько и слёз. Я не могу пережить это вместо тебя, но могу прожить это с тобой. Всё будет хорошо, – Дмитрий взял свою возлюбленную за руку. Боже, какая холодная у неё лапка! – Мне нужно ехать. Товарищи ждут. – Не прощайся со мной, не надо, – Белочка спрятала лицо в ладонях. Она была в непередаваемой тягости. – Мне так будет проще. Я буду считать, что ты просто вышел на террасу. – Я вернусь, – улыбнулся Дмитрий Сергеевич. И, прежде чем выйти из комнаты, напомнил: – Пиши мне обязательно. *** – Белочка, мне нужен отдых от учёбы, – заявила Калерия следующим утром. – С какой радости? – из вредности уточнила Белла. На самом деле она уже знала, что пойдёт сестре навстречу. Лерочка очень устала и выглядела болезненно. Немудрено: всю ночь оплакивала Тимофея и не могла смириться с отъездом Дмитрия, считая, что тот бросил их в трудное время. Чужие мужчины в доме напрягали её не меньше, чем Беллу. В итоге сёстры решили не выходить из спальни до глубокого вечера. Булочки и книги были у них под боком, а больше они ни в чём не нуждались. – Мне плохо, – пожаловалась Калерия. – Почему мы не могли уехать в Петербург до возвращения твоего мужа? – Могли, – Белла крепче обняла сестру и укрыла их обеих одеялом. – Я не захотела. Неудобно дедушке на голову сваливаться. – Зато сейчас очень удобно! Чужие дядьки окружили нас, как стая акул! Зачем они нужны? – Не я их сюда притащила. Все вопросы к Дмитрию Сергеевичу. Вот он приедет, и сможешь высказать ему всё в лицо. Между нами говоря, даже эти дядьки лучше, чем его мать. Тем временем в коридоре собрались все временные попечители прекрасных дам, включая кухарку. Каждый из них желал чем-то поделиться. – Да… – рассёк тишину вздох темноволосого, кареглазого Алексея Константиновича. – Признаться, не ожидал. Вот это работёнку нам Дмитрий Сергеевич подкинул! Он со мной дольше всех разговаривал. Сказал, что эта Изабелла какая-то больная-разбольная, нежная-пренежная. То ей нельзя, это нельзя. Дышать в её сторону нежелательно! Велел следить, чтобы она на улицу без шарфа и перчаток не выходила, и вообще, пределы имения не покидала. Вручил мешок мазей и таблеток, я аж за голову схватился. «Вот эти, – говорит, – давать сразу после еды, а эти – на ночь, чтобы сон был крепким». Я что, курица-наседка, за ней носиться? – Это полбеды, – поддержала товарища по несчастью кухарка: полнотелая, русоволосая женщина лет сорока. – Вы ещё не знаете о его указаниях насчёт питания. Мне говорить страшно! Ни жирного, ни солёного, котлеты – только без добавления хлеба, заменить его измельчёнными овощами или манной крупой, компот – только из сухофруктов или смородины, другой наша принцесса не пьёт. В кашу натирать яблоко, про сахар не забывать, но не перебарщивать… – Да что ты сетуешь? – одёрнул её подтянутый, но круглолицый блондин Станислав Михайлович. – Мне поручено продукты закупать. Честное слово, лучше бы готовил! Аристократка, голубая кровь… А если я не замечу пятнышко на яблоке или вмятину на пирожном? Изабелла нос отвернёт, а мне от Дмитрия Сергеевича прилетит по первое число! – Меня больше интересует, зачем он нанял так много людей, – вставил свои пять копеек ещё один мужчина. – От кого настолько усиленно нужно охранять дом и двух девчушек? С этим бы один человек справился. За каким хреном мы толпой будем тут сидеть? – Ладно тебе, – неожиданно смягчился Алексей Константинович. – В доме много ценных вещей. Подозреваю, что одно кресло или диван стоят целое состояние. Не дай бог воры нагрянут, разве один мужчина сможет им противостоять? Хорошо, что нас много. Да и в компании время коротать веселее. Будем в шахматы играть, газеты читать. И вообще, за такие деньги, – он перешёл на шёпот, – грешно возмущаться! – Да, заплатил Дмитрий Сергеевич немало, – согласился Валерий Никифорович – самый старший из гостей. – Да и когда ещё нам подвернётся возможность пожить в столь роскошных апартаментах? Потом перед друзьями похвастаемся. Жаль только, что они могут не поверить, а приводить сюда никого нельзя. – Так прям и нельзя, – фыркнул Станислав Михайлович. – Думаю, если подружиться с Изабеллой Владиславовной, она пойдёт нам на уступки. Девушка она вроде добрая, хоть и избалованная. – Не знаю, что здесь роскошного, – Ксения Семёновна окинула интерьер коридора недоуменным взором. – Мрак! Как подумаю, что мне придётся провести в этой гробнице не одну неделю, сразу плохо делается. И зачем я, дура, дала слово Дмитрию Сергеевичу? – Хватит языками чесать, – снова успокоил всех Алексей Константинович. – Наших дам что-то не видно, не слышно. Пойду проверю их. Но прежде чем он поднялся на второй этаж, на лестнице появилась сама хозяйка дома. Да, спустя полчаса моральной подготовки она отважилась на пятиминутный разговор. Когда были живы родители, в дом несколько раз привозили новых крепостных. Белле было грустно смотреть на это, но она не подавала виду, так как остальные считали происходящее нормальным. Сейчас – похожая ситуация. Только место рабов заняли свободные люди, которым её муж много заплатил. Зачем их бояться? Они не сделают ей ничего плохого: знают, что Дмитрий Сергеевич за своё истеричное сокровище любому глотку перегрызёт. К тому же, какой пример она подавала Калерии? Насмотревшись на старшую сестру, девочка тоже будет чураться незнакомцев как чёрт ладана, и жить с мыслью «нас окружают враги». – Доброе утро, – поздоровалась Белочка. Она вправду выглядела как королева перед своими подданными: длинное платье, разметавшиеся по плечам волосы, ровная осанка, изящная походка. Не хватало только блеска в глазах и самого главного – короны. – Здравствуйте, Изабелла Владиславовна, – хором ответили мужчины. – Зовите меня просто Беллой. Мне очень приятно, что ради заботы обо мне и о Калерии вы бросили свои дела. Но Дмитрий Сергеевич перегнул палку. Мы не нуждаемся в постоянной опеке. Девушке стало смешно. Муж начал душить её заботой почти как Ева когда-то. Судьба, словно издеваясь, отводила ей роли «приложений»: дочь Владислава Оболенского, муза Евы Тайловой, жена жандарма Дмитрия Ильина. Где же её настоящее «я»? – Простите, Белла, но мы не уйдём, – сказал один из гостей. – Мы давно знаем Вашего мужа и не сможем нарушить данное ему обещание. – Я не прошу вас уходить. Просто не тревожьте меня по пустякам, хорошо? Я планирую с головой уйти в написание книг и картин, но у меня ничего не получится, если вы будете постоянно носиться вокруг меня с таблетками, кастрюлями и перчатками. Если мне или сестре что-нибудь понадобится, мы сами сообщим. А в остальном: располагайтесь, пользуйтесь ванной и всем тем, что находится на кухне. Можете достать из шкафчика в гостиной шахматы, карты и лото. Картины и статуэтки не трогайте. Книги берите только чистыми руками и проследите, чтобы после на переплётах не оставалось заломов. По ночам в доме бывает страшно, но со временем свыкнетесь. Будем надеяться, что Дмитрий Сергеевич вернётся очень скоро. Договорив, девушка пошла обратно в комнату. Попечители не знали, как реагировать. С одной стороны, их освободили от кучи лишних телодвижений и мышиной возни, а с другой, с Ильиным у них был иной договор! – Странная она, – произнесла кухарка. – Интересно, все богачи такие? С жиру бесятся, не знают, чего хотят. Ну, моё дело маленькое. Пойду готовить тушёные овощи к обеду. – А нам что делать? – задался вопросом Валерий Никифорович. – Может, в сад пойдём, покурим? – Да, пойдёмте, – согласились с ним товарищи. *** На землю падал снег, дул холодный северный ветер. Шёл седьмой час вечера, но солнце уже клонилось к закату. Серое небо заволокло облаками. Дмитрию Сергеевичу показалось, что вороны задевали их своими широкими крыльями. На его ладонь опустилась робкая снежинка, но тут же растаяла от соприкосновения с кожей. – Мама дорогая! Ну и глушь! – высказался Измайлов, пришпорив свою гнедую лошадь. Дмитрий Сергеевич готов был молиться на своего друга, озорство и смешливость которого резко контрастировали с серьёзностью и напыщенностью многих других служителей закона. Если бы не Серёжа, Дмитрий бы волком взвыл за сутки в пути. Вахмистр Егор Бадрунов – брюнет лет тридцати трёх, среднего роста, крепкий, но сутуловатый, с пушкинскими бакенбардами и очками на носу – тоже был немногословен. Мария Антуанетта, идя к гильотине, чувствовала примерно то же, что он, сидя в седле. – Я хочу есть и пить, – снова донеслось от Измайлова. – У тебя вода закончилась? – поинтересовался Ильин. – Нет. Но я хочу не воду, а чай или кофе! – Ты сейчас по шее получишь. Потерпеть не можешь? Егор, как ты себя чувствуешь? Ничего, что я на «ты»? Наверное, это бестактно, ведь мы не очень близко знакомы. – Всё нормально, – закивал головой Бадрунов. Он знал о заслугах Дмитрия Сергеевича и чтил его почти как бога. – Я замёрз, а в остальном, терпимо. – Тут остановимся, – скомандовал Ильин, потянув за вожжи. Его вороной конь по кличке Дантес тут же застыл на месте. – Вы отдохните, а я поищу постоялый двор. Если я правильно сориентировался на местности, он недалеко. Ротмистр направился по извилистой тропинке. Сергей преувеличил, деревню нельзя было назвать захолустьем. Дмитрий сразу приметил две торговые лавки и медпункт. Во дворах многих домов были пристройки и колодца, стояли лошади. А вот людей ему встретить не довелось. – «Боятся, наверное, – догадался мужчина. – По домам прячутся». Он шёл около десяти минут. Солнце совсем спряталось, и жандарму, который и днём плохо видел вдаль, приходилось напрягать глаза, дабы что-то разглядеть. – Наверное, я свернул не туда, – сказал он. – Дома остались позади, здесь пустырь. Но вдруг мужчина заметил силуэт сидящей на земле девушки. Или хрупкого юноши? Да неважно. Главное, это был человек! – Простите, – заговорил он. – Я заблудился, не могли бы Вы мне помочь? Ответом ему стал пронзительный визг. Теперь Дмитрий Сергеевич убедился, что перед ним дама. Белла, наткнувшись на осиное гнездо в саду, кричала так же. – Успокойтесь, я всего лишь хотел… – Помогите! Люди! – заверещала незнакомка и, подскочив на ноги, побежала куда глаза глядели. – Ну и дела, – усмехнулся Дмитрий и устремился за ней. – Убивают! Спасите! Кто-нибудь! Здесь маньяк! – Какой маньяк, дурная? Остановись! Незапланированная погоня продолжалась ещё две-три минуты, и жандарм думал, что вот-вот на эти нечеловеческие вопли прибежит половина деревенских жителей, чтобы поднять его на вилы. – Он меня убьёт! – в последний раз крикнула девушка и вдруг, поскользнувшись, упала в снег. Дмитрий подбежал ближе и протянул ей руку. – Успокойся, – попросил он. – Я не маньяк. Я ротмистр. Незнакомка забарахталась в сугробе, но от помощи отказалась. У Дмитрия появилась возможность её разглядеть: волосы до плеч, короткий полушубок, стройное телосложение, длинные ноги, сапоги до колен… – Ротмистр? Кто это? – спросила девушка, обдав его перегаром. – Это чин. Проще говоря, я служитель закона. Надо же, выпившая, а так бегаешь. – Из Москвы прислали, что ли? – дамочка сверху вниз посмотрела на псевдо-маньяка. А тот был очень хорош! Высокий, слаженный, и в плечах – косая сажень. Давненько она таких не встречала. – Да. Будем знакомы, Ильин Дмитрий Сергеевич. – Алевтина, – кокетливо улыбнулась девушка и протянула ему руку для поцелуя, но Ильин не заметил или не понял её жеста. – Ох и напугали Вы меня, Дмитрий. Я уж думала, отжила своё. Для нас тут каждый день как последний. – Понимаю. Но что ты в таком случае делала вечером на пустыре? Ничего, что я на «ты»? – Ой, какие мои годы! Домой возвращалась, решила путь срезать. Упала и не могла встать, вдруг слышу, кто-то приближается. Сразу душа в пятки ушла! И никто на крики не прибежал! Скоты… Человек на помощь зовёт, а им дела нет! – Да, от людского бездействия происходит большинство бед . Я хотел, чтобы ты подсказала мне, как пройти на постоялый двор. – Такому красавцу подскажу что угодно, – широко улыбнулась Алевтина. – Поддержите меня под локоток, будьте любезны. Боюсь не устоять на ногах. Идите сначала прямо, потом налево, пока не увидите заброшенный дом с черепичной крышей, затем направо, там будет пролесок… Ой, зачем распинаться, я Вас провожу! – Уверена? Тебе бы лечь спать. – Вы сомневаетесь во мне? Сначала я Вас провожу, потом наоборот. Вы ведь не допустите, чтобы девушка добиралась обратно одна? – Разумеется, не допущу, – согласился Дмитрий Сергеевич, и они пошли к постоялому двору, надеясь, что более ничего не случится. *** – Ты туза королём бьёшь? Вот баран! Отдай сюда, – Измайлов потянулся к пятой карте противника и забрал её, несмотря на протесты со стороны оного. – Тебе высокая масть не положена. Сиди со своими шестёрками да десятками. – Слушайте анекдот! – попросил грузный мужик в подпоясанном кафтане. – Сенатор совсем не читал дел, только подписывал своё имя. Его спросили, для чего? А он ответил… – Кто следующий ходит? – перекричал его парень в фуфайке, тем самым лишив собравшихся возможности узнать концовку анекдота. – Я, – оживился Бадрунов, поправив съехавшие на нос очки. – О, мне сегодня удача улыбается. – Принесите нам водки и солёных огурчиков, – громко крикнула Алевтина. Час назад девушка пришла на постоялый двор в компании трёх жандармов (Дмитрий был во всём лучше остальных двух), но до сих пор не ушла обратно. – Дмитрий Сергеевич, Вы ход пропустили? – поинтересовался Измайлов. – Что? – встрепенулся Ильин. – Мне, в отличие от Егора, сегодня не везёт. Не карта, а дрянь какая-то. Владимира Витольдовича напоминает. Ответом ему был смех сослуживцев. Дмитрий не заметил, как напился до плохой координации движений. Он всегда был против алкоголя и презирал всех пьяниц, за исключением Владислава Оболенского в его последние годы, но, видимо, настал момент, когда даже ему потребовалось расслабиться. Здесь не было ни вышестоящих, ни Изабеллы, отовсюду раздавались песни и шутки, кипела другая жизнь… – А расскажите что-нибудь о своей нелёгкой службе, – попросила Алевтина, положив на его плечо красивую смуглую руку. – Пощади меня, – взмолился мужчина. – Я не в состоянии. Пусть Сергей расскажет. С ним приключалось много забавных историй. – Дмитрий Сергеевич, мне нехорошо, – пожаловался Измайлов, который тоже был пьян до зелёных чертей. – Боюсь, скоро стошнит. – Только не за столом! Выйди на улицу. – Друзья-товарищи, как мы завтра будем проводить расследование? – спросил Бадрунов. – Мы ведь с постелей раньше часа дня не поднимемся. – Ничего подобного, – не согласился Ильин. – Я уже в шесть утра на ногах буду! И вас разбужу. Принесли новую бутылку и закуски. Прозвучало несколько тостов, быстро сменившихся частушками. Измайлов не мог отвести взгляда от Алевтины, а точнее, от её волос цвета горького шоколада и от большой груди. Сама девушка проявляла явный интерес к его наставнику, но последнего это мало заботило. – Доигрываем партию и идём спать, – дал указание ротмистр. – Иначе завтра весь день будем как сонные мухи. – Нет, – заныл Сергей. Как для самого молодого из компании, для него здесь всё было ново, а посему жутко интересно. – Давайте подольше посидим. – Ты думаешь, развлекаться сюда приехал? – разозлился Дмитрий, но его вдруг сразила дремота. Проснулся он в своём номере. С губ сразу сорвалось старое как мир «твою мать». Оказывается, он успел забыть, что такое похмелье. Словно в голову натолкали кирпичи, а в руки и ноги – вату. Дмитрий осмотрелся вокруг. Скромный, но приятный глазу интерьер: тумбочка, письменный стол, кресло, деревянная кровать, застланная постельным бельём, видевшим ни одно поколение постояльцев. (Через деревню пролегал прямой путь в город, поэтому тут частенько останавливались на ночлег). Часов поблизости не было, но жандарм догадался, что проспал. – Надо будить этих оболтусов, – вздохнул Ильин. Он знал, что Измайлов расположился в соседнем номере, поэтому постучал в одну из стен, на шумоизоляции которых строители хорошо нагрели руку. Через пять минут к нему пришёл сослуживец, вид которого кричал: «Выбросьте меня на свалку и забудьте навсегда!» – Серёж, доброе утро, принеси водички, пожалуйста, – попросил Ильин, едва заметив его. – Как на службе, как Измайлов и растяпа, а как воды с похмелья подать, так сразу Серёжа! – Сергей Фёдорович, будьте так любезны… – Вот, такое обращение мне нравится, – засмеялся парень. – Ну-ка, принеси воды, иначе по шее получишь! Измайлов быстро скрылся из виду и так же быстро вернулся с графином воды. Утолив жажду, Дмитрий Сергеевич почувствовал себя намного лучше. – Спасибо. Что мы вчера пили? – А Вы не помните? Сначала вино, а потом водку. Вот так бывает, Дмитрий Сергеевич. Даже блюстители правопорядка подвергаются дурному влиянию далёких от цивилизации людей! – Не умничай. А где Бадрунов, не знаешь? – Этот пень с пяти утра сам не спит и другим не даёт! Ходит по коридору, топает как слон в посудной лавке. И зачем мы взяли его с собой? – Сергей заговорщески прищурился и вдруг огорошил товарища вопросом: – А у Вас с Алевтиной что-нибудь было? – С кем? – не сразу понял Дмитрий. – С той смуглой девушкой? Нет, конечно. Видишь же, я один проснулся. – Не волнуйтесь, я никому не скажу, мне просто интересно, как она? Огонь или так себе? – Перестань говорить пошлости! – Ну, простите меня, дурака. Я иногда забываюсь. Но больно уж девушка хороша! И бёдра, и ноги от ушей… Но с Вашей женой всё равно рядом не стояла. Видно, что деревенщина. – Я запрещаю тебе упоминать мою жену в подобных разговорах, понял? Ильин ощутил укол совести в самое сердце. Пока Белла захлёбывалась слезами и молилась, чтобы он благополучно добрался до места, он пил и играл в карты. Хорошо, что она не стала свидетельницей его позора! – Иди умываться и переодеваться, – дал он указание Измайлову. – Через десять минут поедем опрашивать жителей и искать зацепки. – Дмитрий Сергеевич, давайте позавтракаем, – попросил парень. – Я почти не спал, у меня сильно болит голова. А Вы ещё еды хотите меня лишить! Откуда силы-то на работу взять? – Поблизости есть торговая лавка. – Значит, на московских станциях пирожки покупать нельзя, потому что их из собак делают, а в деревенских лавках – можно? А если я потом неделю пролежу с пищевым отравлением? – Ну… – Дмитрий замялся. В словах друга была толика правды. – А что ты предлагаешь? Я из дома ничего, кроме хлеба, не взял. Мне было не до сборов, я занимался организацией похорон нашего с Изабеллой друга. – Да, Вы говорили. Может быть, посмотрим, какие продукты имеются на кухне, и что-нибудь из них соорудим? – Тебе лишь бы не работать, – картинно закатил глаза ротмистр. – Нарочно время тянешь. За окном светало. День вступал в свои полные владения. Нужно было поторапливаться. *** – Алексей Константинович, я хочу прогуляться по городу. Белла злилась и на себя, и на мужа, и на людей, оккупировавших её родной дом без её прямого согласия на это. Почему она, дочь влиятельных господ, аристократка и известная в городе художница, должна отпрашиваться на прогулку, как бесправная крестьянка?! Осталось только руки сложить и поклон отвесить! – Изабелла, я думал, мы уже обо всём договорились, – ответил Алексей Константинович. Он читал газету, пил чай, купленный на заплаченные Дмитрием Сергеевичем деньги, и имел очень довольный вид. – Мы с сестрой вторую неделю сидим взаперти. Шаг влево, шаг вправо – расстрел! Это, по-вашему, нормально?! – Не кричите, пожалуйста. Мы лишь исполняем наказ Дмитрия Сергеевича. Зачем Вам в город? Если хотите что-то купить, скажите мне, а я передам Станиславу Михайловичу. Не пройдёт и часа, как он всё принесёт. – Послушайте, я не комнатное растение! – Не нужно всё так воспринимать. Вам очень повезло с мужем. Я живу на свете сорок лет, но впервые вижу, чтобы мужчина так оберегал свою женщину. – Это не забота, а диктатура! – воскликнула девушка. – Называйте вещи своими именами! – Давайте не будем портить друг другу расположение духа. Если хотите подышать свежим воздухом, пройдитесь по саду. Там утром снег расчистили. – За мной даже во время прогулок наблюдают из окна! – Изабелла села в кресло и так сильно вцепилась в волосы, что костяшки пальцев побелели. – Вы боитесь, что я сбегу через дырку в заборе? Или что сделаю подкоп? Я не знаю, что Дмитрий Сергеевич о себе возомнил, но чувствую, что скоро захочу расторгнуть брак. – Ну-ну, не горячитесь, – испуганно выдохнул Алексей Константинович. – Это временно. Он вернётся, и всё наладится. – От него уже неделю нет вестей. А вдруг его ранили? Боже, почему он не остался?! Его угробят на этой чёртовой службе! – Да, нелегка доля жён жандармов, – ответил мужчина. Изабелла казалась ему талантливой и интересной. На её картины было приятно смотреть, они вызывали очень положительные эмоции, в отличие от мутноватых полотен её отца. Она красиво изъяснялась, почти всегда была доброжелательна и вежлива, но при этом очень инфантильна и избалована; было видно, что воспитывалась в семье, где родители не смогли поставить себя так, чтобы ребёнок боялся сделать то, что ими не одобрено, а потом вышла замуж за Дмитрия, который по сей день был готов сдувать с неё пылинки. Будет печально, если со временем она превратится в неспособный влиться в общество ноль, которому все должны. – Не понимаю, куда себя деть, – прошептала девушка, обращаясь уже не к собеседнику, а в пустоту. – Даже творчество не помогает. Если бы Дмитрий знал, как я живу, и что чувствую, он бы непременно приехал обратно! Молодая барыня сорвалась с места и побежала в свою комнату. Там сидела Калерия. Лицо у неё было мрачнее тучи. Она скучала по Тимофею, Еве, Ане, Дмитрию, и очень хотела разделить бремя Белочки, но не знала, как это сделать. – Давай отметим рождество? – предложила Лерочка, посмотрев на сестру грустными глазами. – Дом украсим? Поставим на подоконники ёлочки в горшочках, повесим хвойный венок на двери, распишем окна красками. – Рождество, говоришь, – задумалась Белла. – Да, давай. У нас будет большой праздничный стол и много декораций. Я напишу письмо Дмитрию Сергеевичу, а потом мы начнём вырезать снежинки из картона. Хорошо? – Ура! – крикнула Калерия. Она не была избалована развлечениями, праздники в её жизни случались редко. Поэтому от мысли, что они с Белочкой будут заняты общим делом, девочка быстро повеселела. Изабелла села за стол и начала писать: «Дмитрий, почему от тебя уже неделю нет вестей? Мне очень страшно, обидно и горестно. Я чувствую себя заключенной в покаянной яме. Мои глаза не просыхают от слёз и постоянно устремлены на заветную дорогу, по которой ты возвращался домой. Чужие люди не упускают меня из виду и выполняют любые мои поручения. Но я не хочу, чтобы они подходили ко мне, разговаривали со мной, вообще, как-то взаимодействовали. Калерия ночами плачет и ворочается. Каждое утро спрашивает о тебе, а мне пока нечем её обнадёжить. Сегодня она предложила украсить дом к рождеству, я согласилась. Сейчас мы будем вырезать снежинки. Дмитрий, я очень надеюсь, что с тобой всё в порядке, и гоню от себя ужасные мысли. Зачем ты поехал туда?! Неужели тебя никем нельзя было заменить?! Как у тебя с деньгами? Если нужно, я вышлю немного со следующим письмом. Обнимаю тебя крепко-крепко». *** Модест взглянул на двери, прислушался и, убедившись, что поблизости никого нет, достал из настенного шкафа бутылку вина. – Скоро собственной тени бояться начну, – прошептал он. – Кому здесь быть среди ночи? На подоконнике в ряд лежали дозревающие яблоки. Парень взял одно из них, обтёр полотенцем, надкусил и поморщился – кислятина, но в качестве закуски сойдёт. Он налил чуть меньше половины стакана – специально, чтобы распробовать – вино имело вишнёвый привкус и аромат. – Ну, с богом. Может, хоть алкоголь поможет мне уснуть. – Вы уже по ночам пьёте? – вдруг раздалось сзади. Модест выронил яблоко и обернулся. На него смотрел Кирилл. – Дурак! – горячим шёпотом выпалил дворянин. – У меня душа в пятки ушла. Нельзя так пугать! – Простите. Я думал, Вы слышали, как я вошёл. – Тише! Не дай бог, дедушка узнает, чем я тут занимаюсь! Кстати, присоединиться не желаешь? – А давайте. Только немного. Не хочу утром проснуться с головной болью. – Дедушка расслабился, – засмеялся Модест. – Раньше алкоголь в столовой не держал и ключи от винного погреба прятал. А теперь одна-две бутылки в шкафчике всегда есть. Мы одну опустошим до половины, потом воды добавим, он ничего и не заметит. – Он стал нам больше доверять, – вздохнул Кирилл. – А мы вот чем ему отвечаем! – Давай хотя бы ты не будешь действовать мне на нервы? Либо наливай, либо иди отсюда. Вино с булькающим звуком ударилось о стаканы. Модест сделал глоток и блаженно закрыл глаза. На минуту в столовой повисла тишина, а затем Кирилл потряс друга известием: – Представляете, Вера с Арсением приехали в Петербург! Модест поперхнулся кусочком поднятого с пола яблока. – Я подумал, что не имею права утаивать это, – объяснил Никольский. – И Арсений писал, что Вера хочет с Вами встретиться. Теперь Вы можете подготовиться, придумать, что ей скажете. – Я ничего не скажу, – продребезжал Модест, снова потянувшись за бутылкой. – Потому что не собираюсь с ней видеться. Что эта мерзавка о себе возомнила? Если она приблизится к усадьбе, я лично дам ей по лицу. – Зачем Вы так? Она не сделала Вам ничего плохого. Наоборот, родила малыша… – И бросила его! – во весь голос сказал парень и сразу прикусил язык. – У них это, видно, семейное. Родители Веры тоже отказались от неё, когда она сбежала со своей свадьбы. Но дочурка их превзошла, нечего сказать. – Если бы она осталась, вы с Алёной дальше подвергали бы друг друга опасности, встречаясь в пустых комнатах и на чердаке. А так, вы перестали скрываться, поженились, ждёте второго ребёнка. Разве это не замечательно? Альберт притих. Чем он мог возразить? Вера была вежливой. И её вежливость – словно кольчуга из прочного металла. Она не захотела мешать их с Алёнушкой любви. – Думаешь, нам будет, о чём поговорить? – спросил он. – Вас никто не попросит разворачивать… Я забыл слово! Константин Борисович его недавно употреблял. Дискуссию, вот! Разворачивать дискуссию на целый день! Просто успокойте её, скажите, что с Владиком всё хорошо. Вас ведь всегда связывал только ребёнок. Губы Модест растянулись в улыбке. Ему было чем гордиться: красавица-жена, до которой Вере ещё ползать и ползать, смышлёный сын, у которого скоро появится брат или сестра, деньги… И почему он раньше завидовал этой дурнушке? Да она ведь не видела ничего дальше учёбы! К тридцати годам у неё будут больные ноги от постоянной беготни и плохое зрение от чтения при вечернем освещении. И замуж она выйдет в лучшем случае за сына библиотекарши, потому что мужчинам из высшего света не нужны дамочки с прошлым, любящие показывать коготки. – Если она отправит мне письмо, я приду на встречу. Но инициативу проявлять не буду, мне это ни к чему. Главное, чтобы Алёна ни о чём не узнала. – А я уже завтра увижу Арсения, – одновременно горделиво и трепетно заявил Кирилл. Он скучал по сыну, но не показывал этого. Постоянно на что-то отвлекался и находил утешение в письмах. – На целый день уйду из усадьбы, надеюсь, Константин Борисович не будет против. – Удивил ты меня, – засмеялся молодой дворянин, убрав стаканы. – Самая громкая новость за последние пять месяцев. Как уснуть-то теперь? – Попробуйте мысленно посчитать овец, я всегда так делаю. Спасибо за приятную компанию, – Никольский отвесил барскому внуку шутливый поклон. – Я пойду. – Да уж, – протянул Модест, оставшись в одиночестве. – Ну и дела. *** Дмитрий жарил картошку с грибами и поглядывал в покрытое ледяными узорами окно. Мороз на улице достиг тридцати градусов, постояльцы подворья кутались в кофты, но это мало помогало. – Дмитрий Сергеевич, когда есть будем? – спросил Измайлов, не отрывая взгляда от дымящейся сковородки. – Имей совесть, – ответил Ильин. – Я один на вас батрачу, а ты меня поторапливаешь! – Я бы сам пожарил, но не умею. Кстати, угадайте, куда я пойду сегодня вечером? – К чёртовой матери? – один гриб вылетел из сковородки, и Дмитрий кинул его обратно со словами: – Возвращайся, боец. Ты ещё не выполнил свою задачу. – Нет, в корчму! Выпью, познакомлюсь с кем-нибудь. – В какую корчму? Ты меня своими гулянками в гроб вгонишь! У нас расследование с мёртвой точки не сдвигается, а тебе всё равно. – Почему не сдвигается? Сегодня мы узнали новые подробности. В шайке пять человек, все мужчины среднего возраста… О, картошечка готова, да? – оживился парень, увидев, как Дмитрий Сергеевич снял сковородку с древней, как останки мамонта, плиты. – Ты понимаешь, что если так пойдёт дальше, мы в этой глуши просидим не то что до рождества, а до масленицы? Накладывай в тарелку. Нечего по сковородке вилкой скрести. Поведение сослуживцев сильно удивляло Ильина. Они вели себя так, словно оказались на отдыхе, и совсем не стремились домой. Днём делали вид, что работали, а вечерами отсыпались, играли в карты и смеялись так, что стены тряслись. – Позови Егора, – напомнил Дмитрий другу. Тот уже уплетал ужин так, что за ушами трещало. – Может, ну его? Нам больше достанется, – с набитым ртом ответил младший унтер-офицер. – Что Вы как в воду опущенный? По жене скучаете? Ничего, разлука для любви, как ветер для огня: слабую она гасит, а большую – раздувает. – Спасибо за цитирование Бюсси-Рабутина. Как раз то, чего мне не хватало в этот вечер. Вы с Бадруновым забываете, что чем дольше мы здесь без толку сидим, тем больше шансов, что злоумышленники откроют на нас охоту. – С тех пор, как мы приехали, в деревне не произошло ни одного поджога или грабежа. Подайте, пожалуйста, молоко. Очень вкусно, правда. – На здоровье. А вот мне кусок в горло не лезет. Пока вы с Егором страдали ерундой, я вспомнил рассказы свидетелей и попробовал нарисовать портрет главаря шайки. Вот, посмотри. Дмитрий достал из кармана своих штанов лист бумаги, развернул его и положил перед товарищем. Взору Сергея предстало изображение мужчины с грубыми чертами лица, глубоко посаженными глазами, тонкими губами и мощной шеей. – Я, конечно, не художник, как моя супруга, но кое-что могу. – Интересно, – вынес вердикт Серёжа, чуть не уронив на рисунок кусок картошки. – Только непонятно, как нам его искать. – Сначала прожуй, потом говори. Что ты как дитё малое? Ничего. Мы этого гада вместе с его компаньонами из-под земли достанем. Измайлов кивнул. Несмотря на сложности, ему хотелось верить своему авторитету. *** Модест смотрел на Алёну. Она была вся соткана из тепла, любви и света. Ворочалась на его коленях и не могла найти удобную позу для сна; обхватывала его шею тонкими руками, утыкалась ему в грудь и сопела, как ёжик. – Моя любимая, – прошептал юноша, поцеловав её в висок. – Скоро ты будешь ходить вразвалочку, как пингвинчик. Тебе не холодно? Хочешь, я принесу ещё одно одеяло? – Я не пингвинчик, – Алёнушка мило надула губы. – Ребёночек прибавляет в весе, и я вместе с ним. Вот рожу, и сразу похудею. А пока пусть растёт, малявочка наша. Ещё не родившаяся кровиночка стала для Алёны её главным сокровищем и незримым собеседником. Она рассказывала малышу обо всём на свете, пела ему песни и даже интересовалась его мнением, притворяясь, что он ей что-то отвечал, но старалась, чтобы этого никто не видел. Вдруг за помешанную примут? Она уже не могла жить без слабо ощутимых толчков (словно внутри рыбка махала хвостиком) и постоянно гладила свой живот. – Ты у меня самая красивая, – улыбнулся Модест. Позавчера он получил письмо от Веры. Оно состояло всего из двух строк: «Здравствуй, Модест. Пишет тебе Вера Абрамцева, твоя бывшая подруга и сожительница. Я ненадолго приехала в Петербург, не хочешь встретиться?» Подруга и сожительница, твою мать! А раньше, проглатывая его равнодушие и оскорбления, называла себя его невестой или женой. – Мне пора, – сказал Модест. – Не хочу заставлять друзей ждать. Алёна ему полностью доверяла и никогда не перечила. Даже если бы он сказал ей правду: так, мол, и так, я пойду на встречу с Верой, она бы просто попросила его одеться потеплее и аккуратнее переходить через дорогу. Но лучше всё же прибегнуть ко лжи во благо. – Только не напивайся, хорошо? – попросила Алёна, привыкшая к тому, что посиделки мужа с друзьями всегда заканчивались одинаково. – Я и не собирался. Как я выгляжу? Мне кажется, бежевые штаны к этому жилету не подходят. – Ты словно не к друзьям, а на свидание собираешься, – прищурилась Алёна. – Не говори ерунды. – Одежда подобрана очень хорошо. Но украшений я бы надела поменьше. – Я свою меру знаю, – Альберт и поднялся с кровати и подошёл к зеркалу во весь рост. На нём были яркая рубашка, атласный жилет, широкие штаны и, конечно, множество цепей на шее. Данный образ он составлял в надежде, что «Вера оценит, но не решит, что он ради неё расстарался». – Пойду, заберу Власлика у Константина Борисовича, – сказала Алёнушка. – Только на руках его не носи. Он тяжёлый. Уже не кусочек ветчины, а целый поросёнок. – Ой, Модесточка, – девушка склонила голову на плечо мужа. – С тобой никогда не соскучишься. Перед выходом Модест прихватил с собой несколько рисунков сына, которые тот создал, когда начал знакомиться с богатым миром цветов, пятен и форм, а так же портрет самого Владика в графическом стиле, нарисованный Белочкой на альбомном листе во время её пребывания в Петербурге. *** У Веры стильная причёска, зыбкие глаза цвета молочного шоколада на утомлённом лице, красивая шея и округлые плечи. А в ложбинке груди заметны жемчужные бусы. Модесту хотелось разорвать их и посмотреть, как жемчужины покатятся ему под ноги; услышать, как его бывшая невеста закричит: «Что ты сделал, идиот!» и начнет ползать на коленях по снегу, собирая их. Вера смотрела пронзительно, но улыбалась по-матерински нежно, склонив голову и приоткрыв алые губы. А затем медленно потянула руку к лицу своего первого возлюбленного. Модест попытался отстраниться; ели ему так показалось. Всё его существо тотчас утонуло в чёрных дырах чужих зрачков и в поглощающей их радужке. Стер-ва. – Давно не виделись, – сказала Вера. – Рада, что ты пришёл. В душе у Модеста всё забурлило. Он говорил, что без него она погибнет, что пойдёт на паперть с протянутой рукой, что будет жить в коробке на вокзале и писать ему с просьбой выслать денег на хлеб. А получилось иначе. Она – здорова, свободна и горда. И глядела победительницей. Да откуда в ней взялись такие смелость, сила духа и жажда перемен?! Где та Вера, которую он знал: серая мышка, затравленная своими родителями и старшей сестрой, не имеющая планов на жизнь и стыдящаяся своего «цыганского» цвета волос? – Ну, рассказывай, – разлепил губы юноша. – Зачем позвала? – Ты не рад меня видеть? – задала ответный вопрос Абрамцева. – Тебя это удивляет? Вера, ты сбежала от нас с сыном. Чего ты сейчас хочешь? – Тебе напомнить, почему я так поступила? Просто у кого-то была очень бурная личная жизнь. – Она остаётся такой по сей день. Мы с Алёной поженились и ждём второго ребёнка. Владик уже называет её мамой. Ещё есть вопросы? Вера стиснула кулаки. Возможно, Арсений, весь прошлый месяц советовавший ей не встречаться с Модестом, и вообще, забыть оного как страшный сон, был прав. Чего ещё она ожидала от этого хама, лентяя и невежды? Но идти на попятную было поздно. – Ночами хорошо спишь? Совесть не мучает? – Я ночами не сплю, а доставляю удовольствие красавице-жене, – пошловато улыбнулся Модест. – Идиот, – прошипела Абрамцева и почувствовала, как в уголках её глаз собираются слёзы. Не от ревности, нет; от досады. Она вспомнила свои унизительные письма родителям, сочувствующие взгляды Константина Борисовича, довольное лицо Алёны, возвращающейся в свою комнату после ночи с её несостоявшимся мужем… – Ты не имеешь права запрещать мне видеться с Владиком. – Наивная. Ты забыла, где живёшь? В нашей империи у дворянок прав чуть больше, чем у крестьянок. Всем управляют мужчины. Иди в суд, пусть там разберутся что к чему, а заодно похохочут над тобой, – Модест достал из кармана папиросы и закурил. – Мамаша, хоть бы игрушку Владику привезла. – Я хотела. Но просто не успела купить! – Ничего нам не нужно, – молодой аристократ пустил колечко дыма в сгустившиеся сумерки. – Уезжай и живи счастливо. Владика я тебе не покажу. И дело тут не в моей мнимой бессердечности. Я просто не хочу его запутывать. Малыш знает, кто его мама и папа, и одинаково любит нас с Алёной. Как я тебя ему представлю? «Это твоя вторая мама: та которая тебя родила, но не воспитывает?» Или «это чужая тётка, желающая на тебя поглазеть?» – Ты не сможешь всю жизнь утаивать от него правду! Неужели Алёна, эта девочка-припевочка, божий одуванчик, разделает твою позицию? Кто только не водится в тихом омуте! – Нет, не разделяет. Но ей тоже необязательно всё знать. Несколько минут прошли в молчании. Модест курил, а Вера раз за разом перечитывала слово «козлина», которое только что написала пальцем на снегу. – Что они с тобой сделали, а? – вдруг спросила она, едва не сломав ногти о скамью. – Кто? – Константин Борисович, Алёна, Кирилл… Да все в имении! Зачем ты им это позволил, Модест? – девушка положила на его плечо свою замёрзшую ладонь. Впервые за вечер бывшие возлюбленные встретились глазами. – Посмотри на себя. Даже в первые сорок дней после смерти Владислава Константиновича ты не выглядел так плохо! Бледный, под глазами круги, руки трясутся! Ты пьёшь, да? Модест почувствовал себя так, словно ему плюнули в лицо. – Редко, – ответил он и всхлипнул. – Долго держался. А осенью была годовщина смерти мамы… – Понятно, – не дала ему говорить Вера. – Сорвался. Домочадцы не осознают, что вредят тебе. Прости, но я – единственная, кто видела твои проблемы, а не закрывала на них глаза. – Молодец, возьми с полки пирожок. Вот мы с тобой целый час сидим в парке, успели замёрзнуть, всплакнуть и разозлиться друг на друга, но поговорить нам по-прежнему не о чем. – Я видела тебя таким, каким не видела даже Алёна. Ты неплохой человек: в тебе есть доброта, сострадание, чуткость. Ты любишь своего сына, сестёр и дедушку, чтишь память своих покойных родителей. И Алёну ты не просто использовал и бросил, а женился, как честный мужчина. Ты просто однажды пошёл не тем путём и вовремя не получил помощи. Но я искренне хочу, чтобы тебе стало лучше. И желаю тебе найти хорошего доктора и надёжных друзей. – Спасибо, Вера, – под кожей Модеста разлилось тепло. Он не знал, кому ещё нужно было услышать подобные слова. Но ему точно нужно. Это было даже важнее нотаций дедушки и благоговейных вздохов жены. – Прости, что всё так получилось. – Я давно простила. В случившимся больше виновата Алёна, нежели ты. Я всегда считала, что в ней есть что-то хитренькое. Только приехала и тут же начала ходить за тобой хвостиком! На усадьбу и деньги позарилась! – Нет, Алёна не такая. Ей ничего от меня не нужно. Мы просто полюбили друг друга. – Она уже всё получила, – засмеялась Абрамцева, поймав языком снежинку. – Живёт в роскошном доме, купается в подарках и освобождена ото всех обязанностей. Мы никогда не узнаем, насколько чистыми были её первые помыслы. Да это и к лучшему. Но в одном я уверена на сто процентов: приличная девушка не стала бы щеголять в коротеньком сарафанчике и строить глазки без пяти минут женатому человеку. – То есть, я тут вообще ни при чём? – весело посмотрел на неё Модест. – Ты молодой мужчина. Вы все на это падкие. К тому же, я тогда сильно потолстела и подурнела. – Раньше ты рассуждала по-другому, – удивлению Модеста не было предела. – И не наговаривай на себя. Ты была и остаёшься очень привлекательной. Духи сменила? – вдруг поинтересовался он. – Аромат бергамота? Он тебе очень подходит. – Я пойду, – сказала Вера и поднялась со скамейки. Мысленно она назвала Модеста скупердяем. Подумать только, заставил мать своего единственного сына мёрзнуть на улице, как бездомную собаку. Хоть бы в ресторан пригласил! – Подожди. Ты с Арсением живёшь? – Нет, мы остановились в одной гостинице, но в разных номерах. – Странные отношения, – заметил Модест. – Почему? Мы друзья, но не более. Как мужчина он мне не нравится. – Надо же, – улыбнулся молодой дворянин и взял бывшую невесту за руку. – А кто тебе нравится? – Не заставляй меня смущаться, – томно проговорила Абрамцева. В этот момент она была похожа сразу на всех героинь шекспировских трагедий. – Мне ты нравился. Очень. Альберт-Иоанн-Модест тряхнул головой, чтобы побороть дремоту. Было видно, что он хотел что-то предложить, но не мог решиться. – Ну, прощай? – снова нарушила молчание Вера. – А давай сходим в ресторан? Или в музей? Я давно не бывал в таких местах. Думаю, ты тоже. Расскажешь о своей учёбе. Не отказывайся. Вскоре мы снова разойдёмся, как в море корабли. Возможно, навсегда. Что плохого в том, что у нас останутся приятные воспоминания друг о друге? Вере хотелось сорваться и крикнуть: «О каких приятных воспоминаниях может идти речь? Ты целый год издевался надо мной, ранил меня в самое сердце, а теперь хочешь искупить это за один день?!» Но она решила поступить умнее и выразила согласие кивком головы. *** Зимний лес был белоснежен и тих. Лишь изредка можно было услышать шум крыльев и чириканье пташек, безуспешно пытающихся улететь от холода. Ветки деревьев провисли под тяжестью снежных шапок. Морозная свежесть бодрила и отгоняла сонливость от укутанных в пальто, шарфы и перчатки жандармов. – Нам нужно разделиться, – дал всем команду Дмитрий Сергеевич. – Вы уверены, что это удачная идея? – спросил Бадрунов. – А что тебя настораживает? Или ты хочешь, чтобы мы втроём топтались на одном месте до наступления темноты? – ротмистр, не прерывая разговора, зарядил свой пистолет. – А Вы не читаете остросюжетных книг и не бываете на театральных премьерах? Там всегда стоит героям разойтись, как их сразу отправляют на тот свет. По одному! – Откуда мне, Егор, знать такие тонкости? – съехидничал Ильин. – Я из книг только «Курочку Рябу» и «Три медведя» читал. – Оно и видно, – себе под нос проворчал вахмистр. – Мне страшно, – пискнул Измайлов. Его заветным желанием было вернуться на постоялый двор и посидеть там до тех пор, пока всё не утрясётся. Он понимал, каким трусом выглядел в глазах отважных и опытных товарищей, но не мог совладать с собой. Его никогда прежде не отправляли на такие опасные задания! Ему и оружие-то начали выдавать совсем недавно. – Что я тебе говорил, когда ты только заступил на службу? – обернулся Дмитрий к другу. – Не помнишь? «Сергей, не торопись, хорошенько подумай, это очень трудно и опасно. К тридцати годам у тебя будет куча шрамов на теле, больная спина и посаженное зрение. Но не будет свободного времени и личной жизни». А ты мне что ответил? «Дмитрий Сергеевич, я не отступлю, я чувствую, что это моё призвание!» – Мы пытаемся найти иголку в стоге сена! – кипятился Бадрунов. – Полагаемся на авось. С чего Вы взяли, что в лесу прячется один из преступников? – Я видел, – коротко ответил ротмистр. – Пока вы с Сергеем давали храпака, я прочёсывал окрестности. Меня здесь каждая собака запомнила. – Да мало ли, что Вам спросонья померещилось? Это невыносимо! Я не могу так работать! – Высказались? Теперь проверяйте пистолет на исправность и идите направо. Я – прямо, а Сергей – налево, ему не привыкать. – На что Вы намекаете? – возмутился парень. – Я не намекаю, а открыто говорю. Всё, заканчиваем разговоры. – Дмитрий Сергеевич, можно я с Вами? – младший унтер-офицер сделал жалостливый взгляд, способный растрогать кого угодно, только не Ильина. – Нельзя. – У меня живот болит! – Меньше надо было всякую дрянь в корчме пить. Расходимся, господа жандармы. В звенящей тишине леса слова Дмитрия Сергеевича, сказанные лишённым тональности голосом, прозвучали как смертный приговор. Он быстро, насколько позволили снежные завалы, пошёл вперед. Может, Бадрунов был прав, и он вёл себя глупо. Но Ильин готов был хвататься за любую деталь, как утопающий за соломинку. Он давно не чувствовал такого выгорания. Даже в деле о пропавших девушках он примерно знал, где копать. А тут ни-че-го. Складывалось впечатление, что местные жители просто решили посмеяться над московскими дураками в униформах. – Такое себе развлечение в преддверии рождества, – усмехнулся своим мыслям жандарм. – Бедная Белла! От каждого её письма моё сердце истекает кровью. Я не ожидал, что ей будет так плохо. И зачем я вызвался помочь Измайлову? Где-то хрустнула ветка. Дмитрий схватился за пистолет. – Дмитрий Сергеевич! – прозвенел поодаль знакомый голос. – Скорее! Я его вижу! И сразу за ним последовал выстрел. Дмитрия бросило в жар и через секунду окунуло в холод. Нет, Измайлов не мог выстрелить так быстро! Перед тем, как воспользоваться оружием, он всегда возился с ним минут пять. Ильин бросился влево. Его ноги проваливались в сугробы, ветки царапали глаза, а воздух хлестал в лицо. Через несколько метров он увидел то, от чего сердце сделало сальто, а спина покрылась мурашками величиной с кулак: серое пальто на снегу. – Сергей! – прохрипел ротмистр, подбежав ближе и опустившись на колени. Серёжа застонал и попытался повернуть голову. Ильин расстегнул его пальто. – Дмитрий Сергеевич, – прошептал парень. – Больно. Он не мог далеко убежать. Вы догоните… Только осторожнее. Так и есть, ранен. В правый бок. Ладони Дмитрия испачкались в крови. Тяжёлые бордовые капли упали на снег, протаивая его насквозь. – Серёжа! Как же ты… Приподнимись. Не закрывай глаза! Смотри на меня, слышишь! Ильин вдруг понял, что этот парнишка – его единственный друг. Измайлов заступил на службу, когда его будущий наставник уже имел чин корнета, несносный характер и привычку рассказывать каждому встречному свои глупые истории. Им долго не удавалось найти общий язык. Дмитрий всегда был аккуратен, даже дотошен, у Сергея же на рабочем месте царил бардак. Иногда Ильин по доброте душевной приводил его записи в порядок. Измайлов писал размашисто и крупно, а у его старшего товарища каждая буква была выведена почти любовно. Дмитрий Сергеевич часто брюзжал на юношу, а один раз сказал, что продаст его в табор цыганам. Но Серёжа никогда не обижался… – Это возмутительно, – снова разлепил губы младший унтер-офицер. – Я родился в деревне, и умираю, чёрт возьми, в деревне! По щеке Дмитрия Сергеевича сползла горячая, как расплавленное олово, слеза. Он ждал, что его хватит удар. Отвратное чувство опустошённости, точно душу выпили до дна. – Нет, ты не умрёшь, – сказал ротмистр, заставив себя вынырнуть из силков кошмара. – Обопрись на меня. Совсем нет сил? Дыши! Ничего… Терпи, казак – атаманом будешь! Измайлов не смог ответить. Его душили слёзы и ожидание скорого забвения. *** – Печень не задета, это хорошо, – сказал Дмитрий, опустив своего товарища на продавленный диван и рассмотрев его рану. – Видно, что стрелял криворукий болван. Но резать всё равно нужно. – Как? – оторопел Бадрунов. – Но доктор неизвестно когда приедет! – Не надо доктора, я сам всё сделаю. Данное заявление заставило пребывающего в полубессознательном состоянии Измайлова приоткрыть глаза и замычать что-то нечленораздельное. Погибнуть от руки Дмитрия Сергеевича ему хотелось ещё меньше, чем от вражеской пули. – Принеси ведро горячей воды, хлорку, нож, марлю и две вилки, – скомандовал Ильин. – Быстрее, Егор, он и так много крови потерял! За дверью номера собралась толпа, как на демонстрации. Все причитали, охали и матерились. Происходящее было для них захватывающим приключением. Им нравилось ощущать себя в центре событий, и неважно, что речь шла о человеческой жизни. – Дмитрий Сергеевич, – из последних сил простонал Серёжа. – Не надо! – Ты сомневаешься в моих способностях? Напрасно. Не разговаривай, побереги силы. Через полторы минуты около дивана лежало всё необходимое. Дмитрий добавил хлорку в воду, продезинфицировал нож и вилки, положил на лоб раненому влажную тряпку. Кровь залила половину простыни, но почти не испугала жандарма, взявшего на себя обязанности доктора. Он старался совладать с тряской рук и не вглядываться в неестественно-бледное лицо друга. – Егор, будешь помогать, когда я скажу. Сергей, дыши спокойно. – Пожалуйста, не… – начал Измайлов, но тут его тело пронзила резкая боль. Он закричал и задёргался, почувствовав себя свиньёй на скотобойне. – Ну-ка, успокойся! – гаркнул Дмитрий так сурово, что Бадрунов сделал шаг назад. – Ты что, сдохнуть хочешь, чтобы тебя черви сожрали?! Егор, промокни рану. – У меня голова кружится, – тихо ответил вахмистр. – А мне плевать! Сергей, делай что хочешь: держись за спинку кровати, кусай руку, плачь. Только не трепыхайся. Понял? Нужно достать пулю. Краем глаза Серёжа увидел, как Дмитрий Сергеевич согнул зубцы на двух вилках, и от осознания, что в его ране будут ковыряться ЭТИМ, несчастного захлестнуло волной животного страха. Сомнений не осталось, сегодняшний день станет для него последним. А ведь ему даже двадцати пяти лет не исполнилось! – Не получается... Нет… Есть! – крикнул Дмитрий, и пуля со звоном упала в ведро, в котором до этого дезинфицировались нож и вилки. – Егор, принеси иголку и нитки. Бадрунов на подкашивающихся ногах вышел из комнаты. Произошедшее показалось ему ночным кошмаром. Он знал, что Дмитрий Сергеевич странный. Кто-то даже называл его ненормальным. У него напрочь отсутствовали чувства страха и брезгливости, а ещё интерес к другим людям. Да, потребность в общении у всех разная, но как можно было прожить почти сорок лет без жены, детей, друзей и врагов? Не так давно Дмитрий всё-таки женился, но девушка по имени Изабелла показалась Егору такой чудаковатой, что он избегал встреч с ней в коридоре корпуса жандармов. Сегодня Бадрунов взглянул на сослуживца другими глазами, и не знал, что теперь делать: боготворить оного или злиться. Выживет ли Измайлов после извлечения пули погнутыми вилками на старом диване – было известно лишь одному богу. Если нет, то получится, что Ильин его не только не спас, но и помучил напоследок. Через минуту Егор вернулся в номер, держа в руках иголку и моток ниток. Дмитрий начал зашивать чужую рану. – Он выкарабкается? – задал вопрос вахмистр. – Будем надеяться, – ответил Ильин. Укрыв Сергея одеялом, он вышел из комнаты. Несколько особо любопытных постояльцев показали носы из номеров, но сразу шмыгнули обратно. Дмитрий был перемазан кровью, а передвигался так медленно и тяжело, что казалось, мог сию секунду замертво рухнуть на пол. – Ну, Серёжа, – прошептал мужчина, поставив локти на подоконник и устремив взгляд на безрадостный пейзаж. – Держись… Я сделал всё, что мог. *** – Как ты вырвался из дома? Алёна ничего не знает? – Вера уткнулась подбородком в сцепленные пальцы и внимательно посмотрела на Модеста. Они сидели в дорогом ресторане за изящным квадратным столиком. Здесь играла музыка, пахло ванилью и нельзя было курить. Туда-сюда сновали проворные официанты и продавцы цветов. – Думаешь, я у неё отпрашиваюсь? – отозвался светловолосый красавец. Абрамцева не вызывала у него интереса что сейчас, что несколько лет назад. Собираясь на встречу с ней, он задавался тем же вопросом, что Дмитрий Сергеевич после своей свадьбы: «нахер оно мне надо, если оно мне нахер не надо?» Но позже Модест понял, в чём было дело. Ему просто захотелось выйти в свет и пообщаться хоть с кем-то, помимо Алёны, дедушки и прислужников. Он давно не видел ничего дальше семейных хлопот и высосанных из пальца требований: «в комнате прохладно, не боишься, что Владик простудится? Может, закажешь новый ковёр на пол?», «ты перепроверил назначения доктора?», «мне рассказывали про вот такую вещь…», «почему вы с Алёной не узнали, что это за покраснение на щеке у Владика?» Модест не хотел ничего проверять, советоваться, читать про очередное перо из попы полярной совы, «необходимое» для здоровья и развития ребёнка. Он любил свою семью, но чувствовал себя выжатым. Почему он должен был всё знать?! Сколько ещё он мог в этом вариться? Последнее письмо Модеста к старшей сестре содержало в себе такие строки: «Я помню, как советовал вам с Дмитрием Сергеевичем не затягивать с детьми. Скоро у нас с Алёной появится второй ребёнок. Я хороший отец и муж (хотя до нашего папы мне далеко), но я частенько вспоминаю свою прошлую жизнь и немного завидую вашей паре. Всем, кто просит у меня совета, как у молодого родителя, я отвечаю одно и то же: «Если вы любите независимость, развлечения, деньги, свободу перемещений, тишину, крепкий и долгий сон, порядок в доме и в голове – не заводите детей. Все, кто говорят, что бояться нечего, что вы ничего не потеряете, и со временем вам станет легче, нагло врут». Я люблю Алёну и Владика, и, безусловно, буду любить второго малыша, но если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы закинул сумку на плечо и уехал куда-нибудь далеко-далеко, изучать древнее искусство и искать останки мамонтов в пещерах». – Ну, расскажи про свою учёбу? – попросил Альберт, пригубив бокал белого вина. – А тебе интересно? Сейчас я восполняю свои пробелы в знании иностранной литературы и подтягиваю арифметику. Ты какой-то грустный. Или мне кажется? – Я задумчивый. В прошлую встречу я хотел показать тебе рисунки Владика, но забыл. Вот, – Модест положил на стол свёрнутые втрое альбомные листы. Черты лица Веры напряглись. Немудрено, потому что со стороны это выглядело как издевательство. Значит, к сыну он её не пустил, зато принёс его рисунки, чтобы душу потравить! – Мило, – сказала она с плохо сдерживаемой злостью. – А я купила ему три погремушки и книжку с картинами. Отдай обязательно, не забудь. – «Вот кулёма, – подумал Модест. – Владику погремушки уже год как неинтересны. Она бы ещё пелёнки купила». Официант принёс салаты, чёрную и красную икру, горячий хлеб, масло, пирожные и ещё одну бутылку вина. – Прекрасно, – оживился аристократ. – Вера, я предлагаю тост! Пусть нас окружают люди, за которых хочется выпить, а не из-за которых хочется напиться. Пусть у нас всегда будут ясные головы, лёгкие сердца и тяжёлые карманы. И… Прости. – Да хватит уже просить у меня прощения, – засмеялась Вера, намазав маслом кусок ароматного хлеба. – Ты никогда не думал, что Алёна тебя приворожила? – Нет, – Модест опрокинул бокал и понял, что сможет выпить хоть два литра этой божественной жидкости. – С чего такие мысли? – Она же травница. Почти ведьма. Сколько я её помню, она постоянно выкапывала корешки, собирала цветы и засушивала ягоды. А ещё говорила, что прежние господа называли её «девушкой, которая всегда добивается того, чего хочет». Недостаточно фактов? – Не господа, а соседи, – поправил свою спутницу Модест. – Но я не верю в это. – А зря. Ты, как с ней связался, сам не свой стал. Они снова чокнулись и выпили. Вера принялись за салат с морепродуктами. – Очень вкусно, – сказала она, прикрыв рот накрахмаленной салфеткой. – Это что! Через полчаса ещё рябчиков и осетрину принесут. – Модест, ты много тратишься. – А, пустяки. Через час у Модеста уже болела голова и закрывались глаза. Вера чувствовала себя получше, потому что выпила поменьше. Они говорили обо всём на свете, и Модест понимал, что зря называл свою несостоявшуюся невесту скучной и ограниченной. Он соскучился по грамотной речи и витиеватым оборотам, до которых Алёне – расти и расти. Его жена уже хорошо писала, читала и считала, но не стремилась всесторонне развиваться. Посвящала всю себя ребёнку и быту. – Тебе нужно на воздух, – промолвила Абрамцева, коснувшись узкого запястья бывшего возлюбленного своими тёплыми пальцами. – Ты скоро лыка вязать не будешь. – Не говори мне под руку! – откликнулся тот, взяв запотевшую бутылку. – Лучше спой что-нибудь. Любимую народную песню твоей бабушки, например. Мне она очень нравится. Вера склонила голову на руку и запела тихо-тихо, стараясь не привлекать внимание остальных посетителей ресторана: – У церкви стояла карета, там пышная свадьба была. Все гости нарядно одеты, невеста всех краше была. На ней было белое платье, венок был приколот из роз, она на святое распятье смотрела сквозь радугу слёз… – Хватит, – неожиданно прервал её Модест. – Ну её нахер, эту грусть! Вскоре на окном начал сгущаться вечер, музыка из задорной сменилась на мелодичную. Они не заметили, как просидели за столом полдня. Подозвав продающего цветы старичка, Модест купил своей бывшей невесте полную корзину хризантем. – Спасибо большое, – поблагодарила разомлевшая Вера. Она помогла Альберту надеть пальто и вывела его в коридор, а затем на улицу. Он смеялся, пытался обнять её за талию, но, вдохнув вечернего воздуха, успокоился. – Не тошнит? – суетилась девушка, одной рукой придерживая локоть спутника, а второй – корзину цветов. – В кого ты меня превратил… Мы как алкоголики! – Давай посидим, – проговорил Модест, плюхнувшись на скамейку. Вера кивнула и приложила пальцы к пульсирующим вискам. – Хорошо тебе со мной? Весело? – засмеялся Модест, растирая своё разгорячённое лицо снегом. – Не жалеешь, что приехала? – Ой, ну тебя. Проводи меня до гостиницы. – Как я в таком виде домой приду? Алёна расстроится, дедушка разозлится… Он подумал, что Белла была права, когда говорила, что ему, как и ей, нужно постоянно находиться под присмотром родного человека. Когда он оказывался предоставлен сам себе, у него отказывали тормоза. – Может, в моём номере переночуешь? – предложила Вера. – Ну ты и придумала! – Я просто хочу тебе помочь. Думаешь, я буду предлагать тебе пошлости? – С огнём играешь. Могу не отказаться, – ещё звонче захохотал Модест и чуть не упал со скамейки. – Ну тебя, дурачок. Поспишь на полу, а утром уйдёшь. Алёне скажешь, что был у друзей. – Я сегодня во все тяжкие, Верочка! Пойдём. Я ещё в одно местечко загляну… Возьму травы покурить. *** – Это одна из моих последних работ. Называется «Парижская синь», – Изабелла указала на центральную картину. На ней была изображена вечерняя улица французской столицы: отлично переданная атмосфера, детально прорисованная архитектура, женский силуэт на заднем плане, различные оттенки фиолетового, голубого и синего. – Реализм в живописи очень ценится. А у меня меткий глаз и уверенная рука. – Очень недурно, – почесал подбородок импозантный мужчина в полосатом костюме. – Вы были в Париже? – Нет. Во время работы я вспоминала романы Оноре Де Бальзака и Виктора Гюго. Они в подробностях описывали атмосферу и внешний вид этого города. Белочка куталась в отцовский свитер, кусала губы и трогала лицо испачканными краской пальцами. Она ненавидела продавать свои картины. Потенциальных покупателей у неё всегда было предостаточно, но она бы с большим удовольствием рассталась со всеми своими украшениями, платьями и книгами. Картины были её детьми. Белла очень боялась, что они попадут в плохие руки. Ведь их могли поставить в тёмный угол и забыть, повесить в пыльной уборной или на сырой веранде, на них могли опрокинуть кофе, трогать грязными ладонями… Да что угодно! Но настал момент, когда художнице понадобились деньги. Она очень хотела помочь мужу. Да, он об этом не просил, да и никогда не попросит. Но от его последнего письма Белочку обуял страх. Дмитрий писал, что морозы достигли тридцати пяти градусов, что привезённые с собой кофты не спасают, и что по вечерам ему приходится одалживать фуфайку у одного из постояльцев. Белла долго думала, как поступить. Втягивать в это Алексея Константиновича и других «надсмотрщиков» ей не хотелось. И вот в её светлую голову пришла идея: продать свою картину, а лучше несколько. Она вышлет полученные деньги супругу, он купит себе всё необходимое, перестанет мёрзнуть и голодать, и всем станет хорошо. Не только он должен о ней заботиться. Белла привыкла отвечать на добро добром. – Обратите внимание на вторую картину. Это портрет Ильи Муромца, но кто-то видит здесь Степана Калашникова из знаменитого произведения Лермонтова, а кто-то – князя Владимира. Этого героя я писала со своего мужа. Видите, какой фактурный? Удаленький добрый молодец, сражающийся палицей в девяносто пуд. Это, на минуточку, тысяча четыреста сорок килограммов! – Интересно, – протянул гость. – Но не то, что я хотел. Портрет богатыря не впишется в интерьер моей гостиной. Туда больше подойдёт красная девица. – Что же Вы сразу не сказали, – Белочка метнулась ко второй стене. – Посмотрите на четвёртую картину. Настоящая русская красавица! Тёмно-русая коса до пояса, глаза точно озёра, пухлые губы, алые щёки… Наверное, она покрылась стыдливой краской от того, что заезжий молодец сказал ей нечто скабрезное. Художница скучала по девушкам: их взглядам, вздохам, смеху, прикосновениям, хотя обычно старалась об этом не думать. Женские портреты, выходившие из-под её кисти, были насыщены чувственностью и эротизмом, хотя героини на них зачастую были укутаны в сто слоёв одежды. Даже Дмитрий Сергеевич иногда «зависал» возле них на минутку-другую и приходил в себя только от вопроса жены: «на что ты смотришь?» – Эту прелесть я точно куплю! – воодушевился мужчина. – Да и «Парижскую синь» заверните. Подарю своей любимой маме. Оставите автограф на обратной стороне, хорошо? – Я ещё хочу предложить Вам свой летний пейзаж «Город стрекоз». – Изумительно! Будь моя воля, я бы купил все Ваши работы. Но у меня не хватит денег. Не сочтите за дерзость, но Вам никогда не казалось, что Вы намного способнее своего отца, чьё творчество продвигаете в массы? Изабелла метнула на гостя уничтожающий взгляд из-под ресниц. Да как ему не стыдно?! – Да, ученики иногда превосходят учителей. Но это не мой случай. Творчество моего отца кажется сложным многим обывателям, но это не делает его работы плохими. Над ними просто нужно раздумывать. А у меня всё примитивно: цветочки, фрукты, бабочки, дома, девушки. – Наоборот, – не согласился покупатель. – В живописи главное – настроение. Картины Вашего отца – это безнадёга, серость, тучи, слякоть. Они больше подходят для похоронного бюро, чем для жилого дома. Если на них смотреть изо дня в день, можно захворать. У меня сложилось впечатление, что он был глубоко несчастен. Знаете, как говорят: чем душа полна, тем и делится. – Перестаньте! – звучно крикнула Белочка. – Вы не искусствовед и не имеете права столь резко критиковать чужое творчество. У меня тоже есть картины в тёмных тонах. Одна из них называется «Memento mori», в переводе с латыни – помни о смерти. Но её я никогда не выставлю на продажу. Знаете, почему? Потому что считаю жемчужиной своей коллекции. – Хорошо, простите. Давайте я расплачусь за понравившиеся полотна. Через десять минут он ушёл. Изабелла сразу села за стол и принялась за письмо: «Дорогой мой человек, высылаю тебе деньги на тёплую одежду, сахар, хлеб и другие нужды…» – Изабелла Владиславовна! – раздалось из-за дверей. – Да, – откликнулась девушка. В спальню вошёл Алексей Константинович. – Вам письмо, – он протянул своей подопечной конверт. – Странное, без обратного адреса. Белочка боялась заглядывать в эти чёртовы цедулки! Они могли содержать в себе какое угодно известие о Дмитрии: от его повышения по службе до его героической гибели. – Пожалуйста, скажите Ксении Семёновне, что я не буду обедать. А вечером можете пригласить друзей для игры в винт. За это время мужчины ослабили охрану. К кому-то из них приходили друзья, кто-то мог уйти к себе домой на весь день. – Как не будете? – возмутился Алексей Константинович. – Изабелла, так дело не пойдёт! Что мы скажем Вашему мужу? Он хотел, чтобы Вы прибавили в весе, а получилось наоборот. Сегодняшним утром мужчина снова выслушал жалобу от кухарки: – Я так устала! Что я только ни готовила и как я только ни готовила! Но нашей принцессе просто неинтересна еда. Когда она чем-то увлечена, например, рисует, ей ещё можно подсунуть закуски, но в остальное время – полный отказ. Просыпается, должна быть голодной, но после первой ложки – «спасибо, больше не хочу». Если бы я перестала её кормить, она бы и не заметила! И Калерия такой же растёт. Другие дети за обе щеки котлеты уплетают, а она одну конфету съест, и целый день ничего не просит! Но что он мог сделать? Начать насильно закармливать девочек пирожками и щами? К тому же, он однажды видел, как Белла ночью в столовой ела булочки. У неё просто-напросто другой распорядок дня. Как она могла обедать в два часа, если спала до четырёх? – Не начинайте, – ответила Изабелла. – Оставьте меня. Алексей Константинович ушёл, но после него в комнату вбежала Калерия. Она с самого утра лепила снеговиков во дворе и украшала террасу рождественской атрибутикой, поэтому вид у неё был очень счастливый. – Белочка, на улице такая красота, – сообщила Лерочка, скинув с себя шапку. – Представляешь, я видела дятла! Не знаешь, когда они улетают на юг? – Они этого не делают. Им и тут хорошо. Мы же с тобой год назад изучали перелётных и не перелётных птиц. Забыла? Отогревайся, а мне нужно прочесть письмо. Анонимное послание, как оказалось, не имело начала и конца: «Изабелла, мы лично не знакомы, но я давно о Вас слышала. Дело в том, что Вы живёте с чужим мужчиной. Будьте добры подвинуться. А ещё лучше, вернитесь в богоугодное заведение, Вам там уже прогулы выписывают. Дмитрий Вас не любит и остаётся рядом из жалости. А я беременна. И мне надоело его мотание на два дома. Неужели Вы сами ни о чём не догадывались? Уйдите и не мешайте нашему счастью. А кто я, Вас волновать не должно». Девушка округлила глаза. Может, она что-то не так поняла? Что за чепуха? – А от кого письмо? От Дмитрия Сергеевича? Почитай вслух! – попросила Калерия. – Ничего не понимаю. Как такое возможно? Когда он успел? – Да что случилось-то? – прикрикнула девочка. – Не повышай на меня голос! Белла старалась ограждать сестру от семейных проблем, но в данном случае у неё бы даже при огромном желании не получилось сделать вид, что всё хорошо. Если она промолчит, невысказанное её задушит. С кем этим поделиться, кроме Калерии? Не с Алексеем Константиновичем же! Да и если письмо – не чья-то злая шутка, им с Дмитрием придётся разводиться. Лучше малышке обо всём узнать заранее: глядишь, потом легче воспримет. – Кажется, у Дмитрия Сергеевича есть другая женщина. – Серьёзно? – Пока не знаю. Я очень растеряна. Никому об этом не говори, хорошо? Белочка вся осунулась и задрожала. Если подумать, она очень мало знала о человеке, с которым делила крышу над головой, а иногда и постель. Радовалась, когда муж рассказывал ей о том, что он думал о политической ситуации в империи, о пьянстве среди купцов и о периоде правления Калигулы; с открытым ртом и навострёнными ушами слушала его служебные истории, разбавляя их вопросами: «а что такое шалман?», «когда появился первый пистолет?», «кто ввёл термин криминалистики?»; запомнила, во сколько он засыпал и просыпался, сколько ложек сахара добавлял в кофе, чем обрабатывал ссадины на своей коже… Да, кто-то сказал бы, что это – высшая степень близости. Но Белла не интересовалась прошлой жизнью Дмитрия. Не спрашивала, из-за чего он расстался со своей бывшей невестой, не бывала в его собственном доме. А даже если начинала личные разговоры, Дмитрий всё переводил в шутку. Однажды прямо сказал, что «она – не тот человек, с которым это можно обсуждать». Он слишком берег свою Белюню; хотел быть в её глазах рыцарем, а не обычным человеком со своими недостатками и проблемами. Изабелла бы до сих пор не знала, как зовут его мать, если бы та сама ни приехала и ни познакомилась с невесткой. У него душа была застёгнута на все пуговицы. А она, идиотка, рассказывала ему обо всём: начиная от своих детских страхов и заканчивая болезнями. – Ерунда, – высказалась Калерия. Пока старшая сестра сидела в раздумьях, она успела прочитать письмо. – «Живёшь с чужим мужчиной»? Ты вообще-то законная жена! Белла, слышишь? Да тебя лихорадит! Вот не было печали! Неужели ты из-за этой анонимной записки подашь на развод? – А смысл? Меня и слушать не станут. Тут необходима инициатива Дмитрия Сергеевича. Я после замужества сама по себе никто и звать меня никак. – Я не верю ни одному написанному здесь слову! Чтобы жить на две семьи, нужен вагон времени. А у твоего мужа часто и минутки свободной не бывает. Белла вспомнила свои последние месяцы жизни с Евой. Тогда она тоже не хотела верить в тайный роман своей избранницы, а в итоге Модест рассказал, что Евочка с Полонским чуть ли не под носом у своей компании любовью занимались. Этот наркоман до сих пор потешался над маленькой дурочкой с большими рогами! Мало времени? Дмитрий сам говорил, что если человек захочет изменить, его никто и ничто не остановит, и он будет довольствоваться хоть минутными встречами на стороне. Изабелла не хотела его ограничивать, ведь брак был принудительным. Но одно дело – ничего не значащие интрижки, и другое – постоянная беременная (!) любовница. – Кто бы это ни была, ей уже известно, что я лежала в психиатрической больнице! – Белочка, прости, но если это правда, то, – Лерочка выдержала паузу, – ты сама такое допустила. Белла не поверила своим ушам. Она никогда не вбивала в голову сестры идею обвинения жертвы. Всегда говорила, что в изнасиловании виноват насильник, а не короткое платье жертвы, в домашних побоях – тот, кто бьёт, а в изменах – тот, кто изменяет. Всё. Повода для дискуссии нет и быть не может. – Что ты имеешь в виду? – Подумай, как ты относишься к мужу. – Очень хорошо отношусь: забочусь о нём, поддерживаю, делаю ему подарки, стою за него горой перед знакомыми и родственниками. – Этого недостаточно. Мужчина от своей женщины ожидает другого, – с умным видом изрекла Калерия. – Ты называешь его другом. По-твоему, это нормально? – Во-первых, ты слишком мала, чтобы рассуждать о таких вещах, – сказала старшая сестра. – А во-вторых, Дмитрий знал, на что шёл. Я никогда не морочила ему голову. Сразу сказала, что наши отношения всегда будут, в первую очередь, дружескими. В чём моя вина? – Он молчит, но это ест его изнутри. – Бедный! – прошипела Белочка, отвернувшись к окну. – А кому легко? Мне? Да мне совместная жизнь с мужчиной в страшном сне привидеться не могла! – Мы живём в одном доме, и мне всё прекрасно видно. Ты вытягиваешь жилы из человека, который тебя очень любит. Не приближаешь его к себе, но и не отталкиваешь. Вот он и нашёл женщину, которая полюбила его как мужчину, а не как друга. – Да пожалуйста! Я его не держу! Но неужели нельзя было сначала расстаться со мной по-человечески, а потом строить новые отношения и заводить детей? Я неидеальна, но никогда бы так с ним не поступила! – Да, ты порядочная. Но ничего и никого не ценишь. Еву, которая не делала и половины из того, с чем справляется Дмитрий, ты любила. А его не любишь. Почему? Как ты это определяешь? Забыла, как переживала, узнав о его ранении? А как плакала, когда он сказал, что уезжает? Может, ты его всё-таки любишь, но не можешь это принять, вот и мечешься? – Мне неприятно слушать подобные рассуждения из уст ребёнка, – отрезала сестра. – Спасибо, но я сама разберусь. Она решила не показывать сильных эмоций, дождаться мужа и потребовать у него объяснений. А деньги всё-таки выслать. Калерия выставила её в таком неприглядном свете, что Белле стало неловко. Пусть Дмитрий, каким бы предателем он ни оказался, знает, что она всегда помнила и ценила его доброту. *** Скромная комнатушка наполнилась меняющимися красками зимнего рассвета, из окна потянул сквозняк. Измайлов открыл глаза, изнурительно покашливая. Или не открыл? Почему он ещё жив? Его руки и одежда были перепачканы кровью, правый бок болел. – Я хочу пить, – просипел несчастный. – Ну что, очнулся? – послышалось из левого угла. Там стояло кресло, в котором сидел Дмитрий Сергеевич. Они с Бадруновым сменяли друг друга каждые два часа, дежуря у постели товарища. – Я не умер? – Сергей поднял на своего спасителя воспалённые глаза. – Пал смертью храбрых и попал в рай. Разве не похоже? – Ильин отложил газету и покрутил головой по сторонам. – Просто тут пока ремонтные работы. Я, кстати, апостол Пётр. Хорошо сохранился для своих лет, не правда ли? Апостол? Да для Измайлова Дмитрий Сергеевич был самим богом, даровавшим ему вторую жизнь! Теперь младший унтер-офицер готов был ходить за своим наставником, как собака, не только по грунтовой деревенской дороге, среди покосившихся и потемневших домов, но и по пыльным улицам Москвы. – Ничего себе! Как это у Вас получилось? Ножом и вилками… Что ещё я о Вас не знаю? Может, Вы мёртвых воскрешаете? – Не разговаривай много, побереги силы. Держи, – Дмитрий протянул другу стакан воды. – Я к вечеру оклемаюсь, и пойдём окрестности прочёсывать. Это дело чести… Отомстить нужно. – В ближайшие дни ты никуда не пойдёшь. Тебя должен доктор осмотреть. Живучий ты, Серёж. – Вас недооценивают… Такой выдающийся человек, а сидите в нашем занюханном корпусе. Когда вернёмся, я попрошу вышестоящих представить Вас к награде. – Ты знаешь, как я отношусь к наградам. Лучше расскажи, как выглядел тот, кто в тебя стрелял. Ты запомнил детали? Только не торопись. – Высокий, худой, в короткой куртке, – не договорив, Сергей снова зашёлся в кашле. Тело сковала слабость, захотелось спать. – Отдохни, – мягко сказал Дмитрий Сергеевич. – Я после обеда к тебе зайду. – Не ходите никуда один, – проваливаясь в сон, попросил Измайлов. Через минуту Ильин вышел в коридор, неплотно прикрыв двери номера. У окна стояла Алевтина. Мужчина не знал, к кому она пришла: к нему, или к Измайлову, с которым успела подружиться, да это было и неважно. Он смотрел на происходящее отрешенно, кто-то бы сказал, свысока. Эмоции отошли, осталась только усталость. – Вы такой смелый, – промолвила девушка. – Не очень, – ответил Дмитрий. – Не скромничайте. Это удел барышень. А можно на «ты»? – поинтересовалась Алевтина и, не дождавшись ответа, продолжила: – Ты женат? – Что? Да, – кивнул Ильин. – Прости, я не выспался. Голова не соображает. – А на ком? – она была почти уверена, что он скажет «на аристократке» или «на женщине, достойной меня». – На мышке. – Что? – удивилась Алевтина. – На красивой Дюймовочке благородного происхождения, – засмеялся Дмитрий Сергеевич. – Мило. Сразу понятно, что ты её любишь. – Да… Люблю давно и крепко. Только вот… – Ильин смолк на середине фразы. В свете последних событий он уже не был уверен, что вернётся домой и увидит Беллу. *** Модест проснулся от бьющего в окно света и в замешательстве огляделся на царящий вокруг бедлам: пустые бутылки из-под алкоголя и коробки из-под конфет, лужа воды посередине комнаты, букет хризантем в банке на столе, перевёрнутая вверх дном корзина, разбросанная по углам смятая одежда, пепел на кровати. – Вот это погуляли, – прошептал он. – Доброе утро, – обнажённая Вера, неловко перегнувшись через бывшего жениха, подняла и отряхнула своё платье. Единственное, что Модест запомнил из прошедшей ночи, – то, как жёстко и быстро он целовал губы знойной брюнетки. Словно хотел поквитаться с ней за всё и ни за что. Загонял язык до самой гортани, пробивал как автомат очередями, пока она захлёбывалась в стонах и царапала его плечи. Это было не единение двух любящих сердец, а какой-то ритуал в мире животных. – Что за уродство? – спросила Абрамцева, посмотрев в зеркальце и заметив на своей шее багровеющий засос. – Зачем ты это сделал? Альберт-Иоанн-Модест промолчал. В ресторане ему хотелось разговаривать с Верой, но сейчас она интересовала его не больше, чем дохлый таракан на подоконнике. Все его мысли были сосредоточены на Алёне. Он поступил прямо как Ева, земля ей пухом. Иуда! Громче всех кричал, что измена – это мерзко и непорядочно, и что Еве нет оправдания, а вскоре предал своих женщин одну за другой. За Веру Модест никогда не переживал. Она его долго пилила и хотела сдать в психиатрическую лечебницу. Но Алёнушка – сердечная, сотканная из света и нежности, называющая его своим богом, склоняющаяся к его ногам в слепой покорности, – не заслужила ножа в спину. – Вера, – начал юноша. – Я очень виноват перед тобой. Этого греха мне никогда не замолить. Я благодарен тебе за сына и за всё хорошее, что ты сделала для меня. Если будут проблемы, ты всегда можешь ко мне обратиться. Как говорится, помогу чем смогу. Я тебя очень уважаю, но… – Что ты размазываешь, как кашу по стенке, – огрызнулась Абрамцева. Она не испытывала к Альберту ничего, кроме горячего желания попрощаться с ним на долгие годы, а ещё лучше – навсегда, но в данный момент едва сдерживалась, чтобы не объяснить ему во всех красках, что так с людьми не поступают. – Даже если у меня и будут связи на стороне, жить я всё равно продолжу только с Алёной. Не смотри на меня волком. Я не однолюб, и это нормально. Но любить умею. – Обманываешься. Если ты кого-то и любишь, то лишь самого себя. – Не говори о том, чего не знаешь, – Модест взял папиросу, спички и закурил. – Я просто устал от рутины. Маленький ребёнок, беременная жена, сварливый дедушка… Я молодой и хочу свободы. Вот меня и понесло. Надеюсь, ты не предпримешь попыток рассказать о произошедшем Алёне. Ей сейчас ни в коем случае нельзя волноваться. – Когда я была беременна, а вы с ней целовались на кухне… – Вера, давай начистоту: ты не чувствовала ко мне и половины того, что чувствует она. Ты даже в Петербург со мной переезжать не хотела! Напрямую об этом не говорила, но, поверь, у тебя всё было написано на лице. – Уйди из моего номера, – попросила Вера, ломая пальцы в бессильной злобе. Ничего-ничего. Это не конец. Он поплатится за её растоптанную гордость. – Или я позову Арсения, и он тебя выведет. – Давай обойдёмся без дешёвых угроз, хорошо? – Модест стал одеваться, поглядывая на любовницу. Красивая она всё-таки. Расцвела. Отрастила волосы ниже плеч, похудела в талии, стала аккуратнее краситься. – Обнимемся? – предложила девушка. – Странная. Ну, иди сюда, – он распростёр руки, она подошла ближе и обхватила его плечи. – Спина саднит. Расцарапала меня, как пантера, – немного помедлив, Модест поцеловал Веру в макушку. – Я не помню, мы предохранялись? – Расслабься. Даже если у нашей ночи будут последствия, я не стану рожать. Только не от тебя! – Мы ещё увидимся? – Надеюсь, что нет. *** В усадьбу Модест вошёл с опущенной, как перед плахой, головой. Судороги скручивали его внутренности в морской узел. Он был бы даже рад оказаться бесстыдным негодяем, каким его считали многие. Ничего не чувствовать и забыть: случилось, и случилось. В конце концов, он молод, горяч, красив, обеспечен, умеет общаться, угождать и удовлетворять девушек. В миру бытует мнение, что все мужчины изменяют. И Алёна, выходя за него замуж, скорее всего, допускала мысль, что будет у него не единственной. Но Модеста не утешало ничего из вышеперечисленного. Он подумал, как бы на это отреагировал отец, и ему захотелось сброситься в реку. А старшая сестра? «Предавать человека, который ради тебя положил на алтарь свою жизнь – недопустимо». – Хватит, – наконец произнёс парень. – Все совершают ошибки. Главное, вовремя их признать. Вера уедет из города, и всё станет по-прежнему. Алёна ни о чём не узнает. Но царапины… Сука! Да, Алёнушка наивна, но не настолько, чтобы поверить в «на меня кошка напала» или «что это? Первый раз вижу!» Чем же замазать следы мимолётной страсти? Или как объяснить жене своё нежелание снимать рубашку вечером? Подумав, Модест решил посоветоваться с Кириллом. Тот уже сделал утреннюю зарядку, выпил чай и читал книгу в своей комнате. Настроение у мужчины было приподнятое, ведь он наладил общение с сыном. Появление взбалмошного дворянина в его обители ничуть не удивило Никольского. Он догадывался, что тому не терпелось поделиться впечатлениями от своей встречи с Верой. – Кирилл, тут такое дело, – начал Модест, пряча глаза, как нашкодивший мальчишка, – мне больше некому об этом рассказать… – Доброе утро, Модест Владиславович. Что случилось? – Я переспал с Верочкой. – Фух, – пропыхтел Кирилл, ожидающий чего-то пострашнее. – Не понял, Вы хвастаетесь или раскаиваетесь? – Ты издеваешься? Я себе места не нахожу! Не знаю, как это получилось… Мы были в ресторане, я много выпил, она предложила переночевать в её гостиничном номере. Я ничего не помню, Кирилл! Только как целовались… А проснулся в засосах и с расцарапанной спиной. Как мне теперь смотреть в глаза Алёне? Посоветуй что-нибудь! – Мне кажется, Вера просто воспользовалась ситуацией, – высказался Никольский. – Пригласить в номер своего пьяного бывшего возлюбленного… Понятно, к чему всё шло. Я всегда говорил, что она не такая простая, какой хотела казаться. Она целенаправленно Вас соблазнила и оставила побольше отметин. – Я понял, что Вера захотела поссорить меня с Алёной. Ты Америку не открыл. Но что делать-то? – Ничего, – данное слово из уст Кирилла прозвучало так бесстрастно, что Альберту захотелось стукнуть его по темечку. – Нет, Вы, конечно, можете посыпать голову пеплом и попросить у жены прощения на коленях. Но зачем? Отнеситесь к этому проще. Забудьте и живите дальше. И проверьте свои карманы. Вера могла подбросить туда свою пудру или заколку. Хитренькие любовницы часто так делают. – А царапины? Алёна точно спросит, почему я не снимаю рубашку! – Модест уткнулся в плечо друга. Его мысли путались, сознание взрывалось. – Переоденьтесь в банный халат, пока она не видит, и в нём же лягте спать. Вечером скажите, что замёрзли. В усадьбе вправду холодновато, я сам в кофте спал. – Спасибо. Ты всегда встаёшь на мою сторону. – Да ладно. Тоже признаюсь Вам: я переспал с Леной Гаронской, матерью Арсения. Три дня назад, по старой памяти. Эх, хорошая женщина! Зря я не остался с ней двадцать лет назад. Она так и не вышла замуж, и наш общий сын – её единственный ребёнок. – И как, понравилось? – Очень. Думаю повторить. Лена тоже не против. Модеста чуть-чуть «отпустило». И зачем он себя накручивал? Истерики, мытарства и восклицания в духе «я не знаю, как теперь жить!» – это прерогатива его покойной мамы и старшей сестры. А ему нужно оставаться спокойным и придумать оправдание своему ночному отсутствию на супружеском ложе. Едва парень вышел в коридор, как перед ним возник потребовавший объяснений дедушка: – Ты совсем совесть потерял?! Где тебя носило всю ночь? – С друзьями в ресторане засиделся. У одного из них сын родился, вот и отмечали. Потом пошли гулять и не заметили, как рассвело. Простите, впредь такого не повторится. Я пойду к себе. – Дорогой внук, вечером у нас состоится серьёзный разговор о твоём будущем в моей усадьбе. – Не усложняйте, – как можно твёрже ответил Модест. – Ну, погулял, и что? Я и так обычно никуда не хожу и ничего не вижу. – Да, Константин Борисович, – решил вступиться за друга показавшийся из своей комнаты Кирилл. – Модест Владиславович ведь так молод! Я в его возрасте и посильнее чудил. – А вот защитник Модесту не нужен! – гаркнул Константин Борисович. – Я надеялся, что он изменится ради Алёны. Но он поступает с ней так же, как поступал с Верой! Бедная девочка полночи проплакала! Внук, я тебя предупредил. Вечером придёшь на разговор. Не захотел по-хорошему – значит, будет по-плохому. – Константин Борисович, зачем Вы на него давите? – вновь не остался в стороне Никольский. – Модест Владиславович – приличный молодой человек, любит жену, заботится о ребёнке. Всем иногда нужно отдыхать… – Не доводи меня! Модест «под шумок» ускользнул к себе. Алёна лежала на кровати, завернувшись в одеяло, и вздыхала так тяжело, что по спальне проносились сквозняки. Модест сел рядом. Одеяльный рулетик медленно раскрутился, и на него посмотрели заплаканные голубые глаза. – Доброе утро, – улыбнулся юноша. – Прости, я был с друзьями. Засиделись, заболтались. – Я так и думала. Кушать будешь? – спросила девушка. Боже, какой грустной и нездоровой она выглядела! – «Она догадалась, что я вру», – подумалось беспутному мужу. – Алёнушка, не суетись, я сам принесу тебе завтрак, – он взял её за руку и уткнулся носом в девичье полуобнажённое плечо. – Я не должен был заставлять тебя волноваться. Как мне искупить свою вину? Чем тебя порадовать, моя ненаглядная? – Главное, что ты пришёл. – «Почему она меня не обнимает? – соображал Модест. – Почему?! Она ведь каждое утро висела на моей шее и осыпала моё лицо поцелуями!» Я чувствую расположение твоего духа, – вслух сказал он. – Если ты мне не веришь, нам нужно обсудить это сразу. – Верю, – кивнула девушка. Он подошёл к трюмо и посмотрел в зеркало. На него глянул угрюмый юноша. Под красными глазами пролегли мешки, губы распухли от поцелуев, воротник рубашки задрался, обнажив два засоса на шее. Модест не знал, почему не позаботился о сокрытии следов предательства маленького государства под названием «семья». Наверное, был потрясён и действовал бессознательно. Любимая, красивейшая и верная жена смотрела прямо на него. По её персиковым юным щекам с солнечными отметинами струились слёзы. – Алёна, это не то, что ты думаешь, – прошептал Модест и чуть не засмеялся. Театральная постановка, зачитанный до дыр любовный роман! Осталось прибегнуть к фразам: «ты не уделяла мне внимания!» и «а что мне оставалось, если у тебя так часто болела голова?» Модест повернулся к супруге, но тут из его воротника выпала жемчужная серёжка. Или не из воротника? Может, она всё время лежала в его нечёсаных волосах? Алёна горько улыбнулась. Для неё это стало завершающим аккордом. – Рапунцель, милая, – паника птицей забилась в груди Модеста. Барабанный бой сердца выдавал его с потрохами. – Я всё объясню. – К чему этот цирк? Я ведь не слаборазвитая. Это серёжка Веры Павловны, – Алёна буквально заставила себя произнести хоть что-то. Её горло и ротовая полость словно были усеяны осколками стекла. – Она очень любит жемчуг. Модест стоял ни жив ни мёртв. – Ты даже не потрудился привести себя в порядок. Вот насколько тебе всё равно. – Это неправда. Тело Модеста пронзало холодными шомполами. От напряжения стучало в голове, слюна во рту отсутствовала напрочь. Твою мать, почему он не зашёл в ванную и не переоделся?! Чёртов дедушка со своими «серьёзными разговорами». Чёртов Кирилл с советами! Чёртово всё! – Как давно ты с ней спишь? Алёну ломало пополам. Она задыхалась от боли. Умирала, глядя на своего бога. – Это было всего один раз, – юноша не знал, почему ещё держался на ногах. – Она ничего не значит, клянусь! Я просто был пьян. – Я видела, что ты охладел ко мне, – ответило эхо того, что осталось от «светлой девочки, несущей в себе любовь к миру». – Тебе было очень скучно… Дом, хлопоты. Я с самого начала знала, что ты мечтал о другой жене: интересной, образованной, манерной, породистой… Мы очень разные… Но я ничего от тебя не требовала, Модесточка, – ей становилось всё труднее говорить. – Мне было достаточно просто смотреть на тебя… Не хотел на мне жениться – не нужно было. Но сердце-то зачем разбивать? – Я не знаю, зачем сделал такую глупость! Алёна, – Модест упал на колени, завыв в звериной тоске. – Я не люблю её! Никогда не любил! Я люблю только тебя. Я просто идиот… – Ты с ней навсегда связан. У вас ребёнок. Не оправдывайся… Она лучше, – Алёна до крови прикусила губу. Яркая, как спелая вишня, струйка стекла по дрожащему, покойницко-бледному подбородку. – Я бы тоже себя не выбрала. – Алёна… Мне жизненно необходимо находиться рядом с тобой. Как мне вымолить прощения? Вера уедет, мы никогда о ней не вспомним. Владик – твой сын, слышишь? Алёна ощутила ломящую боль в спине, которая затем спустилась до низа живота и распространилась по всей брюшной полости. Из её горла вырвался стон. – Алёнушка? – муж поднял на неё воспалённые глаза. – Что с тобой? – Я не знаю, – страшная боль снова сотрясла тело бедняжки. – Мама! – она округлившимися глазами посмотрела на свой живот. – Что-то не так! Модест взглянул на одеяло, на котором сидела жена. На нём расползалось алое пятно. – Боже мой! Тебе нужен доктор! Я сейчас его приведу! – Нет! Останься! Я боюсь! – Потерпи, любимая. Всё будет хорошо, – захлебнувшись слезами, Модест выбежал из комнаты. Алёна осталась одна. Она кричала так громко, что её начало тошнить. *** Через полчаса Модест в сопровождении доктора вбежал в усадьбу. Но путь на лестницу ему оказался преграждён двумя прислужниками. – Вам туда нельзя, – прогрохотал один из них. Продрогший и вспотевший юноша едва стоял на ногах. Из его носа струилась кровь, открывшая из-за повышенного внутричерепного давления. – Как? Почему? – Константин Борисович так сказал. В этот момент на лестнице появился сам Константин. Его лицо было словно из камня высечено, но испарина на лбу и блеск в глазах ясно выдавали злость. Модест отошёл назад, как жалкий таракан, которого с минуты на минуту прихлопнут ботинком. – Явился, значит, – произнёс дедушка тоном палача. – Хорошо. Теперь собирай своё барахло и иди вон отсюда. – Ч-что? – от этих слов у Модеста кровь застыла в жилах. – Что услышал, подлец. Я больше не желаю видеть тебя в своём доме. – Но… дедушка… Что Вы говорите? – Предупреждаю в первый и последний раз: если ты в течении десяти минут не соберёшь свои вещи, я выкину их на свалку. Модест был на грани истерики. Он не мог дышать, сердце билось через раз. Нет, дедушка не осмелится так поступить! У них не осталось никого ближе друг друга! Откуда такая ненависть? Вариантов было немного: Константину обо всём рассказали либо Кирилл, либо сама Алёна. – Как моя жена? Мой ребёнок? – Ребёнка не удалось спасти. Алёна жива, но в тяжёлом состоянии. Модест, ты теряешь время. Если ты добровольно не уйдёшь отсюда через десять минут, я сдам тебя в рабство или на органы. – НЕТ! – выкрикнул Модест, задохнувшись в гремучей смеси ужаса и отчаяния. – Нет! – он ринулся к лестнице, но его перехватили за плечи прислужники. – Отпустите! Алёна! – крики юноши могли бы повергнуть в шок кого угодно, но не Константина Борисовича. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотря на открывшуюся картину налитыми ядом глазами. – Ты сам себе могилу вырыл, – Модест поморщился, когда дедушка подошёл ближе и с силой наступил ему на ногу. – Теперь можешь делать что угодно: пить в два горла, спать со всеми подряд, ночевать в клоповниках. Разве ты не этого хотел? – Вы не можете… Я – Ваш родной внук, сын Владислава Оболенского. Он бы Вам не простил… Вы и ногтя его не стоили! Константин занёс руку для удара, но был остановлен неизвестно откуда взявшимся Кириллом. – Не смейте, – твёрдо сказал Никольский. – Иначе я сам Вас ударю. И, поверьте, не промахнусь. Удерживающие Модеста мужчины открыли рты в виде буквы «о». Каждый из них гадал, что теперь будет, но вопросы отпали, когда в челюсть Кирилла угодил кулак барина. Тот не остался в долгу и ударил противника в затылок. – Перестаньте! – завопил Модест. Прислужники оставили его и бросились помогать господину. Вскоре на шум сбежалась вся усадьба. Кирилл блокировал удары покровителя, а затем увернулся от очередного и сбил Константина с ног. Тот рухнул на пол и потерял сознание. Воспользовавшись общим замешательством, Модест бросился к дверям и распахнул их с криком: – Кирилл, убегай! Он тебя не простит! Но глупый Кирилл склонился над Константином и принялся трепать его за плечи, шепча: – Константин Борисович, что с Вами? Вставайте, слышите? – Ёлки-палки… – ошалело прошептал один из свидетелей потасовки. – Да не то слово, – вторил ему другой. – Наше счастье, что доктор ещё тут. Пусть Константина Борисовича осмотрит. Вдруг сильно ударился. *** – Вы задержаны, – жёстко произнёс Дмитрий Сергеевич, глядя в калмыцкое лицо высокого мужчины в короткой чёрной куртке. Они стояли посреди вечерней улицы, над ними высилось насупившееся небо. Горизонт был устлан туманной дымкой, не позволяющей разглядеть ничего вдали. Ветки деревьев колыхались ветерком. На широкие плечи жандарма падали снежинки. Его фигура сияла доблестью, отвагой и решительностью. – Это нечестная игра, – ухмыльнулся преступник. – Вы тишком-ладком подкрались к пьяному человеку! – Я всего лишь выполняю свою работу. А Вам лучше не делать резких движений, – предупредил Ильин. – Мне бы не хотелось в Вас стрелять. Я предпочитаю брать злоумышленников живыми. – Проклятье! – выругался мужчина, но через секунду расхохотался. Дмитрий Сергеевич поздно понял, что тот смотрел на кого-то позади него. Он схватился за кобуру, но в его затылок вдруг уткнулось холодное дуло. – «Волканик, – понял Дмитрий. – Пистолет, который называют «маленьким винчестером». После каждого выстрела его нужно перезаряжать поворотом скобы». – Ну и кто выиграл? – послышался рядом чужой глумливый голос. – Твою мать, – грустно вздохнул Ильин. – Измайлова спас, а себя – нет. Обидно. Зимой хоронить дороже. *** – Убери пальцы, иначе я прищемлю их! – прошипел Константин Борисович, смотря на вцепившегося в дверной косяк внука. – Пожалуйста, не выгоняйте меня! – умолял тот. – Куда я пойду?! Что я буду делать?! В усадьбе мой сын! Моя жена! Дедушка, прошу! Я просто хочу быть с ними! – Я очень долго терпел, – уже размереннее промолвил Константин. – Многое списывал на твой возраст и на отсутствие воспитания. Надеялся, что ты ещё повзрослеешь, поумнеешь, остепенишься. Как оказалось, всё зря. Но даже сейчас я оказываю тебе огромную услугу: я бы мог упечь тебя в психиатрическую лечебницу закрытого типа, но понимаю, что ты там пропадёшь. Поэтому просто отправляйся куда хочешь. Мне отныне всё равно. Хоть к своим бестолковым друзьям, хоть в Москву, если найдёшь деньги на дорогу. Но не забывай про мужа Беллы – у него точно не забалуешься. Хоть к Вере! Раз у вас такая страсть, что годами не забывается! – Откуда Вы узнали? – наплевав на приличия и на то, как он выглядит со стороны, Модест плакал, словно ребёнок. – Она мне не нужна! Всё получилось по глупости. – Ты, видимо, не соображаешь, ЧТО произошло. Твоя жена потеряла ребёнка! Дочку, которую вы с ней так ждали! – Константин Борисович наградил своего воспитанника звонкой оплеухой. – Её саму еле спасли! – У нас ещё будут дети… – с трудом проговорил юноша. – Не будут, – два слова пронзили его, как два шила. – Алёна уже никогда не сможет родить. Страдалец опустился на колени и принялся колотить кулаками об пол, пока костяшки пальцев не превратились в кровавое месиво. Его жизнь крошилась, как фарфор под подошвой. – Перестань! – прекратил это безумие дедушка. – Об Алёне я позабочусь, можешь быть спокоен. Если она захочет, сможет дальше жить здесь в качестве работницы по дому и матери Владика. Ну, а если нет, я не стану её удерживать. – Умоляю, скажите ей, что я буду в Москве, – Модест, преодолев горечь растоптанной гордости, поцеловал его руку. – Что я её всегда помню, люблю и жду. – Я ведь тебя просил, паршивец: если хочешь погуливать, научись заметать следы! Так, чтобы ни я, ни Алёна ни о чём не догадывались! Лучше скрыть грязь, чем размазать её по стенам! А ты заявился с утра, потасканный и довольный, как мартовский кот! Весь в засосах, не хватало только надписи на лбу: «Я – блядун!» – Я был потрясён… Не подумал. Только вы с Кириллом в таких делах знатоки. У вас всегда всё шито-крыто, вы по-другому жить не умеете! А я один-единственный раз совершил ошибку… Убейте меня за это! Ради чего мне теперь существовать?! – Я передам Алёне, что ты её ждёшь. Но мой тебе совет: начни новую жизнь. ТАКОЕ уже не починишь. Владик останется здесь. – Да я с Вами судиться буду! Дмитрия Сергеевича в это дело втяну! – Попробуй, если не боишься последствий. – Разрешите мне попрощаться с ним! – Я не стану будить своего правнука ради твоей прихоти. Собрать свои вещи ты так и не удосужился, поэтому уйдёшь налегке. – Хотя бы пальто отдайте! Я ведь замёрзну насмерть! У Вас что, сердца нет?! Через полминуты в лицо Модесту полетели его пальто, кофта, тёплые штаны и рукавицы. – Куда я это дену? Дайте сумку. – Слишком много требований. Убирайся вон. Молодой дворянин вышел на крыльцо. Двери захлопнулись перед его носом. Нет, этого не могло быть! Это лишь дурной сон. Нужно прекращать пить кофе на ночь! Скоро он проснётся в своей кровати рядом с любимой женой, потрогает её живот, почувствует толчки их общего малыша… – Нет… Нет… – Модест! – раздался позади голос Константина Борисовича. Внук с надеждой обернулся. Он знал, что дедушка одумается! – Держи, – Константин протянул ему три купюры. – Но на дальнейшую помощь не рассчитывай. И двери снова закрылись. На этот раз окончательно. *** Кирилл смотрел на ползающие по стенам отсветы пламени гаснувших свечей. От тонких струек дыма, поднимающихся к потолку, у него слезились глаза и чесался нос. – Куда меня? – спросил он у верзилы, удерживающего его за правое плечо. – В Сибирь? Или сразу в реку, на корм рыбам? – Сиди тихо, Никольский, – басом ответил тот. – Я ничего не знаю. Слева послышались громкие шаги. Уверенность Кирилла рушилась с каждым стуком подошв Константина Борисовича по лакированному полу. Дыхание сбилось, но прислужник не подал вида. Господин подошёл ближе. – Как самочувствие, Кирилл? – издевательски спросил последний. – Замечательно. Спасибо, что поинтересовались. Дорогого стоит. – Вступился за Модеста, значит. Доволен собой? – Да, – кровавое пятно разбитых губ, яркое, как спелый гранат, расплылось в подобии улыбки. – Я никому не позволю причинять боль сыну Дарьи Григорьевны. – Как же сильно ты её любил… – присвистнул Константин. – Думаешь, я изверг? Отнюдь. Модест получил по заслугам. – Давайте откровенно? – бросил Никольский и поморщился от боли – пальцы верзилы впились в его плечо с удвоенной силой. – Оставь нас, Андрей, – отдал приказ Оболенский. – Никто из вас не смеет трогать Кирилла, пока я не разозлюсь на него. – Вы своим равнодушием разрушили всю семью, – начал Кирилл, дождавшись, пока третий лишний покинет комнату. – Зачем Вы приветили в усадьбе молоденькую красавицу-крестьянку, когда здесь жил Ваш любвеобильный внук со своей невестой? Каким дураком нужно было быть, чтобы не догадаться, что у них возникнет интерес друг к другу? – Вот как ты заговорил, – «с чувством, с толком, с расстановкой» вымолвил Константин Борисович. – Модест думал не головой, а чем пониже, а виноват я? – А в кого он такой?! У него с малых лет был живой пример перед глазами. Вы каждые выходные, не стесняясь внука и прислужников, приводили к себе новых дам. Брюнетки, блондинки, рыженькие, полнотелые, худощавые, высокие, низкие… – Кирилл вслушался в свой монолог, и его чуть не скрутило от отвращения. – Вы никогда не несли ответственности за свои поступки! Модест ещё до свадьбы заскучал и затосковал. Отправили бы его в институт, чтобы он попытался найти себя! Но Вам было наплевать. Вот парень и развлёкся интрижкой на стороне. Помните, как он говорил в четырнадцать лет? «Я не бабник, просто в Петербурге больше делать нечего». – Послушай, Кирилл. Из всех Оболенских, я – самый деятельный, образованный и уравновешенный. Я никогда не был семьянином, и открыто об этом говорю. Но мне всю жизнь мотали нервы то конфликтный сын, то душевнобольная невестка, то их истеричные дети. Григорий Александрович, второй дедушка, ничего никому не должен, потому что внуки, видите ли, затаили на него обиду, а я – в вечном долгу! Кирилл, я никому не желал плохого. Дарью после ареста Владислава я, между прочим, вытянул, позаботился. Она бы без меня тот ужас не пережила. А сейчас я немного равнодушен к происходящему, да. Так меня возраст и силы подводят. В мои годы нужно наслаждаться заслуженным отдыхом, а не вариться в каверзах и коллизиях молодёжи! – Тогда Вам вообще не стоило заводить семью! Поздно оправдываться. Вы даже своего единственного сына не спасли, – голос Кирилл звучал будто со дна могилы. – Нужно было забрать его из Москвы, поддержать, подлечить. Вы сами похоронили жену, знаете, как это больно. У Владислава были все шансы выкарабкаться: он любил своих детей и не терял человечности. Ему просто вовремя не протянули руку помощи. А теперь... Модеста Вы выкинули за дверь, как щенка, лишили Владика отца, а Алёну – мужа. А до Беллы и Калерии Вам никогда дела не было. – Тебя никто не тронет, даже если я рассержусь, – последовал неожиданный ответ. – Я лучше сам тебя ещё раз побью. – Делайте что хотите. Я клянусь, что не стану сопротивляться. Есть верная пословица: рыба гниёт с головы. Вы должны были стать примером для сына и внуков, но не стали. Заварили такую кашу своим бездействием! Мартин Лютен был прав, равнодушие страшнее войны. Можете сколько угодно отрекаться от правды, но крах семьи Оболенских – навсегда на Вашей совести, – Кирилл ненадолго замолчал. У него был такой вид, словно он выполнил свой долг на высшем уровне. – Сколько мы с Вами живём бок о бок? Двадцать пять лет? Больше? Я попал в усадьбу резвым юношей с горящими глазами, охочим до сплетен и нарядов. С тех пор вся моя жизнь была посвящена Вам, Константин Борисович. Моменты, когда Вы говорили, что прогоните меня, были невыносимы, – он закусил окровавленную губу зубами, белизна которых резко контрастировала с полутьмой комнаты. Одежда с ней почти слилась. – Понятно, что после драки и своих слов, я обречён на ссылку или на смерть. Вы не уберёте меня своей рукой, верно? Но прикажете кому-нибудь сделать это. А я не боюсь. Мне за честь принять такую смерть. Я заступился за ребёнка любимой женщины. *** Модест сидел напротив Веры. Она смотрела на него снисходительно, как мать на провинившегося ребёнка. А он дрожал и утирал сопли рукавом кофты, что свисала с его плеча вместе со штанами и пальто, ведь сумку для вещей ему так и не дали. – Забирай, – собравшись с духом, заговорил молодой дворянин. – Кого? – улыбнулась девушка. – Тебя, что ли? – Да. Правда, из приданого у меня одни штаны да рукавицы. Модест не знал, зачем пришёл сюда. Наверное, он просто захотел поговорить хоть с кем-то, чтобы не оставаться наедине со своей душевной пустотой. А если был дедушка прав, и они с Алёной не смогут начать всё сначала? А он, Модест, ведь не Владислав Оболенский, чтобы до конца своих дней грустить об одной женщине. Он был более приземлён и понимал, что одному жить очень трудно. А вдруг с Верой стерпится – слюбится? Они друг друга давно знали, значит, не придётся тратить время на притирку и на конфетно-букетный период. Да и ребёнок у них общий. – Зачем ты мне нужен-то? – засмеялась Абрамцева. Она сидела на подоконнике, соблазнительно вытянув ноги в белых чулках, и накручивала на палец прядь волос. Её лицо сияло. Она упивалась победой над своим бывшим возлюбленным и нынешним врагом. – Как? Я думал… – Сравни меня и себя. Я – самостоятельная, образованная, уважаемая и красивая молодая дама. У меня мало свободного времени, я постоянно занята устройством своей жизни, за мной ухаживают очень интересные мужчины. А ты… Кто ты такой? Сумасшедший алкоголик, живущий на деньги дедушки и зажимающий деревенских дур по чердакам. Мне даже стоять с тобой рядом постыдно. – Погоди-погоди. Ты это нарочно провернула? Написала мне письмо с предложением встретиться, пригласила меня в гостиницу, подложила свою серёжку в мой воротник… Но зачем, Вера? Неужели ты настолько меня ненавидишь? – Ненавижу? Нет, мне просто плевать на тебя. – Сука, – сорвалось с пересохших губ Модеста. – Продуманная, хитрая, бессердечная сука! – Да, – горделиво вздёрнула брови Вера. – Ты меня такой сделал. – А спать со мной тебе было не противно, дрянь? – Модест сжал кулаки так сильно, что ногти пронзили ладони, и стал приближаться к своей недавней любовнице. – Не всегда тех, с кем спишь, нужно любить. Ты сам это знаешь, – поняв, что дело пахнет порохом, Вера соскочила с подоконника и сделала три шага вправо. – Не смей меня трогать. Я закричу! – И что? Арсений прибежит? Кричать ты можешь лишь в двух случаях: на мне и подо мной. – Не нахваливай себя. Ты меня долго унижал, смешивал с грязью, заставил забыть о гордости. А женщины такого не прощают. – Алёна потеряла ребёнка, идиотка! – крикнул Модест, оглушив самого себя. Он бы с огромным удовольствием ударил Веру по лицу. Чтобы эта мерзавка умылась струящейся из носа кровью, прямо как он утром. Но знал, что потом не простит себе этого. И его покойный отец не простит. – Девочку, принцессу, которую мы так ждали! Абрамцева немо приоткрыла рот. Она не хотела настолько серьёзных последствий. Но с другой стороны… – Искренне сочувствую. Это большая трагедия. Но я заранее искупила вину перед твоей женой. Ведь она присвоила себе моего сына. – Куда я пойду? Кому я нужен? – Модест начал расхаживать из одного угла комнаты в другой. Злость на Веру рассеялась так же быстро, как появилась. – Алёна – главная любовь моей жизни! – Опять завёл свою шарманку. Если бы ты её любил, то не пригласил бы меня в ресторан, не стал бы делать мне комплименты и дарить цветы. И минувшую ночь провёл бы дома, а не в чужом гостиничном номере. Серьёзно, Модест, ты можешь представить себе, например, своего отца, который бы пил вино с бывшей невестой, зная, что дома его ждёт жена? Это взаимоисключающие вещи. А если копнуть глубже, по-настоящему влюблённый человек не скрывал бы от всех свои чувства без малого год, а сразу бы заявил: «Я полюбил Алёну и хочу быть с ней, а отношения с Верой были ошибкой». Но ты морочил головы нам обеим. Если бы я не прекратила этот кошмар, ты бы и дальше вечерами уединялся с Алёной на чердаке, а потом спускался в комнату ко мне и сыну. Фу! – Ничего ты не понимаешь, – Модест застыл, как громом поражённый. – Если бы в жизни всё было так просто и понятно… – Ты и тебе подобные сами создают себе сложности, – быстро нашлась Вера. – Необходимо всего-навсего усвоить простые истины: любимым не изменяют, стопроцентно доверять можно только себе, судить нужно по поступкам, а не по словам, лучше поспать два-три часа, чем вовсе не ложиться, тарелку после гречки желательно мыть сразу. И так далее. – «Кажется, я был её недостоин», – подумал юноша. – И что за вопрос «куда я пойду»? Туда, откуда пришёл. Константин Борисович тебя не на улице подобрал. Наладь свою жизнь. Вернись к чтению книг, научись копить деньги. Ты неглупый парень. У тебя всё будет хорошо. Модест хотел высказать слова благодарности, но вместо этого буркнул: «Да иди ты» и, не оглядываясь, вышел из номера. *** – Белла, я тебя очень прошу, перестань! – взвыла Калерия, накрыв голову подушкой. – Сколько можно себя истязать?! Третий день не ешь и не спишь! Ты понимаешь, что от такой нагрузки на организм у тебя может остановиться сердце? – накануне девочка читала энциклопедию и не упустила возможности поумничать. – Я не могу, – тяжело заворочала языком Изабелла. Ей казалось, что она чувствовала, как её мышцы отходили от костей, а голова наливалась свинцом. Усталость, сковывающая её тело, не поддавалась описанию. – Когда я засыпаю, вижу кошмары. Что-то случилось… От Дмитрия нет писем. Я не хочу остаться совсем… – она хотела сказать «одна», но вырвалось: – без него. – Только мы с тобой можем целыми днями лежать под одеялом, болтать, читать и рисовать. А он работает! Ему некогда писать тебе поэмы, – Калерия дождалась, пока сестра сядет рядом, и погладила её по голове. – Поэмы ни к чему. Но хотя бы строчку можно черкнуть! Чтобы я знала, что он жив! Работает, как же! А вдруг он сейчас с той женщиной, которая написала мне письмо? – Выдумала! Мы видели, как он собирался в дорогу и разговаривал со своим сослуживцем. Не помню, как того зовут. – Его зовут Сергей Измайлов, и они с Дмитрием старые друзья, – Изабелла хотела начать грызть ногти, но у неё не хватило сил поднести руку ко рту. – Он бы его прикрыл. Боже, как я, дочь господ Оболенских, позволила так себя унизить? – Белочка, тебе нужно поспать. У тебя мозги наперекосяк. Дмитрий Сергеевич приедет и всё объяснит. Будь терпелива. Я думаю, что всё это – происки недоброжелателей и завистников. – Ты не понимаешь, – Белла посмотрела на свою малышку мокрыми от слёз глазами. – Во мне говорит не ревность. Он – единственный мужчина, которому я доверилась. Зачем, ну зачем она сделала такую глупость?! Ведь брак был подставным и не накладывал на неё никаких обязательств! Они с Дмитрием могли бы и дальше разговаривать друг с другом за завтраком и ужином, пожимать друг другу руки вместо объятий и поцелуев в лоб, и каждую ночь ложиться спать в разных комнатах. Дмитрий даже ни на чём не настаивал! За каким чёртом она впустила его в свою душу и потеряла бдительность? Вся такая щепетильная, высоконравственная, неприступная, а лечь на стол, раскинув ноги, – пожалуйста, с радостью! Мерзость! Пора признать, что она была нужна только Еве, и то не очень, раз появился Полонский. Мужчины всегда предпочитали более покорных, раскрепощённых и домовитых спутниц. И Дмитрий Сергеевич не стал исключением. – Я с ним разведусь, – прошептала девушка. – Попрошу дедушку помочь. Она могла бы попробовать собрать узелок в дорогу, нанять извозчика и отправиться по адресу, указанному на письмах мужа. Но, во-первых, её бы не пустили надсмотрщики, а во-вторых, это позорно. Алёна бы побежала за Модестом на край света в одних тапочках, а она, Изабелла, выше этого. Если уж так получилось, и один мужчина в её жизни всё-таки появился, подобных поступков он всё равно не дождётся. – Спи, бедная, – Калерия обняла сестру за плечи. – Утра вечера мудренее. Изабелла не знала, сколько проспала, но проснуться ей пришлось от топота внизу. – «Дмитрий!» – мгновенно пронеслось в гудящей светловолосой голове. Приехал, сподобился. Сейчас она расставит все точки над i. – Что случилось? Уже утро? – Калерия заворочалась в трёх одеялах, как гусеница в коконе. – Нет, ещё ночь. Не вставай, всё в порядке. Перед тем, как покинуть комнату, молодая барыня расчесала волосы и подрумянила щёки. Это заняло всего минуту, но она стала чувствовать себя увереннее. Голоса на первом этаже усилились. – Ни днём ни ночью покоя нет! Когда Изабелла царственной поступью выплыла на лестницу, то увидела такую картину: стоящие около дверей Алексей Константинович и Семён Михайлович держали под руки вращающего головой по сторонам Модеста. Было видно, что тот хотел что-то сказать, но не мог: то ли из-за шока, то ли из-за усталости. На полу валялись его пальто, штаны и кофта. – Изабелла, Вы знаете этого человека? – спросил Алексей Константинович. – Лучше бы не знала, – прошептала девушка и уже громче приказала: – Отпустите моего брата. – Ч-что за херня? – спросил Модест. – Белка, кто это? – Дмитрию Сергеевичу потребовалось уехать, и он приставил к нам с Калерией охрану. Ты испугался? Есть будешь? Или примешь ванну с дороги? Модесту хотелось и есть, и пить, и спать, но он едва понимал, что вокруг него происходило, и был способен только заикаться и трясти головой. – Почему ты в таком виде? – спросила Белочка, и в желудке у неё что-то перевернулось. – Модест? Ты совсем замёрз, пойдём в комнату. – Меня дедушка выгнал. – Как? Белла знала, что отношения дедушки и Модеста далеки от идеальных. Константин Борисович не одобрял образ жизни своего воспитанника, они частенько ссорились, но всегда мирились и не заводили речи об отдельном проживании друг от друга. – У тебя там беременная жена и маленький сын! Что значит «выгнал»? Видно, он на старости лет из ума выжил! Успокойся, мы что-нибудь придумаем. – Алёна потеряла ребёнка. – Боже, – в голове у Изабеллы начал собираться пазл. – Что ты натворил?! – крикнула она во весь голос и тряхнула брата за плечи. – Говори! И не смей врать, я всё равно узнаю правду! – Переспал с Верой, – из глубины души гостя вырвался стон боли. – Я не хотел. Алёна не должна была ни о чём узнать… Несколько секунд Изабелла стояла как каменная, а потом наотмашь ударила брата по лицу. Тот упал на колени и отплюнулся кровью – у маленькой Белочки была очень твёрдая рука. – Грязный пёс, я хочу разорвать тебя в клочья! Как ты посмел так поступить?! – Белла, я не договорил… Мужчины в страхе переглянулись. Они бы никогда не подумали, что нежная принцесса Дмитрия Сергеевича на такое способна. – Я не желаю видеть это чудовище в родовой усадьбе, – прочеканила Белла. В этот момент она была похожа на императрицу Екатерину, на Хюррем Хасеки-султан, на Клеопатру, на Марию Антуанетту… На всех великих женщин, когда-либо воспетых в искусстве. – Отдайте его на съедение собакам, или выбросьте на свалку. Пусть попадёт в свою стихию, позорище семьи. – Но Изабелла, – попытался противостоять разъярённой фурии Алексей Константинович, – он Ваш брат! На улице очень холодно… – Вы забыли, с кем говорите? Я сейчас напишу мужу, и вы все уедете в Сибирь! Вместе с ним, – Белла пнула корчившегося на полу Модеста носком туфли. – Белка, утром ты будешь ненавидеть себя за это, – прохрипел юноша, сплюнув на пол сгусток крови. – Не надо! Не трогайте меня… – взмолился он, когда мужчины схватили его подмышки. – Сумасшедшая стерва! Ты от меня не избавишься, поняла? Ты за всё ответишь! Будешь просить пощады, как я сейчас. Я спалю дом… Я сгублю нас обоих! – Я давно мертва, Модест, – язвительно-насмешливо улыбнулась сестра. – Что вы замерли?! Почему он ещё здесь?! Надсмотрщики поволокли Модеста к выходу. Белла отвернулась. Теперь она смотрела не на ужасную сцену, а на убранство коридора: масляные лампы и подсвечники на стенах, отцовские картины, дурацкая мраморная статуэтка, лестница с крутыми ступенями… Вроде много вещей, а на деле – пусто, как и в её душе. Девушка чувствовала себя разрушенной гангреной, гниющим отростком, отрезанным от целого организма. Мир рушился, слёзы душили, она ждала, что её вот-вот хватит удар, остановится сердце, потемнеет в глазах… – Модест! Господи! – Белла оттолкнула мужчин и сжала брата в объятиях. – Ты очень похож на отца, – её холодные ладони заскользили по чужим острым скулам и небритому подбородку, задевая пересохшие от мороза губы. – В тебе течёт его кровь. Я люблю тебя, слышишь? Больше жизни люблю. Я от тебя никогда не откажусь… – Белка, хватит, – воспротивился брат. – Ты больна, – но через секунду его тоже разобрали слёзы и щемящая родственная нежность. – Нам нужно держаться друг за друга. У меня не осталось никого, кроме вас с Калерией. Не губи меня, родная. Я уже сполна поплатился за свой грех. – Да уж, – сконфузился Алексей Константинович. – Ну, всё хорошо, что хорошо кончается. – Мы можем идти? – уточнил Семён Михайлович. – Да, конечно, – Белла утёрла слёзы, и ей стало очень стыдно. – Простите нас, пожалуйста. – Ура, Модест приехал! – вдруг раздался звонкий крик. Присутствующие подняли головы. На лестнице стояла Калерия. Скатившись по перилам (чему она научилась от брата, и за что получала нагоняй от сестры), девочка подбежала к гостю и повисла у него на шее. – Калерия, ему нужно отдохнуть! – сказала Белочка. – Пойдём, Модест. Визитёр кивнул, как подчинённая чужой воле марионетка. Он не знал, как переживёт остаток ночи. Бремя собственных чувств камнем давило на его плечи. *** Часы пробили четыре утра. Белла так и не смогла уснуть, а посему лежала и смотрела, как сгорал фитиль в лампе. Калерия давно ушла в свою комнату, сказав, что «невозможно спать, когда рядом кто-то пыхтит, точно паровоз». Сейчас Белочка думала и об опальном Модесте, и о бедняжке Алёне, и о Дмитрии; вспоминала Еву, Тимофея и родителей. – Я каждый раз надеюсь, что всё наладится, – прошептала она, смахнув слезу со щеки, – но всё становится только хуже. Вдруг по её ушам ударил стук в двери. – Да, – откликнулась девушка. На пороге появился Модест. В руках он сжимал неизвестно откуда взявшуюся бутылку вина. – Можно с тобой побыть? – сипло спросил визитёр. – Что, совсем плохо? – Да. – Заходи. От него пахло горем и потерянностью. На красивом юношеском лице разлились такие жуткие эмоции, что Изабелла поспешила отвести взгляд. Она никогда не видела, чтобы брату было НАСТОЛЬКО херово. Модест сел на край кровати и отхлебнул с горла. – Закусить не хочешь? У меня конфеты есть. – Нет. Я хочу только сдохнуть. – Я тоже. Воцарилось гнетущее молчание. Было слышно лишь тиканье часов и хлопанье пушистых ресниц Белочки. Подумав, Модест взял сестру за руку. – Вот за что дедушка так со мной?! – вырвалось у него. – Чем он сам лучше? Блудник со стажем! – Ты знаешь, чем, – ответила Белла. – А за что ты так с Алёной? Чего тебе не хватало, объясни? – Дело не в Алёне, а в рутине. Ты никогда не жила обычной семейной жизнью. У тебя нет маленьких детей и обязанностей. Дмитрий Сергеевич тебя на руках носит, прямо как Ева раньше, – вскоре Модеста понесло, и он рассказал сестре обо всём: о капризах Владика, о придирках дедушки, о своей первой встрече с Верой… Белла слушала, смотря в стену, а по окончанию чужой исповеди, произнесла только: – Да все вы хороши: и Алёна, которая спала с чужим мужчиной, пока его беременная невеста плакала этажом выше, и Вера, решившаяся отомстить тебе столь низким способом, и дедушка, устроивший шалман в стенах собственного дома, и Кирилл, забивший голову смышлёному юноше из благополучной семьи в корне неправильными советами. И, конечно, ты сам. В итоге все пострадали и всех жалко. Но особенно – едва не погибшую Алёну и вашего не появившегося на свет ребёнка, – Изабелла понизила голос до шёпота и добавила: – Какое кощунство по отношению к истории любви родителей! – Тебе не надоело? – поинтересовался брат. – Хоть раз убери пелену с глаз и посмотри, что происходит вокруг! Со времён твоего любимого Древнего мира все со всеми спали. Я не оправдываю себя, но измены – это естественно, а значит, и не безобразно. Через два-три года совместной жизни многих начинает тянуть на сторону, и настаёт пора сделать выбор: либо подумать головой, либо сердцем и тем, что гораздо ниже. – Замолчи! – прикрикнула Белочка. – Мне неприятно тебя слушать. – Никто не обязан всю жизнь жить со своей первой любовью! Иметь много романов, браков и детей от разных партнёров – это совершенно нормально. Наши родители – исключение, подтверждающее правило. Их случай – единственный на миллион. Но это не значит, что мы должны им соответствовать! Мы – не Владислав и Дарья Оболенские, а всего лишь их несчастные дети! Ты знаешь, что у Евы был роман с Георгием! Думаешь, у Дмитрия Сергеевича никого нет? От этого вопроса у Изабеллы в горле встал ком, а из глаз хлынули слёзы. – Что такое? – опешил Модест. – Ничего… Мне всё равно. Пусть будет с кем хочет! – Прости, – парень поставил себя на место сестры (услышать об изменах Алёны ему бы хотелось меньше всего на свете) и понял, что погорячился. – Я сказал не подумав. Он постоянно на службе, какие ему тайные романы? – Да плевать я хотела. – Да, мой поступок непорядочен. Я это признаю. Но отнимать у меня ребёнка, разлучать меня с женой и выкидывать из дома на мороз с двумя грошами в кармане – это зверство и самодурство. Изабелле стало жаль брата, даже при своей большой симпатии к Алёне и ненависти к промискуитету. Дедушка показался ей очень жестоким человеком. Интересно, как бы он поступил, узнав, что его старшая внучка много лет состояла в отношениях с девушкой? Уж не отправил бы их обеих на костёр? – Тебе необходимо привести свою жизнь в порядок, – сказала она, прямо как Вера. – Мне уже вряд ли что-то поможет, я сломленный человек, но ты – очень хороший юноша. Научись самостоятельности, прекрати искать утешение в алкоголе. А со временем вернёшь сына, помиришься с Алёной, или же встретишь другую девушку. – Не встречу, – Модест посмотрел на свою собеседницу сияющими, как алмазы, глазами. – Я уже всё решил. Жена у меня одна и другой не будет. Я здесь надолго не задержусь. Приду в себя, подожду, пока дедушка остынет, и поеду обратно. – А если он тебя не примет? Привезёшь Алёну и сына сюда? – спросила Белочка. Она тотчас представила, какой кавардак начнётся в имении с этими тремя. Если она разведётся с Дмитрием, то лишится последнего места, где можно посидеть в тишине. Придётся ей вечерами слоняться по улицам, лишь бы не возвращаться домой. – Я не хочу здесь жить, – с неожиданным пренебрежением ответил брат. – Хотя погостить – всегда с радостью, – он понимал растерянность сестры, но ему тоже не прельщала перспектива изо дня в день видеть её слёзы и истерики. Не говоря уже о гнетущей обстановке в усадьбе и о Дмитрии Сергеевиче, с которым они не уживутся. – Я привык к другому. Да и Москва мне не нравится. Не знаю… Пойду к себе. – Хорошо. Постарайся не проспать завтрак. Кухарка обещала яичницу и оладьи. – Спокойной ночи, Белка. И спасибо. – Ну, что ты. Всё переживём. *** Через несколько дней в Петербурге разыгралась метель. Над крышами ярился ветер, ломал и гнул ветки обнажённых деревьев, промёрзлое пространство плевалось в окна мокрым снегом, морозные краски накладывали на лица и души столичных жителей печать оглушающей хандры. Усадьба Константина Борисовича стояла на ушах. Все суетились, перешёптывались и плакали. Ботинки не начищались, цветы не поливались, чернильные перья ломались, булочки не пеклись, чай разливался, чашки-тарелки бились. В двенадцать часов дня в коридор вышел Кирилл. Он был одет в один из своих самых красивых, но неудобных костюмов (о котором обычно говорил: «Я в нём как деревянный) и в чёрный плащ, похожий на один из неизменных атрибутов мужа своей главной возлюбленной. Его гордо поднятую голову украшала широкополая шляпа, в карих глазах искры играли плясовую. За ним следовали двое амбалов в зипунах. Их взгляды говорили: «Попробуй дёрнуться, и от тебя мокрого места не останется». Через десять минут на лестнице показался Константин Борисович. Казалось, они с Кириллом даже сейчас пытались соответствовать друг другу в щегольстве. На господине был полуфрак в комплекте с белой сорочкой и галстуком-бабочкой, полосатые брюки и чёрные туфли. Он смотрел пронизывающе, с силой сжимал изогнутые перила. У Кирилла же пальцы подрагивали от эмоций. Чувство безысходности камнем лежало на сердце. – Константин Борисович, пожалуйста, пощадите его! – воскликнул лакей Степан, бросившись к покровителю. – Успокойся, – ответил тот. Остальные жители усадьбы засели по углам и молились. Злопыхатели Константина Борисовича ещё двадцать лет назад говорили про него страшное: дескать, на первый взгляд, он добродушен, но на самом деле – тиран. Мол, неугодных ему выкидывали в реки, отвозили в лес по частям и ссылали на каторжные работы. Но постоянные обитатели имения в это не верили. У них о господине сложилось абсолютно другое мнение. – Эх, Кирилл, – Константин стал спускаться по ступенькам. – По-прежнему не жалеешь, что пошёл против меня? – Спасибо, – увернулся от ответа Никольский. – Меня не волокли в мешке по лестницам, словно вещь, не били до синяков и не перевязывали руки бечёвками, до крови вспарывая кожу. Но всё равно очень ужасна разница между бодрящей зарядкой и вкусным завтраком в роскошной комнате, и тем, что происходит сейчас. В этот миг в коридор вышла Алёна; точнее, приковыляла, согнувшись пополам. Замотанная в плед тень солнечной девочки. Кириллу показалось, что она стала вдвое ниже ростом. – Константин Борисович, – прошептала девушка, опустившись на колени перед своим названным дедушкой. – Простите нашего друга, умоляю. – Алёнушка, зачем ты встала? Ты ещё очень слаба. Твой поступок очень смел и великодушен. Но я уже принял решение и не собираюсь от него отступать. Проводи её в комнату, – кивнул хозяин дома одному из присутствующих. – Спасибо, Алёна, – улыбнулся Кирилл. – К сожалению, у меня не было не единого шанса быть с женщиной, которую я любил больше жизни. Но я счастлив оттого, что стал свидетелем вашей с Модестом красивейшей и трогательной истории. Мне хочется верить, что я погибну не напрасно, и что вы воссоединитесь. – Ради всего святого… – Алёна хотела продолжить, но её увели в спальню. – Как я и говорил, Вы не убрали меня своей рукой, – обратился Никольский к господину. – Знаете, Вы были мне дороже всех: отца, матери, жены, любовниц, друзей… Грустно, что я не стал для Вас настолько важным человеком, Константин Борисович, – привычное имя отдало горечью потери. – Не пытайся разжалобить меня, Кирилл, – проговорил Оболенский как можно увереннее. – Уведите его, – последовал приказ амбалам. Всхлипы из углов усадьбы усилились. Бунтовщика повели к выходу. Тот шёл ровно, молча, важно; почти как Владислав на площадь много лет назад. Когда сопровождающие распахнули двери, на крыльце он увидел ещё двух представительных мужчин в бушлатах. – Я не склоню перед ними головы, – заявил Никольский. – Только перед Вами, – с этими словами он в последний раз повернулся к своему благодетелю и поклонился. – Вот что значит верность. Константин прислонил руку к разболевшейся голове. Всё закончилось так же внезапно, как началось. Двери захлопнулись, шаги смолкли и усадьба опустела. *** Через три дня петербургскому господину привели новых прислужниц, которых он рассматривал, как султан – будущих наложниц. Радости приближённых к нему молодых людей не было предела. А для Алёны это стало последней каплей. Она посмотрела на них – обаятельных, цветущих и улыбающихся (все как на подбор!) и поняла, что ей с ними не состязаться. У неё поредели волосы, расшатались зубы и обвисла кожа в нескольких местах. С её лица исчез румянец, веснушки сменились мелкими прыщиками, а глаза постоянно чесались от невысыхающих слёз. Она не могла держать голову прямо и сутулилась в плечах. А ещё часто зевала, словно перенесённый кошмар выжег кислород в её крови. Заходя в комнату бедняжки, которую недавно все считали «самой светлой и тёплой девочкой на земле», прислужники не пытались сдержать сердобольных вздохов. Алёна отказывалась от еды и без устали причитала о своём разрушенном счастье и погибшем ребёнке. Константин Борисович сразу сказал невестке, что с Модестом всё нормально: его никто пальцем не трогал, и он просто уехал в Москву. Только этой мыслью Алёна и жила. Она смогла бы простить мужу всё на свете. Но зачем? Вернувшись, он увлечётся одной или несколькими новенькими служанками, и история повторится. Разве молодого, красивого и темпераментного аристократа сможет возбудить немощная, сморщенная, как курага, и вечно плачущая жена? Даже женскими обязанностями – готовкой, уборкой, стиркой и прочим – она уже не сможет заниматься с прежним рвением. Возможно, Модест останется с Верой Павловной. У них общее прошлое и ребёнок. А она – замарашка, на которой женились под давлением. Ненужная, чужая, лишняя. Ей всё вернулось бумерангом. Отлились слёзы отвергнутой дворянки. В который раз заглянув в спальню Алёны, Константин увидел, как она собирала в сумку свои вещи; не платья и украшения, купленные мужем и его семьёй, а только то, с чем приехала в усадьбу: застиранные сарафаны, штопанные чулки, вязанные платки и рукавицы. – Алёна, – Оболенский нисколько не удивился увиденному, но всё же решил поговорить с невесткой. – Что такое? Ты уезжаешь? Куда? К Модесту? – Нет, в свою родную деревню, – ответила бывшая крестьянка. – Найду своих первых господ, бухнусь им в ноги, авось, примут и найдут для меня работёнку. – Глупость, – Константин впечатал в неё сталь серых глаз до тёмных бликов. – Давай всё обсудим. – Я не хочу, – но в действительно дело было не в нежелании. Алёна боялась, что попросту не переживёт «важный разговор» с вытягиванием жил и напутствиями, что «у неё всё впереди». – Константин Борисович, я очень грешна перед богом, перед Вами, перед Верой Павловной и их с Модестом ребёнком. – Греховодник тут один: мой внук. Ты ни в чём не виновата. Константин Борисович притворствовал. Он считал, что любой ребёнок имел право на семью, в которой мама и папа живут вместе. А пригреть в своих объятиях мужчину, уставшего от однообразия будней и от причуд беременной невесты, – значит, лишить ещё неродившегося кроху шанса на то, что его родители прислушаются друг к другу, договорятся и не станут расходиться. Но сказать об этом Алёне было всё равно что избить её ногами. – Я благодарна всей Вашей семье. Подумать только, я приехала в Москву крестьянской сироткой, а стала почти принцессой! Красавец-муж, ребёночек с его чертами лица, шелка, драгоценности, подарки... Я прежде даже мечтать о таком не осмеливалась! Это была сказка наяву, – монолог давался Алёне трудно: будто с каждым словом её голосовые связки обугливались. – Но она закончилась. – Я не хочу отпускать тебя в неизвестность. Ты можешь остаться здесь, растить Владика, ухаживать за садом. Да, пока тебе каждый угол напоминает о Модесте, но со временем это пройдёт. – Если Вы будете меня удерживать, я отравлюсь, – отрезала девушка. – Смешаю кое-какие травы в кастрюле, оставлю настояться на пару ночей, и всё. А если не сработает, повешусь на дверной ручке, сброшусь с крыши или разобью окно и перережу горло осколком. Да что угодно сделаю, но добьюсь своего! – Алёна, опомнись! Тебе и двадцати годов нет, ты жизни не видела! – Мне пора спуститься на землю. Вернуться в реальную жизнь, в которой я – деревенская дурнушка, малограмотная чернорабочая, и останусь такой навсегда. Убрать меня из своей жизни – это как выбросить обёртку от конфеты в мусорное ведро. – Я не желаю это слушать! Твои высказывания стоят рядом… Я даже слов подобрать не могу! Деревенские жители не хуже и не лучше городских. Крестьянки – не второй сорт. Крепостное право уже отменено, я уверен, что настанет день, когда все люди будут равны. Константин Борисович знал, что если бы его услышали друзья, он был бы высмеян и непонят. Классовое неравенство никуда не денется, даже если слова «дворяне», «аристократы», «крестьяне» и «слуги» однажды канут в лету. Состоятельные и образованные всё равно продолжат возвышаться над бедными и глупыми. Так и должно быть. Но он очень хотел успокоить невестку. – Я ни о чём не жалею. Если бы у меня была возможность снова познакомиться с Модесточкой, я бы ею воспользовалась, даже зная о боли, что будет ждать меня после. Жаль только нашу малышку, – Алёна заплакала. По спине словно поползли ледяные пальцы, разорвали плоть, дотянулись до позвонков, желудка и искромсанной души. – Ангелочек, она умерла за грехи своих родителей. – Медицина не стоит на месте, множество недугов лечится. Я приглашу других докторов. Они дадут надежду на то, что у тебя ещё будут дети. – Я была недостойна носить под сердцем ребёнка от несостоявшегося мужа бедной Веры Павловны. На чужом несчастье своего счастья не построишь. – Да что ты будешь делать! – в сердцах повысил голос мужчина. – Алёна, как ты собираешься жить? Мучиться изо дня в день? Ужас, как у тебя голова забита! Ты – не разлучница. Карма, крест, бумеранг… Во всём виноват Модест! Овощ, которому только штаны спустить… – Жить буду как раньше: работать и хранить память о своей любви. Надеюсь, Вы поможете Модесту получить развод без моего участия, – запихнув в сумку последнюю шаль, Алёна выжидающе посмотрела на Константина Борисовича, но тот и не подумал освободить проём. – Вы загораживаете мне путь. – Алёна, я могу отправить тебя в другое имение в Петербурге. И тебе не придётся ехать в глушь, и у меня будет возможность узнавать о твоей дальнейшей судьбе. – Оставьте меня в покое! – крикнула Алёнушка. Случайный свидетель решил бы, что она нахваталась дерзости от возлюбленного, или тронулась рассудком, но Константин понимал, что она так себя вела, потому что ей было всё равно, что случится дальше. – Вы выгнали моего мужа, угробили моего единственного друга и словно в насмешку набрали в усадьбу красавиц – служанок! Если Модест вернётся, то сосредоточит на них всё своё внимание! Я с ними и рядом встать не смогу! – С чего ты взяла, что я угробил Кирилла? – в вопросе Константина послышался тихий смех, который Алёна приняла за хищный. – Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что с ним случилось! Пожалуйста, отойдите. Иначе я на Ваших глазах выброшусь с балкона. – Вот как вы все ко мне относитесь. Константин Борисович ощутил приступ острейшей тоски. Домочадцы упивались своими горестями, и никому не было дела до пожилого человека, который столько лет их кормил, поил и обогревал. Он разом лишился всех. И Модест, и Алёна, и Кирилл видели в нём лишь выгоду. Единственные люди, любящие его за то, что он – это он: Владислав и Дарья – были давно оплаканы и доверены земле. – Иди куда хочешь, – махнул рукой Константин Борисович. – Деньги и бумажку с адресом московского имения возьми на столике в гостиной. На всякий случай. Не хочешь попрощаться с Владиком? – Нет, – невестка так быстро замотала головой, что он испугался, не отлетит ли она. – Если я посмотрю в его глазёнки, то не смогу уйти. А мне нужно это сделать. Поцелуйте кроху от меня. Я буду молиться за его счастливое будущее, а ещё шить и отдавать в малоимущие семьи детскую одежду в его честь. И если Модест приедет, – девушка вытерла слёзы с раскрасневшихся щёк, – скажите, что я его очень любила. А Ваш гнев навлекла на него не по своей воле – в бреду была, вот и бормотала про Веру Павловну да жемчужную серёжку. – Будь готова к тому, что Модест может отправиться искать тебя, – заявил господин. – Я не стану ему в этом содействовать. Но он упорен. – Не нужно, – грустно улыбнулась Алёнушка. – Я буду очень далеко и свой новый адрес ни за что не скажу. У Модеста ещё появится спутница ему под стать. – «Наивно думать, что я не узнаю адрес, если захочу», – подумал Константин. Но пока такой цели перед ним не стояло. *** – Что ты пьёшь? – Изабелла сурово взглянула на кружку в руках брата. Она боялась, что он пойдёт в разнос: начнёт приводить в усадьбу подружек, устраивать пирушки, продавать свои вещи. Но Модест вёл себя тихо, можно даже сказать, культурно: валялся на кровати, каждые три часа заваривал кофе с вином, предлагал Алексею Константиновичу сыграть в карты и часто подбегал к окну, надеясь увидеть входящую в ворота Алёну. Этим он был похож на сестру – та ждала Дмитрия. – Водку, – съехидничал молодой человек. – Не забыла, что я заслуженный алкоголик империи? – Кофе, – догадалась Белочка. – Им вся комната пропахла. Скоро твоё сердце спросит: «Ничего, что я без стука?» – Твои охранники совсем обнаглели, – Модест сделал глоток и поморщился. На языке и губах осталась горечь. – По какому праву они не выпускают меня за пределы усадьбы? У нас тюрьма? – Я их попросила. Мне спокойнее, когда ты на виду. – Немедленно закончи тиранию! Я думал, брак изменит тебя в лучшую сторону, а получилось наоборот. Кого ты из себя возомнила? Полежала под уважаемым человеком, и всё, уже самомнение выше крыше! – Замолчи, – попросила Белла. – Я не хочу с тобой ругаться. Почту не приносили? – О письме от Дмитрия Сергеевича ты узнаешь в первую очередь, – ей показалось, что в голосе брата промелькнули успокаивающие нотки. – Никогда бы не подумал, что ты будешь так о нём переживать. – В смысле? – Ну, у тебя к нему не очень хорошее отношение: не напрягает, не раздражает, улучшает качество твоей жизни – значит, пусть будет. Про чувства с твоей стороны речи никогда не шло. А тут, гляди, извелась вся. Сидишь у окна, слёзы роняешь. Почти жена декабриста! – Каким глупым ты иногда бываешь! – вздохнула Белочка, в душе у которой крепли догадки, что Дмитрий не вернётся. Ей было уже не так важно, есть ли у него другая женщина. Пусть просто покажется ей живым, всё остальное – потом. – Чувства бывают разными. Не только открытыми и необузданными. Ты, как помешанный, кричал о своей любви к Алёне, и что? Всё равно изменил ей. А я хоть и закрыта и молчалива, но никого ближе Дмитрия у меня нет. Он – человек чести. Благородный, смелый, решительный. Он не строит интриг, не гонится за званиями, чист сердцем и душой. Нам до него шагать как до Китайской стены! – Сколько волка не корми, всё равно в лес смотрит, – глубокомысленно (как ему показалось) заявил Альберт. – Ты бы ушла, да нет возможности. Говоришь о чувствах, но не делаешь ничего, чтобы порадовать мужа. – Как это не делаю? – Изабелла медленно закипала испепеляющей злостью. – Ты ничего не знаешь и не видишь, а рассуждаешь! – Знаю. Нам всем хочется чувствовать в своём близком человеке теплоту, нежность и расслабленность. А ты – снежная королева, пусть и очаровательная. Своей эфемерностью, невинностью и красотой ты способна вызвать любовь в сердцах и мужчин, и женщин, но на этом твои положительные качества заканчивается. Внутренне ты неприкаянна и злобна. Уют в доме создавать не умеешь, руки у тебя растут не из того места. Помнишь, как хорошо было в усадьбе при маме? Тепло, светло. А при тебе – могильный склеп. – Это дело привычки. Дмитрий Сергеевич сначала говорил, что у него иногда возникало чувство, словно он двигался по декорациям жуткой театральной постановки, а сейчас ничего. Ест серебряными ложками, спит под шёлковым одеялом и не жалуется. Если бы ты пережил то, что пережила я, то не посмел бы меня обвинять. – Удобная позиция: Надо мной все трясутся, но это ничего не значит. Я травмирована, что вы от меня хотите? Жертва, с меня взятки гладки. Значит, буду до конца своих дней устраивать истерики и пользоваться добротой своих близких. – Как тебе не стыдно? – несмотря на попытку казаться гневной, в глазах у девушки читалась обида. – Я Тимофея недавно похоронила, а ты такое говоришь! Он мне был как второй дедушка! После возвращения Дмитрия Сергеевича мы обязательно сходим на кладбище, понял? Ты даже на могиле Евы ни разу не был. – Не люблю я это! Кладбища, поминки, венки… Тебя туда тянет, потому что ты давно хочешь умереть! А я с этим не тороплюсь. Родителей, Еву и Тимофея я и так помню, уважаю и люблю. Жалко старика. Но хоть умер в тепле и спокойствии. Настанет время, свидимся. Эх, чёрт возьми, – Модест взял спички, трубку и начал набивать её табаком. – Если Дмитрий Сергеевич погибнет, тебе придётся выйти замуж за кого-то другого. – Мне не послышалось? – Нет. Тебе одной оставаться нельзя. Но новый муж должен быть не хуже предыдущего: подполковником, полковником, а то и генералом от кавалерии. Последние, конечно, староваты… Но зато в постель ложиться не придётся. – Я спишу этот бред на твое беспорядочное состояние, – высказалась Белочка. – Когда ты придёшь в себя и перестанешь пить кофе с вином литрами, ты поймёшь, что был неправ, и извинишься. Наградил бог родственничком! – Не извинюсь. Ты не думаешь о своём будущем, в отличие от меня. Тебе лишь бы сидеть в бардаке и рисовать полуголых баб, – Модест судорожно выдохнул и схватился за затылок. – Если бы Алёна приехала, я бы подарил ей весь мир! Я так скучаю по ней! *** Кони мчались через тёмный лес. В тишине слышались только топот их копыт и уханье ночных птиц. Луна освещала тропинки и деревья, тени на снегу сплетались в замысловатые рисунки. Алёна сидела в санях, поджимала под себя ноги и скрещивала на груди руки в огромных рукавицах. Слёзы ледяными дорожками застывали на её щеках. Только теперь она поняла, какую дикость сделала. Первые господа о ней давно забыли. Что она им скажет, свалившись, как снег на голову? А что будет делать, если они её не примут? Жить ей негде, есть нечего. Врученные Константином Борисовичем деньги она оставила в птичьей кормушке в саду. Гордая замарашка. – Простите, сколько нам ещё ехать? – крикнула девушка вознице: седовласому, дюжему мужчине лет семидесяти. – А? – откликнулся тот. Он плохо слышал на правое ухо. – Я спрашиваю, долго ехать? – Авось, утром на месте будем. Алёна выждала десять минут, схватила узелок с калачами, варёной картошкой и жареной курицей, и выпрыгнула из саней, упав лицом в снег. Кони поскакали дальше. Надежда на спасение исчезла, но именно этого она и добивалась. Родителей у неё не было, муж её предал, ребёнка она потеряла, единственного друга загубили. Ради чего ей теперь жить? Работа, травничество, память о прошедшей любви… Нет, всё не то! Слишком сильная боль и тяжёлый грех. – Возницу жаль, – промолвила Алёна, поднимаясь. – Надеюсь, Константин Борисович его не найдёт и не спросит, добралась ли я до деревни. А если и спросит… Господин знал, что я с причудами. И сам отпустил меня в безвестность, на верную смерть. Она побрела куда глаза глядели, утопая в сугробах. Вот замёрзнет здесь, и никто её не найдёт. А вдруг из-за деревьев покажется Морозко? Спросит, тепло ли ей, увезёт её в свой терем, одарит нарядами и каменьями… Нет, лучше смерть! Богатство у неё уже было. – Так я закончу свой путь, – вздохнула Алёна, усевшись под пушистую ёлочку. – Одна, замёрзшая, несчастная. Ничего. Моё короткое счастье того стоило. *** – Катя, перестань скакать! Незнакомый голос оцарапал слух Алёнушки, заставив её распахнуть глаза. Ей было тепло. Но почему? Она в раю? Или на полпути к нему? Близко слышался треск догорающих поленьев. Пахло травами, древесиной и кашей. Запустив ладонь под спину, девушка поняла, что лежит на печи, укрытая одеялом. Вдруг рядом кто-то заворочался. Алёна повернула голову и завизжала. На неё смотрел серый волчонок. На первый взгляд, его можно было принять за собаку, но правду выдавали торчащие острые уши с чёрной каймой и глаза, в которых читался дикий нрав лесного хищника. – Что такое? – раздалось из соседней комнаты, отделённой от кухни занавеской. К печи подбежала женщина средних лет. – Кто Тишу в дом впустил? – заголосила она, взяв волчонка на руки (так бесстрашно, словно это был хомячок!) – Аркаша, ты в своём уме? – Ну мааам, – ответил ей детский голос. – Ему на улице холодно! – Не мамкай! Девочка испугалась до полусмерти! Быстро спать! Алёна кричала так, словно её били ножом. Ей на ум пришли истории о людоедах, о сумасшедших отшельниках, о лесной нечисти, принимающей людской облик… Она ничего не понимала, эмоции последних дней снизошли на неё подобно оползню. – Пожалуйста, успокойся, – будто издалека донёсся до неё голос женщины. – Не ешьте меня! Не бейте! Отпустите! Помогите! Модест! – Мы не причиним тебе вреда! Мы добрые крестьяне! – по-матерински тёплые ладони легли на дрожащие руки бедняжки. Через минуту Алёна затихла, её рывки ослабли, слёзы остановились, и она почувствовала стыд. После такого представления её точно выкинут на мороз! Как она и хотела. Входная дверь заскрипела, и в дом вошёл мужчина с вязанкой хвороста на спине. – Давай помогу, – бросилась к нему женщина. Они были похожи на старообрядцев. На ней была надета сорочка, зелёный сарафан, перетянутый верёвкой на животе, и цветастый платок поверх рыжеватых волос. А на нём – свободные штаны, серая рубаха навыпуск, зипун и длинные сапоги. – Облака свинцовые плывут, – высказался хозяин дома. Голос у него был мягким и тихим, как у священнослужителя. – Завтра снега вдвое больше навалит. Как наша Снегурочка? – Здрасьте, – пискнула с печки девушка. – Накажи Аркаше, чтобы он Тишку в дом не впускал, – сказала женщина, управившись с хворостом. – Это мы привыкшие, а девочка испугалась. Давай знакомиться, – повернулась она к гостье. – Как тебя зовут? – Алёна. – Очень приятно. Я – Ольга, это – Архип, мой муж. Что ты делала ночью в лесной чаще? Алёна прикусила язык. Неужто ей придётся рассказать этим людям, как она за один день лишилась всего, что было ей дорого, захотела уехать в родную деревню, но передумала, по дороге выпрыгнула из саней и села под ёлку, понадеявшись замёрзнуть насмерть? – Так получилось. Скажите, вы точно не людоеды? И не оборотни? По избе прокатился громкий смех Архипа: – Каждый четверг мы едим на обед сердца маленьких девочек. Но тебе повезло, ведь сегодня вторник. – Архип, детей разбудишь! Не обращай внимания, он дуралей, – улыбнулась Ольга. – Можете меня убить, только быстро, – как в полусне лепетала Алёнушка. – Не мучайте… – Не говори глупости, – женщина подошла к ней и плотнее украла одеялом. – Поспи. Намучалась, видно. Что тебе приготовить на завтрак? – Мне? На завтрак? – Конечно. Ты ведь наша гостья. Будешь блины? – Да, – вяло кивнула девушка. Ей было уже не просто тепло, а жарко. – С чем? С мёдом или с вареньем? – С вареньем. – Архип, пожалуйста, возьми ключ от погреба, достань варенье. Это было последнее, что услышала Алёнушка, прежде чем провалиться в сон. *** Проснулась Алёна в полдень и, убедившись, что всё это не было сном, стала рассматривать избу. Её убранство было простым, но несло в себе русский дух, уют и гостеприимство. Стены состояли из горизонтальных бревенчатых венцов, сразу бросались в глаза широкие лавки, полки и шкафчики, чувствовалась строгая привязанность каждой вещи к своему месту. Вдруг взгляд гостьи упал на лестницу. Мама дорогая, здесь было два этажа! Почти усадьба Константина Борисовича! Около печи в уголке для стряпни, отделённом ярко расписанной перегородкой, суетилась Ольга. Она была женщиной среднего роста, полноватой, но привлекательной. Её тугая коса из рыжих волос плотно прилегала к спине, а зелёный сарафан делал её похожей на Хозяйку Медной горы. – Доброе утро, – поздоровалась она с Алёной. – Точнее, день. Долго спишь, красна девица. Наши сорванцы чуть все блины не слопали. – Спасибо, что спасли меня, – сказала девушка. – Я тут ни при чём. Это Архип пошёл ночью за хворостом, глянул, а под елью девчонка сидит. Сказал, что сначала испугался, подумал, мёртвая, а потом присмотрелся, пощупал пульс – живая, просто спит. Вот и принёс тебя в дом, отогревать. Так что ты делала в лесу? – Ехала в деревню, выпала из саней и заблудилась. Несмотря на доброту новых знакомых, Алёна пока не хотела посвящать их в свою историю. Нельзя доверять первым встречным. И вообще, нужно углы дома проверить, может, там спрятаны банки с глазами припозднившихся путников. – А вас как занесло в чащу? – осмелилась спросить гостья. – Мы давно живём тут, – Ольга посмотрела на неё своими ярко-зелёными глазами. – Подальше от шума, поближе к природе. Раньше этот дом принадлежал охотнику, которого порвал медведь. Мой муж купил его у родственников покойного по дешёвке. За три года с товарищами выстроил второй этаж и баню, вспахал картофельное поле. Золотой мужчина! – Вот это да! – Ну, хватит разговаривать. Садись за стол. Последние слова женщины заглушили детские голоса. По лестнице сбежали девочка лет десяти и два мальчика ненамного старше. У девчушки были рыжие волосы и веснушки, как у мамы, а её братья были русоволосы и голубоглазы, как отец. – Катенька, как Аркаша? Кашляет? – обратилась Ольга к дочери. – Отнеси ему отвар. А Дарьюшка спит? Вот зараза, всю ночь сказки читает, а потом её из пушки не разбудишь. – Простите, а сколько у вас детей? – спросила гостья, у которой от обилия мужских и женских имён закружилась голова. – Восемь, – гордо улыбнулась Ольга. – С ума сойти! Алёна с трудом сдержала слёзы. Вот, пример перед ней! Прекрасная женщина, мать, хозяйка! Не побоялась, дала жизнь восьми новым людям! А она даже одну малышку не сохранила. – Как вы здесь помещаетесь? – задала новый вопрос девушка. – Я невежлива, да? Простите. Но мне всё очень интересно. Два этажа – это здорово, но для десяти людей… – На головах друг у друга сидим! – ответил ей новый голос. Его обладателем оказался вышедший из комнаты молодой человек лет двадцати. Он был крепок, высок, широк в плечах и темноволос. Алёнушке показалось, что он не похож ни на мать, ни на отца, но позже она заметила кое-какие черты Ольги. – Это наш старший, Иосиф, – представила сына хозяйка дома. – Приезжает только на зиму. В остальное время работает в городе. Кормилец, гордость, – она потрепала волосы юноши, на что тот отозвался протяжным «мааам, хватит». – Думаю, именно он отвезёт тебя в деревню. Не откажешь девушке, Ёся? – Без проблем, – ответил Иосиф, отправив в рот смазанный вареньем блин. – Только дорогу покажешь, красавица. Алёна скукожилась и помрачнела. Она не хотела в деревню! Да и дорогу не знала. – Не нужно. Мне заплатить нечем. Я дойду, тут близко. – Ближайший населённый пункт находится отсюда за двести пятьдесят километров, – вытаращила глаза Ольга. – Что ты выдумала? – Да? Значит, я перепутала. – Темнишь, красавица, – сделал вывод Иосиф. – Как ты, говоришь, оказалась в лесу? – Ёся, помоги папе наколоть дров, – попросила Ольга. – А мы с Алёной пока поболтаем. Гостья поняла, что избежать допроса не удастся, поэтому, когда Ёся ушёл на улицу, открыла Ольге всё, что лежало у неё на сердце. История заняла всего пять минут, хотя совсем недавно Алёне казалось, что она могла разговаривать о своём разрушенном счастье днями напролёт. Ольга слушала вдумчиво, и складка на её лбу становилась всё глубже. – Да, – наконец сказала слушательница. – Несладко тебе пришлось. Скольким жёнам мужья разбили сердца своими изменами! Кобели треклятые! Хорошо, что мы живём вдали от цивилизации, и я уверена, что Архип ни с кем не путается. Получается, ты – законная жена дворянина? – Да, Модеста Оболенского. Его дедушка, Константин Борисович Оболенский, – довольно известная в Петербурге персона. – Как-как? Константин Оболенский? – переспросила Ольга, и её лицо приобрело озадаченное выражение. – А сколько у него детей? – Был один сын, Владислав, но он рано умер, оставив после себя двух дочерей и сына. А зачем Вы спросили? Алёна ожидала чего угодно, но не слёз. Ольга разрыдалась так, будто узнала страшную новость: всхлипывала, закрывала лицо рукавом сарафана, а на вопросы «что с Вами?» и «хотите, я позову Вашего мужа?» отвечала только: «Я скоро успокоюсь». Так продолжалось десять минут. – Не пережил потерю, – наконец заговорила женщина, пряча свои малахитовые глаза. – Я хорошо знала и Владислава, и его супругу. Они были очень любящими и преданными друг другу людьми. Не верится, что их сын смог изменить своей жене. – Но… Откуда? – Я долгое время жила с ними. Дарья Григорьевна, твоя свекровь, привезла меня в Москву как свою лучшую подругу. Архип, мой будущий муж, был крепостным господина Оболенского. Алёна не поверила услышанному. Совпадение на грани фантастики! Неужто она воочию видит и общается с близким человеком родителей Модесточки? – После одной неприятной истории я рассорилась с Дашей и ушла из имения вместе с Архипом. А где-то через тринадцать лет узнала о её смерти от родильной горячки, – Ольга готова была выть раненой волчицей. Она с огромной болью вырезала из своей души этот отрезок жизни. Старалась о нём не вспоминать, но как это сделать, когда каждый день видишь того, кто бил поклоны тем самым господам? – Как поживает Белла, их старшая дочь? – Нормально, – разлепила губы Алёна. – Стала художницей, как папа, и вышла замуж. – Можешь оставаться у нас сколько хочешь, – улыбнулась Ольга, утерев слёзы. – Ты – часть семьи, которой я обязана всем. Женщина понимала, что немного преувеличила. Но с другой стороны – где и с кем бы она сейчас была, если бы не Дарья? Скорее всего, её бы ещё лет двадцать назад подняли на вилы и сожгли жители её родной деревни. И с Архипом их пути никогда бы не пересеклись. – Но мне неудобно. – Неудобно сидеть на потолке! Заодно узнаем, насколько сильно ты нужна мужу, и как далеко он забредёт в своих поисках. Жить будешь на втором этаже в третьей комнате с двумя нашими доченьками. Готовить умеешь? – Умею. Первые и вторые блюда, выпечку, компоты… – Прекрасно, – улыбка Ольги стала ещё шире. – Будешь моей помощницей. В голове у Алёны закружилось множество картинок. Её хотят использовать как бесплатную кухарку и няньку? Но разве не за этим она ехала к своим первым господам? Какая разница-то? – Ты боишься, что у тебя больше не будет детей? – с сочувствием спросила Ольга. – Дай мне свою руку, – Алёна замерла, когда женщина начала разглядывать линии на её ладони и водить по ним ногтями, что-то приговаривая. – Ошибаешься. Тебе удастся родить одну дочь. Очень желанную, вымоленную у бога. Но подготовься к тому, что она будет частенько попадать в ситуации, приводящие к травмам. Тебе нужно будет особо заботиться о здоровье её глаз и сердца. – Правда?! – воскликнула Алёна. – Но доктор сказал… – Я никогда не ошибаюсь. У тебя будет дочь. Но станет ли её судьба счастливой – уже не знаю. *** В голове у Модеста шумела кровь, отдаваясь болью в затылке. Он никак не мог уснуть, ворочался и чесался, как покусанный клопами. – Да угомонись! – простонала Белла. – Я скоро простужусь от твоих вздохов. И не клади локти на мою подушку! – Сейчас на пол спать пойдёшь, – поддержала сестру Калерия. Час назад брат постучался в двери их комнаты и сказал, что не может оставаться в одиночестве, потому что ему очень плохо. Как ни странно, сёстры быстро разрешили ему лечь на другую сторону кровати. Но Модест и сам не засыпал, и им не давал. – Я почти две недели ничего не знаю о своей жене! – парень откинул одеяло и сел. – И о сыне! Вы только вдумайтесь! – А я уже месяц ничего не знаю о своём муже, – Белочка посмотрела в его лицо, насколько позволила полутьма. – Что нам теперь, лечь и умереть? Нужно стиснуть зубы и ждать. – Сколько? Год? Два? – Сколько нужно. Ты написал дедушке, но не получил ответа. Да, ты можешь поехать в Петербург, но вряд ли тебе там откроют двери. Ничего, это тебе урок на всю жизнь. Впредь не захочешь залезать впотьмах на чужих женщин. – Хватит болтать! – попросила Калерия. – Если Дмитрий Сергеевич не вернётся в ближайшее время, наши надзиратели начнут забастовку, – поделился своими опасениями Модест. – Они очень устали. – Пусть уходят, я их не держу, – смело ответила Белла, хотя в душе испугалась. – Я бы поехала к Дмитрию, но кто меня пустит? Я даже на кладбище давно не была! Шаг влево, шаг вправо. – А Кирилл? Он заступился за меня, ударил дедушку. Господи, а если его сослали? Белка, я не хочу так жить. У меня ничего не получается. Почти дохожу до двери, и она закрывается. Тот момент, когда я стоял перед дедушкой на коленях… У меня ощущение, что я с них ещё не поднялся. Я борюсь с ветряными мельницами, бесцельно трачу свои силы и время. – Давай потерпим ещё неделю? – пошла на компромисс Изабелла. Она подвинулась ближе, и села плечом к плечу с братом. – Если ничего не изменится, я съезжу по оставленному Дмитрием адресу, а ты – к дедушке. – Я с тобой! – воспрянула духом Калерия. – Изабелла Владиславовна! – вдруг прозвучало из коридора. Девушка схватилась за сердце. В ночной темноте этот окрик был страшен. Встав с кровати, она распахнула двери. Перед ней возник сонный Алексей Константинович: – Простите, что разбудил. К Вам приехали. – Кто? – сердце Белочки предвкушающе затрепетало. – Аня, дочь Вашей подруги. Белла чуть не выругалась вслух. В любое другое время она бы обрадовалась приезду Анюты. Но на сегодняшний день это могло значить только одно – в усадьбе начнётся кавардак. Девушка вышла в коридор. Аня сидела на диванчике. Она повзрослела, прибавила в весе и стала походить не на девочку, а на молодую девушку. На ней были длиннющая бабушкина юбка, кофта с растянутыми рукавами и вязанная шаль. – Белла! – обрадовалась гостья. – Как я счастлива тебя видеть! – Могу сказать то же самое. Дай угадаю, ты поссорилась с бабушкой? – Я к ней ни за что не вернусь! Я не хочу тратить свою молодость на сидение в заднице мира и на растопку печи! Мама меня не для этого растила. Я должна занять её место на сцене. Только подумай, я – единственная, кто сможет это сделать! Остальные мне и в подмётки не годятся. Обзаведусь поклонниками, начну ездить по городам… Изабелла воздержалась от ответа. Она знала, что общество не любит детей, идущих по стопам своих родителей, и часто это было обосновано. Дочки и сыночки, пользуясь авторитетом мам и пап, лезли в театр, художество, пение и писательство, не имея к этому ни малейших склонностей. Или того хуже – в учительство и медицину, а впоследствии делали из своих учеников идиотов или калечили пациентов. Это недопустимо! Белла знала, на что шла, связывая свою жизнь с картинами. Но она – исключение. Её отца нельзя было назвать знаменитым, и способности к рисованию у неё присутствовали ещё в раннем детстве. Это подтверждали все люди, имеющие отношение к искусству. – Что ты молчишь? – насторожилась Аня. – Думаешь, у меня не получится? – Тебе придётся нелегко. Слушатели будут постоянно сравнивать тебя с мамой, и если ты не дотянешь до её уровня, натыкают тебя носом, как котёнка. – Ты её вспоминаешь? – с неуместной резкостью спросила девушка. – Конечно, Анечка. Мне часто говорят, что моя боль пройдёт, и что я буду счастлива, а я приучила себя отвечать: «Спасибо, но я уже была счастлива». У меня, правда, были и чудесные родители, и настоящая любовь, и какая-никакая известность. Это не могло продолжаться всю жизнь. Настал момент, когда нужно довольствоваться лишь воспоминаниями. – А как твои отношения с Дмитрием Сергеевичем? Гостья прошлась по коридору, заглянула в столовую и на кухню, будто кого-то выискивала. – Хорошо, – Белла проглотила вставший в горле ком. Ей не хотелось выносить сор из избы. – Он уехал на задание в деревню под Москвой, оставив со мной охранников, но скоро вернётся. – Как? Ты не врёшь? – Нет. А почему ты так отреагировала? – На какое задание? Если вы развелись, так и скажи. – Мы с тобой уже сотню раз это обсуждали. Я не могу с ним развестись. – Ты в слове «не хочу» сделала две ошибки. – Анюта, солнышко, я очень устала. Мне обидно, что тебя интересует только эта заезженная тема. Не хочешь вместо этого узнать, как моё здоровье, как дела у Модеста и у Калерии? Я писала тебе о смерти Тимофея, но не получила ответа. Тебе не жаль его? – Грустно, когда уходят молодые. А Тимофей пожил – дай бог каждому, – Аня продолжала нервничать и стрелять глазами по сторонам. – Что ты высматриваешь и вынюхиваешь? – не выдержала Белочка. – Как охотничья собака! – Как ты отпустила Дмитрия Сергеевича? Не боишься, что на новом месте у него появится новая женщина? – Аня поджала ярко накрашенные губы. Белла кожей почувствовала стервозность, что была так присуща её Евочке. – Нет, – ответствовала она. – То есть, даже подозрений нет? Белочка вновь оказалась на грани истерики. На неё давили каждый божий день, со всех сторон! Миг просвета, и снова всё плохо! Полная темнота, мрак, сломанная психика! Таких, как она, обычно либо отправляли в больницы, либо отдавали в руки взрослым дядькам. Ей повезло, её передали очень хорошему человеку. Единственному, кому она оказалась нужна. Но теперь он был далеко. Возможно, мёртв. – Пожалуйста, ответь честно, письмо – твоих рук дело? – хриплым шёпотом спросила Белла, когда догадка проникла в её сознание, как воздух в лёгкие. – Какое письмо? – переспросила Аня. Но вот незадача: способности к пению у неё, может, и были, а к актёрству – нет. – Не притворяйся дурой! – А ты не ори на меня! – За что ты так со мной?! Я воспитывала тебя как свою родную дочь! И это – твоя благодарность?! – Во-первых, не преувеличивай. Мама у меня одна. Ты – просто подружка. А во-вторых, я воюю не с тобой, а с твоим мужем. И имею на это право, потому что он у меня всё отнял! – Но письмо причинило боль мне, а не Дмитрию! – наверное, другая женщина на месте Изабеллы обрадовалась бы: ведь всё разрешилось, любовницы нет… Но для неё удар ножом в спину от Анюты был не менее болезнен, чем от Дмитрия. – Как ты додумалась до такой подлости? Представь, как бы на это отреагировала твоя мама! – Я с самого начала сказала, что я против этого брака! Ты думала, что я смирюсь? Что стану сидеть в деревне, как клуша, и ждать, пока вы тут наделаете кучу детей? – Аня заплакала от безысходности. Она не могла бороться с Дмитрием! Он слишком сильно любил Беллу и не боялся трудностей. Такой противник был ей не по зубам. – Ты предательница, ясно?! Ты вычеркнула из своей жизни маму, а потом и меня! – Ева мне изменяла, а я бы никогда на такое не пошла! – Не смей клеветать на маму! Ты была её единственной любовью! Больше всего меня раздражает, что ты ничего не понимаешь! И не считаешь происходящее неприличным! – Анюта, я не знаю, как с тобой разговаривать, – злость внутри Беллы просилась наружу. – Ты приехала в гости и с порога плюнула мне в душу! Прости, но в нашей семье таким людям никогда не было места! – Признайся, что тебе от мамы были нужны только подарки и известность! А в письме я всё написала правильно! Дмитрий Сергеевич остаётся с тобой из жалости! – О какой известности ты говоришь? – крикнула Изабелла так, что чуть стёкла в окнах не треснули. – Ева Тайлова – не Лукреция Агуяри и не Прасковья Жемчугова! Да, у неё был мощный голос с большим вокальным диапазоном, она могла выполнять сложнейшие пассажи и брать высокие ноты, но она всё испортила алкоголем и курением. В последние годы её голос огрубел, её редко приглашали на мероприятия. Какие подарки? Да у неё финансы пели панихиду! Я прямо на широкую ногу жила: то чайная заварка мне, то одна роза! Я не обвиняю Еву, нет! Я никогда ничего от неё не требовала; так же, как и от родителей, дедушки, брата и Дмитрия Сергеевича. Дали – спасибо. Не дали – ничего страшного. Но ты пытаешься выставить меня нахлебницей и потаскухой. – Дело не в алкоголе! Нашла, за что зацепиться! Маме были нужны хорошие авторы песен. Всё зависело от репертуара. А ты была озадачена только своими проблемами. Хоть бы раз попробовала связаться с каким-нибудь именитым поэтом-песенником! Изабелла была потеряна. Ведь правда, они с Евой не принимали активного участия в творчестве друг друга. Она радовалась достижениям возлюбленной, как своим собственным, всегда верила в неё. Но не лезла в организации концертов и в репертуар её песен. Сначала она была очень юной – что взять с шестнадцатилетней птички? А позже пыталась нос засунуть, но Ева говорила, что сама со всем справится, а работа Снежинки – просто быть рядом. Их огромная страсть и запредельная нежность не совмещались с серьёзными разговорами, организационными моментами, да и просто с бытом. – Я должна была написать Александру Аммосову, поэту, офицеру и сыну генерал-майора? По-твоему, защитник отечества, на стихи которого создавал романсы сам Константин Лядов, смог бы сработаться с нашей Евой? Она не хотела прославлять родину и освещать общественные проблемы. Она до конца своих дней оставалась женщиной-праздником. – Да пошла ты, – выплюнула заплаканная Аня. – Я не хотела с тобой ссориться, – покачала головой Изабелла. – Ты – единственный человек, в котором течёт кровь Евы. Возможно, со временем ты изменишь своё мнение обо мне. Но а пока… Прости, но тебе здесь нечего делать. – Выгоняешь меня, да? – Аня, я больна и готова сломаться. Мне не нужны интриги и скандалы в стенах усадьбы. У тебя очень хорошая бабушка. И жизнь в деревне не так плоха, когда есть, чем себя занять. Ты хочешь выбраться на сцену, но не забывай, что твоя мама на той же сцене, в среде свободных музыкантов, алкоголя и наркотиков, погибла, – в глазах у аристократки вспыхнула боль. (Или она и не потухала?) Аня поплелась к лестнице. Она не хотела подобного исхода и чувствовала, что перегнула палку, но была слишком заносчивой, чтобы это признать. *** – Золототысячник применяется для лечения алкоголизма, – рассказывала Ольга, замешивая тесто для булочек. – Он растёт повсеместно на полях и на лесных опушках, но при желании его можно выращивать и в саду. Вся лечебная сила этого растения собрана в надземной части, которую заготавливают во время цветения, в июле – августе, пока не пожелтела розетка прикорневых листьев. Его нужно просушивать под навесом, разложив тонким слоем. – Тёть Оль, а откуда Вы всё это знаете? – с детским восторгом поинтересовалась Алёна. Она раскачивалась на табуретке, пила морс из кружки, которую утром чуть не разбил Аркаша, грызла орехи и слушала, как бурлила вода в самоваре и как трещали поленья в печи. Её волосы были измазаны в муке, на переднике платья красовалось пятно варенья. – Как мне не знать? Я полжизни провела в лесу, среди трав, цветов и животных. Так чудно, что наши интересы совпали! Мои дети не интересуются травничеством и собирательством. Ты для меня находка, – улыбнулась женщина. Алёна не заметила, как стала называть её тётей Олей. Странно, ведь они были мало знакомы. Но Ольга – звучало церемониально, официально, и совсем не совмещалось с атмосферой этого дома. Тётя Оля была невероятно щедра и добра. Её жалость к тем, с кем жизнь обошлась хуже, чем с ней, не знала границ. – А душицу можно использовать как болеутоляющее, – продолжила хозяйка дома. – Мы будем добавлять в булочки творог? – А Ваши дети и муж его любят? – Архип не любит. Но добавлю ему назло. Будет знать, как с меня ночью одеяло сдёргивать. Алёна путалась в именах деток, но надеялась, что это пройдёт. Надолго ли она здесь? Как скоро Модест забудет её, утешившись на груди более красивой и свежей девицы? – У тебя обеспокоенный вид, – заметила женщина. – Я в порядке. Просто задумалась о муже. – Можешь со мной не согласиться, но я думаю, что он тебя любит. Он – сын господ Оболенских, а это говорит об очень многом. – Я не знаю, – Алёна помотала головой, золотистые волосы хлестанули по щекам. – Да, душевные раны затягиваются, превращаются в шрамы, но иногда оставшиеся рубцы оказываются слишком серьёзными и болезненными, чтобы продолжать жить. Отделяющая кухню от комнаты занавеска колыхнулась, и из-за неё вышел Иосиф. – Доброе утро, красавица, – поприветствовал он Алёну. – Мам, тебе тоже. О, сладкое тесто. Можно отщипнуть кусочек? – Нельзя. Ты меры не знаешь, – насупилась мать. Ёся был самым общительным, обаятельным и наглым из детей. Что и говорить, весь в своего родного отца – Игоря Градского. Тайну его происхождения знали только Ольга и Архип. Остальные считали, что крепким телосложением, тёмными волосами и донжуанскими повадками Ёся пошёл в деда по маминой линии. Архип относился к Иосифу так же, как к своим родным детям, ведь воспитывал его с пелёнок. – Я сегодня пойду на прогулку в лес. А Тишку не впустили? За домом был построен зверинец, в котором жили голуби, конь, волчонок, две лисы и медвежонок – его средний сын супругов, тринадцатилетний Саша, спас от охотников. Алёна пока боялась туда заходить. Она никогда не видела диких животных настолько близко. – Нечего ему в доме делать, – ответила Ольга. Входная дверь распахнулась, и на пороге появился Архип. На его волосах лежал снег, а его щёки и руки раскраснелись от мороза. – Доброе утречко, семья, – улыбнулся он. – Ёся, ты снова занял моё место? – На моём Алёна сидит, – дал ответ сын. – Да? – подскочила Алёнушка. – Я не знала. Простите. – Сиди, – успокоил её Архип. – Я принесу ещё один стул. – Пап, мы сегодня за дровами поедем? Может, возьмём гостью с нами? – предложил Иосиф. – Я не против, но хочет ли сама Алёна? – За дровами? – замялась девушка. – Не знаю… Мне бы хотелось осмотреть окрестности, но… – Соглашайся. И Катя с Дашей поедут. Хватит в четырёх стенах сидеть, – Иосиф очень любил своих младших сестрёнок. Они были как две розы среди пяти лопухов-братьев. – Ты грустишь, и это нужно исправлять. Архип смотрел на гостью ласково-дружелюбно. Когда Оля сказала, что эта девочка – жена сына Владислава и Дарьи Оболенских, он поначалу решил, что жена пошутила. Разве такое совпадение возможно? Но когда она раскрыла подробности и привела доказательства, долго думал, вспоминал и курил, смотря в ночное небо. Владиславу Константиновичу Архип был многим обязан. Господин Оболенский был хорошим человеком, но однажды пошёл не тем путём. – Иосиф, не заигрывай с нашей гостюшкой, – строго обратилась Ольга к отпрыску. – Ты её смущаешь. Вырастили бабника на свою голову! – Я просто пытаюсь быть милым, – засмеялся Ёся. – Я поеду с вами, – сказала Алёна. – И зверинец покажите, пожалуйста. «Вливаться в семью, так вливаться», – додумала она. *** Модест просыпался и засыпал с мыслями о жене. Сегодняшним вечером он задремал за столом, но уже через час открыл веки, резко поднял голову и вытянул руку. Стакан с остатками водки упал на пол. Парень посмотрел на стол и не увидел на нём ничего, кроме пустой бутылки. Мир вокруг заслуживал незамедлительного краха. Алёна. Имя – словно гематома на обожжённом сердце. Где она? С кем? Модесту казалось, что на улице хлопьями валил не снег, а пепел; он непонятным образом проникал в его дыхательные пути, оседал прахом в глазах и забивал уши. Поэтому Модест кашлял как в приступе агонии, пока сердце разрывало грудную клетку, в которой поселились редкие бабочки со стальными крыльями. В столовую тихой поступью вошла Аня. – Здравствуй, – сказала она. – Я тут пыль протру. Не помешаю? – Нет, – ответил парень, ища глазами что-нибудь съестное. Идти на кухню за птицей с гарниром ему не хотелось. – Какая ты хозяйственная. Хочешь Белке угодить? – Ты можешь уговорить её не отправлять меня в деревню? – А что мне за это будет? – засмеялся Модест. – Конфликтная ты, Анютка. Одни проблемы от тебя, – он помассировал затылок, размял пальцы. – Сама подумай, зачем ты Белке? У неё после замужества началась новая жизнь. Она повзрослела, сменила круг общения. Теперь она – уже не маленькая дурная девочка, а интеллигентная, милосердная, семейная молодая женщина. А ты – не пришей кобыле хвост. Как и я. Поеду к дедушке, попрошу прощения. Чего здесь высиживать? Аня почувствовала, как у неё в глазах начало щипать. Она не знала, какие страсти разгорелись в Петербурге. Белла сказала ей только о том, что Модест поссорился с Алёной, а затем и с дедушкой, который встал на сторону невестки, и решил уехать. – Не реви, – попросил молодой дворянин. – Мы здесь не чужие, но лишние. Так бывает. – Но я не хочу к бабушке! – Да, ты хочешь остаться в Москве, чтобы шататься ночами по улицам, курить и одеваться как путана, – взгляды Модеста и Беллы редко совпадали, но в данном конфликте парень был полностью на стороне сестры. Он бы тоже не оставил в своём доме трудного подростка. – Когда у тебя не было никого, кроме Изабеллы, никто не заводил разговоров о том, что тебе нужно уйти. Но теперь у тебя появилась бабушка. И вообще, если бы ты уважительнее относилась к Белке, то жила бы припеваючи. Но ты её травишь! – Я хотела, чтобы мы были вместе! Я, она и Калерия. Как раньше! А Белла променяла единственную дочь своей любимой женщины на какого-то жандарма. – И правильно сделала. Ты бы смогла обеспечить ей защиту и заботу? Нет? Вот и помолчи. – Тебе меня совсем не жалко? – Жалко. Но что поделать? В жизни бывают периоды, когда всё просто плохо, и точка. – Скучаешь по Алёне? За что ты её любишь? – Аня села рядом со своим собеседником, посмотрела в его глаза, и ей показалось, что они наполнены звёздами. – Я не хочу об этом говорить. – Грустно, что ты до сих пор видишь во мне ребёнка. Девушка закинула ногу на ногу. Она была выше Изабеллы, да и накрашена ярче. Встретив её на улице, Модест решил бы, что она его ровесница. – Это не так. – Правда? Аня неотрывным взглядом касалась чужих острых скул, аристократического носа и падающих на лоб прядей белых волос. Штормовые глаза затягивали её в омут, заставляли её мозги болтаться в черепной коробке, как калоши в проруби. Модест весь красивый. Но глаза – особенно. – Ты мне очень нравишься, – призналась Аня. Не смогла противостоять бесам, нашёптывающим ей в оба уха: «Это твой шанс, воспользуйся им. Иначе твой любимый вернётся к своей деревенской овце с милой, но тупой рожей! Покажи, что ты лучше неё, пусть и не такая светленькая и чистенькая. Хватит ей нимбом его глаза жечь!» – Не воспринимай мои слова как шутку. Это началось давно. Почти сразу после того, как моя мама сошлась с Беллой. – Ну, Анютка, – Модест не знал, что сказать. Он ничего не испытывал к девчонке. Что с неё взять? Маленькая, глупая, испорченная. Даже Ева ему нравилась больше. – Я знаю, что противна тебе. Кто я такая? Драная кошка! – Ты мне не противна. Прости, если я заставил тебя так думать. Но ответить на твои чувства взаимностью я не могу. У меня жена и ребёнок. – Вы с Алёной не подходите друг другу. Ты – настоящий, а она – тихая сапа. Насквозь фальшивая! Никогда не говорит плохо о других… Разве это возможно? Альберт невзыскательно улыбнулся, и Аню это разозлило. Ещё бы поцеловал её в лоб, как мамочка перед сном! Она обеими руками повернула к себе его лицо и ткнулась сухими губами в ложбинку между его носом и верхней губой. Модест не сразу понял, что случилось, но дёрнулся, сначала робко, а затем смелее отвечая на поцелуй. – «Я победила!» – промелькнуло в голове у Ани. Её рука заскользила по чёрной рубашке вниз. – Что здесь происходит? – вдруг прозвенел голос Беллы. Аня отстранилась от Модеста. – Какого чёрта? – спросила озадаченная Изабелла. – Почему ты вошла без стука? – возмутился брат. – Я думала, что тут никого нет. Модест, ты соображаешь, что делаешь?! – Белле показалось, что её ударили наотмашь. – У тебя в семье трагедия, твоя жена потеряла ребёнка! Аня, и ты тоже… Какая грязь! Быстро разойдитесь по своим комнатам! Аня, завтра ты уедешь в деревню. – Нет. Я буду жить с Модестом, – чванливо заявила гостья. В этот момент Белочке стало по-человечески жаль свою воспитанницу. Анюта давно любила её брата, но была нужна ему не больше, чем выжатый лимон. – Я тоже считаю, что тебе нужно уехать, – сказал Модест. Аня отвесила ему пощечину и удалилась из столовой, гордо держа голову. Это был её не первый, но самый памятный и долгожданный поцелуй. – Идиот, – прошипела Белла и захлопнула двери. На полпути к лестнице её остановил Алексей Константинович. У него был квёлый вид. – Что-то случилось? – поинтересовалась хозяйка поместья. – Изабелла, понимаете, Дмитрия Сергеевича нет очень давно… – Вы хотите уйти? Хорошо, я не буду препятствовать. – Большинство собравшихся здесь – семейные люди. Наши жёны негодуют, дети расстраиваются, – взгляд Алексея Константиновича потяжелел. – Мы приняли решение, что подождём ещё неделю и начнём расходиться по домам. Совсем мы Вас не бросим, не бойтесь. Будем время от времени заходить, проверять… – Я поняла, – не дала ему договорить Белочка. Она знала, что уже завтра её не будет в городе. *** – Сиди, неугомонная! Куда ты поедешь! – ужасался Модест. – Через два часа кухарка завтрак подаст, о тебе спросит, что я отвечу? За тобой сразу в погоню ринутся, не успеешь и глазом моргнуть! – Ответишь, что ничего не знаешь, ничего не слышал и не замечал, – Изабелла пересчитывала деньги. Вещи были собраны, карта местности лежала в сумке. – Калерии тоже не сболтни. Я на тебя рассчитываю. – Не отпущу! Мало мне дедушки, сына, жены и Кирилла. Осталось ещё тебя потерять! Ты сама говорила, что нам нужно сцепить зубы и ждать! – Я либо найду Дмитрия, либо попаду в больницу с нервным срывом. – С тобой в дороге что угодно может случиться! А представь, если ты доберёшься до деревни, придёшь на постоялый двор, а Дмитрия Сергеевича там не окажется, но зато будет куча чужих здоровенных мужиков? Мало ли, что у них в головах! А если так совпадёт, что он завтра вернётся? А ты сбежала! Да нам всем станет впору с крыши прыгать, от греха подальше! – Тебе ничего не будет угрожать, обещаю, – Белла наскоро чмокнула брата в щёку. Аня уехала из усадьбы вечером. Не объясняясь с возлюбленным и не извиняясь перед названной матерью. Последняя успела увидеть хищный оскал на её губах, кричащий: «Я до вас доберусь!», но постаралась выбросить это из головы. – Белка, давай напишем дедушке? Со мной он в ссоре, но ты-то тут ни при чём. Его люди твоего мужа за сутки найдут. – Нет, нам нужно беречь пожилого человека. Хватит с него волнений. Модест отчего-то чувствовал себя обманутым. Страх колючей проволокой обвивал его живот. За окном послышался топот лошадиных копыт. Брат и сестра переглянулись. – Может быть, за тобой из Петербурга приехали? – предположила Белла. – Куда там! Скорее к тебе из корпуса жандармов. Белочка выбежала в коридор и посмотрела в самое большое окно. Адреналин в её крови подскочил, как ртуть в градуснике, который опустили в тёплое молоко. Посреди заснеженного двора снимали поводья с маститых коней пятеро жандармов, среди которых был тот, кто ей нужен. Девушка вцепилась в подоконник. – Ого! – воскликнул заглянувший через её плечо Модест. – Твой орёл приехал. Жив – здоров. А мы боялись. Побег отменяется, разбирай вещи. Изабелла сползла на пол и разрыдалась. Радость острой иглой пронзила укрывший её душу саван прискорбия. Конечно, жив! Как она могла допустить мысль об обратном?! – Чего ты, глупышка? – засмеялся Модест. – Успокойся. А то всех жандармов распугаешь своими всхлипами. Белочка утёрла слёзы рукавом и встала как подобало гостеприимной хозяйке. Недоставало лишь каравая и соли в руках. – В ноги мужу не забудь поклониться, – поддел Модест. Белла машинально кивнула и упала на ковёр до того, как распахнулись входные двери. – Я ведь пошутил! – шепнул брат. Но в таком состоянии Изабелла что угодно могла принять за чистую монету. Она не поднялась даже тогда, когда коридор наполнился голосами. – А когда есть будем? – спросил Измайлов, едва переступив порог. – Серёж, тебе лишь бы пожрать, – буркнул в ответ кто-то. – У меня с утра маковой росинки во рту не было. Всем здравствуйте! Не испытывающий трудностей в общении с новыми людьми Модест пожал мужчинам руки, представился и заставил встать сестру встать на ноги. Дмитрий Сергеевич зашёл последним. Вид у него был уставший, тревожный, сокрушённый, но по-прежнему гордый и деловитый. Его голубые глаза смотрели так, будто всюду видели непорядки, но потеплели, остановившись на Белочке. – Какая примерная жена у Ильина, – тихо сказал Бадрунов Измайлову. – Сразу мужу в ноги бухнулась. Правильно воспитана. А ведь такая молоденькая! – Да, очень хорошая девушка, – согласился тот. – Я с ней давно знаком. Но какая-то… Вся из боли. Совсем не похожа на обычных женщин. В десять юбок закутана, а душа нараспашку, искромсана. Наверное, за чьи-то грехи расплачивается. Посмотришь – и горестно, стыдно. Что с ней делали в прошлой жизни? Избивали? Поливали водой на морозе? Почему она такая? – Здравствуй, Изабелла, – Дмитрий поцеловал холодные пальцы супруги. – К сожалению, я приехал без подарков. Зато со сломанной рукой и чином майора. Белла заметила, что его правая рука перевязана у плеча, и отвела взгляд, не в силах сдержать новую порцию слёз. Тем временем Измайлов зашёл в столовую и забрал яблоко у Модеста. А на недоуменный взгляд оного ответил: «А что? Вы всё равно ничего не едите! А морса не найдётся?» – Вот это хоромы! – удивился Бадрунов. – Измайлов, ты нашёл что-нибудь попить? – А где здесь можно покурить? – поинтересовался четвёртый служитель закона. – Ничего себе, какие бутерброды с икрой! – истёк слюнями Сергей. – Можете пробовать что угодно, – смиренно вздохнул Модест. От шума проснулся Алексей Константинович и остальные надсмотрщики. Вскоре коридор стал похож на базар в воскресный день. Дмитрий Сергеевич начал расспрашивать приятелей о здоровье жены, Измайлов запихивал в рот уже пятый бутерброд. – Ваш муж – герой, – сообщил он Белочке, которая так и стояла соляным столбом. – Он мне жизнь спас. Пулю из моего правого бока извлёк. Вилками, представляете? Я, кстати, начал писать книгу о своих буднях. Хочу потом прислать отрывок в газету. Вдруг опубликуют? И Вы сможете гордиться своей дружбой с писателем! – Писатель, которого заслуживает непоколебимая империя, – съехидничал услышавший это Ильин. – Сидишь, закинув ноги на стол, и с набитым ртом ежечасно спрашиваешь: «Дмитрий Сергеевич, а как правильно: «в кресло» или «на кресло?» А «подмышкой» слитно или раздельно?» – Вот получу первую прибыль, и поделюсь с Вами, как с главным помощником, – улыбнулся молодой человек. – Эх, если бы не Вы, меня бы уже на свете не было! – подойдя к другу, он хлопнул его по спине, и сразу столкнулся с недовольным взглядом: – Сергей, у меня рука болит! Баранище! – Я боялась, что ты погиб, – пролепетала Белла. – Глупости, Белюня. Я непобедим. «Святая простота! Надеялись, я не смогу просчитать их ход и увернуться. С примитивным «волкаником» на меня пойти! Смешно! Спасибо, что не с пластмассовым пистолетом», – подумал мужчина. – Вы как поросята, – обратился он к товарищам. – Спасибо, что проводили меня, хотя это было необязательно. Я же не Михаил Романов, чтобы с приезжать домой с делегацией. Можете расходиться. Нам всем требуется отдых. *** Через час в усадьбе не осталось никого, кроме Дмитрия Сергеевича, Изабеллы, Калерии и Модеста. Девушка по-другому представляла себе встречу с супругом после долгой разлуки, поэтому была очень огорчена. Дмитрий долго был в ванной, а потом просто ушёл в свою комнату. Не объяснился с ней, ничего не рассказал… – «Ну и пусть он идёт к чёрту», – решила Белла и сорвалась на Калерию, которая никак не хотела выполнять домашнее задание. – Я потом всё сделаю, – канючила девочка. Она была очень рада возвращению Дмитрия и считала уместным устроить праздничный ужин по этому поводу. Какие уж тут литература и математика? – Ты лучшая ученица в городе? – спросила Изабелла. – У тебя «отлично» по всем предметам? Почему другим детям нельзя отлынивать от занятий, а тебе можно? – Я не виновата, что у меня ничего не получается, – огрызнулась сестра. – Ты сама не подготавливаешь меня к урокам! Просто Дмитрий Сергеевич с тобой холоден, вот ты и злишься. Изабелла уже пожалела, что посвятила Калерию во всё это. Ей не нужно было тепло от мужа (по крайней мере, в данное время). Достаточно было бы простого человеческого отношения. Она ночей не спала, думая, чем ему, бедному, помочь, а в результате получила лишь поцелуй в руку и фразу: «Мне нужно побыть одному». Может, Алексей Константинович рассказал, что она дурно себя вела: плакала, грубила, мало ела? Но это ведь не повод её игнорировать! – Ты не виновата? А кто учиться не желает? Я? Учителей ты не слушаешь, номера параграфов для чтения не записываешь. Доставай учебник по литературе. – Я не хочу с тобой заниматься, – воспротивилась подопечная. – А я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Читай. Страницы двести – двести десять. После выделишь главное и перескажешь. – Ты, чуть что, сразу начинаешь кричать, – хлюпнула носом Калерия. – Неправда. Я очень мягка к тебе. А ты этим нагло пользуешься. Например, в прошлую среду ты кинула учебник в стену. Если такое ещё раз повторится, я возьмусь за отцовский ремень. – Что за сыр-бор? – осведомился ворвавшийся в комнату Модест. – Тут решаются педагогические вопросы, – ответила Белочка. – Если не сможешь сказать ничего умного, закрой двери с обратной стороны. – Решаться должны уравнения. А вопросы – разбираться, – усмехнулся брат. – Слава богу, хоть в этой усадьбе установится порядок. Друзья у Дмитрия Сергеевича, конечно, как слоны в посудной лавке. А он такой странный и задумчивый приехал. Белла, почему ты здесь, а не с ним? – Потому что он меня не позвал. – А тебе нужно особое приглашение? Ты не в гареме, чтобы выжидать священной ночи четверга. – Не умничай, – уныло ответила девушка. Но задумалась. А вдруг брат прав? У них с Дмитрием не те отношения, чтобы чётко следовать правилам поведения прилежных супругов. Вот придёт, спросит о чём нужно, и уйдёт. Зачем всё усложнять? – Присмотришь за Калерией? – спросила Белочка, всем видом показав, что отрицательный ответ её не устроит. – Без проблем. Запомни, сестричка, плохую отметку в тетради можно замазать, а на замечания учителя – промолчать, – засмеялся Модест и обнял Лерочку. Изабелла вышла из комнаты и поплелась по коридору. Эмоции её уже не переполняли. Она думала о внутрисемейном разладе. Может, попросить Дмитрия повлиять на дедушку? С этими мыслями девушка постучала в двери нужной комнаты. – Войдите, – донеслось оттуда. Дмитрий сидел за столом и так сосредоточенно смотрел в окно, что хотелось высказаться: «На что ты пялишься? Там интереснее, чем здесь?!» Когда он развернулся вполоборота к супруге, той показалось, что он изменился: стал ещё выше, атлетичней, серьёзней. Наверное, теперь от каждого его шага в шкафах будет звенеть посуда. – Белюня, я рад тебя видеть, – улыбнулся Ильин. – Как твоё самочувствие? – Спасибо, получше. А твоё? Как ты умудрился сломать руку? – Неудачно упал. Кубарем с пригорка покатился. – Не очень верится, – Белла сощурила глаза и заломила брови. – Уж не подрался ли? – Какая ты недоверчивая, – засмеялся Дмитрий Сергеевич. – Подойди поближе. Изабелла послушалась. Что ж ,муж не смотрел на неё как на вчерашний день, это уже хорошо. Слёзы спазмом сдавили её горло. Она чересчур многого натерпелась. – Ты жестокий, – произнесла девушка, когда супруг прижал её к своей груди. – Почему от тебя не было писем? – Со сломанной рукой писать трудно, сама понимаешь, – Дмитрий слушал дыхание и размеренное биение сердца возлюбленной. Чтобы описать, насколько мышка была красива в своём светло-розовом платье, с наскоро завитыми в локоны волосами, не хватило бы словарного запаса Ивана Крылова. – Я попросил Измайлова черкнуть тебе пару строк, но этот балбес что-то намудрил с доставкой. Отправил туда, не знаю куда! Второй раз за помощью я не стал обращаться. Виноват, прости. Но я обещал вернуться и сдержал своё слово. От такого ответа в жилах у Изабеллы забурлила кровь. Вопиющая безалаберность! У Дмитрия даже не было уважительной причины для молчания! Не справился Измайлов – попросил бы кого-нибудь другого. То же самое было, когда он попал в больницу. Зато когда она гостила в Петербурге, требовал ежедневного отсчёта о том, всё ли с ней хорошо. – Так нельзя делать. Ты надо мной поиздевался! А с другой точки зрения: легко осуждать и рассуждать, сидя в тёплой усадьбе на мягком диване. А за Дмитрием Сергеевичем смерть каждый день ходит по пятам. Такие, как он, в прямом смысле борются, чтобы остаться в живых. Один просчёт – и пуля в виске. Как можно в таких условиях обо всём помнить и всё учитывать? – Всех поймали? – на выдохе спросила девушка. – Всех, – утвердительно кивнул Дмитрий. – Сергей сказал, что ты его спас. – Я просто извлёк пулю. Меня научили этому ещё двадцать лет назад. Ранение было опасным, но не смертельным. Печень не была задета. Хотя сам Измайлов готовился к выносу ногами вперёд. – Ты всегда преуменьшал свои заслуги, – Белла погладила мужа по колючей щеке. От него впервые за долгое время пахло табаком, но даже этот запах был приятен и не едок. Мягкое алмазное сияние его глаз пленило, успокаивало и обещало уют. Ей захотелось замолчать и впитать этот свет, застыть и не дышать, чтобы не спугнуть гармонию. – Расскажи ещё что-нибудь, – попросила Белочка. – Я готова сидеть рядом и слушать твои неторопливые речи сколько угодно. Счастье, что ты у меня есть! – О, было бы, что слушать! Я глуп как пробка, – саркастично ответил Дмитрий Сергеевич. Надо же было влюбиться по уши на четвёртом десятке! В горле было сухо, мир перед глазами неясен. Не осталось ничего и никого, кроме Изабеллы. Её белой кожи, её мягких волос, её образа, подобному восходящим звёздам и луне. Она не обвешана золотом и бриллиантами, но такая драгоценная. – Нет, что ты! Ты сияешь умом, житейской мудростью, всепрощением. Рядом с тобой всё само собой приходит в норму, образовывается, становится на свои места. – Я соскучился и не представляю, как буду расставаться с тобой каждое утро. Ты согласна ходить со мной на службу всю следующую неделю? – в шутку предложил Ильин, поцеловав жену в полузакрытые веки. – А лучше весь месяц. – Многого хотите, Дмитрий Сергеевич, – хмыкнула Белочка. – Да, всю Вселенную. Но ничто не помешает мне её заполучить. – Ааа? – Да, моя маленькая Вселенная? У Беллы земля из-под ног ушла. Такого ей даже Ева не говорила! Она спрятала пылающее, как маков цвет, лицо в ладонях и засмеялась. *** Модест крутился вокруг Дмитрия, как кот подле мясной лавки. Провалиться ему на этом самом месте, если он не разузнает, каковы его шансы уповать на помощь главного государственного полицейского органа в борьбе с дедушкой, если тот добровольно откажется возвращать ему сына! – Говорите, Вас повысили? – спросил молодой дворянин, надев на лицо свою фирменную улыбку, которая могла расположить к себе кого угодно: гимназистов, аристократов, крестьянок, важных гостей петербургской усадьбы, но не Дмитрия Сергеевича. Ильин смотрел на него невзыскательно, и Модеста это злило. Вот Белка, холера! Наверное, уже во всех подробностях рассказала мужу о грехах своего подбитого ветром брата! А может, и не только мужу. На него теперь даже бродячие собаки у мусорных куч будут взирать с осуждением! – Собираются, – кивнул Дмитрий. На его коленях спала Белочка. Из-под одеяла был виден только кончик её носа и свисающая до пола прядь волос. Модест помнил, что до этого она не могла заснуть несколько дней кряду. Поэтому сейчас её даже залп орудий не разбудит. – А откуда у Вас шрам на плече? – решился поинтересоваться парень. Дмитрий Сергеевич был одет в свитер, но рубец проступал через ткань. – Медведь царапнул. – Правда? – зрачки Модеста расширились и стали похожи на два чёрных шарика, плавающих в лужицах серебристой ртути. – Да, так вышло. Сам виноват. В лесной чаще нужно всегда быть настороже, а не ворон считать. Мой юный друг, зачем ты ходишь вокруг да около? Я знаю, что ты просто так со мной разговор не начинаешь. Что тебе нужно? – Давайте выйдем? – Я не могу встать, – Дмитрий Сергеевич указал глазами на одеяло. – На мне мышка спит. – Да ну её в пень трухлявый, – раздражённо буркнул Модест. Белка такая маленькая, но её так много! От горшка два вершка, а орёт как выпь! Путается под ногами, вечно в слезах и соплях. Когда её уже в мышеловку поймают? – Она Вам наговорила обо мне всякого? Но Вы не подумайте, я отнюдь не плохой человек. А то, что ошибся… Кто без греха? – Белла сказала, что ты поссорился с дедушкой и с Алёной, которая после потеряла ребёнка. На этом всё. Твоя сестра не болтлива. – Тем лучше, – удовлетворённо улыбнулся Модест. – Один бог ведает, что творит Константин Оболенский. Он не отдал мне моего родного сына! Разве это правильно? – Тебе честно ответить? – в голосе служителя закона послышалось пренебрежение; нет, не конкретно к Модесту, а ко всем, кто праздно жил, не развивался и не ценил благосклонности своих наставников. – Ты очень молод, вспыльчив, избалован и не знаешь меры в алкоголе. Это не значит, что тебе запрещено воспитывать детей. Но Константин Борисович… – Дмитрий оборвал самого себя. Можно подумать, у старшего Оболенского было много положительных качеств! Надёжным его не назовёшь, приличным – тоже. – Как в наше время обесценились дети! Рожают кто попало, где попало и от кого попало! – То есть, Вы мне не поможете? – парень начал закипать злостью. – Я ещё не знаю, что дедушка сделал с Кириллом Никольским, со своим прислужником, другом нашей семьи. Они серьёзно повздорили и… Я боюсь, что Кирилла сослали или избили по его приказу. Защищать других – Ваш долг, разве не так? – Не думаю, что Константин Борисович мог навредить человеку, который заменил ему сына, – Дмитрий вздохнул, и Белочка перевернулась на другой бок. – Он его либо простил и оставил в усадьбе, либо они разошлись на мирной ноте. – Мне тоже хочется так думать. Но мы не можем быть уверены. Многие говорят, что раньше дедушку знали как строгого и не всегда справедливого господина. – Ты веришь своим глазам или чужим россказням? – А ведь если бы не я, Вы бы не были вместе с Беллой, – Модест достал из рукава свой главный козырь. Сколько можно было тянуть волынку? Жандарм недобро усмехнулся. Изабелла дышала тихо-тихо. Дмитрию подумалось, что она проснулась, но не хотела себя выдавать. – Я могу поговорить с Константином Борисовичем. Однажды у меня уже получилось на него повлиять и заставить пересмотреть своё поведение. Но, понимаешь, мне бы не хотелось с ним воевать. Не потому, что я его боюсь, а потому, что он – ваш родной дедушка. Допустим, мы заберём Владика, а что дальше? Если Алёна не согласится на примирение, все заботы о сыне лягут на твои плечи. От нас с Беллой помощи не будет: я постоянно на службе, а она занята творчеством. На нянек, во-первых, нужны деньги – я не уверен, что они у тебя есть, а, во-вторых, присутствие в доме посторонних людей плохо отразится на твоих сёстрах. Я бы забрал их к себе, но Беллу отсюда и метлой не выгонишь. И я могу её понять. Где ещё должна находиться истинная дочь своего отца и преданная хранительница его памяти, если не в отчем доме? – Сразу видно, что у Вас нет детей, – в сердцах окрысился Модест. – Просто я понимаю, насколько это большая ответственность, – вздохнул Дмитрий. Модесту подумалось, что его собеседник похож на смиренного старца, свысока смотрящего на мирскую суету. Его не искушали конфликты и страсти. Рядом с ним всякий напитывался благодатью. – Значит, для начала я могу рассчитывать на разговор? – Да. Если письма ни к чему не приведут, и Константин Борисович сюда не приедет, я съезжу с тобой в Петербург. Но мне нужна будет свободная неделя.