Глава Восьмая «Оторопь»

«Хочу её бросить – и знаю, не брошу!» Владимир Маяковский. «Не дари мне на память пустыни – всё и так пустотою разъято!» Федерико Гарсия Лорко. «Я, по правде сказать, так загнана жизнью, что ничего не чувствую. У меня – за годы и годы – отупел не ум, а душа». Марина Цветаева, из письма к Анне Тесковой.

Над Москвой взошло зимнее солнце и темнота, испугавшись его, отступила. Колючий морозец сочетался с порывами изменчивого ветра. Небо сияло синевой с розоватыми отливами. На улице и в усадьбе стояла тишина, которую так и хотелось испить до краёв. Модест сидел в столовой и ковырял ложкой пирожное. В последнее время он, по собственному утверждению, «ел, словно толпа голодных каторжников». Зато не напивался. – Доброе утро, – поприветствовал названного родственника Дмитрий Сергеевич. – Не помешал? – Чему мешать? – пробухтел тот. – В потолок смотреть? Будете чай? Я самовар вскипятил. – Спасибо, лучше кофе. Ты написал Константину Борисовичу? – Да, – кивнул Модест, протянув собеседнику чистую кружку. – Жду ответа. Вам сколько кофе насыпать? – Бог с тобой, я сам всё сделаю. – Как Белла? Спит? – Да. Хорошо, что ты приехал. Сёстрам с тобой будет повеселее. Я послезавтра выйду на службу. Со сломанной рукой от меня там будет мало пользы, но хоть за порядком понаблюдаю. Не привык я подолгу сидеть без дела. И вы в четырёх стенах не закрывайтесь. Город в зимние праздничные дни живёт насыщенной жизнью. Сходите на каток или в театр. – В Москве плохие катки. Вот в Петербурге – другое дело! Особенно в Юсуповском саду! Да и Белка вряд ли согласится. Но Калерию я точно куда-нибудь свожу. Иначе такой же букой вырастет. – Согласится, – усмехнулся Ильин. – Я с ней поговорю. – Дмитрий! – раздался крик со второго этажа. Белла проснулась минуту назад, увидела, что подушка рядом пустует, впала в панику и выбежала из комнаты. – О, господи! – вздрогнул Модест. – Она скоро без Вас и пяти секунд прожить не сможет. – Иду, Белочка, – вздохнул Дмитрий Сергеевич. Раньше его напрягала отчуждённость, теперь – чрезмерная привязанность супруги. Дошло до смешного: сегодняшней ночью Белла попросила проводить её в ванную. Когда Дмитрий зашёл в спальню, держа в левой руке кружку с кофе, Белочка лежала лицом к стене и всхлипывала. – Что случилось? – спросил Ильин. – Потеряла меня? – У меня дурное чувство, будто надо мной сгущаются тучи, – ответила девушка. Голос мужа давно стал звуком её безопасности. – Что ты, Белюня, – Дмитрий лёг рядом с женой, поставив кружку на тумбочку. – Тебе ничего не угрожает. Вот отоспишься, а послезавтра пойдёшь с Модестом и Калерией на каток. – Нет, я хочу с тобой на службу. – Я никуда не денусь ни через неделю, ни через месяц, ни через двадцать лет. А Модест скоро уедет в Петербург. И бог знает, когда вы потом увидитесь. Изабелла закатила глаза. Её не очень радовало общество брата. Она не понимала, как можно пить и есть в два горла, когда один твой ребёнок не появился на свет, а второй – остался в другом городе. – Миру очень не хватает такой красоты, как твоя, – вдруг сказал Дмитрий. Отдых и долгий сон его преобразили: его язык не заплетался, фразы были полны остроумия и изящества. – Природной, абсолютной, данной свыше. Ты – тот самый идеал, недостижимый для подавляющего большинства. – Ой, артист, – засмеялась Белла с неподдельной искренностью, которую невозможно было перепутать с чем-то другим. – Спасибо, мой хороший. Чего ты не бреешься? – её пальцы погладили колючую щёку. – На кавказца похож. – Надеюсь, на такого, какого описал Пушкин в своём «Кавказском пленнике»? Черкес оружием обвешен; он им гордится, им утешен. На нём броня, пищаль, колчан, кубанский лук, кинжал, аркан… А если серьёзно, мне просто неудобно бриться левой рукой. – Может, я помогу? – Я не доверю тебе бритву. Это опасно. – А расскажи дальше отрывок из «Кавказского пленника»? – Я когда-то помнил наизусть всю первую часть, – пристыженно вздохнул мужчина. – Сейчас память подводит. Там что-то про коня… Точно! Его богатство – конь ретивый, питомец горских табунов, товарищ верный, терпеливый… Изабелла не заметила, как задремала, а весь её следующий день прошёл на той же кровати, в окружении коробок конфет, баранок и чашек с остатками кофе. Только поздним вечером она поняла, что ни разу не зашла проведать Модеста и Калерию. Дмитрий тоже вышел из комнаты всего пару-тройку раз. Муж казался Белочке странным – ему будто не нравилась мысль о возвращении в «реальность». Но сегодня ему всё-таки пришлось уйти на службу. Комнату заливал утренний свет, постель казалась холодной и неуютной. Белла поправила на себе ночную рубашку, подошла к окну и уткнулась носом в разрисованное морозными узорами стекло. Она вспомнила своё детство. Как они с папой читали рождественские книги, пекли печенье, пили какао. Он кружил её по комнате, напевая детскую песенку, а потом опускал на пол, как пушинку… Мама, здоровая, красивейшая и весёлая, поливала цветы на подоконниках, Тимофей чистил снег на улице, временами останавливаясь, чтобы посмотреть на первые звёздочки на небе… Сердце бедняжки сжалось, и мир стал бордовым, как венозная кровь. – Доброе утро! – раздалось за спиной девушки. В спальню зашёл Модест. – Прости, что без стука. Вы с Дмитрием Сергеевичем совсем совесть потеряли! Засели тут, как кроты, бардак и разврат устраиваете, а Калерию на меня спихнули. Это не ребёнок, а наказание! – Почему? – удивилась сестра. – Она милая и сообразительная девочка. – Все мне все уши прожужжала: «Модест, когда мы пойдём играть в снежки?» Ответил, что попозже, начала ныть: «Нет, хочу сейчас!» У нас с Владиком такое поведение было неприемлемо. Если я давал ему понять, что занят, он сразу замолкал. А ночью ещё хуже: в свою комнату она уходить отказалась, решила спать со мной, а в итоге ворочалась до трёх часов. Несколько раз тушила и зажигала свечи, шуршала фантиками… – Модест, имей к ней снисхождение, – дружественно попросила Белочка. – Малышка очень рано осиротела, вот и тянется к нам, пытаясь восполнить отсутствие родительских тепла и заботы. – Ты её избаловала! – Хорошо, я объясню Калерии, что нельзя так навязчиво себя вести. – И с мужем поговори, будь добра, – учтивее попросил Альберт. – Мне его помощь до зарезу нужна, а он, видимо, забыл! – Я не хочу, чтобы ты втягивал в это Дмитрия. Мы не очень хорошо знаем, на что способен дедушка. Для нас он – любимый близкий родственник, а для остальных – влиятельный столичный господин. Если он сослал Кирилла, ему ничего не помешает сделать то же самое с Дмитрием. – Вздор! Он вас никогда не обидит. – Уверен? Ты был для него ближе нас двоих вместе взятых, но в итоге оказался посреди зимы на улице с тремя монетками в кармане. – Но… – Модест задумался. Он всё ещё вспоминал тот день с дрожью в коленках. – Папа неспроста относился к нему настороженно: не делился с ним личным, не хотел приезжать к нему в гости. Жизнь наделённых властью людей – далеко не сахар. К старости многие из них спиваются, начинают жить затворниками или озлобляются на весь мир. – Дмитрий Сергеевич просто поговорит с ним, – настоял на своём парень. – И вообще, времена, когда рядом с тобой была податливая женщина, уже прошли! Твой муж сам решит, куда ехать, во что вмешиваться и кому помогать. И ты ничего не сделаешь! Изабелла опустилась в кресло. Этого она и боялась. Дмитрий считался с её мнением, но в значимых вопросах всё равно поступал по-своему. Его отъезд и батальон чужих мужчин в доме – главные тому примеры. И как ей быть? Она устала бояться за каждого из своих близких! – Белочка! – вдруг крикнула вбежавшая в спальню Калерия и обняла сестру. – Почему ты вчера не пришла ко мне? – Она была занята кое-чем другим, – съязвил Модест. – Помолчи, – огрызнулась Белочка, поцеловав сестрёнку в макушку. – Не будем ссориться. Пойдёмте завтракать. Я такие пирожные принёс: воздушные, с малиновой начинкой – пальчики оближешь! – улыбнулся брат. – Всё-таки весело со мной живётся. Правда? – Да уж, – вздохнула Изабелла. *** – Идёт! – послышалось из кабинета, и Ильин остановился у двери в раздумьях, что ему сделать со своими обормотами: отчитать за оккупацию его рабочего места, или отпустить с миром. – Что здесь происходит? – ступив на порог, спросил майор, совсем недавно бывший ротмистром. Измайлов, одетый с иголочки, будто для торжественного случая, вскочил со стула, вытянулся во весь рост и откинул руку: – Дмитрий Сергеевич, эта песня для Вас! Стоящий за его спиной Черкалин согнулся пополам от смеха. – По московской по широкой по дороженьке не ковыль-трава, братцы, зашаталася, не алы цветы, братцы, развивалися, зашаталася тут сильна армия… – запел Сергей. – Сильна армия царя белого! – Ты с коня свалился и головой ударился? – поинтересовался Дмитрий Сергеевич. – Идучи, братцы, в землю Прусскую, на чужу-дальну на сторонушку на чужу-дальну незнакомую! – допел Измайлов и рухнул на стул. – Дмитрий Сергеевич, простите его, – продолжал смеяться Черкалин. – Он так решил поздравить Вас с первым рабочим днём после выходных. – И с повышением по службе! – добавил младший унтер-офицер. – Возможно, Вы рассчитывали на подарок. Он будет попозже, а пока – только песня! – Серёжа, деревня и алкогольные напитки на тебя дурно повлияли, – вынес вердикт Дмитрий. – Иди работать, дубина стоеросовая. Черкалин, тебя это тоже касается. Он внутренне тяготился и не мог понять, что являлось тому причиной. Их отношения с Беллой развивались чуть ли не всю его самостоятельную жизнь, но из дружеских в романтические перетекли недавно и как-то скомкано. Им постоянно что-то мешало: его служба, её прошлое и душевные заболевания, неприязнь Ани, проблемы Модеста. Сегодняшним утром спящая Белюня показалась Дмитрию такой беззащитной и крохотной, что он засомневался в правильности своих действий. Зачем он привязал её к себе и отступил от роли опекуна? Белочка каждый день точно на раскалённых углях переворачивалась, переживая за него. Но Дмитрий готов был поклясться мрамором, из которого Дедал, потомок Эрехтея, высекал свои статуи, что любил её больше всего на свете. – Дмитрий Сергеевич, хотите, я Вам кофе принесу? – предложил Измайлов. Погружённый в свои мысли Ильин вздрогнул от неожиданности: – Ты ещё здесь? Я ценю твою услужливость, но не перегибай палку. – Вы мне жизнь спасли! Я Вам всем обязан, – парень положил ладонь на его плечо. – Боюсь загадывать, но Лавров говорил, что в корпусе ходят слухи и о моём скором повышении. Представляете? Наконец-то старые хрычи обратили внимание на мои подвиги! – Ну, Сергей! Некрасиво говоришь. – Зато правдиво. Сколько они могут отодвигать меня на задний план? Неужели я мало сил потратил на службу? Если бы не Вы, я бы вернулся из деревни не на коне, а в деревянном ящике! – Ты заслуживаешь повышения, – улыбнулся Дмитрий Сергеевич и потрепал Серёжу по волосам, как младшего брата. На самом деле, он узнал эту новость ещё до Лаврова, потому что до своего отъезда на задание сам поговорил с вышестоящими о несправедливом умалении заслуг Измайлова. – Давайте всё-таки выпьем кофе, – не успокаивался младший унтер-офицер. – Я печенье принёс. Работа не волк, в лес не убежит. – Уговорил. Но быстро. Я сегодня должен принять двух посетителей и разобраться с тремя отчётами. Писать не могу, но хоть прочитаю. День пролетел быстро. После кофе Дмитрий Сергеевич засел за стол и почти не поднимался на ноги до позднего вечера. Опомнился он, когда из его онемевших пальцев левой руки выпал карандаш, а боль в спине из ноющей перешла в резкую. – Каждый раз одно и то же, – вздохнул майор. – Не жалею я себя. Надо собираться домой, – не договорив, он уронил голову на стол и стал погружаться в дремоту. Через час Дмитрия разбудил стук в дверь. Он хотел крикнуть: «Войдите», но челюсть была неповоротливой. – Опять заснул, наверное, – послышался голос Измайлова. – Что я говорил. Дмитрий Сергеевич, подъём! Смотрите, кто пришёл. Дмитрий приподнял голову. Тело болело так, словно его накануне обварили в кипятке. Перед ним возник тоненький силуэт блондинки в чёрном пальто. Визитёрша повела узким плечом и сбросила на пол шарфик. – Красивая, – сказал Ильин. – А кто это? – Чего? – прыснула в кулачок девушка. – С Вами всё совсем плохо, – вздохнул Измайлов. – Родную жену не узнали. – Ааа? – Дмитрий присмотрелся и понял, каким дураком выглядел десять секунд назад. – Белочка… Прости, я неважно себя чувствую. – Пойдём домой, – заботливо попросила Изабелла. – Хватит тут сидеть. Все уже разошлись. И у меня есть для тебя новость. – Ух ты, – заинтересовался Сергей. Ему нравилось наблюдать за отношениями этой пары. Они были очень искренними, тёплыми, уважительными, одним словом – эталонными. Будто впрямь две половинки одного целого нашли друг друга. – А мне можно послушать? – Если хотите, – ответила дворянка. – Это не тайна. Меня пригласили в Нижегородскую губернию. – Нижегородскую? – переспросил Дмитрий. –Ту, где Ардатов, Арзамас и много других маленьких городишек? – Правильно, – подсказал Измайлов и навострил уши, ожидая объяснений от Беллы. – Там будет мероприятие для интеллигенции. Меня хотят видеть в качестве гостя. Мне сегодня передал приглашение знакомый журналист; он сам из Москвы, но известен далеко за её пределами, – рассказала она. – Ух ты, – присвистнул Серёжа. – Привезёте мне открытку? – Я не уверена, что поеду. Нужно всё обдумать, посоветоваться… Ильин постучал пальцами по столу. Он знал, что без него жена с места не сдвинется, да и он сам не отпустит её одну в чужую местность. А его от службы освободят только со скандалом. – Дома решим, – проговорил он и внезапно разозлился: – Белла, почему ты не надела шапку? Я каждый день напоминаю тебе об этом, а всё без толку! На улице мороз! Заболеешь – я тебя лечить не буду, – после этих слов его внутренний голос захихикал: «Ещё как будешь. Не сможешь уснуть, зная, что у неё болит горло, стреляет в ухе или поднялась температура». – Возьми мой шарф и повяжи на голову. – Не хочу, – воспротивилась супруга. – Не спорь! У нас без твоих болезней проблем хватает. Через полтора часа они были в усадьбе. Калерия спала, Модест что-то читал в своей комнате; поздними вечерами ему было непередаваемо тошно. Спасали только сладости, табак и «лёгкие» книги без остросюжетных поворотов. Переодевшись и заварив себе какао, Белла забралась под одеяло. Её разбирало волнение, и она догадывалась, что сможет уснуть лишь под утро. Подумать только, приглашение в Нижегородскую губернию! В совершенно новое место! Но что она там будет делать? И примет ли её местная интеллигенция? – Странно, – сказала Белочка вошедшему в комнату Дмитрию Сергеевичу. – Я редко напоминаю публике о себе, но меня всё равно замечают, помнят и ждут. – Ты очень талантлива, – ответил тот. – Тебя будут помнить и любить даже через тысячу лет. – Так что, поедем? – в её голосе были слышна надежда, притуплённая страхом перед неизведанным. – Я возьму несколько своих рисунков и мемуары о родителях. – Хорошо, – кивнул мужчина. Честные-пречестные глазёнки возлюбленной не оставили ему выбора. Она редко просила его о чём-то значимом. А он в последнее время вёл себя как мерзавец: то с десятью чужими мужчинами её оставил, то не удосужился отправить весточку из деревни, то задержался на службе в первый же день. – Правда? – воскликнула Изабелла, а потом ураганчиком соскочила с кровати, поднеслась к столу и стала копошиться в нижнем ящике, что только бёдра и белое нательное бельё виднелись. – Где же рисунки? Наверное, я их перепрятала. А Модеста с собой возьмём? Но тогда и Калерию брать придётся… Ну их, надоели. Пусть дома посидят. – Как мы их одних оставим? Я попробую снова договориться с Алексеем Константиновичем. Может, не откажется выручить меня в последний раз. До Нижегородской губернии четыреста километров. На дорогу туда и обратно уйдёт много времени. Когда это мероприятие? – Через неделю. Я оставила приглашение на тумбочке, – Белла уселась на колени мужа. Она дрожала, и эта дрожь передалась ему по невидимым каналам. – Спасибо. Ты всегда рядом со мной. Согреваешь меня, как лучик солнца, даришь мне целый букет чувств. Я очень хочу, чтобы твои доброта и поддержка вернулись тебе в стократном размере! – Ну что ты, родная, – Дмитрий пошевелился, и Белочка повисла на нём, как тряпичная кукла. Он так привык к её постоянному теплу и запаху. – Мне не хватает смелости рассказать обо всём, что творится в моей голове и душе, когда я смотрю на тебя. Но ты чудесна. – А по-моему, смелости тебе не занимать, – Изабелла улыбалась. Это была улыбка, полная нежности и благодарности. *** На следующий день Модест получил письмо от дедушки, в котором говорилось, что Алёна уехала в свою родную деревню. После данного известия молодой дворянин стал олицетворять собой мученика, прошедшего через все круги ада. Он плакал, бился о стены, отказывался есть и собрал волю в кулак только после того, как Белочка заявила, что если это не прекратится, она сдаст его в лечебницу. – На месте Алёны я бы поступила так же, – промолвила девушка. – Находиться в доме, где всё напоминает о любимом человеке, очень тяжело. Зачем ей это нужно? Белла чувствовала гордость за подругу, но от мысли, что они никогда больше не увидятся, ей хотелось плакать. Алёнушка была её близким человечком. Простая, беззлобная, милая, она смеялась над её шутками, крепко её обнимала и заваривала для неё чай с земляникой – когда-то он казался Белле гадостью, но теперь она была уверена, что ни до ни после не пробовала такой вкуснятины. – Я не буду без неё жить! – стонал Модест, валяясь на полу. – Её нет, значит, никого нет! Она – мой идеал, моя благодать и моя любовь! – Встань. Не надо пузом пол протирать. Алёна от этого не вернётся, – Белочка протянула брату руку. – Вот поговоришь с дедушкой, съездишь в деревню и постараешься отыскать жену. – А если Алёна за это время найдёт мне замену?! – Вряд ли. Она – законная жена дворянина. Зачем парням такие проблемы? Подумав, Изабелла всё же решила взять брата и сестру в поездку – пусть посмотрят на новый город и взбодрятся. При Дмитрии Сергеевиче Модест хотя бы пить не станет. А вот если оставить его на пять дней, неизвестно, какими будут последствия. Но самого Модеста больше интересовал его предстоящий визит в Петербург. Он уже неоднократно напомнил Белле, что Дмитрий обещал ему помочь. – Если дедушка не отдаст мне сына, я его засужу, – сделал заявление юноша. – А то ишь ты! Привык кичиться своими связями и заслугами тридцатилетней давности. Я тоже не пальцем делан! А потом найду Алёну, и мы станем жить отдельно. Белочка не ответила. Она знала, что с людьми от власти шутки плохи, и переживала за брата и за мужа. Оставалось лишь надеяться на благоразумие последнего. Калерия же встретила новость о путешествии в Нижегородскую губернию с восторгом. К концу недели все привели себя в надлежащий вид, кроме Дмитрия, который попробовал побриться левой рукой и поцарапал щёку до уха, за что начитанная, но наивная в ассоциациях супруга назвала его Пьером Безуховым, а позже сама встала перед ним с бритвой и мылом. – Если ты захотела резануть меня по горлу, должен сказать, что я против, – засмеялся Ильин, посмотрев на тонкие девичьи пальцы, сжимающие металл. – Я никогда тебе не наврежу. Ни словом, ни делом, – заверила Белла, поднеся руку к его лицу. Лезвие коснулось кожи. Дмитрий не верил в происходящее. Почему он до такой степени ей доверял? В ванной стояла тишина, было слышно только два смешавшихся дыхания. – Мне неудобно, – пробубнила Белла. Дмитрий усадил её на край раковины. Теперь у девушки появилась возможность полностью сосредоточиться на бритье. Она старалась действовать осторожно, а он направлял её пальцы. Уже через десять минут Белочка горделиво смотрела на результат своей работы. – Спасибо, – поблагодарил Дмитрий. – Так гораздо лучше. Осталось обработать порез. – Красивый, – вздохнула Изабелла, погладив его по щеке и кончиками пальцев спустившись к шее. – Знаешь, ночью мне не спалось, поэтому я решила заняться чем-нибудь полезным и погладила твою рубашку и своё платье. Модест оделся в бордовый костюм английского кроя, который великолепно сел на его худощавую фигуру, нанизал на пальцы семь серебряных колец, отяжелил шею цепью и уложил волосы. Над нарядом Калерии никто не раздумывал, ибо было решено, что она не пойдёт на торжество, а останется в гостиничном номере. Белла объяснила это тем, что «ребёнку нечего делать в местах, где взрослые выпивают и разговаривают о своём». Сама же художница целых полтора часа крутилась перед зеркалом, подбирая макияж. – Дим, скажи, пожалуйста, как лучше: с чёрной подводкой или без неё? – спросила она у мужа. – Мне нужно заранее понять. – Ты самая прелестная девушка в мире, – ответил Дмитрий Сергеевич. – Это понятно, но… – Моя мышка. Моя душа. – Ну, прекрати. Последнее слово рядом с Дмитрием Белла давно употребляла либо из-за вредности, либо из-за смущения. Он почти всегда говорил и делал то, отчего по её телу прокатывалась дрожь, а в груди расцветали цветы. Это было невозможно описать. Но можно было почувствовать. *** Алёна перебирала гречневую крупу, сидя около пышущей жаром печи. Ей хотелось спать. Глаза слипались, голова тянулась вниз. В доме было душно, пахло щами и свежим хлебом. – Приляг, миленькая, – посоветовала хлопочущая рядом Ольга. – Завтра закончишь работу. Ты ведь не в рабстве. – Не могу я лежать без дела, тёть Оль. – Я тебе заварю отвар с ромашкой, – сказала женщина тоном, не терпящим пререканий. Она была поражена этой девчушкой. И не только она. Архип на днях сказал, что не верит, что Алёна – супруга Модеста Оболенского; скорее всего, любовница или, как говорят в царских семьях, фаворитка. Аристократы на таких не женятся. Дарья Григорьевна и Владислав Константинович тоже не были похожи на остальных дворян, но Алёна упоминала, что Модест с юношества воспитывался дедушкой, Константином Борисовичем, о котором Владислав отзывался как о суховатом и властном господине. Неужели он не высказался против этого брака? В Алёнушке не было ничего породистого. Даже со вздёрнутым кверху подбородком и ровной осанкой она выглядела как запуганная крестьянка. Архип на таких сполна насмотрелся в усадьбе Оболенских. Здесь, среди пучков засушенных трав, горшков с кашей, поварёшек и вязанок хвороста, она смотрелась органично. Но в отдельных покоях, на кровати с балдахином, замотанную в шелка, Архип её представить не мог. Алёна просыпалась с первыми лучами солнца, вставала у плиты, жарила, варила и тушила с таким мастерством и самоотдачей, что дом пропитывался невероятными ароматами, на которые, как мухи на варенье, слетались все дети, приносила дрова, чистила колоши, штопала, вязала, пряла. Девушка видела, что хозяевам дома неловко: они привыкли со всем справляться собственными силами – чай не господа, чтобы девок в услужение нанимать, – но сидеть сложа руки было не в её правилах, – другой характер и воспитание. Жить в трудах, как бы смешно это ни звучало, было легче. Так не оставалось времени на страдания. – Катя от тебя в восторге, – улыбнулась Ольга. – Уже не может заснуть без твоих сказок. – У вас милейшие детки. Девочки такие вежливые, нежные, смешливые. И мальчики не баловники, спокойные. Алёне нравилось, что все ребята в этой семье были приучены с малых лет работать по хозяйству. Даже четырёхлетний Миша помогал маме замешивать тесло, протирал пыль и внимательно наблюдал, как папа растапливал печь. При этом в доме не было разделения на «мужские» и «женские» обязанности. Девочки чистили снег и носили хворост, как и братья, а те, в свою очередь, могли приготовить ужин или заштопать одежду. Иосиф даже позавчера подсказал Алёне рецепт пирожков с новой начинкой. – «У вольных крестьян всегда так было: чем больше детей, тем лучше семья живёт, – раздумывала Алёна. – Лишние рабочие руки. Всё берут с земли, пашут в полях. А у аристократов наоборот: дети только деньги тратят». – Опять Тишку впустили, – посетовала хозяйка дома, взглянув на лежащего у ног Алёны волчонка. – Ничего, ради тебя я готова его потерпеть. Алёна потрепала лесного хищника за ушком. Он был совсем маленьким, и сначала отнёсся к ней как к чужачке, но потом привык. Ольга сказала, что когда он подрастёт, они отпустят его на волю. – Доброй ночи, – вдруг раздался голос спустившегося на кухню Иосифа. – Не спится? – Тьфу, господи! – воскликнула Ольга. – Напугал. Хоть бы предупредил, что ты здесь! – Какие мы пуганные, – засмеялся юноша. – Я на улицу выйду, покурю. – «Весь в Градского, – подумала Ольга. – Тот тоже постоянно дымил, рот не закрывался». Она почти не вспоминала Игоря, за исключением подобных моментов. Но каждый год в годовщину его гибели молилась за упокой его души. – Алёна, не хочешь со мной посидеть, подышать свежим воздухом? – поинтересовался Иосиф. – Зачем ей мёрзнуть? – перебила Ольга. – Поздно уже. Ты бы тоже прекращал по темноте и холоду на улице шататься. Ей не нравилось то, что Ёся пытался заигрывать с их гостьей. Как ни крути, Алёна – жена дворянина. Мало ли, чем это могло обернуться. К счастью, Алёнушка оставалась недотрогой, а сам Иосиф заверил мать, что планов на «эту красавицу» у него нет; так, балагурит. – Мам, зачем ты встреваешь? – нахохлился парень. – Прогулки перед сном очень полезны. – Не ссорьтесь, – миролюбиво промолвила девушка. – Я выйду с тобой, Иосиф. Посмотрю на звёздное небо. Через пять минут они сидели на завалинке и вглядывались в темноту. На Иосифе был отцовский зипун, на Алёне – шубка Ольги, подаренная ещё Дарьей Григорьевной. – Ну, как тебе у нас? – начал разговор молодой человек. – Обвыклась? – Хорошо. Будто в свою деревню вернулась. Иногда спросонья Алёне казалось, что она никогда не жила вдали от ручного труда и наставлений; что всегда вот так моталась от одних господ к другим, и всем помогала. А Константин Борисович, Модест, Владик, жаркие ночи, кружащие голову слова и свадьба, были лишь мороком, которому пришло время рассеяться. – Летом станет ещё интереснее. Будешь ягоды собирать, с Сашкой да Вовкой на рыбалку ходить. Я в город уеду, но постараюсь вас почаще навещать. – Я не останусь до лета, – отказалась девушка. Она не строила долгосрочных планов. День прожит – и ладно. – Неудобно на чужую шею садиться. – Не выдумывай. Ты нам совсем не мешаешь. Наоборот, облегчаешь жизнь, – засмеялся Иосиф, роняя пепел на штаны. – Я рад, что в этом дурдоме появился кто-то, с кем можно по-человечески поговорить. – Муж будет меня искать, – зачем-то сказала Алёна. – Когда найдёт, отпустим тебя с миром. Ты не в тюрьме. Но пока уходить незачем. – А у тебя есть невеста? – бывшая крестьянка смотрела на полотно мерцающих звёзд, пытаясь отыскать своё любимое созвездие с красивым названием «волосы Вероники». – Нет. Я с серьёзными отношениями не тороплюсь, – Иосиф взглянул на её правую руку и впервые близко увидел отливающее золотом обручальное кольцо. – Красивое. Дорогущее, наверное? – Да, – грустно вздохнула Алёнушка. Этот символ семьи, любви и верности – всё, что у неё осталось от её небожителя, оказавшегося предателем. Она отказалась от денег, подарков, вещей… От всего, кроме кольца. – Извини, я пойду в дом. Я замёрзла и хочу спать. – Ну, тогда, спокойной ночи? – Добрых снов, Иосиф. Спасибо за беседу. *** Шрамы на руках Беллы чесались невозможно. Старые, зажившие, и поновее, бледно-розовые. Иногда ей снилось, как она снимала перчатки или поднимала рукава, и видела прогнившее мясо. Об этом нельзя было никому знать; особенно – тем, кто видели в ней нимфу. И всё-таки она не могла понять, почему усмехались проходящие мимо мужчины в смокингах и женщины в шляпках с перьями. Неужто они замечали её неловкость? Белочка была в белом платье с золотистым поясом и в таких же перчатках, немного не доходивших до острых локтей. Изначально запланированный для выхода в свет чёрный наряд был отметён. Модест, Дмитрий и Калерия сошлись во мнениях, что он очень мрачен, а Белла решила к ним прислушаться. И вот, в назначенный день, все они, за исключением оставшейся в гостинице Калерии, сидели в дорого обставленном зале, улыбались, отвечали на вопросы остальных присутствующих и пили напиток, по вкусу похожий на ликёр. У Модеста был довольный вид, он неоднократно употребил выражение «моя атмосфера», а вот Дмитрий Сергеевич и Белла тушевались. Полчаса назад художница рассказывала публике о своих творческих планах, сидя на первой ступеньке ведущей на сцену лестницы. Зрители здесь были тихие. Может, потому, что едва ли её знали, а может, потому что рядом был блюститель правопорядка. – Изабелла Владиславовна – одна из лучших художниц нашего времени, – громко, как на митинге, говорил организатор. – На её картинах можно наблюдать множество натуралистичных деталей. Её манера написания величественна и оригинальна. В голове у Белочки проскальзывали мысли, что её сюда пригласили только за неимением варианта получше, поэтому она стремилась обратить внимание присутствующих либо на мемуары о своих родителях, либо на мужа и брата. – Посмотрите на этого человека, – вздохнула Белла, указав на супруга. – Он олицетворяет собой мой рассудок и мою жизнь. Он спас меня. Я не просила его об этом и долго не могла сказать, как признательна ему за то, что он всегда рядом. Но мне казалось, что он всё знал сам. Дмитрий чувствовал себя экзотической зверушкой на ярмарке. Ему не нравились рукопожатия от незнакомых людей, завистливые взгляды в сторону Белюни и восклицания: «Она такая красивая, а воздушно-пышные волосы делают её ещё более прекрасной, я не могу выразить всех своих чувств к этой барышне!» Поэтому он оглядывался вокруг в надежде найти работёнку. Вдруг кто-нибудь из зрителей поделится с ним историей о пропаже драгоценностей или об умышленном причинении вреда здоровью средней тяжести? Но люди не хотели портить себе интересный вечер. Лишь после того, как шумиха улеглась, и Белла вернулась на своё место, к Ильину подошла женщина средних лет и спросила: «Вы из Москвы, да? Жандарм? Представляете, у меня невестка без спроса взяла сковородку. Не могли бы Вы разобраться с этой змеёй?» – Я слишком рано напился, – погрустнел Модест, взглянув в свой бокал. – Тебе вообще не надо было начинать пить, – огрызнулась сестра. – У меня всё под контролем. По дороге на торжество парень с интересом рассматривал маленькие улочки, лишённые быстрого движения и заторов конных повозок. В центре было много зелёных насаждений, предоставляющих жителям возможность наслаждаться свежим воздухом. В такой благоприятной обстановке он даже забыл о своих бедах. – Ты молодец, – обратился Дмитрий к жене. – Очень красиво смотрелась на сцене. – Не совсем на сцене, – ответила та. – На полпути к ней. Но спасибо. Художнице задавали вопросы о её любимых писателях, книгах и песнях. Об отце спрашивали реже, о маме – не спрашивали совсем, словно её никогда не было. И от этого настроение Модеста и Беллы немало испортилось. – Я хочу в гостиницу, – заявил захмелевший молодой дворянин. – Посиди до окончания мероприятия, – ответил Дмитрий. – Что здесь делать? Тухло. – Модест, ты расстроен, потому что очень мало людей знают о твоей маме. Я понимаю твои чувства. Дарья Григорьевна была хорошей: честной, сдержанной и вежливой. Она не успела заявить о себе, потому что рано ушла и всю жизнь провела в заботе о близких. Но не волнуйся. Когда будут говорить об Изабелле – будут говорить и о Владиславе Константиновиче; а значит, и о его любви к жене. Через час Белла продала все привезённые с собой картины, а Модест познакомился с какой-то милой брюнеткой. Но дальше знакомства дело не зашло – он не потерял остатки совести. К поднявшемуся из-за столика Дмитрию Сергеевичу подошла элегантная девушка лет двадцати пяти и завела беседу. Увидев это, Изабелла отвлеклась от роли «гвоздя программы» и почувствовала… Нет, не ревность. Досаду. Она представила Дмитрия публике как своего мужа, а он кокетничал с незнакомкой, которая, скорее всего, тоже пришла сюда не одна! – «Пусть катятся к чёрту. Собаки глупые», – решила Белла и засобиралась в гостиницу. Она успела соскучиться по Калерии и надеялась, что малышка легла спать, а не разнесла половину номера. В её сумочке шелестели купюры – проданные картины были дороги художнице меньше, чем те огромные полотна, над которыми она работала по полгода, вкладывая душу в каждый мазок кисти. В ушах шумело, руки ещё помнили тяжесть подаренного Дмитрием букета, к которому вскоре добавились розы от организаторов и гостей вечера. – Пойдём со мной, – шепнула Изабелла брату. – Куда? Я не доел. И Дмитрий Сергеевич сказал, что нужно досидеть до конца. – Ну и сиди, – пожала плечами девушка, взглянув на увлечённого разговором супруга. – А я почитаю хорошую книгу и лягу спать. – Кажется, кого-то заела ревность. – Я не ревную. Я просто устала. Сказав это, Изабелла прошмыгнула к выходу, но брат и муж догнали её до того, как она нашла извозчика. До гостиницы они добрались всей компанией. *** – Как всё прошло? – спросила Калерия у старшей сестры. Она не легла спать, но и пакостничать не стала. Весь вечер просидела на кровати, раскрашивая картинки. – Скучно, – ответила Белла. – Меня снова обманули собственные ожидания. А тебе пора умываться и ложиться спать. – Я пойду к Модесту, – девочка принялась убирать карандаши. – Не буду вам мешать. – Ты нам не помешаешь. Ляжешь рядом со мной, а Дмитрий Сергеевич – с краю. Белочка подумала, что Калерию на это надоумил сам Модест, и почувствовала раздражение. Лучше бы он за свои отношения с Алёной переживал! – Модест сказал, что вам с мужем нужно побыть вдвоём, – подтвердила догадки сестры Калерия. – Нет, не нужно! Что он себе позволяет? – Прости, но мне самой с ним интереснее. Он знает много страшных историй и разрешает мне сидеть на подоконнике до двенадцати ночи. – Тебе со всеми интереснее, чем со мной! Поступай, как хочешь. Если посиделки на подоконнике для тебя так важны, скатертью дорога. Лера обняла сестру. Она редко говорила, как любит её. Думала, что Белочка сама это понимала. – Ты строже всех, – промолвила девочка. – Но и роднее всех. Если хочешь, я останусь. Только не расстраивайся. Ты и так часто плачешь. – Зачем мне тебя удерживать? Иди к брату. А со мной ты ещё успеешь поспать. Вскоре Белла осталась одна. Но ненадолго – в спальню вошёл Дмитрий Сергеевич. – Какие общительные здесь постояльцы, – высказался он, левой рукой расстегнув свой пиджак. – Один юноша целых полчаса расспрашивал меня о московской архитектуре! Почему ты такая грустная, Белюня? Цветы не понравились? Приедем домой, подарю другие. – Подари той, с кем ворковал час назад, – не заставил себя ждать ответ. Ильин остановил на жене взгляд своих удивлённых глаз. У неё были покрасневшие щёки и вздёрнутые бровки. А её голос звучал не так, как раньше: не звонко и остро, а низко и хрипло. – Белла, на тебя это не похоже. – Прости, но твоё поведение вредит моей репутации. – С каких пор тебя так заботит репутация? – Давай не будем развивать данную тему? Просто знай, что мне это неприятно. Я не хочу слухов. – Ты начала показывать коготки, – мужчина полуулыбнулся, как Джоконда. – И я совру, если скажу, что мне это не нравится. – Дмитрий, пожалуйста… – Я даже не знаю, как зовут ту девушку. – Вот незадача. Ничего, в следующий раз узнаешь. – Следующего раза не будет. Она поинтересовалась, к кому можно обратиться, если соседка её прилюдно оскорбила, а я объяснил, что главный государственный полицейский орган такими пустяками заниматься не станет, но зато она может попросить защиты у мелкого должностного лица. Изабелла почувствовала себя дурой. Да у Дмитрия теперь самооценка головой о луну стукнется! Ещё бы! Молодая жёнушка закатывает сцены ревности, как в дешёвых романах! – Ладно, – выдохнула она. – Спасибо, что ты хотя бы здесь не нашёл работу. – Я хотел, но не получилось, – поступил ответ. Изабелла подошла к окну. Падающий на улице снег был таким плотным, что походил на клочья ваты. Напротив гостиницы находилось заброшенное здание, а дальше – фруктовый сад. – Хорошо, что всё закончилось, – сказала она. – Мне теперь придётся долго приходить в себя. Это странно. Вот я разговариваю с людьми, думаю, что всё нормально, а через минуту хочу закричать, потому что мне страшно. Я схожу с ума, я больна! – Тише, – Дмитрий приложил указательный палец к губам. – Я выйду на балкон, покурить. Это займёт минуту. – Не уходи, пожалуйста. Кури здесь. – Это некрасиво. Но если ты настаиваешь… Мне же легче, – он достал папиросу, кое-как прикурил, сел в кресло и начал пускать в потолок одно колечко дыма за другим. Белочка смотрела то в его глаза с плескающейся в них синевой и усталостью, заглушить которую могла только она, то на покосившийся столбик пепла. Рукава его рубашки закатились, вены на мощных кистях напряглись и чётче проступали. – Ты такой… – прошептала красавица. – Какой? – уточнил Дмитрий. – Видный, харизматичный, привлекательный. С тебя бы Александра Невского писать. Её глаза – серые омуты, спрятавшиеся под пушистыми ресницами – так и манили нырнуть и совершить грех. И сердце начинало биться часто-часто, будто муха в паутине. – Как твоя рука? Болит? – спросила Белла. – Немного, – Дмитрий потушил папиросу. – Но если ты хочешь поцеловать в больное место, то знай, что у меня болит не только рука, но и каждый миллиметр тела. – Вот что ты говоришь, – засмеялась девушка. – Малахольный! – подойдя к мужу, она поцеловала его в щёку, но он потянул её на себя. Белочка, как унесённая ветром пушинка, не удержала равновесие и уткнулась ладонями в его широкую грудь. – Мне очень понравились слова, сказанные тобой на публику, – отметил Дмитрий. Моменты, когда Изабелла оказывалась в интимной близости от него, предоставленная пылким рукам, были… Мозговзрывательными. – Какие? – не сразу поняла девушка. – Ах, точно. Но ведь ты вправду олицетворяешь собой мой рассудок и мою жизнь. На фоне водоворота её психозов, ссор и ошибок выделялась лишь одна высокая, крепкая фигура, раз за разом собирающая её по кусочкам. Она летела к нему бабочкой, подстёгнутой доверием и блаженностью. Тысячи нежных поцелуев осыпались на девичьи волосы, сравнимые с волной мерцающей под лунными лучами, и перешли на шею и плечи. Белла дышала так, словно весь воздух мира исчез. Многое менялось, но её смущение оставалось вечным. Первый поцелуй в губы был мягким: словно провели бархатом и полирнули атласом. – Мне задуть свечи? – Не нужно. Я постараюсь не стыдиться. *** Когда Дмитрий Сергеевич проснулся, Белочка рассматривала его рабочие бумаги; очень осторожно, стараясь не шелестеть страницами. Девочка из хрупких птичьих косточек с тонкой, как лепестки бутонов королевской розы, кожей… Звёздочка, упавшая в руки одинокого и, как оказалось, романтичного человека. – Доброе утро, – произнесла Белла, заметив, что муж не спит. – Утреннего света тебе в сердце. Я хотела помочь тебе разобраться с бумагами, но не поняла почти ничего из написанного. Это ведь не твой почерк? – Увидеть тебя с утра – это лучшее начало дня, – Дмитрий попробовал пошевелить ноющей правой рукой. Он выспался и сам не верил в это. Как приятно было смотреть на мир ясным взором! – Да, это писал Лавров. – Очень небрежно, – учительским тоном заявила Белла. – Зачем он складывал числа в углу листа? Для этого есть черновик. Пусть берёт пример со своего наставника: ты так аккуратно всё оформляешь! Ни одной помарки, каждая буковка выведена любовно. – Ну его в баню, Белюня, – засмеялся Дмитрий. – Не знаю, где руководство этих олухов набирает. Лавров – полбеды, со мной в позапрошлом году работали Антон Брянцев и Андрей Барсуков. Один не знал, чем цельнометаллические пули отличаются от оболоченных, другой думал, что годовой отчёт о преступности в городе – это отчёт за пятый квартал. Если бы я такое в восемнадцать лет ляпнул, Виктор Семёнович меня бы из кабинета вышвырнул. – Ты – другое дело! У тебя каждое слово, как гранит, – ответила девушка. Она плохо понимала, что такое отчёт, не говоря о прочих тонкостях. – Не помнишь, во сколько мы уезжаем? – В четыре часа дня. У нас в запасе вагон времени, – Дмитрий обнял её за талию и уставился в потолок. На его губах зрела улыбка чеширского кота. Кто бы мог подумать, что их отношения из фиктивных перетекут в настоящие: гармоничные и нежные? – Я должен тебе кое-что сказать. Мне пришло письмо от матери. Она хочет погостить в Москве. От Беллы тотчас повеяло протестом. Пусть лучше в усадьбу ещё раз нагрянут жандармы всех мастей, но не эта женщина! Она не переживёт новую воспитательную беседу и множество напоминаний о том, что их брак сломал Дмитрию жизнь. – Отказывать ей я не стану, но и сталкивать вас лбами не хочу. Поэтому она поживёт в моём доме. А я буду заходить к ней после службы. – Понятно, – смекнула Белочка. – Значит, возвращаться станешь ещё позднее. – Надо ещё в Петербург съездить… Столько дел, – Ильин помрачнел, но ненадолго. Ему ли быть в печали? И не такое проходил. – Может, не поедешь? – попросила Изабелла. – Я не хочу конфликтов. – Мне жаль твоего брата, Белюня. Да, он далеко не идеальный внук для Константина Борисовича и отец для Владика, но он имеет право быть рядом с сыном. Я не нажил своих детей, о чём недавно начал сожалеть. Возможно, у меня вовсе не может их быть. Говорят, что жизнь в перенапряжении и бесплодие частенько идут рука об руку. Да это и неважно. Суть в том, что я не могу оставаться в стороне, видя такую несправедливость. – Хорошо, – с долей негодования ответила возлюбленная. – Тебе виднее. За разговором последовали сборы, во время которых Белочка переругивалась с братом, а Калерия боялась, что они что-нибудь забудут. На выходе из гостиницы их атаковали журналисты, но оных разогнал Дмитрий Сергеевич. Спустя два дня в пути, компания вернулась в Москву. *** – Дмитрий Сергеевич, хотите фрукты? – спросил Лавров, поставив перед своим наставником блюдо с апельсинами и персиками. – Спасибо, Анатолий, – ответил Ильин, взглянув на оранжевые и нежно-розовые плоды. – Обойдусь. Устроили тут… Не главный полицейский орган, а придорожная харчевня! Умойся, у тебя мякоть персика на подбородке. Парень достал из нагрудного кармашка носовой платок и приложил к лицу. Он заметил, что Ильин пребывал в хорошем расположении духа, которое омрачало только усталость. Ведь он так и не отдохнул после задания в подмосковной деревне. А поездка в Нижегородскую губернию с супругой – тоже та ещё работёнка. – Вы тоже не очень опрятны, – вдруг подметил ефрейтор и протянул сослуживцу зеркальце, которое носил с собой как оберег от сглаза. (Мама сказала, что так надо). Дмитрий взглянул на своё отражение и увидел след от помады на правой щеке. – Вот Белюня! Холера маленькая! Анатолий, подай, пожалуйста, салфетку. Спасибо, – не забыл поблагодарить он, когда подопечный выполнил его просьбу. – Занялся бы ты лучше делом. По наклонной идёшь. Бумаги заполняешь через пень-колоду. – Я исправлюсь, – потупился молодой человек. – Здесь отдельный корпус жандармов, а не гимназия. Зачем мне писанина, если я хочу следить за правопорядком? – Затем, что человек, занимающий серьёзную должность, должен быть грамотен и подкован во всех сферах жизни. А если он – неуч, который не в состоянии вписать данные в нужную графу, делать ему тут нечего. В дверь постучали, и после короткого «войдите», в кабинет вкатился Измайлов. – Слава богу, – вздох Дмитрия Сергеевича выразил эмоции всех жандармов, которым приходилось работать с Сергеем-полным-дуралеем. – Я целых десять минут тебя не видел! Думал, тебе опять архивная полка на голову упала. – Снова здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, – расплылся в улыбке младший унтер-офицер. – С добрым, бодрым, ярким утром! Желаю Вам плодотворного дня! – А мне? – набычился Лавров. – А тебе слюнями захлебнуться. – Только после тебя, Серёжа – противная рожа. – Дмитрий Сергеевич, он обзывается! – взвинтился Измайлов. – Успокойтесь! Что вы как кошка с собакой? – майор стукнул указательным пальцем по столу. Пройти дальше без приглашения наставника Сергей не решился. Заметив его замешательство, Ильин равнодушно кивнул. – У меня после последнего дела до сих пор мозги набекрень, – посетовал Измайлов, сев за стол. – Сегодня так вставать не хотелось. Кстати, не пора бы нам перекусить? – Ты час назад ел! Побойся бога! – отреагировал наставитель. – Лучше почитай мне вслух сегодняшнюю газету. Хочу узнать, что нового произошло в городе. Младший унтер-офицер закивал головой. Он был согласен почти на что угодно, лишь бы растянуть время и не приступать к нудятине, которую остальные жандармы называли «прямыми служебными обязанностями». – В музее состоялась первая в наступившем году встреча участников любительского объединения «Живцы»: живописцы-юнцы, – начал он чтение, развернув газету на пятой странице. Лавров подавился смехом и уронил на штаны дольку апельсина: – Им название Василий Курочкин придумал? – Скорее Козьма Прутков, – не упустил возможности пощеголять своей начитанностью Серёжа. – Хотя ты вряд ли знаешь, кто это. Новая ссора была прервана стуком в дверь. – Кого там принесло? – спросил Дмитрий Сергеевич. На пороге появился Владимир Витольдович. Ильин закатил глаза так сильно, что едва не повредил роговицу. Этот змей не успокоится, пока не испортит ему настроение! – Конечно! Где ещё быть Сергею Измайлову, если не здесь! – заявил Беркутов. – Дмитрий Сергеевич, в который раз замечу: у Вас неправильные отношения с Вашими подопечными. Вы должны обучать их уму-разуму, а не распивать с ними чаи и чесать языками! Я буду на Вас жаловаться! Лавров и Измайлов вжались в стулья и стали ждать, что ответит Дмитрий Сергеевич, в остроумии которого им ещё ни разу не пришлось сомневаться. – Мы это проходили, – произнёс Ильин. – Жалобы на меня ничего не дают. Вам же хуже: зарабатываете себе репутацию местного клоуна. Вы сами-то почему не работаете? – Я решил пройтись и проверить, чем занимаются мои сослуживцы! – Я ведь просил: если проходите мимо моего кабинета – делайте это, пожалуйста, поскорее. И не совершайте половых актов в моей многострадальной голове. Это прозвучало непристойно, да? – он посмотрел на своих товарищей, но те готовы были попадать со стульев от смеха, как мешки с картошкой. – Как Вам не стыдно! – воскликнул Беркутов. Его уши покраснели, и от них всей голове стало горячо и неприятно. – Ты долго будешь молчать? – взъелся Анатолий на Сергея. – Когда не надо, тарахтишь, как заведённый, а тут язык подальше засунул! Заступился бы за Дмитрия Сергеевича. Вспомни, сколько раз он тебя из бед выручал! Младший унтер-офицер посмотрел на сослуживца, как на классового врага. Для серьёзных перепалок он был слишком простодушен, и понимал, что ни к чему, кроме проблем, они не приведут. Дмитрию Сергеевичу всё равно ничего не будет, он защищён высоким званием, а вот его, Измайлова, переведут в другой город, а то и вовсе заставят сменить род деятельности. – Сам лезь на рожон, раз смелости поел, – фыркнул парень, снова уткнувшись в газету. – Если тебя отстранят от службы, я не расстроюсь. – Я слов на ветер не бросаю! – кипятился Беркутов. – Ибо я – Владимир Витольдович. А значит, кто? Правильно, настоящий… – Тунеядец и пустоголовый сукин сын, – машинально брякнул Измайлов. Он слышал эти слова от своего наставника неделю назад. – Правильно, Дмитрий Сергеевич? Анатолий упал лицом в стол, надрывая живот от хохота. – Ой, – опомнился Сергей. – Я вслух это сказал? Простите, – и поднял руки в сдающемся жесте. – Вот зараза! – шикнул Дмитрий. – Как останавливать кровотечение, ты запомнишь не смог, а это запомнил! – Неслыханно! Я бы с Вами подрался, но я выше этого! – завопил Владимир Витольдович и, сконфуженный, вылетел из кабинета. – С такими друзьями враги не нужны, – еле-еле проговорил ефрейтор. – Не подливай масла в огонь, – взмолился Сергей. Ему хотелось залезть под стол или в шкаф. – Дмитрий Сергеевич, простите. Я случайно. – Остолопы! – прикрикнул майор. – За годы работы с вами я стал великомучеником! В мою честь пора храм возводить! Всё, давайте работать. Беркутову было не под силу напугать человека, который всю свою жизнь находился в напряжении и мог не спать двести восемьдесят недель кряду. Дмитрий знал, что не вздрогнет, даже если за его спиной произойдёт сход лавины. – Люблю свою службу, – подытожил Ильин. – Особенно в такие дни. *** Модест сидел рядом с сестрой и смотрел на неё так подозрительно, словно она – не обыкновенная девушка, а серобуромалиновая или белая в чёрную полоску. Он не мог понять, почему она так изменилась. Прошла уже неделя с тех пор, как они всей семьёй вернулись из Нижегородской губернии. Казалось бы, всё было в порядке, живи да радуйся, но как бы не так. Белла замкнулась в себе и, кажется, заболела. Постоянно лежала на кровати, водила пальцами по стене, вырисовывая невидимые узоры, часто кашляла и хваталась за низ живота. – Ужас, как вы живёте, – высказался Модест. – Даже еду в доме приготовить некому! Допустим, ты ешь как Дюймовочка: по ползёрнышка в день, но как же Дмитрий Сергеевич? Он здоровый мужчина, работает, обеспечивает тебя, и питается чем придётся? И ты говоришь, что хорошо к нему относишься! – Он не ест по вечерам, – дала ответ сестра. – Кухарка иногда приходит. И я готовлю. Но сегодня мне нездоровится. – Не понимаю, что с тобой приключилось. – Наверное, простудилась. Низ живота болит. Прости, если тебе неприятно это слышать. – Брось, я твой родной брат. В кибитке были холодные сидения. Застудилась, бедная! И Дмитрий Сергеевич хорош. Хоть бы одеяло для тебя подстелил! Будто вчера на свет родился! – При чём тут он? – спросила Белочка, хотя понимала, что Модест цеплялся к её мужу, потому что тот отложил поездку в Петербург. – Он обещал мне одно, а сделал другое. Я по сей день не знаю, где моя Алёна, а вы ведёте себя так, будто это нормально! – Где-где… В деревне, у своих прежних господ. Перестань задевать Дмитрия! У него и так вся жизнь сосредоточена на наших семейных проблемах. Нам нужно быть терпеливее, – с этими словами Белла прижала к себе мурчащую Валентину Петровну. – Моя красавица, – зашептала она, погладив лоснящуюся шерсть. – Полежи со мной. Говорят, кошки умеют лечить. Модесту снова пришлось переступить через свою обиду. У него не было способов давления на Дмитрия. Он его даже с Белкой поссорить не сможет – вон, как они спелись! По прошествии ещё двух недель Изабелле не стало лучше. Дмитрий начал раздумывать над тем, что ей пора лечь в больницу или хотя бы ежедневно звать доктора на дом. Он плохо разбирался в болезнях, особенно в женских, потому списал слабость жены на недоедание, а от болей внизу живота посоветовал ей принимать ванную с марганцовкой. – Как ты себя чувствуешь? – каждый день спрашивала Калерия у сестры, обнимая её за шею и заглядывая в её лицо встревоженными глазёнками. Когда Белочка лежала на кровати живым трупом, её жизнь тоже замирала. Лере чудилось, что даже маятник часов переставал раскачиваться. В очередной раз услышав этот вопрос от сестрёнки, Белла обругала себя «эгоистичной свиньёй» и сама пригласила в усадьбу доктора. Лучше она прямо сегодня узнает, что с ней, чем дождётся, пока Дмитрий отправит её в здравницу на месяц. Доктор появился под вечер, принеся с собой коробочку с медицинскими принадлежностями. Модест и Калерия прохаживались по гостиной взад-вперёд, Валентина Петровна, уловив всеобщее волнение, забилась под диван. – А если Белочку заберут в больницу? – обратилась Калерия к брату. – Что мы тогда будем делать? – Надеюсь, этого не случится, – ответил тот. Он не представлял, как станет справляться с бытом и сестрёнкой. – Ушли родители, Ева, Тимофей… Аня уехала, Дмитрия Сергеевича я почти не вижу. Я боюсь… Ведь Белочку могут держать в больнице очень долго. Ты не уедешь, да? – проглотила всхлип девочка. – Не бросай меня. – Что ты, маленькая? В ближайшее время я точно никуда не денусь. Верно говорят: «Где родился, там и пригодился». В это время доктор осматривал Изабеллу. Девушка не боялась болезней и знала, что если смерть придёт за ней, то будет встречена словами: «Это ты, стерва? Задержалась. Я тебя с пятнадцати лет жду». Но, скорее, ей было неловко. – Странно, – хмыкнул визитёр через десять минут. – Скажите честно, Вы совсем не догадываетесь, что может являться причиной Вашего плохого самочувствия? – Простуда, нерегулярное питание, – повела плечом пациентка. – К чему гадать? Скажите правду. – Вы беременны, – обычно доктор сообщал эту весть радостным тоном. Но не в данном случае. – Как так? – А что удивительного? Вы же замужняя барыня. Изабелла крупно задрожала. С чего доктор это взял?! Она знала, что первыми признаками беременности являются тошнота, головокружение и перепады настроения. И ничего из перечисленного она за собой не замечала. – Почему Вы так уверены? – спросила Белла. – Можете сами проверить: добавьте в ёмкость с мочой капельку йода, если она растворится – беременности нет, а если останется целой и задержится на поверхности – Вы ждёте малыша. – Какого малыша? Зачем? Я не хочу! – Простите за бестактность, но почему у Вас такая реакция? – доктор почесал бородку. – Обычно женщины, узнав такую новость, до потолка от счастья прыгают. Неужто у Вас муж старый и злой? – Нет, муж у меня хороший. Изабелла дёрнула себя за прядь волос. Что доктор от неё хотел?! Чтобы она рассказала, что пока остальные барышни в шестнадцать лет посещали балы и чаепития, вплетали цветы в волосы и вздыхали по красивым военным, она воспитывала свою крохотную сестрёнку, как дочь? Ей костями в горле встали пелёнки, погремушки, каши, присыпки, прибаутки и колыбельные! Но Калерия – это продолжение запредельной любви родителей. У неё папины глаза и мамина улыбка. Она не годам умна, своенравна, но очень добра. А этот ребёнок… Белла очень дорожила Дмитрием. Он был ей мил и симпатичен. НО ОНА НЕ ХОТЕЛА СНОВА В ЭТУ КАБАЛУ! АБСОЛЮТНО. СОВСЕМ-СОВСЕМ. НИКАК. НИ ПОД ОДНИМ ПРЕДЛОГОМ. Разве она сможет заботиться о младенце, если периодически выпадает из реальности и спит по пятнадцать часов кряду? Такие, как она, вообще должны сидеть в богоугодных заведениях и не высовываться! Конечно, можно спихнуть сына или дочь на нянек, но в присутствии посторонних людей в усадьбе она не сможет расслабиться. Будет чувствовать себя лишней в своём собственном доме, а через годик – другой полезет в петлю. От Дмитрия будет мало пользы. Он не откажется от дела всей своей жизни ради семьи, да и сама Белла этого не допустит. И посему из него получится отец, которого никогда не будет дома. – Я не смогу! Нет! – закричала Белочка и ничком упала на кровать. – Скажите, что Вы ошиблись! Что угодно, но не это! Она не сможет взять на себя такую ответственность! Достаточно того, что Калерия выросла нервной, пугливой и травмированной. Зачем ей калечить ещё одного ни в чём не повинного малыша?! Она ведь не чудовище! – Мне нельзя допускать появления этого ребёнка на свет, – произнесла Изабелла, и у неё вывернуло желудок. Непростительно мерзко! Если бы эти слова услышали родители, то навечно бы разочаровались в своей любимой дочурке. – Понятно, – покачал головой доктор. – «Нагуляла», – догадался он. – Нужно было быть осторожнее. – На что Вы намекаете? – Но мне есть, чем Вас обнадёжить. Вы жаловались на сильные тянущие боли внизу живота… При нормальном течении беременности их быть не должно. Что-то не так либо с плодом, либо с Вашим организмом. У Вас или у отца ребёнка есть врождённые заболевания? – Доктора никогда не находили у меня ничего серьёзного, но я постоянно плохо себя чувствую, потому что мало ем и много нервничаю. Муж здоров. Хотя, знаете, он такой человек: даже если у него что-то заболит, он будет молчать. – Без должного ухода у Вас может случиться выкидыш, – мужчина оглядел маленькую, чрезмерно худую и слабосильную девушку. Нет, таким вправду лучше не беременеть. – А возможно как-нибудь… – Поспособствовать этому? – догадался доктор. – Да. Но давать такие я советы я не имею права. Не подводите меня под монастырь! – Пожалуйста, помогите мне! Я никому не скажу! – Я не возьму на себя грех, не просите! – сказав это, служитель панацеи выбежал за дверь с прытью, которую было трудно заподозрить в пожилом человеке. – Что с нашей сестрой?! – сразу налетели на него Модест и Калерия. – Что-то страшное? Вы не заберёте её в больницу? – «Да, страшное, – мысленно ответил доктор. – Она – распутница, говорящая о намеренном прерывании беременности как о повседневном событии. В моё время таких с позором из дома выгоняли». – Но вслух сказал: – Всё нормально. Простите, мне некогда с вами разговаривать. Модест понял, что визитёр солгал. Поэтому, не мешкая, побежал в комнату Белочки. Та уже успела причесаться и выпить воды. Ей было необходимо создать видимость улучшения своего самочувствия. – Господи, как мне жить?! – прошептала бедняжка. Она ещё никогда не чувствовала себя такой вопиюще-одинокой. – Белка, как ты? – поинтересовался Модест. – Я скоро пойду на поправку, – как можно убедительнее ответила сестра. – Доктор дал мне таблетку, посоветовал пить побольше соков и принимать ванну с марганцовкой. – Так просто? А какой диагноз? – Да не знаю! – в её крике промелькнуло так много эмоций, что выделить какую-то одну было невозможно. – Простудилась, переутомилась! У меня ведь с детства было слабое здоровье! – Переутомилась? – Альберт прыснул от смеха. – От чего? В поле работала или дрова рубила? – Утомиться можно не только телесно, но и душевно. Для меня совместная жизнь с тобой – уже немалое испытание! – Я тоже не чувствую себя счастливым и полным сил, но не лежу на кровати весь день, загибаясь от непонятной боли. Темнишь ты, сестрица. – Хватит, Модест. Лучше бы порадовался, что всё обошлось. Изабелла вышла из комнаты, и брат проводил её внимательным взглядом. *** В одиннадцатом часу вечера Белла сидела возле могил родителей. Из её глаз ничего не выжималось, выжигающая пустота выходила через рот вместе с желчью. Невидимая рука ползла вверх от живота к трахеи, не давая сделать глоток воздуха. Только сейчас девушка поняла, ЧТО сделала со своей жизнью. Её и раньше посещало ощущение, что что-то было не так. Она отказалась от принципа «мужчина никогда не оставит во мне свой след», вышла замуж за друга своих родителей, не села за мемуары о Еве, рассорилась с Анютой. Но она гнала от себя подобные мысли. Ведь это «не так» ей нравилось. Нравились уют и комфорт, нравилось отсутствие в доме раздражителей, нравилось ощущать себя как за каменной стеной… Известие о беременности стало для Беллы ведром ледяной воды, которая вылилась на её бестолковую голову, чтобы всё прояснить. Происходящее – неправильно, как курение в храме. Мерзко, как кровосмешение. Неприлично, как хождение в неглиже по дому. Она стала настолько эгоистичной, что не начала поиски Евы, заподозрив, что та жива, сто лет не списывалась с Анютой и не переживала по этому поводу, ни разу не приехала, дабы посмотреть условия жизни девочки, которую воспитывала как свою дочь. Да что Анюта! Она даже Калерии не уделяла много внимания. И на новости о ссоре брата с дедушкой и о бегстве Алёны отреагировала так, будто её это не касалось. – Господи, что со мной? – шёпот обуглил голосовые связки дворянки. – В голове только воспоминания о детстве, картины и… Дмитрий. Зачем он ей навязался?! Она сотворила себе кумира, но так ли он безупречен? Ранее Белла с неприязнью относилась ко всем взрослым мужчинам, берущим в жёны молодых девушек. Считала, что это они делали это с одной целью: воспитать супружниц под себя. Но у них с Дмитрием всё было по-другому. Муж на неё не давил, не унижал и всегда говорил, что нужно учиться жить без разборок и выяснений отношений, в своё удовольствие. Но он был скрытен. И где ручательство, что он не решил нарочно привязать её ребёнком? Ведь неспроста он недавно начал разговор о том, как сожалеет, что у него нет детей. – Нет, что я выдумала! – пришла в себя Белочка. – У меня было много возможностей убедиться в любви и порядочности Дмитрия. Но… – она посмотрела на небо. Солёные дорожки слёз заструились по щекам. – Мам, пап, я только вам могу об этом рассказать. Я беременна. Знаю, вы бы обрадовались внуку или внучке. А я… Я не хочу. Девушка сползла на землю. В груди что-то остро кольнуло, заставив руку сжать пальто в области сердца. Над кладбищем с громкими криками пролетела стая ворон. – Зачем вы ушли? – девичьи глаза цвета хмурого небосвода посмотрели на две надгробные таблички. – Я надеялась, что вы проживёте ещё много дивных лет. Мы бы каждую секунду были вместе. Модест успокоился... Дедушка изредка вспоминает своего единственного сына, но своей вины в случившемся не признаёт. А мне очень больно. Изабелла вспомнила, как родственники называли её отца душевнобольным алкоголиком и утверждали, что его никто не обязан опекать и спасать. Изнывая от бессилия, Белочка будто в пустоту кричала: – Он начал пить, когда не стало мамы! Он не алкоголик, но не знает других лекарств от боли! – Я тоже жену похоронил! – вставал на дыбы дедушка. – Но не спился и нашёл в себе силы жить дальше! Где я так нагрешил? Один сын, а таким непутёвым вырос! – С ним опасно жить в одном доме! – поддакивал Модест. – Я его очень люблю, но ему нужно подлечиться. А папа просто взял и умер. В один момент лишил отца и сына проблем, а старшую дочь – смысла жизни. Оставайтесь, мол, с богом. Делайте что хотите. Ни о ком переживать отныне не нужно. «Калерия, солнышко, папе было очень грустно здесь. Он сильно болел и скучал по маме», «Модест, мы совсем одни остались», «отец достал краски, заварил чай и… Передумал его пить. Ушёл по-английски, как всегда хотел», «прощай, мой лучший друг. Тебе, наверное, сейчас очень хорошо», «отмучились, Владислав Константинович», «господин, простите, вынужден сообщить Вам трагическую весть»… Белла была сильной. Честно. Пока крышку гроба не закрыли. И даже при неоднозначном отношении к дедушке, парочка деталей не смогла скрыться от её внимания: его колкие, иногда дурацкие шутки (которым он научился от сына) больше никто не слышал. И он забрал с собой Модеста, сказав: «Я его люблю. Он иногда так посмотрит… Знаете, будто Влад взглянул». – Мамочку я спасти не могла, – пролепетала Белла. От плача её голос стал беспомощным. – Но папе должна была помочь… Папуль, слышишь? – она поднялась на ноги, подошла к могиле. – Это я… – кажется, совсем недавно она с такими словами будила его, трепля за плечо. А он открывал глаза и спрашивал: «Что, моя Белочка?» – Тебе бы сейчас даже пятидесяти годов не было. Прости, что недоглядела. Теперь мне остались лишь воспоминания и молитвы. А жить тяжело, пап. Очень… Так получилось, что я до сих пор люблю тебя сильнее всех на свете. Иногда думаю: «Может, пошло всё к чёрту? Зачем я здесь? Тебя нет – значит, ничего и никого мне не надо». Белочка тряслась, роняя слёзы на надгробие. Какое горе! Боль не пройдёт, память не обманешь, смириться не получится. Если бы родители были рядом, ей бы не были нужны ни мужчины, ни женщины, ни поклонники, ни друзья. Только они. – Вы всё видите, да? Вы довольны мной? Тем, как я живу? Я участвую в мероприятиях, пишу мемуары, забочусь о муже, не грублю старшим. Я хорошая, правда? – ей становилось трудно дышать. Воздух поступал в лёгкие очень маленькими порциями. – Ответьте мне! Я не чудовище, да?! Мама! Папа! Ева… Если она мертва, то проклинает меня со дна могилы. А если нет, то почему она меня оставила?! А вдруг её украли и убили, перед этим поиздевавшись? Изабелла догадывалась, что уже никогда не узнает правды. У неё отныне два пути: родить и погрязнуть в пелёнках, погремушках и заботах, чтобы через пятнадцать лет ребёнок сказал: «Мама, твоё воспитание разрушило мою жизнь. Зачем ты, такая болезная, меня родила?» Или не рожать, но всю оставшуюся жизнь корить себя за то, что муж вложил в неё душу, а она ему даже наследника не подарила. Ева не вписывалась в данные сценарии. Судьба и обстоятельства никогда не были благосклонны к их отношениям. Шахерезада упорхнула со сцены пёстрой бабочкой, навсегда оставшись в памяти своей музы, как её главная любовь. Тьма пологом укрыла землю. Пора было возвращаться в усадьбу. *** Дмитрий Сергеевич не понимал, что случилось с его женой. У неё и раньше бывали периоды безразличия к жизни, во время которых она редко выходила из комнаты, не смеялась и много спала. Но на него эта замкнутость, как правило, не распространялась. Белла всегда его ждала и была рада прижаться лицом к его плечу, сказав что-нибудь такое, отчего у него душа замирала: – Чувствую каждой клеткой кожи, как по твоим венам течёт бесстрашие. Теперь же на его шутки и попытки поболтать Белюня с укором отвечала: – Неугомонный… Она не позволяла себя не то что ласкать, а даже прикасаться. Стоило ему положить руку на её талию, как она отстранялась: «Не нужно», «мне щекотно», «мне больно». Недавно призналась, что хочет прилечь, даже когда уже лежит. В один из вечеров Дмитрий решил устроить романтический ужин. Он не попытался прыгнуть выше головы, просто поставил на стол цветы, свечи, сладости и разлил вино по бокалам. Белла не любила помпезность. Шикарный стол и плакаты с изображением сердец на стенах попросту обескуражили бы её. Белочка долго не появлялась. А когда вышла, Дмитрий подумал, что зря её потревожил. Она была какой-то поломанной, разбитой, и дрожала, как промокший котёнок. Её пальцы были измазаны чернилами, в глазах виднелось осеннее небо, готовое залить холодным дождём каждого, кто осмелится в них посмотреть. – Садись, Белюня, – постарался улыбнуться Дмитрий Сергеевич. – Я рад тебя видеть. – Как тут красиво, – сказала девушка. – И цветы… Мои любимые. Спасибо огромное. Пять минут назад она разговаривала с девочкой, изображённой на одной из своих картин. Делиться своими мыслями в письмах отцу было приятнее, но с девочкой Белла могла создать диалог, притворяясь, что та ей отвечала, и даже поругать себя от её лица. – Расскажи ему, – советовала героиня полотна. – Я не могу, – плакала Белочка. – Он всё равно догадается. Зачем ты подрываешь его доверие? – Боже, но КАК я ему скажу? Это – жизнь, а не дамский романчик. Здесь нельзя вот так взять и: «Милый, у нас будет ребёнок!» Тем более, он сомневается, что может иметь детей. – Понятно, чего ты боишься. Чем дольше ты, балда, молчишь, тем больше у него будет оснований подозревать тебя в неверности. – Нет, это бред. Он – мой единственный мужчина. – Изабелла, душа моя, что с тобой случилось? – Ничего. Просто приболела. Голова Изабеллы кружилась, словно она до этого долго каталась на карусели, комки рвоты двигались по пищеводу, шрамы на руках чесались. Ей хотелось закричать, разодрать кожу, почувствовать кровь на пальцах… Но разве после этого станет легче? – На тебе лица нет. Дмитрий не мог на это смотреть. Тело будто ему не принадлежало, боль ломала рёбра. Последние годы всё его существо было сосредоточено на попытках не дать Белле уйти из жизни раньше времени. И у него получалось. Так часто, как рядом с ним, она не смеялась с тех пор, как не стало Владислава Константиновича. Это даже Модест подтвердил. Что вдруг изменилось? Кто её обидел? – Тебе грустно, потому что я всё время работаю? – озвучил мужчина самый банальный вариант. – Не дави на меня, пожалуйста, – попросила девушка и подумала, что с его стороны очень по-простецки было бы надеяться, что она рассыплется в признаниях. Да, ей было нестерпимо грустно. Да, она скучала и задыхалась. Ей каждый день приходилось ждать вечера, забивать сознание ненужными мыслями и заниматься бесполезными делами. Но сказать об этом мужу – значит, распахнуть душу, которая должна быть застёгнута на все пуговицы. – Белюня, это называется общением, – Дмитрий Сергеевич красиво изогнул брови. – Повторюсь, ты в последнее время очень странная. Я не могу понять, когда к тебе можно обратиться, а когда – лучше не трогать. Не желаешь выпить? – он указал на бокал. – Это мягкое вино с приятным привкусом и ароматом. – Это не общение. А алкоголь мне нельзя, – отказалась Белочка. – То есть… Я не хочу. – Хорошо, тогда я сделаю тебе чай. А что в твоём понимании общение? – Когда всем интересно. Я не хочу говорить о своём расположении духа. Оно обыкновенное. Твои расспросы, как правило, ни к чему не приводят и ничего в себе не несут, – Белла поднесла ладонь ко лбу. Зачем ей вино, если она и трезвая лишнего наговорила? – Ты хамишь, – спокойно одёрнул её супруг. – В жизни далеко не всё интересно и вызывает море впечатлений. Но, по-твоему, лучше пролежать весь день на кровати, глядя в стену, чем посидеть со мной и перекинуться парой слов? Вот, пожалуйста, – он поставил на стол кружку чая. – Спасибо, – поблагодарила Белочка и попробовала напиток. Он приятно лёг на язык и расслабил тело. Тошнота отступила, раздражение рассеялось. – Я волнуюсь за тебя, – Дмитрий коснулся её руки. Пленительный голубой цвет его глаз едва не затопил пространство вокруг. Белла почувствовала, как бешеные удары её пульса эхом отдаются в голове, и спрятала полуулыбку в кружке. – Ты – самое дорогое и сокровенное, что у меня есть. Как фотография или записка в медальоне в форме сердца. Где бы я ни был, я всей душой стремлюсь к тебе. Но меня пугает твоя отстранённость, – он приблизился, ласково зарылся пальцами в чужие светлые волосы, крепко прижал жену к себе. – Белла, я не из тех, кто за кем-то бегает и стучится в напрочь закрытые двери. Если бы я видел, что неприятен или неинтересен тебе, я бы сразу оставил тебя в покое. Но ты сама ко мне тянулась… – Мне нужно тебе кое-что сказать, – она судорожно схватилась за его плечо, зарылась лицом в рубашку. – Не беспокойся, ничего страшного… – Я-то спокоен, а вот тебя трясёт. – Я… – Белочка не смогла продолжить. На нужном слове горло будто обвил терновник. – Мне действительно обидно, что когда я засыпаю, тебя ещё нет. А когда просыпаюсь – уже нет. Я понимаю, что ты ночевал со мной, только по запаху мыла на подушке. – У меня на службе хороший период… – Как бы у тебя в этот хороший период новая хорошая женщина не появилась, – чёрт, что к чему? Но сказанного не воротишь. – Женщины, с которыми я обычно общаюсь, либо закрывают лица на допросе, либо просят, чтобы я не ссылал их мужей, – засмеялся жандарм. – Я постараюсь возвращаться пораньше. Хотя бы до тех пор, пока мать не приедет в Москву. К счастью, она не торопится. – Пораньше! – скептически улыбнулась жена. – Скорее, я переберусь к тебе в кабинет с вещами, чтобы мы почаще виделись. – Это всё, что ты хотела сказать? – Дмитрий вгляделся в её лицо. Острый девичий подбородок дрожал, серые глаза бегали. – Я не хочу, чтобы между нами были недомолвки. Что бы ни случилось, тебе не стоит бояться моего гнева. – Я не боюсь, – ответствовала девушка. – Причинять мне боль и запутывать – задача родственников и псевдо-поклонников. Ты же стараешься облегчить моё бремя. И у тебя это отлично получается. – Значит, мы договорились? Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Даже если мне в этот момент присваивают новый чин. – Спасибо, родной, – поблагодарила Изабелла. К счастью или сожалению, Дмитрий не догадался, что её беда гораздо серьёзнее. *** – Знаешь это чувство, когда читаешь медицинский справочник и начинаешь бояться, что при тщательном осмотре у тебя могут найти все перечисленные там болячки? – Модест перевернул страницу объёмной книги в толстой обложке, надкусил грушу и засмеялся. – Так вот, у меня его нет. Я здоров как конь. Груши каменные. Где вы их берёте? – На рынке, – ответила дремлющая в кресле Белла. – Научи дураков богу молиться, они себе и лбы расшибут. Фрукты нужно закупать у известных купцов. Они у них сладкие, сочные, пальчики оближешь! – Замолчи, – попросила сестра. Она слышать не могла о еде, особенно после того, как её стошнило час назад. Этого никто не видел и потом она сразу умыла лицо и почистила зубы. Но ей всё равно казалось, что рвота стекала по подбородку, и что брат вот-вот почует неладное. – Как с тобой сложно! Постоянные недовольства, обиды, капризы! Ты живёшь по правилу: мне плохо, подкину-ка и вам говна. Недооценили, не так посмотрели, повысили голос на ноль целых одну десятую децибел – всё, меня не любят, не уважают, запрусь в комнате, уйду из дома, не хочу жить! Начинаешь с пустяка, а заканчиваешь мыслями о смерти! Дмитрий Сергеевич просил, чтобы я с тобой куда-нибудь сходил. Да это ведь пытка! Мы обязательно разругаемся из-за расположения твоего духа! Я, наоборот, стараюсь тебя поменьше дёргать, не обращаюсь с просьбами, не спрашиваю у тебя советов, лишь бы ты не бубнила! – Ты сгущаешь краски, – перебила Белочка. – Я не всегда так себя веду. – По твой вине дома вечно накалённая атмосфера! – сильнее разошёлся Модест. – Ты осточертела мужу так, что он скоро на службе ночевать будет, лишь бы с тобой не встречаться! Когда я сталкиваюсь с ним за завтраком, мне становится его жалко. Он всегда молчит, потому что после твоей нервотрёпки у него попросту не остаётся сил на общение! Знаешь, я против рукоприкладства, но на его месте даже я бы не выдержал и отвесил тебе подзатыльник. Изабелла смолчала. Пора было признать, что она – трудный человек. Жить с таким на одной территории никому не пожелаешь. С ней могли справиться только отец и муж. Ей уже не десять лет, не пятнадцать и даже не двадцать. Она – взрослый человек и не изменится. Близким нужно смириться и постараться не проецировать на неё свои надежды и желания. Характер у каждого свой. Модест тоже не подарок, но это не значит, что его невозможно любить. – Сестрёнка, ну будь человеком, я с тобой по театрам, музеям, паркам начну ходить с удовольствием! Летом бы на лодке покатались, я бы тебя грести научил. Есть деньги, возможность, но нет желания. От твоего «мне холодно», «мне душно», «это я не хочу, то не буду», «меня тошнит», «спать хочу» у кого угодно зубы сведёт! Ты только начинаешь жить, а ведёшь себя как восьмидесятилетняя бабка! Пойми, что однажды это обернётся против тебя! Дмитрий Сергеевич захочет развода, и ты переедешь либо в психиатрическую больницу, либо к какому-нибудь старому хрычу, который будет держать тебя в подчинении. – Не захочет. Я – самое дорогое, что у него есть, – дрожащим голосом возразила Белла. – Я люблю тебя, дурочка, – нежданно-негаданно оттаял родственничек. – И хочу, чтобы у нашей семьи всё было хорошо. Чтобы вы с мужем жили в согласии, чтобы я воссоединился с сыном и женой, чтобы мы не ссорились между собой и с дедушкой. Чтобы никто не болел, – его глаза были на мокром месте. – Да не будет так! Вот не будет, и всё тут! Мы не в утопии находимся. Нельзя похоронить родителей, Еву, Тимофея, и дальше наслаждаться жизнью, словно ничего не случилось! Чтобы никто не болел, да? Мы уже больны, Модест! Посмотри на нас и на нормальных людей, сделай выводы и прекрати самообманываться. – Опять ты за своё! Белла снова почувствовала боль в животе. В её голову полезли воспоминания о мамочке. Бедняжка, последняя беременность стоила ей жизни. Врачи говорили, что она сама виновата: нужно было лечиться и не сбегать из больницы. Но кто знает, вероятно, они хотели отбелить свою репутацию. Вдруг её старшую дочь будет ждать то же самое? Белочка заплакала. Она не желала такой смерти! В крови, мучениях, беспамятстве, с бегающими вокруг докторами и рыдающими членами семьи. Ей хотелось уйти гордо и спокойно, вспоминая счастливые моменты своей жизни. – Это ни в какие рамки, – высказался Модест. Он догадывался, что сестра что-то скрывала, но сегодня уверовал в это, как в то, что хлоропласты содержали хлорофилл. – Либо ты мне сию секунду расскажешь, почему ты замкнулась и стала чаще плакать, либо я придумаю себе всякие ужасы, вплоть до того, что тебя ограбили или изнасиловали. – Такого не было! – замахала руками собеседница. – И поделюсь своими предположениями с Дмитрием Сергеевичем! Он тебе допрос устроит и всю Москву на уши поднимет. – Да ничего не случилось! Мне поплакать – как дурному с горы покатиться. – Белка, это не ответ на вопрос. Ты меня за дурака держишь? – его пытливые глаза были похожи на подземные омуты, в которых не только черти поселились, но и сам Мефистофель на чай захаживал. Белле подумалось, что с таким потенциалом брат мог бы занять место Сергея Измайлова. – Ты не оставляешь мне выбора! Я скажу, но… Ты сможешь сохранить всё в тайне? Белла попыталась вспомнить все случаи, когда делилась с Модестом чем-то важным. Их было не так много. Но он никогда ничего не разбалтывал. Даже о связи Евы и Полонского молчал, хотя не следовало бы. – Если ты просишь, хорошо, я никому не скажу, – Модесту стало страшновато. – В общем, так получилось… Я беременна! На лице парня отразилось: «И это всё?» Господи, только по данной причине сестра ходила как в воду опущенная? – Поздравляю, – хмыкнул он. – Какие поздравления? – такое безразличие поразило Беллу до глубины души. Она думала, что брат станет бегать по комнате, крича: «Вот это ты попала!» и «Надо срочно что-то придумать!» – Я не хочу этого ребёнка! Мне Калерии хватает. Перед могилами родителей я пообещала вырастить её хорошим человеком, у которого жизнь обязательно будет лучше моей. И пока это у меня не очень-то получается. Зачем плодить заведомо обречённых, болезных и нервных? И Калерия не обрадуется. Она не любит маленьких детей. Я не хочу портить с ней отношения! Особенно теперь, после того, как потеряла Аню. У Модеста в голове всплыло просторечное слово «зажралась». Алёнушка терзалась, потеряв ребёнка, а Белла – узнав о беременности. При её-то жилплощади, деньгах и хорошем муже! – Аня, как и Ева со своей компанией – настоящие стервятники. Держись подальше от них и поближе к супругу. А Калерия в силу возраста вредничает. Со временем она примет племянника. У неё просто не будет иного выбора. – Не ты ли говорил, что тем, кто любит тишину, сон и свободу перемещений, не нужно заводить детей? Или уже изменил своё мнение? – насела на брата Белочка. – Я ночью не могу уснуть, утром не могу проснуться. А тишину люблю настолько, что даже на клавесине играю лишь по большим праздникам. У меня внутри выжженная дотла пустыня! Я нахожу силы на чувства и заботу о тебе, сестре и о Дмитрии, но больше из меня не вытянуть. – Что тебе от меня нужно? Поддержка? Её не будет. Я считаю, что такому мужчине, как Дмитрий Сергеевич, можно и даже нужно родить. Тогда он ещё сильнее тебя полюбит и точно не уйдёт. Но осуждать тоже не возьмусь. В конце концов, это твоё тело. – Доктор сказал, что беременность протекает неправильно. У меня часто болит живот, так быть не должно. Я извелась, для меня каждый день, как последний! – А чего ты ждёшь? – Модест переменился в лице. – Расскажи Дмитрию Сергеевичу. Он человек умный, взрослый, договоритесь, как поступить. У меня ощущение, что ты ему не доверяешь или боишься. Если у тебя серьёзные противопоказания к родам, он встанет на твою сторону. Сама подумай, кто ему важнее: любимая жена, которую он бережёт, как хрустальную вазу, или ребёнок, изнашивающий её организм? – Не знаю, чего жду, – ответила сестра после долгой паузы. – Что всё само собой разрешится. Беседа её успокоила, но интуитивно она понимала, что это ненадолго. Скоро ей снова захочется спрыгнуть с крыши, дабы стать белой птичкой в полёте. *** – Рад Вас поприветствовать, Константин Борисович, – Дмитрий Сергеевич снял перчатку и протянул руку столичному господину. Долгая дорога вытянула из него все силы. Он забыл сочинённую заранее речь, а это означало только одно: ему придётся разговаривать с тестем… – или как назвать дедушку жены? – импровизируя на ходу. Ну ничего. Владислав Константинович постоянно так делал. – Здравствуйте, – огорошенно ответил Константин. – Здоровее видали, – съехидничал Модест из-за спины служителя закона. – Ты угомонишься когда-нибудь? – обернулся к нему тот. – Всё, молчу. – Константин Борисович, нам нужно с Вами поговорить. Модест бегал глазами по коридору, надеясь заметить ползающего по лестнице сына или хотя бы развалившегося в кресле рядом с домашней пальмой Кирилла. Ему категорически не хотелось верить, что дедушка навредил человеку, к которому относился лучше, чем к своему родному сыну. Да, они подрались, ну и что? Это же не конец света. Но увидел только множество незнакомых ему девушек в подпоясанных сарафанах и платках, скрывающих под собой тугие косы. Они проворно сновали туда-сюда, подметали ковры, протирали пыль с пылок и поливали цветы, пока Степан и ещё несколько прислужников любовались ими, словно картинами в галерее. – Проходите, – согласился Константин. – Я прикажу подать чай и горячие закуски. Он выглядел грустным и тихим. Дмитрий Сергеевич догадался, что по нему сильно ударил внутрисемейный скандал, и почувствовал злость к Модесту и остальным обитателям имения: неужели нельзя постараться, чтобы человек, обеспечивший им почти королевский уровень жизни, встретил свою старость в спокойствии? – Дедушка, где Владик? – спросил Альберт, подрагивая от нетерпения. – Наташа! – гаркнул Константин так, что находящие поблизости крестьянки подпрыгнули от страха. – Да, господин? – на лестнице мигом появилась обаятельная женщина лет тридцати. – Будь добра, принеси Владислава. – Слушаюсь. От одного слова в груди у Модеста что-то болезненно заклокотало. Он не называл сына полным именем и подозревал, что не сможет этого сделать, даже когда тому исполнится шестнадцать. Это как сковырнуть старую рану. Для него малыш – Владик, Власлик, Владюсик, Владлен, кусочек ветчины, поросёнок и зараза карамельная. – Ты изменился, – сказал дедушка, осмотрев внука. – Неужто ещё сильнее похудел? – Вроде нет, – пожал плечами Модест. – Вы держитесь доброжелательней, чем я ожидал. – У меня не осталось сил злиться, – Константин выдохнул с посвистом, схватился за поясницу, и стал похож на типичных дедушек: на кряхтящих, больных и не упускающих возможности сказать: «Посиди со мной подольше. Скоро помру, не к кому будет приходить». – Вы чего, дедунечка? – забеспокоился воспитанник. – Так сдали за полтора месяца! – Дедунечка? – Константин улыбнулся уголками губ. – Давай договоримся, что при девках ты будешь называть меня по имени – отчеству. Я просто устал. Ты, конечно, ждёшь не дождёшься, когда я отдам богу душу, а ты станешь полноправным хозяином в моих хоромах... – Зачем Вы так? – Не надейся, я пока праправнуков не увижу, на тот свет не отправлюсь. – Да я буду только рад! Живите до ста лет! В этот момент Наталья вынесла Владика. Молодой отец скорчил гримасу недоверия. Ему не нравилось, когда его малыша трогали чужие руки. Сразу возникала ассоциации с чудовищем, которое лязгало челюстями и забирало в свои объятия самое дорогое, что у него было. Мальчик был напуган, его глазёнки слезились, носик морщился. – Какой он милый! – не сдержал эмоций Дмитрий Сергеевич. – Владик! – воскликнул Модест, и радость закружила его, как метель снежинку. – Моя малявочка! – он взял сына из рук женщины. – Моё солнышко… Подрос, потяжелел. Ты не забыл меня, правда? – По-твоему, у него память, как у рыбки? – улыбнулся наблюдающий за трогательной сценой дедушка. – Он очень скучал по тебе. – Папа, – пролепетал мальчик, склонив лохматую голову на плечо отца. Пухленькие пальчики с тонкими ноготками с интересом ощупали аристократическую шею, мочку уха и ворот рубашки. – Я надеюсь, после увиденного вы не допустите мысли, чтобы Модест жил отдельно от сына, – сказал Дмитрий Сергеевич. С одной стороны, он был очень рад, что запланированная встреча прошла тихо-мирно, а с другой, на кой ляд он отпрашивался со службы и тащился сюда, если дедушка и внук и без него сладили? – В наше время развелось много отцов, относящихся к своим детям, как к мебели. Модест, к счастью, не входит в их число. Забирать у него Владика – несправедливо и бесчеловечно. – Не делайте из меня монстра, – Константин Борисович бросил бесхитростный взгляд на внучатого зятя. – Я никогда не ставил перед собой цели разлучить отца и сына. Если бы Модест умел себя нормально вести… – Он умеет. За это время он не доставил нам с Беллой никаких неудобств. Наоборот, помогал, присматривал за Калерией, иногда готовил завтрак. – Я его избаловал. Но не могу я близких людей держать в ежовых рукавицах! Не хочу походить на своего отца, царство ему небесное. – Дедушка, я исправился, – взныл Альберт, хотя в душе чувствовал неправедность. Белла ничего не делала по дому, вечно устраивала истерики и накаляла атмосферу своим унынием, но по положению она – как любимая болонка престарелой аристократки, которую никто не смел тронуть! А он принимал активное участие в воспитании своего ребёнка, был включен в домашние хлопоты, совершил геройский поступок, бросившись в реку за своей возлюбленной, но его можно было и по лицу ударить, и зимой на улицу выкинуть, и оставить без копейки денег. Из-за одной ошибки! Чем именно он хуже? Тем, что родился не Белочкой? Тем, что не имел такой смазливой мордашки и не писал картин? – Я это слышу на протяжении долгих лет, – вздохнул Константин. – Ему нужно быть с Вами, – произнёс Дмитрий Сергеевич, которому надоело жевать сопли. Чем быстрее всё это закончится, тем раньше он вернётся домой. – Проблемные родственники есть в каждой семье. Если на то пошло: думаете, мне легко с Изабеллой? Но, оставшись без присмотра, вдали от самых нужных людей, Модест либо пойдёт по наклонной, либо покончит с собой. Запомните, из кувшина всегда выливается то, что в него налили. Когда Модест жил с отцом, он таким не был. А позже проехал к Вам и нахватался неправильного образа жизни: наряды, гулянки, подружки. Я не пытаюсь Вас оскорбить, Константин Борисович. Но просто как факт: Ваш сын был более семейным человеком. – Да, – согласился господин, и жандарм приметил, как по его щеке стекла маленькая слеза. – Пойдёмте в столовую. Степан! Пожалуйста, сбегай на кухню, спроси, когда будут готовы закуски. *** На большом обеденном столе были разложены рисунки Владислава и принадлежащие ему аксессуары. Модест вопросительно взглянул на дедушку, и тот потупился, будто гости застали его за чем-то интимным. – Екатерина! – окликнул хозяин дома проходящую мимо девку. – Унеси это в мою спальню. Не ждал я вас, – улыбка в сторону зятя и внука. – Не подготовился. – Вы вспоминаете папу? – озвучил Модест вопрос, ответ на который напрашивался сам собой. – Как с этим жить! – Константин Борисович сел за стол. В его горле запершило, хрипы попросились наружу. – Мне его очень не хватает. А самое грустное, что он мне даже не снится… Белочке снится, а мне – нет. Наверное, он до сих пор меня не простил. Ведь я уехал, оставил его наедине с болью, позже забрал у него сына, наговорил всякого… Калерию грозился отнять. Смешной дурак! Ничего, придёт время, объяснимся. – Вот видите, – вставил свои пять копеек внук. – Вам нужно окружить себя близкими людьми. А Вы всё делаете наоборот: меня выгнали, Кирилла выгнали, Алёне позволили уехать. Останетесь на старости лет в одиночестве, на своих сумках с деньгами. – Модест! – приструнил друга Дмитрий. – Выбирай выражения. Константин Борисович бы так не поступил, если бы вы получше к нему относились. Вы прямо как мои напарники: те тоже пользуются моей добротой, кормят меня обещаниями, а в один прекрасный день доводят до белого каления и после обижаются: «Какой Дмитрий Сергеевич плохой, накричал на нас!» Через десять минут все сели пить чай и есть домашнюю ветчину, рулет из куриной печени с сыром, слоёный салат и помидоры по-итальянски. Модест чувствовал зверский аппетит и запихивал в себя всё без разбора, чуть ли не вместе с тарелками. Параллельно он пытался накормить сидящего на его коленях Владика. Но мальчик ничего не хотел, только обнимал его, уткнувшись холодным носом в подмышку, и сплетая руки за его спиной, словно маленький медвежонок. От него пахло молоком, ягодами и чем-то таким домашним, что сердце щемило от нежности. – Золотце моё ненаглядное, если ты будешь отказываться от еды, то так и останешься крохой, – обратился к нему папа. – Скушай помидорку, это полезно. – Я уже стал большим, – упрямился сын. – Ну что, мальчишки, нужно подумать, как мы будем жить, – объявил Константин Борисович. – Алёна уехала… – Я её верну! – не дослушал внук. – Не кричи. Я был последним, кто с ней разговаривал. Она была решительно настроена изменить свою жизнь и уговоры на неё не действовали. Я уже объяснял, что иногда в семейной жизни случаются происшествия, после которых вернуть прежнюю любовь и доверие второй половинки не предоставляется возможным. Может, пришла пора оставить девочку в покое? Она и так с тобой настрадалась! Сначала в любовницах ходила, потом ребёнка потеряла… – Оставить в покое можно, если это не твой человек, – философски ответил Модест. – Если так, сошлись по глупости, а твой – ещё впереди, петляет где-то, дорогу не найдёт. Но Алёнушка – только моя и для меня. Пожалуйста, не стройте нам препятствий. – Ты не видишь, в каком я состоянии? – бесстрастно поинтересовался Константин. – Мне на всё плевать. Только для Владика хочу… Чтобы он счастливым был. – Что Вы так расклеились? – вмешался Дмитрий. – Всё в порядке. Внук снова с Вами, правнук у Вас прелестный. Хотите, ещё Белла и Калерия к Вам в гости приедут? Модест замер. Если он останется здесь, что будет с беременной Белочкой? Она ведь расценит это как предательство. – Дмитрий Сергеевич, у меня к Вам просьба, – парень захрустел пальцами. – Вы, наверное, заметили, что Белла стала очень нервной, замкнутой, ранимой… – Стала? – удивился дедушка, обычно не имеющий привычки влезать в чужие разговоры. – Она всегда такой была. – Поменьше её тревожьте, хорошо? Я с ней намедни пробовал поговорить, так она ещё сильнее вздурилась. Если у неё что-то случилось, она сама расскажет, когда придёт время. – Я с ней уже говорил, – ответствовал жандарм. – Она призналась, что грустит, потому что я постоянно работаю. Я пообещал возвращаться пораньше, так что, мы всё уладили. Далее последовали наставления от Константина Борисовича, основная мысль которых заключалась в «я дам тебе последний шанс. Покажи, что ты – достойный человек. Не опозорь меня перед моими прислужниками и оставшимися друзьями. Ещё одна промашка, и я отправлю тебя на службу или в психиатрическую больницу. Будь тише воды ниже травы». Внук хотел ответить, что без диагноза его не станут держать в больнице, а для службы он слишком взрослый и беспомощный, что заточение в комнате может окончательно расшатать его психику, ведь всем нужны новые знакомства и развлечения, и что несправедливо так поступать со своим внуком, когда сам в его годы объездил всю империю. Но промолчал. Он видел, как нужен сыну, и понимал, что готов на что угодно, лишь бы они были вместе. И вообще, если он хотя бы полгода побудет примерным семьянином, дедушка ослабит контроль. – И не смей приближаться к моим прислужницам! – закончил свою речь воспитатель. – Их я тоже предупрежу, чтобы на тебя не заглядывались. – Сдались они мне, – пробормотал Модест. – Верните мне Кирилла, больше ни о чём не прошу. Он был моим единственным настоящим другом. И Вашим, кстати, тоже. – Чтобы он снова прикрывал твои непристойные делишки? – Да какие делишки?! Я согласен безвылазно сидеть дома, но хоть какой-то круг общения у меня всё равно должен быть! С Кириллом легко и весело. Я мог обсудить с ним что угодно: начиная от костюмов и заканчивая детскими болезнями. Зачем упрямиться? Кому от этого лучше? Я же вижу, что Вы сами по нему скучаете. Нельзя прожить с человеком бок о бок двадцать пять лет и выгнать его из-за одного-единственного скандала! – Здесь я решаю, что можно, а что – нельзя, – напыщенно заявил Константин Борисович. Хотя в глубине души был согласен со своим воспитанником. *** Изабелла до боли сжимала в кулаке записку, гласящую: «Ты – гадина и блядь. Сгори в аду». Обида разъедала её внутренности, словно кислота, и это было безобразно. Других эпитетов она не находила. Она всегда жила так, чтобы никому не сделать плохого: не изменить, не подвести, не оскорбить. Помнила заповедь «относись к окружающим так, как хотела бы, чтобы они относились к тебе». Но за что её не принимало общество? – Сволочи, – произнесла девушка через несколько секунд. – Решили нагадить исподтишка. Подсунули мне анонимное письмецо. Нарочно дождались, пока Дмитрий уедет… Откуда они узнали? Следят за мной? – Что там у тебя? – спросила Калерия. – Опять какую-то дрянь прислали? – Не сквернословь, – урезонила её сестра. А почему она решила, что это дело рук компании Евы? Длительное затишье указывало на то, что те ребята о ней забыли. У них постоянные выступления, пьянки, романы. Они даже о Еве не вспоминали, далась им какая-то мышка. Нужно винить конкретного человека. Того, с которым у неё свои счёты. Но таких не было. Кроме… – Белочка, ты снова не спала ночью? – спросила Калерия со строгой интонацией. – Выглядишь, честно говоря, не очень. – Спала, но мало. Георгий Полонский. Он ненавидел её за то, что Ева сделала свой окончательный выбор не в его пользу. Это было хорошо видно в день смерти певицы. Он спас возлюбленную своей возлюбленной только потому, что сама Ева его об этом попросила. – Если он думает, что это сойдёт ему с рук, то ничего подобного, – прошептала Изабелла. – У тебя круги под глазами, – Калерия встала из-за стола и перебралась на колени к сестре. – Вот почему ты такая? Скоро Дмитрий Сергеевич вернётся. Разве тебе не хочется выглядеть красиво? Порадовать его? – Мне плевать! – грубо ответила Изабелла, и воспитанница вздрогнула. – Прости, моя маленькая. Я не хотела тебя напугать. Просто у меня возникли небольшие проблемы и… – не договорив, она пулей вылетела на лестницу. В гостиной читал газету Алексей Константинович. В этот раз за имением и его маленькими хозяйками присматривали только он и Станислав Михайлович. Дмитрий Сергеевич не стал приглашать весь батальон на короткий промежуток времени. – Мне нужно в город, – объявила Белла. – И не пытайтесь меня остановить! Я на взводе, могу не сдержаться и наговорить лишнего. Алексей Константинович снял пенсне. Он заметил, что в Изабелле что-то переменилось с момента их последней встречи. Она стала более мнительной и беспокойной. И её проблемы с питанием усугубились: два дня ничего не ела, только чай пила, а вчера в один присест опустошила половину запасов на неделю. – И Вам доброго дня, Изабелла. Что за срочность? Что-то случилось? – спросил мужчина. – Да, – мягче ответила девушка. Совсем в грубиянку превратилась, о приветствии и то забыла! – Можете сопровождать меня. Я уйду через пять минут. Одна или с Вами. – Надеюсь, ничего криминального? С Дмитрием Сергеевичем объясняться не придётся? – Конечно, нет. С чего Вы это взяли? Мне просто пришло письмо от старого знакомого. Я не поняла кое-какие детали и решила обсудить их с ним лично. – Так бы сразу и сказали. Подождите, я оденусь. Ненадолго Белочку осенило. Что на неё нашло? Она серьёзно захотела встретиться с Полонским и устроить скандал? Потому что они когда-то любили одну и ту же женщину? Потому что ей пришла анонимная записка из двух предложений? – Алексей Константинович, я передумала, – сообщила девушка. Пока она заклинивалась на плохом, хорошее проходило мимо. Скоро Дмитрий приедет, Калерия права, нужно подготовиться и обрадовать его: например, научиться печь вафли и купить новое платье. И сказать, в конце концов, о своей беременности! – «Дело не в записке, – выразил протест внутренний голос. – Ты боишься, что кто бы это ни был, он на этом не остановится. Что период, когда тебя не трогали, был затишьем перед бурей». – Нет, одевайтесь, – отдала Белла новый приказ. – Всё-таки пойдём. Это нужно было пресечь на корню. Отстоять свои границы, дать понять, что она не позволит безнаказанно себя унижать. Постоянно прятаться за спину мужа не получится. Он не сможет быть рядом с ней каждую минуту. Окружать себя охраной – тоже не вариант. А ещё у неё сестрёнка, и не дай бог с ней что-нибудь случится! – «Как Дмитрий Сергеевич с ней живёт? – подумал гость. – С ума сойти!» Изабелла не помнила адрес Георгия, да и не хотела встречаться с ним на закрытой территории, даже в сопровождении Алексея Константиновича, поэтому решила наведаться в кабак, в котором Ева впервые столкнула их лбами. Если его там не окажется, она расспросит других посетителей, где ещё его можно найти. Пришла пора напомнить о себе. Она долго нигде не появлялась, вот эта блядовитая компания и расслабилась. Наверное, думают, что она каждый день сидит под кроватью и трясётся от страха. Радуются, что наговорили о ней гадостей московским журналистам. А она оказалась умнее и провела выставку своих картин в столице! – Странное место для встречи, – высказался Алексей Константинович через полчаса, когда извозчик подвёз их к питейному заведению. – Подождите меня снаружи. Я вернусь через десять минут, – попросила Белочка. – Уверены? Я бы не доверял тем, кто сюда ходит. Я Вас провожу. Мне будет спокойнее. – Алексей Константинович, я ведь попросила! – возвысила голос девушка. – Ждите снаружи! Почему я должна сотню раз повторять одно и то же?! Не дожидаясь, пока её боевой настрой разлетится о стену, она вбежала в кабак и поздно поняла, что забыла захватить с собой нож или что-нибудь тяжёлое. Внутри всё было как прежде: те же столики, стулья и пьяные физиономии. Болезненная ностальгия застелила разум и глаза Изабеллы. Большая слезинка упала на белую перчатку. Они были здесь с Евой… Разговаривали, ссорились. А потом Шахерезада взяла её за руку, сказав: «Успокойся. Скоро пойдём домой. Всё наладится. Я тебя люблю». Это были её последние слова своей музе. Боль начала выжигать душу Беллы, как спичка пергамент. Она могла хоть всю жизнь убеждать себя, что их отношения разрушились не из-за измены, а из-за обоюдной усталости и однообразия… Но правда была прозаичнее: всё пошло наперекосяк именно после того дня, как Ева впервые переспала с Георгием. – Ненавижу, – прошипела Белочка. В небосводе её глаз промелькнули молнии ярости. – Простите, пожалуйста, – обратилась она к оказавшейся поблизости ярко накрашенной женщине. – Вы знаете Георгия Полонского? – Вы меня напугали! – ответила та. – Не знаю. – Но его все знают… – А Вы прямо у всех спрашивали? – Нет, но… – Вот и не морочьте мне голову! Изабелла привалилась к стене. Она не успевала следить за скачками своего настроения. Ещё минуту назад она точно знала, зачем пришла сюда, а сейчас думала, что страдала ерундой. На кой чёрт ей сдался этот наркоман? «Подскажите, пожалуйста, где Полонский, я ему хочу лицо расцарапать и записку в глотку засунуть». – Последняя попытка, и пойду отсюда. Извините, – остановила девушка захмелевшего парня лет двадцати. – Вы знаете Георгия Полонского? – А Вы ему кто? – поинтересовался молодой человек. – Знакомая. Мы веселились в одной компании. – Он что-то натворил? – Нет, просто нам нужно кое-что обсудить. – Значит, всё-таки натворил, – засмеялся парень, которому показалось подозрительным это «кое-что». – Пойдёмте со мной. Он здесь. – Здесь? – переспросила Изабелла. Вот так поворот! Единичный случай, когда всё совпало. Но удачно ли? – Очень хорошо. Пойдёмте, – она поняла, что если откажется от своей затеи, то будет долго жалеть об этом, обзывать себя трусихой и мучиться от нерешённых вопросов. – Вот, пожалуйста. Жорж собственной персоной. Белла посмотрела на столик, за которым сидел последний любовник Евы. Он был в одиночестве и в чёрных одеждах, словно до сих пор носил траур и пытался выжать последнее из всем известной трагедии. Мужчина не обратил на неё внимания, отпил пиво из кружки и закусил вяленой рыбой. – Здравствуй, – громко промолвила Изабелла. В горле запершило, как от ангины. Георгий повернул голову и медленно втянул воздух сквозь зубы. – Вот так сюрприз, – улыбнулся он. – Давно не виделись. Как поживает Ваше аристократическое величество? – Времени у меня мало, а сказать тебе нужно много, – Белла села напротив мужчины, насилу сдержав тик в глазном яблоке. – Я не боюсь ни тебя, ни твоих дружков. Первое и последнее предупреждение: если кто-то из вас ещё раз меня оскорбит, попытается задеть, или пришлёт мне гнусную записку, я… – она запнулась. Серьёзно, что она может сделать? Расплакаться? Или пожаловаться Дмитрию? Так и живёт: в детстве – «да вы знаете, кто мой отец?!», сейчас – «да вы знаете, кто мой муж?!» Сама по себе – ноль без палочки. Абсолютно не состоявшаяся в жизни особа с призрачными надеждами на несуществующую силу. – О чём ты? – уточнил Георгий. – Я вас вышлю из города к чёртовой матери, понятно?! – нашлась Белла. Этот вариант действительно имел место быть, но требовал много усилий. – Не надо меня высылать, мне и тут хорошо, – Полонский сделал новый глоток пива. – Успокойся и объясни, что стряслось. Не желаешь выпить? – Ты что, чудовище, думаешь, я тут с тобой пьянствовать буду?! – крикнула Белочка, разбивая звонкие буквы о сырые стены. – Какой урод, господи… Надо же было Еве с таким связаться! – Почему урод? Я красив, как Аполлон Бельведерский! Меня вся Москва хочет! А ты, противная, не хочешь! – Мне не до шуток, – Изабелла схватилась за бокал с явным намерением выплеснуть в лицо своему собеседнику остатки хмельного пойла. – Я смотрю, ты отлично устроился! Развлёкся с моей Евой, сделал из неё лярву и наркоманку, а после её смерти продолжаешь пить и веселиться, как ни в чём не бывало, и смеёшься в глаза её близкому человеку! Не нравится, что я кричу? А мне стыдиться нечего, пусть все слышат! – Нарываешься на серьёзный разговор? – прошелестел Георгий, сложив руки на груди. – Хорошо. Белла, у тебя в голове в голове полный кавардак. Ты видишь опасность там, где её нет. С чего ты взяла, что я тебе – враг? У меня было предостаточно возможностей навредить тебе. Но я этого не сделал. Ты ведь натерпевшаяся, странная, и вообще, годишься мне в дочери. Ему стало обидно. Однажды кто-то сказал, что Георгий Полонский – скандалист, похабник и мерзавец. Эту мысль от нечего делать подхватил случайный слушатель, вот и пошло-поехало. Он оглянуться не успел, как его репутация оказалась бесповоротно испорчена! А он ко всем относился нормально, даже дружелюбно. Лучше бы Белла вела себя так со своей разлюбезной Евой, которая причинила ей в разы больше боли, чем он! – Помнишь, как ты упала в обморок на улице? Будь я чудовищем, я бы тогда понёс тебя не в больницу, а к себе домой, насиловать и издеваться. – То есть, я должна быть благодарна тебе за то, что ты меня не изувечил? – сардонически засмеялась девушка. – Ничего ты мне не должна, – улыбнулся Полонский. Ему хотелось быть мягким в разговоре с этой пигалицей. Ева упоминала, что у неё проблемы: что она часто выходила из себя, плакала без повода и пила таблетки. А он никогда не пинал лежачих. Чтобы осуждать Беллу, нужно пройти её путь. Она, в отличие от многих, хотя бы безобидна, и деятели искусства, чьё мнение является авторитетным, плохого слова о ней ни разу не сказали. – Я бы хотел с тобой дружить, – продолжил мужчина. – Ты – прекрасная художница, а я – неплохой скульптор и музыкант. Мы могли бы начать работу над совместным творческим проектом, но ты не согласишься, поэтому я просто дам тебе дельный совет: заканчивай метаться, будто у тебя шило в заднице! Не ходи по кабакам, здесь далеко не все такие добрые, как я. Не околачивайся возле могилы Евы вечерами. Не поддерживай связь с её знакомыми, среди них едва ли найдутся хорошие люди. А если кто-то обидит, проси защиты у мужа. Непрошеные солёные капли снова заструились по щекам Белочки. Она убедилась, что Георгий не имел отношения к треклятой цедулке, и почувствовала себя беспросветной идиоткой. – Я не люблю женских слёз, – отреагировал Полонский. – О какой записке ты говорила? Она у тебя с собой? Дай посмотреть. Возможно, я узнаю почерк. – Неважно, – всхлипнула девушка. – Прости, что потревожила. – Ого, какая рыбка! – раздалось позади, и Белла оледенела. Чужие пальцы сдавили её плечо. В девичьем горле родился визг, но на свободу не вырвался. Страх щупальцами поднялся по позвоночнику. – Красавица, а мы с тобой раньше не встречались? Нужно позвать Алексея Константиновича… А ещё лучше – бежать. – Оставь её в покое! – гаркнул Георгий. – Посмотрите, заступник нашёлся, – продолжил глумиться незнакомец за спиной Беллы. – Я сказал, иди нахер отсюда. Не заставляй меня вставать, если не хочешь лечь на пол, как кусок говна, – не на шутку рассердился последний любовник Евы. Белла почувствовала, как пальцы на её плече разжались, а чужое дыхание перестало щекотать шею. – Иди домой, Белла. – С-спасибо, – пролепетала девушка. А, отойдя от ступора, достала три купюры и бросила на стол. – Возьми, я привыкла отвечать на добро добром. – Что? – поперхнулся пивом Георгий. – Забери обратно. Мне благотворительность ни к чему. Но Изабелла его не дослушала и побежала к двери. *** Модест плакал, стоя на коленях перед кроватью, уронив голову на покрывало и сжимая один его край в кулаке, как сжимало всё в душе от горечи. Белла не понимала, как ей везло: в такие моменты она могла разгромить к чёртовой бабушке комнату, станцевать на кровати в обуви, посмеяться во всё горло или лупить по клавесину до тех пор, пока на пальцах не появятся мозоли. А ему нужно было быть тише воды ниже травы. Каждый тяжёлый вздох, кривая улыбка или всхлип приближали его к билету в психиатрическую больницу. «Чтобы никто не болел, да? Мы уже больны, Модест! Неизлечимо. Посмотри на нас и на нормальных людей. Сделай выводы и прекрати самообманываться!» – Алёна! – вырвался из груди Модеста полный боли стон. – Прости меня! Он не сразу почувствовал, что его гладят по волосам. Но аромат молока и овсяной каши проник в его искалеченную душу и отозвался в каждой клеточке кожи. – Владик, малявочка моя, тебе лучше уйти, – пробормотал молодой отец, не поднимая головы. – Я не хочу, чтобы ты это видел. – Не плачь, – попросил сын, обняв его за шею. После возвращения папы его мир, состоящий из игрушек, книжек с картинками, вкусного какао и невкусных овощей, поделок из природных материалов, крепкого сна и предрассветной прохлады, обрёл новые краски. Владик обожал родителя. Но иногда чересчур кипучая, сентиментальная и странноватая отцовская натура доставляла ему много волнений. Бросать папу нельзя, уснуть без него – невозможно. – Прости. Я совсем расклеился, – Модест утёр лицо рукавом. – Иди ко мне, – он протянул вперёд руки, и мальчик упал в самые родные на свете объятия. – Мой ангел. Моя отрада. Свет моей жизни и спасение моей души. – Чем занимаетесь, молодые люди? – на пороге комнаты появился Константин Борисович. Ему единственному не требовалось разрешение, чтобы войти в покои. – Ох-ох-ох, – вздохнул он, заметив покрасневшие глаза и опущенные уголки рта внука. – Модест, сколько можно рыдать? Мне это не нравится. И сына ты этим расстраиваешь. – Я уже успокоился, – улыбнулся парень, понимая, что дедушка прав. Если так пойдёт дальше, он наплачет океан. Владик будет по комнате в тазике плавать. – Вот и отлично. Я знаю, как тебя приободрить. Сегодня к нам на ужин придут мои друзья со своей восемнадцатилетней дочерью. Её зовут Юлия. Она художница, прямо как наша Белочка. – Пусть приходят, – рассеянно ответил воспитанник. – Мне кажется, Юлия тебе понравится. Она опрятная, хорошо одевается, всегда гладко причёсана. Образованная, творческая, интеллигентная. Да что тут говорить! – продолжал Константин Борисович хвалить претендентку в невесты. – Если она такая замечательная, быть может, Вы хотите поужинать с ней наедине? – пошутил внук, крепче прижав к себе сынишку. – Лет пятнадцать назад я бы с удовольствием воспользовался твоим предложением. Но моё время уже ушло. Я собираюсь пригласить её для тебя. Пожалуйста, не опозорь меня. Возьми деньги, купи себе новый модный костюм к вечеру. – Зачем? У меня куча одежды. В трёх шкафах всё не помещается, – Альберту становилось всё труднее подавлять своё раздражение. Было очевидно, что дедушка готов был занять его чем угодно, лишь бы отвлечь от хандры по Алёнушке. – Не спорь со мной, – Константин подошёл к зеркалу в полный рост и стал проверять, нет ли на его светло-зелёном жакете помятостей. – Спасибо, – буркнул Модест. Правда, перепираться – себе дороже. – «Спасибо»! Единственное, что я слышу. Из года в год. Всё нажитое в молодости на вас, оболтусов, трачу! Конечно, что ж не спасибо-то! Вот тебе вынь да положи! «Дедушка то», «дедушка это», «дедушка купит», «дедушка оплатит». Когда вы все с моей шеи слезете, лодыри? – «Мдааа», – в уме протянул Модест. *** За день до возвращения мужа Белла превзошла саму себя: сварила куриный суп, испекла картофельные вафли с сыром и шоколадный пирог по рецепту Алёны. Во-первых, суматоха отвлекла её от самоанализов, а, во-вторых, она почувствовала себя значимой: в кои-то веки не лежала лицом в подушку, а занималась полезным делом, и, в третьих, если уж рассказывать Дмитрию о своей беременности, то в располагающей обстановке и не за пустым столом. Калерия крутилась рядом, не могла нарадоваться произошедшим в сестре переменам и помогала ей: то овощи нарезала, то тесто раскатывала, то посуду мыла. К вечеру, пока не пропал азарт, Изабелла решила сделать уборку в комнате. Не просто протереть пыль и заправить кровать, а навести порядок в шкафах и разобраться со своими художественными принадлежностями. У неё накопилось много старых кисточек, ненужных карандашей, забытых набросков и даже сломанных мольбертов. – Я всё выброшу, – постановила девушка, сложив хлам в коробку. – Спальня сразу приобретёт новый вид. Представляю, как Дмитрий обрадуется. И рождественские украшения пора убрать. – А давай утром съездим в город, купим букет живых цветов и поставим на стол? – предложила наблюдающая за чужой бурной деятельностью Лерочка. – Ни к чему. Цветы нам Дмитрий Сергеевич подарит. Утром мы будем заниматься арифметикой. Ты по этому предмету одни тройки получаешь, наказание моё! – Не поднимай коробку, она тяжёлая, – обеспокоилась девочка. – Попроси Алексея Константиновича помочь. – Я не хочу беспокоить его по пустякам, – ответила Белочка и, спотыкаясь и тяжело дыша, потащила мусор из комнаты. Она не думала о последствиях, к тому же, ей никто не объяснял, что можно и чего нельзя делать во время беременности. Доктор говорил о высокой вероятности выкидыша, но Белла решила, что если за это время ничего не случилось, скорее всего, так будет и дальше. Как с детской смертностью: очень распространённое явление, но если ребёнок в раннем детстве не подхватил страшного заболевания, отметил своё пятилетие, а потом и десятилетие, он имел все шансы дожить до старости. Перед сном Изабелла снова почувствовала тянущие боли внизу живота, но не удивилась, выпила воды с лимоном и легла в кровать. Мысли осиным роем жужжали в её голове, кусали, не давали покоя. Она вспоминала весь свой жизненный путь. Она рано начала отношения с Евой, попала под её влияние и полную опеку, не завела друзей и, как следствие, упустила социализацию. А ведь если в юности не получить данного навыка, потом сможешь общаться только в своих кругах. Но Белла до сих пор даже этими кругами не обзавелась. С Дмитрием Сергеевичем отношения хорошие. Но Белочка не могла полностью расслабиться, скучала по родителям и Еве, хотела просыпаться в прежней обстановке, какая была в усадьбе до смерти мамочки: в тепле, добре, уюте, слыша родные голоса. Ей было не на что жаловаться, другие о такой жизни только мечтали. Но она плакала каждый день. И фразу «я так больше не могу!» употреблять было зазорно. Что она не могла? Спать сколько угодно и есть что угодно? Купаться в заботе и внимании? Одеваться в бархат и кружева? Лежать в ванной по два часа? Часто получать цветы и подарки? К трём часам ночи Изабелла накрутила себя до такого состояния, что снова забилась в истерике. А наутро ей пришлось проснуться от дискомфорта во всём теле. Бедняжке показалось, что в её живот всадили нож и прокрутили раз десять. Она заворочалась и застонала. Лежащая рядом Калерия открыла глаза и посмотрела на сестру с немым вопросом: «Что на этот раз?!» Лера чувствовала, что по вине Белочки жила неправильно. Пока её ровесницы общались друг с другом, играли летом в лапту, а зимой – в снежки, проказничали, много смеялись, а параллельно с учёбой ходили на занятия танцами или ещё куда-нибудь, она постоянно сидела дома и не видела никого, кроме брата, сестры, Дмитрия и учителей. Не ходила никуда дальше кладбища, зато принимала участие во всех семейных проблемах. Но что она, маленькая девочка, могла со всем этим сделать? – Не знаю, – ответила Белла и поднялась с кровати. Калерия вскрикнула. На ночной сорочке сестры расползлось большое кровавое пятно. – Чего ты испугалась? – но через мгновение девушка сама всё поняла. – Калерия, пожалуйста, принеси мне полотенце! – У тебя грязные дни, да? – предположила Лера, заметавшись по комнате. Она слышала об этом явлении краем уха. Белочка обещала рассказать ей подробности через два – три года. – Д-да, – выдавила из себя Белла, ибо сестре было нельзя знать правду. Ей было больно не только физически, но и душевно. Она не хотела этого ребёнка, но и не пыталась избавиться от него. Даже начала привыкать к своему новому состоянию и планировала поделиться новостью с мужем. Не сохранила. Не уберегла. Ей нужно было больше лежать и меньше волноваться, а она пошла на разборки к Полонскому, полдня плясала на кухне, подняла тяжёлую коробку… Вот зачем?! Кто её просил?! Хотела сделать сюрприз мужу… Сделала, нечего сказать! – Почему ты такая потерянная? – поинтересовалась Калерия, протянув сестре полотенце. – Ведь это естественно и нестрашно. – Просто я не думала, что они начнутся сегодня. Оставь меня одну. Едва Калерия покинула комнату, как Изабелла сползла на пол и разрыдалась. Она не догадывалась, откуда в её голове такие дремучие установки – родители ей всякую дурь не внушали, – но считала, что теперь, после произошедшего её нельзя было назвать ни женой, ни человеком. Она потеряла детей своих двух обожаемых людей: взрослую дочь Евочки и не увидевшего белый свет малыша Дмитрия. *** Когда новая истерика рассеялась, Изабелла осознала себя лежащей на диване под саваном; но, приглядевшись, поняла, что это всего лишь простыня. Эх, а так надеялась… – Как Вы себя чувствуете? – проскрежетал в воздухе мужской голос. Белла присмотрелась. Перед ней стоял уже знакомый ей доктор. Как себя чувствовала? Засевший в печёнках и вставший поперёк глотки вопрос. Да никак. – Простите, как Вас зовут? – спросила девушка. – Даниил Павлович. – Кто Вас сюда позвал? Пожалуйста, не говорите никому, что… – Поздно, – разрушил её упования доктор. – Ваш супруг здесь и всё знает. – Нет… – Белла закусила рукав платья и второй рукой с силой ударила себя по голове. – Как Вы могли?! Мы ведь договаривались! – Я Вам ничего не обещал, – бросил мужчина, которому успела надоесть эта проблемная пациентка. – Не делайте из меня своего сообщника! Вашим младшим брату и сестре я ещё смог что-то наплести. Но не взрослому мужчине! Он сам обо всём догадался. Доктору хотелось перейти на открытое хамство. Не надо было Изабелле Владиславовне гулять, задравши хвост! И не пришлось бы скрывать от мужа беременность, провоцировать выкидыш и купаться в крови и слезах. Видел он таких «невинных овечек». – Что Вы здесь устраиваете? – служитель панацеи в упор взглянул он на Изабеллу. – Всё получилось, как Вы хотели. Ребёнка больше нет. Радуйтесь! И впредь думайте головой, – и вспомнил про рекомендации: – Кровотечение остановилось, Вам ничего не угрожает. Но в первую неделю побольше отдыхайте, избегайте нагрузок и не принимайте лекарственных препаратов. – Не уходите! – взмолилась пациентка. – Я боюсь! – Успокойтесь, – не поддался Даниил Павлович. Он заметил, что на теле девушки не было гематом, да и глава семьи не выглядел как домашний тиран. – Не станет же муж Вас бить. А от скандалов ещё никто не умирал. Всего наилучшего. Как только он ушёл, Белла, превозмогая боль, побежала к окну. Если быстренько одеться, выпрыгнуть и переждать недельку в укромном месте (в каком – она пока не решила. Хоть на станции или дома у Алексея, который обещал ей помогать), то… – Изабелла, отойди от окна, – прогремело сзади, и девушка обмерла. – Что ты задумала? – Мне стало жарко, – ответила Белла первое, что пришло в голову, повернувшись к мужу. Сейчас настал идеальный момент, чтобы всё объяснить или обыграть в свою пользу: мол, ничего не чувствовала, ни о какой беременности не знала. Главное, до последнего стоять на своём. Но врать Белла не умела и не хотела. И так по уши в грязи. – А мне казалось, в доме прохладно, – Дмитрий не смотрел на неё с всепоглощающей лаской, как раньше. В его голубых глазах плавала чужеродная мука. – Ляг, отдохни. Хочешь чай? Серьёзно? Это всё, что его интересовало? Какой, нахер, чай, когда её рёбра вот-вот треснут от боли и от бешеных ударов убогой мышцы под названием сердце? Белочка спустилась на пол и вжалась в ковёр. Вот бы стать пёрышком или крошкой, чтобы затеряться в его ворсинках. – Знаешь, с чего начинаются любые проблемы в отношениях? – без тени злости, даже буднично, поинтересовался Дмитрий Сергеевич. – Не мучай меня, – в душе Белла надеялась, что супруг не станет тревожить её до полного выздоровления. Но, видимо, у него накипело. Он и так чересчур долго и самоотверженно опекал свою фарфоровую девочку. – С недосказанности и недоверия, – ответил мужчина на свой же вопрос. – Я ничего не утаивала, – промямлила жена и втиснула зубы в самую мякоть вишневых губ. – Изабелла, представь, что в твоей красивой маленькой головушке есть окошечко. И в нём я сейчас отчётливо вижу одну мысль: «Хоть бы он не узнал правду!» Сколько раз за минувший месяц я пытался с тобой поговорить? Выяснить, что у тебя случилось, почему ты такая тихая, испуганная и зажатая? Не помнишь? Зато я помню. – Я не могла тебе признаться, – её полное имя, в гневе произнесённое его устами, било по ушам тяжелее наковальни. – Доктор сказал, что у меня серьёзные противопоказания к родам. И я боялась, что… – Что я, невзирая на твои слёзы, крики, страхи и протесты, поведу тебя к бабке-повитухе? – догадался Дмитрий. – Тогда напрашивается другой вопрос: зачем ты вышла замуж за столь ужасного человека? – Пожалуйста… Мы можем поговорить позже? Мне очень плохо. Пока тебя не было, я совсем зачахла. Ноги почти не слушались… – Ай-ай-ай, – закивал головой жандарм, спровоцировав новый приступ рыданий у своей возлюбленной. – Изабелла, честно, лучше бы ты молчала. Всякий раз, когда ты открываешь рот, я понимаю, как мало для тебя значу. – Но это не так! – воскликнула Белочка. – У меня нет никого, ближе тебя. Я… – слёзы стекли по переносице к кончику носа. – Не всем дано прямо говорить о чувствах, Дмитрий. Не вытягивай из меня слова тесками, сжалься! Сколько раз я тебя хвалила, помогала, поддерживала? Думаешь, это пустяки? Да я умереть ради тебя готова! – Будь любезна, оставь эти драматические спектакли одной актрисы своим друзьям и поклонникам. Я от них устал и не способен оценить по достоинству. Ты готова умереть за каждого, кто имел неосторожность тебя полюбить. Любой, кто дарит тебе заботу и нежность, должен быть готов к тому, что ты наложишь на себя руки. – Не говори обо мне так, – попросила Белла, которой было физически больно всё это слушать. Сколько таких людей было?! Не считая родителей: законный муж и Ева. И последняя её предала. Остальные шарахались от неё, как от смерти, оскорбляли, завидовали и крутили пальцами у виска. Поклонников и друзей? Да у неё не осталось ни тех, ни других! – Ты сама говорила, что правда далеко не всегда приятна. Я и так долго молчал. Знаешь, я верю, что мил тебе больше жизни; но только потому, что жизнь тебе вообще не мила. – То, что ты сейчас делаешь, называется пинать лежачего. Это премерзко. Почему ты спускаешь на меня всех собак? Думаешь, мне легче, чем тебе? Я потеряла ребёнка! Это наша общая трагедия. Но вместо того, чтобы поддержать друг друга, мы ссоримся. – Ноги не слушались? Но к Георгию Полонскому они тебя запросто отнесли, – Дмитрий Сергеевич впечатал в супругу льдистость своего пробирающего до лихорадки взора. Белла поняла, что если она сию секунду не расскажет о цели своего визита в кабак, Дмитрий подумает об измене. От этой догадки её заколотило сильнее прежнего. Слёзы намочили сложенные на коленях руки. Лучше бы муж её ударил, но не продолжал психологическую пытку! – Это не то, что ты подумал, – проговорила девушка, будто заново обучаясь речи. – Откуда ты узнал? Я разыскала его, чтобы спросить, кто прислал мне оскорбительную записку. – Её написала некая Екатерина. Фамилией не поинтересовался. Довольна? – у Ильина был такой вид, словно он разгадал тайны пирамид древнего Египта. – Об этом мне поведал сам Георгий. Он два дня подряд подходил к усадьбе, чтобы сказать тебе, что проблема решена и отныне такого не повторится, и отдать деньги, которые ты непонятно зачем ему всучила. Но ты не выходила за пределы имения, а заходить на территорию он побоялся. И вот, столкнулся со мной, – мужчине стало по-человечески жаль Белюню. Она опять наломала дров, но её фигурка казалась такой хрупкой, что любой побоялся бы вздохнуть рядом, дабы не разрушить её. Фарфоровые девичьи плечи и помертвелые губы подрагивали в такт страданиям. – Ты думаешь, что я обвиняю тебя в измене? Нет. На своём веку я видел много изменщиков и хорошо изучил их повадки. Ты – другая. Я обвиняю тебя в том, что ты занимаешься всякой херней. Прости, обычно я так не выражаюсь. – Я всё понимаю. Я больше не буду, – по-детски прошептала Белочка, и Дмитрий почувствовал себя мерзавцем. Она – ребёнок. Даже в красном пеньюаре (о котором он, как ханжа, говорил: «Переоденься, ты же не девушка лёгкого поведения»), даже на высоких каблуках, стёртых и шатающихся, потому что она так и не научилась на них ходить, даже с малиновыми губами, черной подводкой, растекающейся по фиолетовым кругам под глазами, и бокалом вина в руке. Даже в центре внимания в фешенебельном зале или в шёлковых простынях на большой кровати. Всё, что она делала, она делала как маленькая девочка. И мыслила бесхитростно, смотря на мир через розовые очки. Она навсегда останется такой. А он, в свою очередь, всегда будет для неё старым другом родителей. Ему не нужно было отступать от роли опекуна. Вряд ли Белюня осознавала, что именно сделала не так. С неё просто нельзя было требовать, как со взрослого, самостоятельного человека. – Что за мода вмешиваться в то, что тебя не касается, и ходить к чужим людям, у которых неизвестно что может быть на уме? Почему ты не учишься на своих ошибках? Напомнить, чем едва не закончился твой визит к Андрею Биктимирову? Нравится тебе это или нет, но ты – мужняя жена. И если тебя кто-то оскорбил, это моя забота. – Я не хотела тебя напрягать. Мне неудобно, потому что я и так перед тобой в неоплатном долгу. – Да нет, тут всё проще: ты мне не до конца доверяешь и не видишь во мне добросовестного радетеля. Как стрела в сердце! – было непонятно, подшучивал он или говорил серьёзно. – Ладно, сейчас не об этом. Глядя на твои действия, у меня возникает чувство, что тебе очень скучно жить. У людей, с утра до ночи занятых делами, просто-напросто нет времени шататься чёрт знает где, общаться с наркоманами и обращать внимание на дурацкие записки. Не думала вместо этого сосредоточиться на воспитании Калерии? Девочка плохо учится, и вообще, неприкаянная. – Не сыпь мне соль на рану! Калерия – моя кровиночка, моя радость и главная драгоценность. Но иногда я не знаю, как с ней обращаться. Не умею… Ни физически, ни душевно, ни морально. Не могу отдавать ей столько же, сколько она мне! Как и тебе… Поэтому я просто остаюсь с ней рядом, что бы ни случилось. Теперь ты понимаешь, почему я боялась рожать нашего ребёнка?! – крики Изабеллы были похожи на плач раненой лебёдушки. – Очень жестоко обрекать кроху на такое. Но я всё равно не пыталась от него избавиться, клянусь! Это случайность. Зато теперь ты знаешь, что можешь иметь детей. – Тихо! – повысил голос Дмитрий Сергеевич. – Знаешь, что делал мой отец, когда у меня в детстве случались истерики? Заставлял меня отжиматься без передышки. Сначала – десять раз, потом – двадцать, пятьдесят, и так по нарастающей. Очень действенный метод. Но на тебе испытывать его я, конечно же, не стану. Изабелла, проблема не в том, что ты не умеешь обращаться с детьми, вести быт и ещё много чего. Проблема в том, что не хочешь этому учиться. Твой мир – в картинах, книгах и грёзах – нереален. Ты настолько запуталась и выпала из действительности, что превратилась в лгунью и интриганку. – Не сваливай всё в одну кучу, – попросила Белочка, умом понимая, что муж не сказал ничего лишнего. Всё не в бровь, а в глаз. – Мне очень горестно от того, что я всем сердцем люблю девушку, которая, глядя мне в глаза, нагло врёт о том, что «просто приболела». Которая не делится со мной своими проблемами, не хочет говорить по душам и плюёт на мои предостережения. А ведь Модесту, относящему к тебе во много раз хуже, чем я, о своей беременности ты сказала. До меня только что дошло, почему он просил поменьше тебя беспокоить. – Дмитрий, он мой брат. Родственная связь – это… Я не знаю, как объяснить, – Белла немного успокоилась, поднялась с пола и села на кровать. – Это другое. Первым делом я сходила на кладбище, чтобы излить душу родителям. Я не ищу оправданий, но если бы они были живы, я бы не совершала стольких ошибок. Ведь у меня были бы советчики и твёрдый тыл… – Не съезжай с темы. Я прожил без детей много лет и, дай бог, проживу ещё столько же. А вот в тебе я разочарован окончательно и бесповоротно, – на последнем слове Ильин звонко цокнул языком о нёбо. В этом звуке Белле послышался похоронный аккорд. – И какой итог? В голове у девушки не укладывалась мысль, что муж так спокойно отреагировал на её выкидыш. Ведь он совсем недавно сокрушался, что не обзавёлся сыном или дочкой, и сама Изабелла видела, что свои нереализованные родительские чувства он вымещал на Калерии и на молодых сослуживцах. Неужто всё-таки решил, что она ему изменила? – Итог? Нам нужно развестись и не мучить друг друга. – Развестись? Что ты такое говоришь? Изабелле словно нож вонзили в грудь. Нет-нет, их брак никто не расторгнет! И вообще, Дмитрий Сергеевич дал слово её дедушке… Дураку было понятно, что их связывали не только чувства и счастливые моменты, но и куча условностей, обязательств, «долгов» друг перед другом, и пережитых вместе происшествий. Это – не тот случай, когда можно просто сказать: «Спасибо за всё, счастливо оставаться» и скрыться восвояси. – Я не оставлю тебя на произвол судьбы. Я буду тебя навещать, приносить продукты, оказывать материальную и другую помощь. Я чувствую, что отвечаю за тебя. Ты по-прежнему мой самый родной человечек. Но мы заигрались, – Дмитрий заставил себя улыбнуться. – Да и былого единства в отношениях после данного разговора нам не вернуть. Изабелла не верила. Что настолько кошмарное она совершила? Не предала его, не оклеветала, не подставила. Как он сможет её бросить? – Ты просто бежишь с тонущего корабля, – сделала она вывод. – Но это правильно. Любые разумные существа оттуда бегут, иначе погибнут. Ты устал носить меня на руках; отрекаться от всего и всех ради какого-то одинокого сорняка на клумбе жизни. Это твоё право, Дмитрий. Я не клеймлю тебя презрением. Ищи себе достойную, здоровую женщину, заводи детей. Пусть твой путь будет светлым. – Ты снова драматизируешь. Спасибо за пожелания, но никого искать я не собираюсь. Буду жить службой, как раньше. И не перекладывай на меня ответственность за случившееся. Я делал всё, чтобы нам было хорошо, но моих усилий оказалось недостаточно. – Приходи ко мне почаще, ладно? – попросила красивая и верная Белла. – Если не будешь приходить, я буду думать, что с тобой случилась беда. – «Тебе не обо мне, а о себе следует хлопотать, дурочка, – мысленно дал ответ Дмитрий Сергеевич. – Я-то жив останусь, а ты на погибель рвёшься. За что ты так, милая Белочка? Я хотел, чтобы у нас было всё, но мы остались ни с чем». *** Тем же вечером Дмитрий Сергеевич сидел в своей квартире. Здесь было холодно и пусто. Цветок на подоконнике завял, на одной из стен появилась плесень, дверца шкафа грозилась оторваться, на полках и столах толстым слоем лежала пыль. И когда он в последний раз приходил сюда, чтобы сделать уборку? Неделю назад? Две? Да чёрт его знал. У ног жандарма сидела Валентина Петровна. Она жалобно мяукала и смотрела на хозяина с немым вопросом: «Что случилось?» Он хотел её погладить, но был не в силах поднять руку. Головная боль сводила Дмитрия с ума. Гудение в ушах нарастало. На мгновение Ильин подумал, что кто-то нарочно подключился к его разуму, чтобы причинять ему чудовищные страдания. В его жизни произошла ампутация. Тело окоченело, потому что гоняющее кровь по его организму сердце осталось в старинной усадьбе, среди готических ламп, масляных картин, плотных штор, дорогих ковров и книжных стеллажей. Ведь правда, у Белочки даже личико в форме сердечка, с острыми скулами, тонким носом и большими отуманенными глазами. – Что со мной? – просипел Дмитрий Сергеевич, упав лицом в подушку. От мигрени дёргало в затылке. Он будто бился головой о толстое стекло. Послать за доктором было некого, а самостоятельно добраться до медпункта у него не хватило бы сил. Оставался один выход: найти более-менее удобное положение и постараться уснуть. Если бы их с Беллой брак был заключен при других обстоятельствах и по взаимной любви, разрыв был бы губителен для обоих. Но «глава семьи» был уверен, что супруга о нём быстро забудет. Ей, в целом, неинтересен мир и люди. Она будет счастлива наедине с красками, книгами, музыкой и мемуарами. Вздохнёт с облегчением: никто не будет просить её побольше есть и поменьше грустить, надоедать расспросами, злить глупыми шутками, звенеть медалями на весь дом, снимая униформу, и оставлять на столе кружки с недопитым кофе. Он был никем иным, как её личным охранником, превысившим полномочия. О чём-то умолчала, солгала, огрызнулась, избавилась, – и что с того? О том, что он фигурировал в жизни «дочери знатных господ, первой красавицы Москвы и лучшей художницы настоящего времени» ей будет напоминать лишь тонкое обручальное кольцо, которое она вскоре забросит в ящик письменного стола. А ему – кровоточащая рана в душе, неимоверная тоска, ненужность и периодически возникающее желание поставить в центр комнаты табурет и повиснуть над потолком. Дмитрий потянулся за стоящим на столике стаканом воды. Голова продолжала раскалываться. Кошка забегала по комнате, пронзительно вопя. Казалось, она понимала, что хозяин в беде. Дмитрий ощутил, что под его рёбрами тоже что-то свербело и выжигало. Страх подкатил к горлу. Если он сейчас умрёт, то тело не скоро найдут, и Белюня будет чувствовать себя виноватой. Этого нельзя было допустить. Хорошо, что завтра выходной: не придётся пугать сослуживцев своей помятой физиономией. В какой-то момент Дмитрий Сергеевич словно потерял сознание от очередного удара в затылок. Боль отступила, а вместе с ней – мысли и образы. Проснуться Дмитрию пришлось от стука во входную дверь. Он с трудом поднял налитые свинцом веки. Сон едва ли пошёл ему на пользу. Состояние было… Странным, по меньшей мере. Удары в дверь всё не прекращались. Белочка пришла? Конечно! Кроме неё, о нём некому беспокоиться. Зря он так с ней обошёлся. Идиот великовозрастный! Прежде чем бросаться столь громкими обвинениями, нужно было хорошенько всё обдумать. Посеяла недоверие, солгала… Да она просто испугалась и растерялась! Белюня младше его на целую жизнь. Она меньше знала и острее воспринимала происходящее. Ей никто не рассказывал, как вести себя в такой ситуации, как сообщать мужу радостные и не очень новости, и к каким последствиям может привести затянувшаяся игра в молчанку. Да, сглупила. Но в ней никогда не было подлости. А он выставил её какой-то величайшей обманщицей в истории человечества! – Откройте! – послышалось с улицы. Нет, не Белочка. Её голосок Дмитрий узнал бы из тысячи. Видимо, малютка серьёзно обиделась. Поделом ему! Это просто не по-человечески: повышать голос и давить на девушку, час назад потерявшую ребёнка! Неудивительно, что он почти до сорока лет жил холостяком. Таким кретинам только на душегубцев орать и молодых остолопов отчитывать! – Подождите! – крикнул Дмитрий и, держась за стену, пошёл к двери. Ладить со своими ногами ему было трудно. Он был как немощный старик. – Кто там? – Полиция! – последовал ответ. – Что? – обескуражился Ильин. – Но я ничего не сделал. Или сделал, но не помню? Дожился, сейчас свои же в сумасшедший дом увезут, – непослушной рукой он открыл дверь. – Наконец-то! – закричал ввалившийся в прихожую Измайлов. – Дмитрий Сергеевич, что с Вами? – Во-первых, здравствуй, – хмыкнул майор, взглянув на своего напуганного товарища. – Простите, мне не до приветствий, – тот нагло вздёрнул курносый нос. – Вы что делаете?! Мы с сослуживцами весь день себе места не находим! – Я? Сплю. – Спите?! Прекрасно! Почему Вы не пришли на службу и никого не предупредили? – Какая служба? Я понимаю, вы привыкли к тому, что я сижу в своём кабинете безвылазно, семь дней в неделю до полуночи, но сегодня воскресенье, и у меня – законный выходной! – Дмитрий Сергеевич, Вы издеваетесь? Сегодня понедельник! – Какой понедельник? – спросил мужчина и стал оглядываться в поисках часов или других ориентиров во времени и пространстве. За окном сгущалась темнота и виднелись звёзды. Такие близкие – кажется, протянешь руку и поймаешь. – Этого не может быть! Я пришёл сюда субботним вечером и сразу уснул. Получается, я спал почти двое суток? Сергей пожал плечами. Ему с трудом верилось в услышанное, но растерянный вид наставника кричал, что тот не врал. – И будильник не прозвенел. Или я его не завёл? Такого со мной ещё не случалось. В корпусе-то сильно всполошились? А что ты стоишь? – опомнился майор. – Проходи. Кофе хочешь? – Если можно, – ответил Измайлов. – Всполошились – мягко сказано. Вас так ценят и переживают! Любо-дорого видеть! Слава богу, что с Вами всё хорошо. – Работал на износ, долго не мог выспаться, – объяснил Дмитрий Сергеевич, пройдя на кухню. Гость снял обувь и пальто, и посеменил следом. – Рано или поздно такой казус должен был случиться. Зато всю неделю буду отдохнувшим. А как ты узнал, где я нахожусь? Белла сказала? – в его голосе промелькнули ревностные нотки. – Да. Первым делом я приехал в усадьбу… – Давай договоримся: никаких сплетен, пересудов и домыслов, – поставил условие Ильин. – То, что произошло между мной и Изабеллой, – наше личное дело. И впредь не околачивайся около моей жены. Мне это не нравится. – Да Вы что! – откачнулся Измайлов, потянувшись к кружке. – Вы меня столько лет знаете! Я не сплетник и не бесстыдник. И Ваша супруга – очень порядочная дама. Она не стала мне ничего рассказывать. Просто дала адрес, где Вас можно найти. В душе ему было обидно. Они с Дмитрием Сергеевичем прошли вместе огонь и воду, на службе могли болтать полдня, но когда дело доходило до чего-то личного, его боевой товарищ прятался, как моллюск в раковину. Не околачиваться около его жены… Да кому нужна эта мышка-норушка? Она престранная, упрямая и нервная! – Поставь кружку на место, я туда ещё кипяток не налил, – натужно засмеялся Ильин. – Обидел я её, Серёж. Сильно обидел… Не знаю, как вымолить прощение. Вот, пей, – он быстро сделал кофе. – Не обессудь, печенья нет. – Спасибо. Я знаю Вас как вежливого и осмотрительного человека. Вряд ли Вы могли сказать что-то, что глубоко ранило Изабеллу. Позже помиритесь. Милые бранятся – только тешатся. – Она горда и неподкупна. С ней тяжело, но… – Дмитрий замолк. Зачем он всё это размусоливал? Такая жена, сякая… Да с какой судьба свела, такая и есть! Они столько раз друг другу помогали! Она выросла на его глазах. Носила под сердцем его ребёнка, но потеряла. Работать она не могла, откуда деньги берутся, толком не знала, постоянно болела. Родители у неё умерли, друзей не было. Ну КАК он её бросит?! Кого он пытался обмануть? Если он во время одного из своих визитов найдёт Белочку в петле, или в ванне с перерезанными венами, он сразу пойдёт за ней. Да, не сумел показать твёрдость своего характера, правильно поставить себя перед женой, и объяснить, ей что за враньём и встречами с сомнительными личностями может последовать наказание. Но с другой стороны, что себя ставить и показывать, если живёшь с душевнобольным человеком? – Завтра на службу придёте? – нарушил ненадолго воцарившуюся тишину вопрос Сергея. – Или мне передать, что Вы заболели? – Что? – очнулся Ильин. – На службу? Конечно, приду. Куда я денусь-то? *** – Шоколад нужно поломать и растопить на паровой бане, – рассказывал Модест, суетясь около плиты. – А когда он станет мягким, окунуть туда клубнику. Потом выложить на плоскую тарелку. Я как раз видел у дедушки в шкафчике очень красивый сервиз. Владик сидел за столом и наблюдал за папой. Радость внутри него мешалась с нежностью и лаской. Ему хотелось постоянно говорить своему неугомонному, красивому и очень молодому родителю о том, как он его любил, но он ещё не умел произносить длинные предложения. За окном природа потихоньку просыпалась от зимнего сна. Солнечные лучи стали теплее, а снежные завалы – меньше. Птицы пели задорнее. Модест решил, что попозже предложит сыну выбрать один куст во дворе, чтобы каждое утро смотреть, как тот будет преображаться: от льдистых голых веток до нежных цветов, на аромат которых начнут слетаться полосатые пчёлки и другие насекомые. – А знаешь, что будет завтра? – улыбнулся молодой отец, поставив на стол блюдо с ярко-красными крупными ягодами. – Я приглашу друзей для игры в винт. Ой, ты не знаешь, что это! Слушай: играть могут четыре или пять человек. Сдают по одной карте за раз, а всего по тринадцать карт каждому. Козырь не вскрывается… Он понимал, что Владику это неинтересно, но готов был говорить о чём угодно, лишь потому, что сынишка слушал его, изумлённо открыв рот и распахнув серые – точь-в-точь как у него – глаза, в которых плескалось чрезмерно много обожания. – Здолово, – картавя, пролепетал не по годам умненький мальчик, и вдруг добавил: – Пап, а где ты длузей-то возьмёшь? – Ты меня подколол? – не поверил своим ушам Модест. – Болтун! Весь в своего дедушку, – ему резко стало плохо. Нутро неприятно вывернулось. Но он заставил себя прогнать скорбь. Для неё и так было отведено много дней. – Правда, друзей-то у меня нет. После свадьбы всех растерял. – А когда мама велнётся? – спросил малыш. – Я пришёл в себя, взбодрился. Во многом, благодаря тебе, – отец ущипнул его за носик. – На следующей неделе отправлюсь её искать. Обещаю, я сделаю всё, чтобы вернуться не в одиночестве. А ты пока останешься с дедулечкой. – Опяяяять, – последовал огорчённый вздох. – Это ненадолго. Ты большой мальчик, тебе не пристало кукситься. О, шоколад растаял! Смотри, сейчас я буду окунать в него ягоды. – Чем вы тут занимаетесь? – прозвучал за спиной Модеста голос Константина Борисовича. – Ого! Прямо ресторанные деликатесы! – Дедушка, – усмехнулся внук. – Я не слышал, как Вы вошли. Мы с Владиком любим клубнику в шоколаде, но заказывать её очень дорого. В прошлые выходные я потратил на неё пятьдесят рублей! Сплошное негодование! А сегодня решил сделать её сам. – Ты меня приятно удивляешь, – Константин взъерошил и без того растрёпанные волосы воспитанника. – Если хочешь, можешь завтра куда-нибудь сходить. – Нет. Я не могу развлекаться, находясь вдали от своей жены. Дедушка, прошу, отпустите меня на поиски Алёны! Моя душа болит и кричит! Эта прекраснейшая девушка – не только моя жена, но и мама Владика, над которым мы все дрожим, как над настоящим сокровищем. Он тоже скучает и постоянно спрашивает о ней. Малыш имеет право воспитываться в полной семье! – Лучше бы ты об этом думал, когда выживал из дома Веру, – окрысился дедушка. – Какое разрешение тебе нужно? В письменном виде? Разве я запрещал тебе искать Алёну? Но в который раз повторю: не надейся, что она тебе обрадуется. Лучше заранее к этому подготовиться, чем потом целый месяц валяться в постели и плакать. Учти, я больше такое поведение не потерплю – не успеешь глазом моргнуть, как окажешься в больнице. Душа Модеста запела и расцвела. Он изо всех сил постарался не уронить слёз. Дедушка судил со своей неправильной колокольни. Да, Алёна имела полное право не прощать опростоволосившегося мужа, но разве лучше всю оставшуюся жизнь провести в хандре и в воспоминаниях друг о друге? У Алёнушки характер его мамы: она будет либо с мужем, либо одна. Только он её по-настоящему любил, хотел, защищал, оберегал и ждал. – И ещё я хотел бы спросить о Кирилле. – А что Кирилл? – прикинулся дураком дедушка. – Вы его не вернёте? – Вы с Алёной считали, что я его угробил. И кого же мне возвращать? Труп? – Но ведь это не так, – участливо улыбнулся внук. – Он попросит у Вас прощения. А я буду следить, чтобы он не совершил новых ошибок. – За тобой бы кто проследил. *** Изабелла сидела на кровати, втянувшись в отцовский свитер, как черепаха, и поглядывая вокруг покрасневшими от слёз глазами. Она всячески пыталась успокоить разбушевавшееся внутри чувство тревоги, которое вскоре сменилось обидой. За что Дмитрий Сергеевич с ней так обошёлся? Ей никогда не приходило в голову раздумывать, насколько сильны их чувства. Она помнила, что этот союз – про другое. Возможно, про что-то серьёзнее, чем любовь. Не приходило, а теперь пришло. Она плохо представляла свою жизнь без мужа. Он был намного старше её. Он был добрым. Он был сильным и справедливым. Он был… Да, для неё он теперь был. Может, пока ей казалось, что ничего не предвещало беды, он искал повод её бросить. Вот, нашёл. Она никогда не была такой милой и прекрасной, какой он её видел. (Зачем он, чёрт подери, вообще смотрел на неё?!) И не могла дать ему больше того, что имела. Дмитрий вложил в неё больше, чем Ева. Наверное, даже больше, чем родители. Она попала к нему в руки сломанной куклой: постоянно плачущей, не понимающей, что творилось вокруг, боящейся любого звука и уверенной, что ей осталось жить два понедельника. Откровенно говоря, он тогда мог сделать с ней что угодно: уничтожить её волю, превратить в свою личную рабыню, запереть в сумасшедшем доме, продать чужим мужчинам за сто рублей... Она бы не сумела противостоять. Даже не пикнула бы. Но вместо этого он посмотрел на неё, будто оценивая поле предстоящей битвы – она хорошо запомнила тот взгляд, – тяжело вздохнул и принялся лечить. Успокоительные, снотворное, коробочки с непонятными шариками, которые она должна была принимать каждые три часа, порошки на случай сыпи, масло, которое нужно было капать в нос в указанной последовательности, новый рацион питания, молоко с мёдом и фрукты для общей пользы, тёплый халат и носки для сна, колпак на голову после ванны, шарф для каждого выхода из дома даже в солнечную погоду. Изабелла поняла, что дважды выросла на глазах этого человека: в тот период её нельзя было назвать взрослой девушкой. По мыслям и повадкам она не дотягивала и до десяти лет. Однажды когда Дмитрий Сергеевич принёс домой рабочую папку, а она криво – косо нарисовала на ней зелёные цветочки, на следующий день половина его сослуживцев подумала, что он – отец-одиночка, и держит это в тайне. Чтобы так возиться, нужны либо безразмерная жалость, либо любовь. Хотя это звенья одной цепи. Только за заботу и слова – такие личные, честные, ввинтившиеся ей в разум, выжженные на полушарии мозга – она готова была провести с Дмитрием много лет. С единственным желанием: умереть первой. Лишь бы не видеть его смерть. Не стоять у его гроба. Не падать на землю и не чувствовать, как лопается сердце, заполняя болью всё нутро. «Я тебе что угодно приготовлю и куплю, только поешь, ради бога», «не опускай голову, масло из носа вытечет», «что ты персики рассматриваешь? Я скорее сам смолы напьюсь, чем тебе несвежее дам», «хорошо, я возьму тебя с собой на службу. Только, пожалуйста, не отвлекай меня», «ты где так вспотела? Опять по двору за Калерией носилась? Я ведь говорил, чтобы ты так не делала! Говорю последний раз, потом за ремень возьмусь. Не хватало ещё простуды ко всем твоим болезням. Раздевайся, заворачивайся в одеяло, сейчас разотру», «овощи в следующий раз сам куплю. Модесту ничего доверить нельзя. Принёс отвратительную морковь. Если такую добавить в суп, у тебя потом живот неделю болеть будет», «как где был? За йодом ходил. Он у нас, оказывается, закончился, а у тебя порезы на руках кровоточить начали. Поторопился, рана в боку разболелась». Дмитрий Сергеевич рассказывал ей то, что было интересно слушать, дарил то, что было приятно получать, и даже ругал её так, что после было совсем не грустно. А теперь… Да что теперь? Изабелла чувствовала себя котёнком, которого приютили, вылечили, отогрели, но когда он вырос и начал доставлять проблемы: драть мебель, много есть и орать по утрам – выбросили на улицу. И вот он сидел, одинокий, потерянный и ненужный, и озирался по сторонам, ожидая, когда его затопчет лошадь или забросают камнями хулиганы. Изабелла заставила себя сделать глубокий вдох, но это не спасло её от слёз, которыми она захлебнулась через секунду. Мысли приходили в голову одна страшнее другой. Если бы муж сейчас явился – неважно, с извинениями или с новыми упрёками, – она бы на его глазах перерезала себе горло или выбросилась в окно. И пусть бы жил с таким грузом на сердце! Потом она подумала, что было бы неплохо провести ночь с какой-нибудь красавицей и рассказать об этом Дмитрию – пусть знает, что ей без него было хорошо. Но это было бы очень неприлично и неосуществимо: она растеряла последние навыки знакомств с людьми. Не будет же она себя напрямую предлагать! – Полонский был прав, – вынесла вердикт Белочка. – У меня в голове полный кавардак. И Калерия… Ведь Дмитрий и её бросил! Бедняжка тянулась к нему как к родному отцу! Где его мозги? Под папками о делах с убийствами, кражами и общественными беспорядками, дальше которых он ничего не видит?! Малышка будет обвинять старшую сестру в крахе семьи, а Белла не знала, что ответит. «Да, я сука, потому что не смогла родить мужу наследника?» Или «Да, мне не следовало разговаривать с любовником Евы?» – Одни предатели кругом, – прошептала Белла, встала с кровати, открыла шкаф и залезла внутрь. Здесь висели отцовские рубашки, галстуки и костюмы. – Если бы папочка был жив, он бы с ними за каждое словечко рассчитался! – девушка прижалась щекой к рукаву чёрного пиджака. К сожалению, он уже не хранил в себе аромат миндаля. – С ним я бы никогда не стала такой калекой! При моих-то талантах и характере! – Белочка! – прозвенел голосок сестрёнки. – Где ты? – Что, маленькая? – откликнулась Белла, приоткрыв двери своего пристанища. – Тьфу! – испугалась девочка. – Что ты в шкафу прячешься, как бабай? Там пыльно, потом чихать будешь. Вылезай. Дмитрий Сергеевич пришёл. Она не была посвящена в курс событий. Сестра просто сказала ей, что Дмитрий поживёт отдельно, и у него на то свои причины. – Зачем? Продукты принёс? Пусть оставит на кухне. Я не хочу его видеть. – Какая муха тебя снова укусила? Чем он тебя обидел? – Ничем… Хорошо! – смирилась Изабелла. – Сейчас выйду. Но муж её опередил и сам зашёл в спальню, предварительно помыв руки, почистив зубы и расчесавшись. Пока это было всё, что он мог сделать. Выбор костюма, парфюма, и прочий марафет занял бы очень много времени. – Здравствуй, любимая, родная, милая, самая лучшая в мире жена, – поздоровался Дмитрий и попутно пожалел, что мать в детстве не отдала его в интернат для кретинов. Неужто нельзя было придумать что-то оригинальнее?! – Ты напился, что ли? – заломила соболиные бровки молодая барыня. – Нет, конечно! – Тогда зачем цирк устраиваешь? – Ты, кажется, плакала? – ушёл он от ответа. – Как не плакать от такой жизни? – пожаловалась Изабелла. – Мне идёт третий десяток, а я ничего, кроме потерь и разочарований, не видела. Родители не такого будущего для меня хотели! Как я в детстве стихи читала, какие рассказы писала! Какой любознательной, начитанной и грамотной была! Все гости умилялись: «Будет толк из вашей доченьки!» А весь толк уже к двадцати годам вышел. Превратилась в идиотку! Папочка на меня надеялся. Помню, обнимет и шепчет: «Ты, Белочка, взяла самое лучшее от меня и от мамы. От большой любви родилась, обязательно станешь счастливой. Мир увидишь, успеха добьёшься». Как же! – Ты утрируешь, – ласково улыбнулся Дмитрий. – Мало кто добивается грандиозного успеха к твоим годам. Особенно если начинает с нуля, и если ему выбивают почву из-под ног злопыхатели. У тебя всё впереди. Ты прикладываешь много усилий, постоянно совершенствуешься… – Бла-бла-бла, – передразнила Белла. – Одно да потому. Пустое всё, Дмитрий. Пропала жизнь. Но мне даже не обидно. Остаётся лелеять надежду, что Калерия человеком вырастет. Ты зачем пришёл-то? Вещи забрать? – Изабелла, я… – Дмитрий Сергеевич хрустнул пальцами. Он бы не смог уйти, даже если бы захотел. Он был слишком крепко повязан и слишком много в неё вложил. Костьми лёг, вырастил и вылечил Белюню не для того, чтобы она после жила с какой-нибудь молоденькой лярвой или с жеманным олухом царя небесного. Вкусу своей жены в выборе спутников жизни Ильин не доверял со времён Евы. Он лекарства по тридцать рублей покупал! Про фрукты, овощи, пахучие штуки для ванны, шали, пледы и прочее, даже говорить было нечего! Обеспечить Белле тот же уровень жизни никто не сможет, современные люди мелочны и противны, а допустить, чтобы ей после всего этого дарили копеечные цацки и лечили мёдом с чесноком, – это безумие, непотребство и тихий ужас. Он не позволит загубить ту, ради которой изошёл кровью и потом! Это сравнимо с тем, если бы Белла отдала свои лучшие картины на поругание: трогать грязными руками и топтать ногами. Да-да, Изабелла – его главная достопримечательность и шедевр. Он даже её волосы и оборочки на сорочке по утрам поправлял так, будто делал последние штрихи на произведении искусства. И кто теперь скажет, что он далёк от творчества? Не родился ещё человек, который любил бы эту маленькую истеричку сильнее, чем он. Она ввинтилась в его голову, въелась в его сердце, взяла его за душу тонкими пальцами, растеклась по его венам и оборвалась слезами в груди. – Я понимаю, мои извинения не принесут тебе мгновенного успокоения, – собрался с мыслями Дмитрий. – Но меня терзает совесть. Мне очень стыдно за свои нелестные слова в твой адрес. К сожалению, у меня нет возможности стереть их из твоей памяти, поэтому всё, что мне остаётся, – это уповать на твою доброту. Любую пару рано или поздно настигает затруднительный момент отношений. Не мы первые, не мы последние… – Спустить на меня всех собак, обвинить в том, что я готова умереть за каждого, кто мне симпатизирует, хотя это совершенно не так, обозвать меня лгуньей, интриганкой, и не поддержать после потери нашего ребёнка – это затруднительный момент отношений? Как интересно ты излагаешь свои мысли! – Изабелла, я всегда хотел быть для тебя самым сильным, смелым, надёжным и спокойным. Но на самом деле… Иногда мне кажется, что я не в порядке, – Дмитрия передёрнуло. – С моей службой невозможно постоянно оставаться в здравом уме. Я не беру тебя на задержания и не рассказываю об особо жутких делах, поэтому у тебя может сложиться впечатление, что я изо дня в день сижу в кабинете и подписываю бумаги. Но со мной случалось всякое: то разбросанные по комнате части тела собирал, то нож из своего плеча доставал, то от пулей уворачивался… – Я знаю, – перебила девушка. – Я не железный. Иногда на меня накатывает усталость. Я, как и все, совершаю ошибки и имею пороки. И тот роковой день – тому пример. Клянусь, я не хотел ранить твоё сердце. Когда ты страдаешь, мой мир становится тёмным. – Да со мной кто угодно поживёт – умом тронется, – прошедшая по телу Беллы дрожь заставила её резко вскинуть голову и посмотреть в родные глаза. – А тебя ещё до свадьбы переломало. – Я верю в развитие наших отношений. Пожалуйста, поверь и ты. Если хочешь, мы можем какое-то время пожить отдельно. Но не разводиться. Это было глупое решение, предложенное мною на взводе. Ты можешь на меня за него гневаться, но куда лучше показать величие души и простить. Как я простил тебе утаивание беременности. – Ладно, – измученно согласилась супруга, не зная, правильно ли она поступает. *** Аня сидела на скамейке возле кабака, в котором раньше часто выступала её мама. Час назад девушка вернулась в Москву из деревни; можно было даже сказать, что сбежала, поссорившись с бабушкой. Старушка не скрывала, что ждёт не дождётся, когда наступит середина весны, и они с внучкой будут гнуть спины на огороде, выращивая копеечный урожай, белить плодовые деревья, замазывать щели в окнах дома, и прочее-прочее. Аня не хотела этого так же, как Модест не хотел жить с Верой, или как Белла – рожать ребёнка. Да почему она, дочь известной певицы, при наличии врождённых творческих способностей и дерзкого характера, должна была спускать в отхожее место свои здоровье и молодость, которые ей никто никогда не вернёт?! На примере мамы Аня увидела, что бывало с талантливыми и умными людьми, если их запереть дома в бардаке: потеря интереса к жизни, душевные болезни, пристрастие к алкоголю и самое ужасное – ранняя смерть. Нет, нет и ещё раз нет! Она будет бороться! Ради своего безбедного будущего и ради памяти мамы! Назло Белле, Дмитрию Сергеевичу, Модесту и всем остальным предателям. Однажды настанет время, когда её будет видно и слышно повсюду. А они станут завидовать и грызть себя за то, что когда-то испортили с ней отношения. Аня поёжилась. Город засыпал, лишь одинокие окна в нескольких домах манили своим светом. Неделю назад землю грело солнце и снег таял, но сегодня снова покрыл белоснежным одеялом всё вокруг. Эта вечная зима никогда не закончится! Девушка заплакала. Вот приехала она, а что дальше? Куда идти? К Белле? Нет, это всё равно что на нож. К друзьям? Она перестала с ними переписываться. К Алексею, то ли другу, то ли бывшему любовнику мамы? Она часто оставалась с ним, когда была маленькой. Ну, допустим, приютит он её на недельку, а потом? – Наверное, мне придётся вернуться в деревню, – подытожила Аня. – Нужно накопить денег, придумать, как погромче заявить о себе, написать парочку песен… Ох, господи, – она уронила голову на грудь. – Как я несчастна! Никого на всём белом свете у меня не осталось! Что от бабушки, что от Беллы – никакого ноль. И мамочка ни одного полезного знакомства не завела… За столько-то лет на сцене! – Спасите! – вдруг крикнул кто-то. Девушка не успела рассмотреть, что произошло. Но через секунду из кабака повалила толпа. – Сматываемся! – прорезался сквозь вой ветра ещё один крик. – А в чём дело? – неизвестно к кому обратилась Аня. Но когда раздались звуки выстрелов, ей стало не до вопросов. Она не на шутку испугалась и бросилась вслед за незнакомцами. Но пробежать ей удалось лишь два-три метра – каблук на правом сапоге застрял в дорожной расщелине. Девушка не придумала ничего лучше, как крикнуть: «Помогите!» – Вот суки трусливые, – засмеялся отставший от толпы немолодой темноволосый мужчина. – Далеко собрались? О, – его взор невзначай остановился на застывшей в неестественной позе Анютке. – Что с тобой, каракатица? Каблук сломала? – Он не сломался, а застрял. Помогите, пожалуйста. Он усмехнулся, подал девушке руку и дёрнул на себя. – Спасибо, – поблагодарила Аня. – А что случилось? Почему все побежали? – Потому что идиоты, – ответил мужчина. – Один парень забавы ради принёс пистолет, а они заметили, и в штаны наложили. Хотя он тоже хорош. Увидел, как они испугались, и выстрелил в воздух. Повезло, что жандармов поблизости не оказалось. – Понятно, – слегка разочарованно вздохнула девушка. Она надеялась на что-то поинтереснее. – А можно я с Вами в кабак зайду? Мне одной страшно. – Тебе не рановато по таким местам ходить? – брюнет внимательно посмотрел на свою собеседницу. Глаза у него были тёмными и какими-то печальными. – Нет. Что такого? Я не собираюсь напиваться. Просто погреюсь. – Грейся дома, – осадил мужчина и отвернулся, дав понять, что разговор окончен. Но Аня думала иначе: – А у меня нет дома. – Как так? Где же ты живёшь? – Нигде. Я сбежала в Москву от бабушки, – засмеялась девушка. Но вскоре её смех из весёлого перешёл в истерический. – Зачем? – уже более заинтересованно спросил собеседник. – Она тебя обижала? – Не совсем. Но относилась ко мне как к бесплатной рабочей силе. – Она в деревне живёт? Тогда удивляться нечему. Там нужно пахать от рассвета до заката. – Если кому-то и нужно, то не мне! Я не собираюсь так глупо растрачивать свои молодость, красоту и здоровье! Я хочу быть певицей, как мама! – Вот что, певица, – хохотнул брюнет. – Давай-ка я дам тебе денег на дорогу, и ты уедешь к бабушке. Пока не нажила неприятностей, сидя поздним вечером у питейного заведения с дурной славой, – что-то в лице девчушки показалось ему знакомым, но он изо дня в день пересекался со столькими людьми, что в голове и глазах всё мешалось, поэтому не стал заострять внимание. – Не нужно. Если бы Вы знали, кем была моя мама, то не разговаривали бы со мной в таком тоне! Её все любили и уважали! – крикнула Аня и снова расплакалась. Нервы не выдержали. Почему у всех всё хорошо, а у неё – ужасно?! – Эй, не реви, – забеспокоился мужчина. Он не любил женских слёз, особенно на пустом месте. – Я не грубил, а предложил помощь. Не на улице же тебя ночевать. Прости за вопрос, а что случилось с твоей мамой? Как ты оказалась у бабушки? Он давно должен был сидеть за своим столиком и есть рыбные закуски, а не стоять на обочине дороги, но ему было неудобно бросать плачущую замёрзшую девчушку. – Она умерла, – всхлипнула Анюта. – Может, Вы тоже слышали о ней? Её звали Евой Тайловой. – Серьёзно? Ты дочка Евы? – он не мог понять, почему настолько спокойно отреагировал на столь ошеломляющее известие. Либо чутьё что-то подсказывало ему с самого начала, либо из-за выкуренной недавно травы эмоции притупились. – Аня, правильно? Да, я знал твою маму. При жизни Евы Георгий не верил, что любил её. Не чувствовал «бабочек в животе», не хотел делать романтических глупостей, не особо тосковал, не видя любовницу по два-четыре дня. Он считал, что Ева ему просто нравилась. И немудрено, ведь она была красивой и очень горячей. А после её смерти пришло осознание: он её любил. Оказывается, любил. И она была больше, чем красивой и весёлой. Она была… Необыкновенной, глубокой, неземной. Такие раз в тысячу лет рождаются. – Правда? Вы были её другом? – с надеждой уточнила девушка. – Да. Очень близким, – улыбнулся мужчина, вспомнив, как Ева иногда льнула к нему во сне. В такие моменты они были почти как настоящая парочка. Центральное слово – почти. – Позволь представиться, Георгий Полонский. Можешь обращаться ко мне на «ты». Я – не такая важная персона, как твоя мама, – он ни к месту съехидничал и с опаской посмотрел на Аню: не обиделась ли? – Ева многое рассказывала о тебе. Светлая ей память. Но… Какая бабушка? Я думал, ты осталась жить у Беллы. – Я не хочу иметь с ней ничего общего! Она предательница! Пусть с мужем общается. Я ей ни к чему! Да и братец у неё… Что-то с чем-то, – покривилась Аня, вспомнив поведение Модеста после их первого поцелуя. – Вот в чём дело, – понимающе хмыкнул Полонский. – Ты на неё злобу-то не таи. Она неплохая дама. И правильно, что вышла замуж. Не век же ей в одиночестве куковать. – А можно у тебя переночевать? – спросила девушка. Георгий не поверил своим ушам. У Ани отсутствовало чувство самосохранения? Или Ева не говорила ей, что нельзя никуда ходить с малознакомыми людьми? – А ты меня не боишься? Ведь я очень взрослый и не очень трезвый. – А должна? – её голос не дрогнул. – Ты представляешь для меня опасность? – Нет, – застыдился Полонский. – Но твоё поведение кажется мне странным. – У меня выбор невелик: либо пойти к тебе, либо дальше мёрзнуть на улице. Я тебе не помешаю. Просто лягу спать, а утром… – девушка замолкла. Как же ей не хотелось это говорить! Но придётся: – уеду к бабушке. – Ну, пойдём, – согласился Георгий. – Я планировал ночью собрать гостей. Но раз такое дело, придётся перенести посиделки. *** Утром Георгий проснулся от грохота. Вскочив с дивана, не обув тапочек и не застегнув пуговиц на старой рубашке, которая годилась только для сна, он выбежал в коридор. В голове вспыхнуло одно-единственное слово: «девчонка». Что она уронила и не расшиблась ли сама? Ответы на вопросы пришли, едва он увидел настежь открытую дверь кладовки. Идиот! Как он мог забыть её запереть? Георгий пошёл дальше. Аня сидела на полу, потирая покрасневшую коленку. Рядом валялась разбитая глиняная статуэтка. – И как это понимать? – спросил он. – Зачем ты сюда полезла? Кто тебе разрешал? – Прости, – ответила Аня, и Георгий понял, что она почти плачет. – Мне было очень интересно. Я не хотела ничего разбивать. – Понятное дело, что не хотела. И не починить уже, – вздохнул Полонский, ещё раз посмотрев на осколки. – Ты не представляешь, какая удача тебе выпала. В мою творческую мастерскую крайне редко кто-то заходит. – Ты не будешь на меня орать? – поразилась Анюта. – А смысл? – Ты скульптор, да? Настоящий? – она забегала глазами по полкам, горшкам и инструментам. – А как давно ты этим занимаешься? А ради денег или для души? Георгий снова поразился храбрости и общительности своей новой знакомой. Мало того, что она пошла домой к первому встречному горожанину, годящемуся ей в отцы, так ещё наутро уходить не спешила. И разговаривала с ним приветливо, без тени робости. – Для души. Хотя твоя мама советовала мне начать на этом зарабатывать. – Значит, она тоже видела? Сдаётся мне, вы были не просто друзьями, – догадалась гостья. – И Белла говорила, что мама ей изменяла. – Не выдумывай. Ева была приличной женщиной. – Да ладно, я нормально к такому отношусь. Тем более, Белла первая спуталась со своим жандармом. Но интересно, почему мама нас с тобой не познакомила. – Давай не будем об этом? – попросил Полонский. Он понял, что в их встрече не было ничего удивительнейшего. Рано или поздно Аня должна была прийти туда, где её мама проводила много времени в последний год своей жизни. А он там постоянно околачивался. Они бы точно заметили друг друга. Это был лишь вопрос времени. – Не хочешь покормить свою гостью? – спросила Аня. – Я рассчитывал, что ты уедешь до моего пробуждения, – хамовато ответил Георгий. Возня с малолетней девочкой абсолютно не входила в его планы. А если кто-нибудь узнает, что она здесь? Например, Изабелла? Да она сразу доложит обо всём мужу, а тот найдёт основания выслать его в Сибирь! Непомерно высокая плата за проявленную доброту к дочери своей покойной возлюбленной. – Представь, что бы сказала мама, узнав, что ты меня выгоняешь! Почему мне нельзя ненадолго остаться здесь? Тебе жалко места? Я буду тебе помогать: убираться, готовить… – Потому что это неправильно! – Георгий не мог подобрать слов. Ситуация выглядела дико. – Ты должна жить либо с родственниками, либо с друзьями, но не с чужим мужчиной! Ко мне часто приходят приятели. Как я тебя им представлю? Да и женщины… – Конечно! – всплеснула руками Аня. – Правильно! Пусть дочь твоего покойного близкого человека сидит в глухой деревне, на станции или на свалке. Тебе ведь всё равно! У тебя другие заботы: нужно собрать вокруг себя побольше подстилок… – Немедленно перестань мне грубить! От горшка два вершка, а такие концерты устраиваешь. У меня нет перед тобой никаких обязательств. Мы друг другу – никто. И если тебе так нравится приплетать маму, она бы не хотела, чтобы ты связалась с таким человеком, как я, – Полонский уже пожалел, что привёл пигалицу в свой дом. – Дело даже не в женщинах. Просто существуют определённые нормы, против которых идти нельзя… – А кто их устанавливает? – крикнула Аня и вновь расплакалась. Не нарочно, нет. Так получилось. Что ещё делать, когда никому не нужна? Все отовсюду исторгают, как чужеродное тело! – Чего ты боишься? Я не собираюсь с тобой спать! Мне всего-навсего нужен приют на первое время. Я попозже что-нибудь придумаю. – Что придумаешь? – уточнил Георгий. – Купишь себе жильё? У тебя в Москве, кроме Беллы и её семьи, никого нет. Что тебе мешает вернуться к ней? Через «не хочу», – отчеканил он, заметив, что гостья возмущённо приоткрыла рот и раздула ноздри. – Годика два потерпишь, а после выйдешь замуж и переберёшься на территорию мужа. Белла подберёт для тебя хорошую партию; возможно, даже дворянина. – Понятно всё. Прости, – извинилась гостья, а затем произнесла слова, которые пронзили сердце Полонского, как гарпун: – Как жаль, что нас с мамой никто по-настоящему не любил. Она ушла на покой, разочаровавшись в жизни и в людях, и меня будет ждать то же самое. Ответь, чем мы хуже других? – Вы не хуже, – сказал мужчина. – Я не умею утешать, не обессудь. Но в моём сердце Ева и всё, что с ней связано, занимают особое место. Знаю, что буду ругать себя за это, но… Бог с тобой, оставайся! – через мгновение его внутренний голос заорал: «Что ты делаешь, идиот старый! Зачем? Совсем мозги прокурил! Она принесёт тебе кучу проблем!» – Но, подчёркиваю, ненадолго! И обязательно напиши бабушке, что с тобой всё в порядке. – Точно? А ты не будешь каждый день причитать? – Только ради светлой памяти твоей мамы. Располагайся в спальне, а я буду ложиться на диване в гостиной. Будь паинькой. Никакого шума, бардака и мельтешения перед глазами. И не теряй времени, начинай прямо сегодня подыскивать друзей, к котором потом сможешь переехать. – Я уже нашла друга, – ядовито улыбнулась Аня. – Я не гожусь тебе ни в друзья, ни в опекуны, – не оценил её дерзость Георгий. – Не подменивай понятия. Я – просто знакомый. Девушка сделала вид, что согласилась, но, когда он отвернулся, показала ему в спину язык. *** – А откуда у Вас ружьё? Это законно? – спросила Алёна, двигаясь по лесу в сопровождении Архипа, Иосифа и маленькой Дарьюшки, названной так в честь Дарьи Григорьевны Оболенской. – Нет, – не стал врать глава семьи Беляевых. – Я приобрёл его обманным путём. – Но ты, красавица, на папу зуб не точи, – вступился за отца Ёся. – В этих местах без ружья как без рук. По зайцам и диким уткам пальнуть, разбойников напугать… – Разбойников? – побледнела Алёнушка. – Ёся, держи язык за зубами, – строго посмотрел на сына Архип. – Алёна и так с наступлением сумерек из комнаты выйти боится. Вот здесь остановимся. Компания посмотрела вокруг. На подтаявшем снегу лежали волчьи и лисьи следы. Всюду красовались берёзки. В колючих ветвях ёлок можно было заметить беличьи гнёзда. – Иосиф, мы с тобой будем рубить деревья, а девочки пусть отдохнут. Алёнушке не нравились ни вырубка леса, ни охота на зверушек, но она понимала, что по-другому крестьянским семьям не выжить. Её отец тоже таким занимался. Дарьюшка подбежала к ней и обняла. Девочке сразу приглянулась эта милая гостья. Отличная хозяйка и настоящая сказочница – перед сном Алёна рассказывала им с сестрёнкой о дальних странствиях, бабе Яге и Кощее. – Давай побегаем вокруг деревьев? – предложила Даша. – Спроси у папы, можно ли? – ответила Алёна. – Он велел нам оставаться здесь. – Пожалуйста! – тряхнула рыжими волосами её маленькая подружка. – Мы ведь чуть-чуть. Он оглянуться не успеет, как мы вернёмся. – Будь по-твоему, – согласилась Алёна. Она не умела отказывать деткам. Они резво побежали по заснеженной дорожке. Девичий смех разлился в воздухе серебряными трелями. – Куда вы? – почувствовал тревогу Архип, на секунду отвлёкшись от своего занятия. – Вернитесь! Здесь может быть опасно! Алёна обернулась на окрик, но через мгновение земля под её ногами расступилась, и она почувствовала, что летит в пропасть. От резкой боли потемнело в глазах и перехватило дыхание. Пошевелиться было невозможно. Бедняжка пронзительно закричала. Единственное, что она поняла, – это то, что угодила в яму. Она попыталась осмотреться, с ужасом ожидая, что заметит торчащий из груди кол или другую несовместимую с жизнью травму, но нет. Боль сконцентрировалась в ноге. Сделав над собой нечеловеческое усилие, девушка потянулась, схватилась за коленку и увидела, как пальцы обагрились кровью. – Алёна! Алёна! – раздалось сверху. – Ты как? Жива? – Да, – откликнулась пострадавшая. – Но встать не могу. На неё смотрели Архип и Иосиф. В их глазах был заметен непередаваемый ужас. – Ёлки-палки, – высказался парень. – Точно что-нибудь себе сломала! Пап, что это за яма? Ловушка какая-то? – Похоже на то. Мы с мамой не просто так просим вас быть осторожными во время прогулок! – рассердился родитель. – Но сейчас не до разговоров. Надо Алёну вытащить. Дашенька рвалась помочь подруге и плакала, чувствую свою вину в случившемся. Кто её за язык потянул? «Давай побегаем вокруг деревьев…» Добегались! Как её доставали на поверхность, Алёна не помнила. От боли она была в полубессознательном состоянии. А окончательно пришла в себя уже в знакомой избе на тёплой печи. Рядом копошилась Ольга: искала в аптечке мазь и йод, поправляла подушки и приговорила что-то вроде: «Господи, угробили девочку!» – Тёть Оля, – позвала бедняжка. В присутствии этой женщины её сочувствие магическим образом улучшалось. – Тише, всё хорошо, – отозвалась хозяйка дома. – Вот тебя угораздило! – Это я виновата, – размазывала слёзы по щекам сидящая на полу Даша. – Вовсе нет, – возразила Алёна. – Я сама захотела побегать и упала. – Какая разница, кто прав, а кто виноват? – встрял в разговор крутящийся рядом с матерью Иосиф. – О другом думать надо. Нога сломана и неизвестно когда срастётся. – Молчи уж, коли приободрить не можешь! – разозлилась Ольга. – Через три месяца всё заживёт. – Три месяца? – ахнула Алёнушка. Она будет практически обездвижена на такое длительное время?! Не сможет самостоятельно вставать, гулять, мыться, не говоря уже о готовке, уборке и другой помощи гостеприимным хозяевам?! Такое ей и в страшном сне привидеться не могло! Нет, она не станет сидеть на чужой шее! Нужно уговорить Ольгу отправить её в Петербург, но… Она мужу и здоровой красавицей не очень-то была нужна. А калекой – подавно. – Больше, – мотнул головой Ёся. – Такие серьёзные переломы без надзора врача могут до двух лет срастаться. – Иосиф! – прикрикнула мать, хотя осознавала, что сын прав. Обязательным условием для быстрого заживления переломов являлось отсутствие нарушение и осложнений. За этим должен следить специалист, но где его взять посреди лесной чащи? Сбагрить Алёну в больницу они тоже не могли. На это нужны деньги, да и как она там будет одна? – Как же так? – заплакала девушка. – Нелепая случайность поделила мою жизнь на «до» и «после». Превратила меня в страшную обузу! – Скажи спасибо, что жива осталась, – не разжалобился Иосиф. – Та ловушка предназначалась для поимки крупных животных. Ты могла не только ногу, но и шею сломать. – А вы с отцом куда смотрели? – разошлась Ольга. – Вам не то что Алёну с Дашенькой, а даже дохлого кузнечика нельзя доверить! – Прости, мама, что у нас с папой не было времени приглядывать за нашей дорогой гостьей! Нам нужно было рубить дрова, чтобы вся наша семья от холода не околела. – Не ругайтесь, – слёзно попросила Алёна, которой не хотелось становиться яблоком раздора. – Ладно, Ёся, – вняла её мольбе Ольга. – Не будем расстраивать девочку. К ночи Алёне стало получше. Она по-прежнему сидела на печке и не шевелила замотанной во множество тряпок ногой, но уже перестала плакать и думала, что будет делать дальше. Самоубийство как выход из ситуации девушка не рассматривала. Делать это в чужом доме, рядом с близкими друзьями покойных родителей своего любимого мужа и с их маленькими детьми, – свинство. Лучше взяться за вязание детской одежды и отдавать её нуждающимся семьям, в честь Владика и их общей с Модестом погибшей малышки. Но где взять столько ниток? Ведь на них нужны деньги. Попросить у Константина Борисовича? Нет, если она ему напишет, он обязательно расскажет об этом Модесту, а дальше пошло-поехало. Алёна не хотела, чтобы супруг видел её в таком состоянии. Бога ради, пусть она останется в его памяти «светлой малюткой лета», «нежным наваждением» и «единственной, с кем он отдыхал душой». Но только не больной уродиной! Поздно ночью на кухню пришёл Иосиф. Спросил, не замёрзла ли она, получил отрицательный ответ, глотнул воды из кувшина и собрался уходить, но был остановлен неожиданным вопросом: – Иосиф, скажи, если бы твоя невеста или жена получила такую травму, ты бы остался с ней? – «Снова она за своё, – подумал парень. – В мыслях и на языке – только муж и его одобрение. А тот о ней и не вспоминает». Чтобы получить прямой ответ, задавай прямой вопрос, – вслух сказал он. – А не ходи кругами. Твой супруг – аристократ. Такие, как он, с детства привыкли к лучшему. И женщины им нужны под стать: голубых кровей, утончённые, умные и обеспеченные. Ты – такая? – Нет, – еле слышно ответила собеседница. – Тогда какого лешего надоедаешь мне одними и теми же разговорами? – Но ведь он женился на мне… – Женился, да, – насмешливо согласился Иосиф. – И где ты теперь? В лесу, в чужом доме. Кабы не отец, замёрзла бы насмерть. И даже могилы бы не было. – Значит, мне нужно насовсем выбросить его из головы? – Молодец, сообразила. Алёне было очень больно. Слова еле-еле ложились на язык. Разве она была способна забыть того, кто поселился на глубине её сердца? Чувства прожигали её раскалённой плетью до самых внутренностей; что сейчас, что в первый день её пребывания в петербургской усадьбе. – А ежели не получится? – задала она резонный вопрос. – Вы, девушки, любите всё приукрашивать. Почему не получится? Хочешь, я тебя с Васькой познакомлю? Он очень хороший парень! В ближайшем посёлке отсюда живёт. Сейчас холодно и дорога скользкая, особо к нам не наездишься, а летом, если поладите, хоть через день будет тебя навещать. А как выздоровеешь и на ноги встанешь, сможешь навсегда к нему переселиться. – Я не хочу, этот человек чужой мне… – воспротивилась Алёна. – Ты сразу-то не отвергай моё предложение. Подумай о своём будущем! Он не скряга и не лентяй. Не пьёт и на женщин руку не поднимает. Да и ежели обидит, ты всегда сможешь пожаловаться мне или отцу. Уж мы за тебя вступимся! Дом ему по наследству достался, есть огород в десять соток. Будешь хозяйством заниматься. Днём – земельным, ночью – мужским. – Иосиф! – задохнулась от стыда Алёна. – Да, не будешь купаться в роскоши и сидеть сложа ручки, как в Петербурге. Но ты и не чистокровная барыня. От судьбы не убежишь. Мужчин надо по себе выбирать. А чтобы муж не мучился и не искал тебя, напиши ему обо всём: мол, так сложились обстоятельства, я буду жить в новом месте с другим мужчиной. Девушка не могла поверить, что посторонний человек расписал за неё всю её дальнейшую судьбу. Но с другой точки зрения, какой же он посторонний, если они делили пропитание и крышу над головой? На месте Иосифа любой бы стремился стряхнуть со своих плеч приживалку. С ней даже дворяне поступали в схожей манере, хотя у них места и еды было побольше, и проблем она им доставляла поменьше. В четыре часа утра, захлёбываясь слезами и немыми стонами, Алёна принялась за самое бессчастное письмо в своей жизни. Оно давалось ей даже труднее, чем «предсмертная записка» в пятнадцать лет. «Здравствуйте, Константин Борисович. Это Алёна. Не знаю, что происходит в Вашем имении, но если Модест уже вернулся и намерен меня найти и попросить прощения, пожалуйста, передайте ему, что это напрасно. В родной деревне меня уже нет. Я уехала очень далеко и живу в другой семье. Не тужите обо мне. Я сыта, одета, в тепле. Меня здесь не попрекают и не обижают. Надеюсь, так будет и дальше. Я очень любила Вашего внука и люблю до сих пор, желая ему всего самого светлого и доброго, но жить с ним дальше не смогу и предательства не прощу. Пусть ищет барышню себе под стать. А меня хотят посватать к простому и хозяйственному местному парню. Ещё раз спасибо Вашей семье за всё. Если же Модест обо мне не вспоминает, не скучает и не думал отправляться на поиски, просто забудьте о письме и ничего ему не передавайте. Спасибо за прочтение. Прощайте». *** Через неделю Модест снова рыдал, вцепившись пальцами в волосы и раскачиваясь взад-вперёд на табуретке. Он старался не издавать всхлипов. Слёзы впитывались в рукав его по-королевски красивого камзола. Оттого, что эмоции в полной мере не находили выхода, парень вскоре начал мычать, ломать себе руки и трепать воротник зубами. – Как же так? – в который раз спросил он, совершенно по-детски вздёрнув брови. – Пап, не надо, – замолвил слово Владик, который, как обычно, сидел рядом. Модест плохо осознавал написанное в письме. По какому праву какие-то простолюдины хотели отдать чужому мужчине его Алёнушку? Почему она позволяла им это? Неужели предатель-муж настолько противен ей, что она лучше пойдёт в объятия незнакомца? – Суки! – прохрипел юноша, сдавив себе горло обеими руками. – Почему… Алёна… Я ведь не смогу её защитить! Где она теперь? Свидимся ли мы когда-нибудь? – Я тебя люблю, – прошептал Владик, погладив отца по плечу. Двери спальни отворились. Пустоту проёма заполнил нагружённый сумками Константин Борисович. Модест вытаращил глаза. Он подумал, что дедушка собрал его вещи, чтобы отправить его в сумасшедший дом, и сразу прижал к себе Владика – так резко и крепко, что тот запищал, как маленькая морская свинка. – Ну что, страдаешь? – спросил дедушка. Он не хотел показывать внуку письмо. Боялся его реакции. Но просто не мог этого не сделать. – Хватит, Модест. Лучше посмотри, что у меня для тебя есть, – он раскрыл первую сумку. Там оказались заграничные сладости: засахаренные фрукты, зефир, монпансье, мармелад и шоколад различных сортов. – А в других сумках – наряды. И книги, но только те, что тебе нравятся: о путешествиях, пиратах, золотоискателях и археологах. Я хочу, чтобы ты увидел, как я тебя ценю. А то мы совсем чужими стали. – Да какие наряды, дедушка? У Вас одно на уме! Как мне быть?! Как пережить разлуку с Алёной? – уже без страха крикнул внук. – Собери волю в кулак и послушай меня внимательно, – Константин Борисович присел перед воспитанником на одно колено, чтобы посмотреть ему в лицо. – Во-первых, помнишь пословицу «за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь»? – Дедушка! – взвыл парень. – Опять Вы за своё! – Во-вторых, все эти Веры, Алёны, подружки, любовницы и даже жёны – проходящее и уходящее. Случайные пассажирки в многолюдном поезде под названием «жизнь». Я знаю об этом, как никто другой. У меня женщин было столько, что я уже всех их имён не вспомню. Они тебя сегодня любят, а завтра – нет. И с друзьями – та же история. У меня за всю жизнь из преданных и интересных соратников только Кирилл был. И тот недавно на меня с кулаками набросился. Я, слава богу, пока здоров и крепок, но и меня однажды не станет. А знаешь, кто останется с тобой на всю жизнь? Твой сын, Модест. Даже если он, повзрослев, уедет далеко-далеко, ты всё равно будешь чувствовать невидимую нить между вами, и знать, что он напишет, вернётся, поможет тебе, подбодрит. Что вы есть друг у друга, – в уголках глаз пожилого мужчины стали собираться слёзы. – Я похоронил Влада, так и не наладив с ним отношения. И с тех пор, клянусь, ни прошло и дня, чтобы я об этом не вспомнил и не пожалел. Я его очень люблю. И мне его безумно не хватает. Учись на моих ошибках, внук. Полюби своего ребёнка всем сердцем, и тебе это вернётся в десятикратном размере. – Я его люблю так, что душа замирает, – дрожащими губами прошептал Модест и поцеловал Владика в лохматую макушку. – Он самый прекрасный мальчик на свете! Ласковый, добрый, в меру шалунишка, – в ответ сын ещё плотнее прижался к нему. Если бы он был размером с пушинку, то попросил бы папу спрятать его в своём кармане или в волосах, чтобы они никогда не расставались. – Не глупи и не ссорься со мной, родной, – продолжил дедушка, с улыбкой смотря на преисполненную нежностью сцену. – Будешь дельным человеком, буду тебе помогать и обеспечивать, пока силы есть. А будешь бездельником слабохарактерным, продолжишь пить, рыдать и пугать Владика своими истериками, закончишь жизнь в психиатрической больнице. – Хорошо, – проглотил колючий ком в горле внук. – Я уже говорил, что соглашусь на что угодно, лишь бы остаться с сыном. – Знакомить я тебя впредь ни с кем не стану. Вижу, что тебя это раздражает, да и барышням невелика радость водить дружбу с официально женатым молодым человеком. И если факт женитьбы до поры до времени возможно скрыть, то Владика – нет. А Кирилла обязуюсь вернуть, если ты будешь себя нормально вести. – Правда? – переспросил Модест. Конечно, эта новость не сможет ему помочь забыть об Алёне. Но хоть будет, с кем поболтать и посмеяться. А может, Кирилл предложит новые пути решения проблемы, подскажет, с кем связаться, чтобы выйти на след беглянки. – Чего не сделаешь ради любимого внука? – пробурчал Константин. Было видно, что он не восторге от своего предложения. – Спасибо, дедушка, – выразил благодарность Альберт. – Мы с Владиком Вас любим. *** Аня быстро освоилась в доме Полонского. Не успел он оглянуться, как она стала держаться здесь как маленькая хозяйка: готовила подгоревшие оладьи на прогорклом масле, гордо называя сие месиво завтраком, подметала ковры, проветривала комнаты, а однажды даже встретила Георгия словами, которые он ещё не слышал ни от одной женщины за всю свою долгую жизнь: «Где ты так долго ходишь? Пойдём ужинать, всё остывает». Полонский чувствовал, что это странное товарищество преобразило его в лучшую сторону: он стал реже пить и употреблять, не устраивал посиделок с наркоманами и блудницами, начал следить за своим здоровьем, обуславливая это тем, что «он теперь живёт не один и не может загибаться на глазах у ребёнка». Тем не менее, всё это было неправильно. Мужчина боялся, что однажды кто-то узнает местонахождение Ани, и у него будут огромные проблемы. – Когда ты собираешься съезжать? – спросил он утром, сидя на прокуренной кухне напротив своей шальной компаньонки. На Ане была полупрозрачная блузка с пятном от кофе, яркие чулки, пластмассовые серёжки в ушах и ожерелье из цветного стекла на шее. Она абсолютно его не стеснялась, просила дать ей прикурить, кривила свой детский профиль, частенько показывала ему язык, громко смеялась, ела будто поросёнок: опрокидывая на себя половину содержимого тарелки, а Полонскому казалось, что он наблюдал за обострением душевного заболевания маленькой девочки, что было жутко. – Когда рак на горе свистнет, – ответила Анюта, нанизав на вилку кусок жареной картошки. – Слушай, а у тебя дети есть? – Теперь есть, – вздохнул Георгий. – Я тебе кто угодно, но не дочь, – фыркнула девушка. – Серьёзно, есть? – Может быть, – неопределённо ответил Полонский. – Но я не знаю об их существовании. А почему тебя это интересует? – Да так, – карие девичьи глаза скользнули по мужественной фигуре. – Мужчина ты видный: красивый, солидный, с жильём. Не понимаю, почему у тебя личная жизнь не сложилась. – Красивый, солидный, говоришь? Сразу предупреждаю, не влюбляйся в меня, Анютка. Господи, что он наделал? Привязал к себе малолетнюю дочь своей покойной любовницы! Она ведь, наверное, даже нецелованная, ничего слаще морковки не пробовала. Случаи, когда такие пигалицы вспыхивали страстью к своим учителям, к попечителям или к друзьям родителей были сплошь и рядом! И Георгий понятия не имел, что предпримет, если такое случится с Аней. – Ой, зачем ты мне нужен! Я в брата Беллы влюблена. Знаешь его? – Да, мы как-то пили вместе. Иван, кажется? Такой худощавый, светловолосый. – Какой Иван, бестолочь? – Анюта обиженно оттопырила нижнюю губу. – Альберт-Иоанн-Модест! – Как мудрёно, – усмехнулся Полонский, потянувшись за спичками. – Ванька, он и есть Ванька. Так у него вроде есть жена и ребёнок? – Ну да. Вряд ли он когда-то ответит мне взаимностью, но я уже смирилась. – Давай вернёмся к главной теме: ты ищешь себе жильё? – Я тебе мешаю? – вопросом на вопрос ответила Аня. Ей понравился Георгий. Как и все в окружении её мамы, он оказался интересным, смешным, творческим. Разрешал ей терзать свою гитару, пересаживать цветы на подоконнике, переодеваться в платья, купленные для своих скульптур. Но только не трогать сами скульптуры. Девушке было обидно, но она надеялась, что однажды данный запрет будет снят. – Я готовлю, убираюсь, стараюсь тебе не надоедать. Благодаря мне ты ничего по дому не делаешь. И всё равно, Аня, пошла вон, да? Полонский промолчал. Ну КАК он мог попирать несчастную сироту? У неё же ни кола ни двора! Она хреново справлялась с уборкой и готовкой, но только потому, что раньше этому не училась. Невооружённым глазом было заметно, что девчонка очень старалась. Позавчера она даже постирала и повесила на сушилку занавески. С них натекло столько воды, что потом Полонскому пришлось ходить по ванной комнате в галошах, но это того стоило. Но всякий раз, когда Георгий видел её расчёску на краю раковины, его охватывала паника. А что дальше? Колготки на спинке стула? Баночки с кремами на полках? Запах духов и длинные каштановые волосы по всему дому? Он не нанимался ни в отцы, ни, наипаче, в мужья! Зачем делать из своей жизни неразбериху и комедию? – Ты не должна жить с потасканным наркоманом! – выпалил мужчина свой главный аргумент. – Ты ведь меня совсем не знаешь! А вдруг я очень злой? Вот захочу что-то плохое сделать и сделаю. А ты от меня не ожидаешь и помешать не успеешь. – Хватит меня пугать, – улыбнулась Аня. – Не такой ты человек. – Как скажешь, – развёл руками Полонский. *** – Проходи, дорогой гость, – шаркнул ножкой Иосиф, освободив дверном проём. Алёна приподняла с печи своё онемевшее тело и отложила спицы. Её пальцы побаливали от вязания, потому что последнюю неделю она только им и занималась, а в глазах рябило от разноцветных ниток, петелек и стёжек. – Вот наша мастерица, – улыбнулся Ёся. – Я же говорил, что она настоящая красавица. Вслед за ним в избу вошёл русоволосый парень лет двадцати двух. Он был ниже и худощавее Иосифа, но черты лица у него были мягче, а глаза – добрее. В руках гость держал букет цветов. Алёна сразу поняла – сватают! И, испугавшись, позвала тётю Олю. – Что случилось, деточка? – прибежала на кухню женщина. – О, здравствуй, Вася. Давненько ты к нам не захаживал. Как сам, как бабушка? Жива-здорова? – Спасибо, всё хорошо, – стеснительно ответил парень. – Ёся, почему ты не предупредил, что собираешься позвать в гости друга? У нас неубрано и на стол поставить нечего. Подождите немного, я испеку печенье. – Мама! – шикнул сын. – Опять ты за своё! Я пригласил Ваську не печенье есть, а с Алёной познакомиться. Вася, посмотри, какая девушка. Деревенская, простая, красивая! А хозяйственная-то какая! Провалиться мне на этом месте, если она хоть что-то по дому не умеет делать! Готовит, убирает, стирает, штопает, шьёт, вяжет, ухаживает за садом и огородом. Хорошо читает и пишет, речь грамотная, слушаешь – и будто ручеёк плещется… – Сынок, можно тебя на пару слов? – с тенью злости спросила Ольга и, отведя отпрыска в угол, зашептала: – Ты сбрендил? Девочка только-только в себя пришла, а ты её сватаешь к какому-то обормоту! – Почему обормоту? Васька – нормальный парень. – Что же в нём нормального? Не работает, матерится и на базарах фрукты подворовывает! – Подворовывает он не от хорошей жизни, – заступился за друга молодой человек. – Отец, например, ружьё обманным путём приобрел, но ты ему это в упрёк не ставишь. А в остальном: непьющий, сноровистый, незлобный. Имеет дом, огород. Что ещё нужно? Лучше бы спасибо сказала, мам. Я хочу лишний рот с твоей шеи спихнуть. – В кого ты такой охальник? – нахмурилась родительница. Хотя знамо дело, в кого! – У девочки никого не осталось, кроме нас! Она очень тихая, послушная, ест мало. Неужто мы её не выходим? Или ты пред её красотой не устоять боишься, вот и хочешь сбагрить её с глаз долой? – Ну и мысли у тебя, маменька! – воскликнул Иосиф и пошёл к гостю. – Что ты стоишь, Васька? Поговорили бы с Алёной промеж собой. – Непривычно мне с такой красавицей беседы вести, – стушевался Вася, но, превозмогая себя, двинулся к печке и достал из кармана штанов красивую коробочку. – Ого! – опешил Ёся. – Ты сразу предложение делать собрался? Так нельзя, друг. Нужно сначала узнать друг друга. Ольга поднесла ладонь ко лбу. Что эти балбесы делают?! Какое предложение?! Алёна – законная супруга дворянина! Внука Константина Оболенского! Это может закончиться тем, что всю их семью сошлют или расстреляют. Не было печали, так черти накачали! – Нет, – ответил Вася. – Это не кольцо. Это просто… – Коробка, – продолжила Алёна, открыв подарок. Там было пусто. – Да, коробка, – простодушно кивнул гость. – Красивая! Её можно использовать для хранения монеток, таблеток или бисера. – Вот дурак! – выдохнул Иосиф. Все его россказни о положительных качествах новоиспечённого претендента в женихи провалились в тартарары! – Ты чего меня позоришь?! – Что ты! – замахала руками Алёнушка. – Не кричи на гостя, Ёся! Очень милый и полезный подарок. Спасибо большое, Василий. – Зачем так строго? Можно просто Васенька, – физиономия парня расплылась в улыбке. – Или Василёк. Как ты умудрилась сломать ногу? – Упала в яму во время прогулки, – ответила девушка. Внутри у неё всё истекало горючими слезами. Она не имела права разговаривать с чужим мужчиной! Это грязно! Но её внушаемая и добросердечная натура не могла противостоять науськиваниям лукавого Иосифа. Такие, как он, могли сделать что угодно с такими, как она: хоть заставить отречься от любви, хоть затащить в постель, хоть выдать замуж за первого встречного. – До свадьбы заживёт, – засмеялся Ёся. – Мам, ты что-то про печенье говорила? Замешивай тесто. А я самовар поставлю. *** – Владик, хватит вертеться! – попросил Модест сына, попытавшись удобнее устроиться среди горы подушек. – Что ты как червь в заднице! – и перевернул страницу «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона. Но сосредоточиться на чтении ему было трудно. Голову не покидали мысли об Алёне и Белле. Недавно сестра написала ему о том, что всё-таки потеряла ребёнка, и это дурно сказалось на их отношениях с Дмитрием Сергеевичем. Как жаль! Почему у неё ничего не ладилось? – Ложись спать, – Модест потрепал сына по волосам. Тот клевал носом, но не хотел засыпать без него. – Я погашу свет и тоже вздремну. – Пап, у меня голова болит, – пожаловался Власлик, потерев глаза и зевнув во весь рот. – Неудивительно. Ты весь день кричал, как недорезанный, и носился, как угорелый. Иди сюда, – Модест прижал к себе укутанного в банный халат птенчика и поцеловал его в лоб. – Да у тебя жар! Быстро под одеяло! Сейчас я дам тебе микстуру. – Не хочу, она голькая. – А что поделать? Все лекарства такие. Медикаменты Модест предпочитал держать под рукой, чтобы лишний раз не выходить из комнаты, не шуметь и не тревожить остальных обитателей усадьбы. Поэтому скоро разложил всё необходимое на стуле возле кровати и принялся поить сына вязкой субстанцией с неприятным запахом. Тот отбивался и отвёртывался. – Не будешь лечиться – сдохнешь! – отрапортовал молодой отец. Испуганный мальчик открыл рот, чтобы погромче закричать, и туда сразу полилась микстура. – Тихо! Дедушка услышит, проснётся, ругаться будет. Но Константин Борисович, как оказалось, не спал. Через десять минут он зашёл проведать своих дорогих воспитанников и сразу был посвящён в курс событий: – Дедушка, наш дурачок заболел, а лекарство принимать не хочет! – Ууу, бедный, – Константин погладил правнука по голове. Мальчик потянулся к нему, как к союзнику, сделав вид, что до глубины души обижен на истязателя – отца. – Чем ты его поишь, Модест? Микстурой? Что за деревенские средства? Ты бы ещё молоко с чесноком вскипятил! Завтра я пошлю кого-нибудь за лучшим в городе доктором. Он привезёт и приятные на вкус порошки, и леденцы, и всё что нужно. – Народные средства бывают очень действенными, – не согласился Модест. – Вот Алёна… – Снова началось, – вздохнул Константин Борисович. – Дедушка, ну можно мне уехать? – Куда? На Кудыкину гору? В письме чёрным по белому написано: в деревне Алёны нет. – Да мало ли, что это за письмо! – въелся внук. – Почерк как у Алёны, да… Но её могли заставить написать это! Я не верю, что она отреклась от меня по доброй воли! Она дышала мной! Никого и ничего более не замечала! Вы не видели, как она смотрела на меня по утрам… – Зато я прекрасно видел, в каком состоянии она была перед своим отъездом! Оставь девочку в покое! Она знает, что двери усадьбы всегда открыты для неё. Захочет – приедет. А навязываться не нужно. Тебе это не по статусу! – Какой Вы чёрствый! – заявил Модест и сразу осёкся. – Да, я самый ужасный человек на свете; и для тебя, и для остальных. Только от моих денег и покровительства вы, добрые, бескорыстные и честные, почему-то не отказываетесь. Сколько раз повторять? Если уж живёшь за мой счёт и в моём доме – живи по моим правилам. Модест понурил голову. Что он мог ответить? К самостоятельной жизни он не был приспособлен, зарабатывать деньги не умел и не хотел. Он нелеп, истеричен, экзальтирован, сумасброден! – Я забочусь о тебе. И не собираюсь отпускать тебя невесть куда, чтобы ты пропал без вести, наткнулся на разбойников или заболел в дороге. Всё понятно? Кстати, вот что расскажу: сегодня я приказал своим людям привезти в имение Кирилла. – Правда? – обрадовался парень. – А они что? – Они привезли. Но не того, – усмехнулся Константин. – В каком смысле? – В прямом. У меня за всю жизнь было много приближённых, которых я впоследствии выслал на свои клочки земли или в деревни. Среди них были Кирилл Моков, Кирилл Колесников… Всех не удержал в памяти. Вот эти олухи мне Колесникова и привезли. Сто лет его не видел! И немногое потерял. Он сам обо мне забыл. Поздоровались, посмеялись, расстались на мирной ноте. А вопрос про Никольского остался открытым. – Как так? И что будет дальше? – затараторил Модест. – Ну, что-что… Будут выслеживать нашего идиота. Землю носами рыть. Это всё ради тебя, мне он нужен как сто рублей убытка. И чтобы впредь не посмел говорить, что я плохо к тебе отношусь! – Да я и так не смею, – испустил вздох воспитанник. *** Полонский смотрел в светло-карие глаза своей маленькой подружки и поражался её стойкости. Она его не боялась. Он чувствовал это кожей. Судорожно дышала, кривила губы в усмешке, но во взгляде плавали лишь только толика злости и уверенность в своей безнаказанности. Ему впервые захотелось разорвать её на кусочки. Избавиться от её присутствия в своей жизни, как это было с Евой. Чтобы не осталось повода для волнения и мигрени. Чтобы вновь стать свободным как ветер в поле. – На что ты уставился? – разлепила губы Аня. – На мою грудь? – словно издеваясь, она прикрыла зону декольте шарфом. – У меня к тебе всего один вопрос: ты считаешь нормальным шататься полночи хрен пойми где, объявиться под утро и сказать мне просто: «Приветствую»? – А в чём проблема, Егор? – девушка впервые назвала своего сожителя неполным именем. – Ты при любом удобном случае напоминаешь мне, что мы друг другу – никто. Так по какому праву что-то от меня требуешь? – Раз ты свалилась на мою голову, будь добра, делай то, что я говорю! И никак иначе, – процедил мужчина сквозь зубы. – Я не хочу однажды получить весть о том, что твоё бездыханное тело было найдено в каком-нибудь притоне. – Какая тебе разница? Ты будешь только рад, если я освобожу твой дом. – Да, но не такой ценой. Это был первый раз, когда Аня позволила себе вольность. Обычно она сидела в своей комнате, как мышка, а сегодня будто с цепи сорвалась. Георгий не догадывался, что бунт на корабле был связан с навестившей его накануне женщиной. С которой у него даже ничего не было! Просто выпили вместе кофе и обсудили недавний концерт! Да он и не обязывался поставить крест на своей личной жизни! А Аня ощущала глубокую обиду. Она была нужна Егору только в качестве прислуги: чтобы готовить, стирать, гладить. А для задушевных бесед, развлечений и всего остального у него были старые бляди. Нельзя так поступать с душевно покалеченной девочкой-подростком! Она ничем не хуже его подружек! Красивая, яркая, свежая. Будто красная роза. А эти старые курицы и до ромашек не дотягивали. – Ты не думала пожить у Алексея? Я не знаю его фамилии, но помню, что твоя мама всегда приглашала его на свои концерты. У них были очень тёплые, доверительные отношения. О нас с ней такого сказать было нельзя. Если хочешь знать, мы постоянно ссорились и что-то выясняли. Иногда она прямо говорила, что ненавидит меня, но и отпускать не желала. Однажды вбила себе в голову, что я – безумец-потрошитель, сдала меня жандармам, те перевернули мой дом вверх дном, ничего не нашли и остались в недоумении. Ненормальная! Я всегда знал, что её место не на сцене, а в больнице Святого Николая. Прости, Аня! – опомнился Полонский. Ему стало противно от самого себя. До чего докатился! На глазах у ребёнка поливал грязью его родную покойную мать! Да чья бы корова мычала: по сравнению с ним, Ева – святая! – Я перегнул палку. Любил я её… Сильно любил. Но не смог ни из семьи увести, ни от смерти спасти. Вот и маюсь теперь. – Любил, значит, – эхом откликнулась Анюта. – Это уже не имеет значения. Пусть она спит спокойно. Так вот, про Алексея. Он тоже не женат и не имеет детей. Уверяю, он обрадуется твоей компании. А я буду захаживать к вам в гости. – С ним скучно, – ответила девушка. Продолжать ссориться ей не хотелось. Стало очень грустно. Глаза наполнились слезами, губы задрожали. – А со мной безумно весело, да? Прямо как в цирке! Я не понимаю твоих мотивов, хоть тресни! Вцепилась в чужого человека, как клещ. Ты дождёшься, что однажды я просто продам дом с тобой в придачу, – он не успел договорить, как его щёку обожгла звонкая пощёчина. Что? Девчонка, годящаяся ему в дочери, его ударила? Да как она посмела?! – Урод! – прошипела Аня. – Хам, грубиян, невежда! Кто тебя научил так обращаться со слабым полом? Не верю, что ты мог хоть немного нравиться моей маме! Пока Полонский пытался побороть себя, чтобы не сделать и не наговорить лишнего, Аня обула сапожки и выбежала на улицу, оставив за собой едва ощутимый запах алкоголя. – Вернись! – крикнул он ей вслед. – На улице темно и опасно! План отправить девчонку в деревню первым поездом или перекинуть на шею бесхарактерному Алексею накрылся медным тазом. Но куда она сейчас помчалась? Чужой неблагополучный район, кругом пьяные отморозки ходят. – Дура малолетняя! – рявкнул Георгий и впечатал кулак в стену. – Вся в свою мамашу! Выбора у него не оставалось. Нужно было возвращать беглянку, ведь если с ней что-то случится, это останется на его совести. Пусть поест, поспит, а днём они придумают, что делать дальше. Одевшись, он вышел из дома и сразу застал пренеприятную картину: плачущую Анютку окружили четверо парней. Ничего плохого они не делали, лишь смеялись и о чём-то её расспрашивали, но внутри у Полонского проснулся зверь. – Быстро отойдите от неё, – приказал он. – Егор! – обрадовано вздохнула несносная девчонка. – Ты кто, дядя? – спросил один из молодых людей. Другие сопроводили его реплику хохотом. – Вы меня не расслышали, идиоты? – в голосе Георгия проскользнула угроза. – А ты почему такой недружелюбный, а?! – пошёл на него второй парень. – Ой… – пискнула Аня. – Я знал, что ты доставишь мне много проблем, – обратился к ней Георгий. – Но не думал, что это случится так скоро! Иди в дом. Сейчас тут будет драка. Но внять его совету девушка не успела. Через мгновение на земле сцепились пять тел. Аня была так шокирована, что пролепетала только: «Четверо на одного – нечестно» и зарыдала с утроенной силой. Полонский боялся ударить слишком сильно, из-за чего поединок затянулся. Ему совсем не хотелось проломить кому-нибудь из этих балбесов голову и оказаться в тюрьме. Когда всё закончилось, он поднялся и приложил горсть снега к рассечённой брови. Аня стояла ни жива ни мертва. В горле было сухо, слюна отсутствовала. Она даже не смогла позвать на помощь! – Пойдём, – дал указание Георгий. Его чуть-чуть помяли, но он чувствовал себя победителем. Парни быстро оклемались и дали стрекоча. – Чего застыла? Я в драки из-за девушек уже лет пять не ввязывался! Можешь быть горда собой. – Тебе больно? – спросила Анюта. – А, херня. Чего они хотели-то? – Сначала мелочь попросили… Потом погулять предложили. Прости, что не помогла. – Да какая от ребёнка помощь? – Я не ребёнок! – в подтверждение своих слов девушка по-взрослому повисла на шее у своего спасителя. – Не называй меня так! – Хорошо – хорошо, – не пожелал вновь ссориться Полонский. – Пойдём в дом, пока ещё что-нибудь не случилось. В полдень они впервые проснулись вместе. Полностью одетые и замотанные в три одеяла, потому что на улице похолодало. Сначала Георгию показалось, что рядом с ним лежала Ева: очень знакомыми были каштановые волосы и веснушки на гладких щёчках. Но, отогнав дремоту и всё вспомнив, он отвернулся к стене, словно нашкодивший мальчишка. Спать в объятиях дочери своей умершей любовницы – что это вообще такое?! Со сколькими мужчинами на свете случалось подобное? Он превратился в игрушку, передающуюся по наследству по женской линии Тайловых! Интересно, если у Ани однажды родится дочь, он и с ней породнится? Хотя вряд ли. С таким образом жизни и постоянными наркотиками в карманах, день прожит – и слава богу. – Доброе утро, – буркнула Аня. – Надеюсь, ты не надругался надо мной, пока я спала? – Почему-то я до этого не додумался, – отозвался хозяин дома. – Смотри у меня, – она потянулась и свесила с дивана стройные ноги. – Сама у себя смотри, – парировал Полонский. – Надоедаешь с утра пораньше. – Дурак. Какие у тебя планы на сегодня? – Не знаю. Погода такая, что хочется весь день лежать под одеялом. – Давай сходим пообедать в ресторан? Мужчина заломил брови. Вот так запрос! Пигалица садилась ему на шею. Он не считал себя скрягой, но так всё обычно и начиналось: сегодня – ресторан, а завтра – соболья шуба и золотые серёжки на капризную мордашку. – У меня денег мало. Долг нужно отдать. – Противный, – Аня надула щёки и высунула язык. – Если что-то не нравится, дверь вон там, – равнодушно ответствовал Полонский. – Насильно выгонять я тебя не стану. Не такой я деспот. Не прощу себя, если ты будешь шататься по подворотням, одинокая, замёрзшая и голодная. Но и плясать под твою дудку не собираюсь. Не перечь мне, всегда предупреждай, если собираешься куда-то отлучиться, не задавай личных вопросов, и всё будет нормально. – Как скажете, повелитель, – девчонка присела в реверансе. Каждый её жест кричал, что она не хотела подчиняться, и чувствовала себя оскорблённой. Но выбор у неё был невелик, а Георгий мог лишь гадать, к чему приведёт его решение. Ведь с недавних пор в стенах его дома могло произойти что угодно. *** – Дедушка, что Вы опять задумали? – спросил Модест, пугливо взирая на Константина Борисовича. Тот велел ему надеть лучший классический костюм: с белой рубашкой, галстуком, двубортным жилетом, нагрудным платком и отутюженными штанами, почистить туфли и причесаться, чтобы выглядеть как на портрете. Внук выполнил просьбу и всё утро сидел как на иголках. Он заметил, что стал каким-то затюканным. Отовсюду ждал подлянки, убегал в свою комнату, когда к дедушке приходили гости, уклонялся от разговоров и рукопожатий. Усадьба, в которой он раньше был рыбой в воде, теперь казалась ему чужой. Парень не знал, что предпринять, и просто надеялся, что это пройдёт. Главное, у него был Владик, а больше никого и ничего не нужно. – Да не бойся ты меня! – не выдержал дедушка. – Я тебе не враг! – ему стало не по себе. Что он за человек? Угнетатель, самодур! Родной внук скоро начнёт от него по углам прятаться. Если бы Владислав увидел, до чего он довёл его сына, со свету бы его сжил! – Я не боюсь, – соврал Модест. – Но не могу понять, к чему этот цирк. К нам на ужин опять придёт какая-то барышня? – Не совсем, – лицо Константина приобрело торжественное выражение. – Готов? – К чему?! – сорвался на крик Модест. – У меня сын болеет, а я, вместо того, чтобы его лечить, занимаюсь ерундой! – Успокойся, – грозно сверкнул глазами дедушка и выкрикнул в коридор: – Заходи! Двери отворились. В комнату прошествовал не кто иной, как Кирилл Никольский. Вид у него был помятый и измученный: волосы всклокочены, губы разбиты, на щеке – краснеющее пятно. Зато одежда была дорогой, новой и аккуратной – Константин Борисович об этом позаботился. – Кирилл! – не сдержал радостного восклицания Модест. – Сукин ты сын! Живой! – Чего ему сделается? – раздосадовано взглянул на своего бывшего друга Константин. – Он нас всех переживёт. Скотина, всех девок в деревне испортил… – Не всех, а всего лишь двух, – возразил Кирилл, не пряча глаз. – И силой я их не брал, всё было по согласию. Я не насильник, и Вы это знаете. Просто нравлюсь нежному полу. – Замолчи, я не хочу в этом разбираться, – отмахнулся мужчина. Со стороны встреча с другом семьи выглядела как официальное мероприятие. Модест так и не понял, зачем дедушка заставил его нацепить галстук и жилет. Но это было мелочью. Самое главное, что все были живы и здоровы. – Спасибо, – обратился парень к дедушке. – Я очень счастлив. Здорово, что Вы у меня такой добрый, чуткий и понимающий. – Не подлизывайся, – не оценил тот его благоговейности. – А ты, Кирилл, запомни, что приехал к Модесту, а не ко мне. С ним общайся, а ко мне подходить не смей. Иначе я тебя отправлю уже не к жене, а на каторгу. – Но Константин Борисович… – начал Никольский. – Я не желаю иметь с тобой ничего общего! Бунтовщик, лоботряс и предатель! Не знаю, почему Модест за тебя так держится. Вскоре господин ушёл, оставив друзей наедине. Кирилл протянул Модесту руку, но тот проигнорировал данный жест и крепко обнял его за шею. – Как Вы здесь? – спросил Никольский, когда эмоции улеглись. – Что нового? Где Алёна? – Плохо, – не стал криводушничать парень. – Алёна уехала. Я не знаю, куда. Дедушка не отпускает меня на её поиски, а если я ослушаюсь, грозится отобрать Владика. Я не могу с ним сражаться. Да и Белла настращала: мол, с людьми власти лучше не ссориться. Господство развращает. Когда половина недоброжелателей и противников повержена и ушла на покой, влиятельным господам приходится отыгрываться на своих родственниках и доверенных лицах. Вот думаю, может, мы с тобой вместе что-нибудь решим. Кирилл помрачнел. При всех своих тёплых чувствах к сыну Дарьи Григорьевны, он знал, что вряд ли станет ему помощником в данном деле. – А ты где был? С женой? Как она, в порядке? – поинтересовался Модест. – Да, цветёт и пахнет. Моему появлению не обрадовалась. Мечтает официально развестись. – И тебя это не печалит? – Мне абсолютно всё равно. – Я боялся, что тебя убили. Однажды даже плакал, вспоминал… Конечно, не хотелось верить, что дедушка на такое способен. Но он прямо на мои вопросы не отвечал, отмалчивался. Слава богу, – молодой дворянин ещё раз обнял своего соратника. – Теперь ты рядом. – Я тоже думал, что еду на верную смерть, – засмеялся Никольский. – Пока сидел в кибитке, смотрел в окно и вспоминал весь свой жизненный путь. Страха не было. Жалел только, что не похоронят по-человечески. А меня до деревни довезли и отпустили. Сказали, что таков был приказ Константина Борисовича. – Дедушка к тебе очень хорошо относится, несмотря ни на что. Ты его пока не трогай, пусть успокоится и привыкнет к тому, что ты здесь. Попозже помиритесь. – Спасибо за поддержку, Модест Владиславович, – поблагодарил Кирилл. Он ещё не до конца верил, что вернулся в родные стены.– Позволите мне взглянуть на Вашего сына? – О чём разговор, – улыбнулся Модест во все тридцать два зуба. – Пойдём. Он будет рад тебя видеть. И вообще, брось эту официальность. Только на людях зови меня по имени – отчеству. – Это не по правилам. Я привык к другому. – Отвыкай. Мне невелика радость общаться со своим единственным другом в тошнотворной чопорной манере. – Хорошо, Модест, – ответил согласием Никольский. *** Изабелла чувствовала себя обобранной. У всех вокруг – семьи, друзья, увлечения, развлечения, общественные работы. А у неё – ни-че-го. Семья развалилась, друзьями не обзавелась, заниматься искусством могла в одном случае из ста, ибо часто у неё не было сил встать с кровати и подойти к мольберту или к письменному столу. С Дмитрием Сергеевичем отношения разладились после того горького разговора. Наверное, навсегда. Он, как и обещал, приходил к ней, приносил сладости и фрукты, интересовался её делами и самочувствием, помогал Калерии с учёбой, но этим всё ограничивалось. От единственного предложения остаться на ночь отказался, сославшись на то, что к нему приехала мать, и он опасается оставлять её одну в своём доме, а настаивать Белла не стала. Потом его снова завалили работой, и они почти перестали встречаться. Девушку не покидала мысль, что муж затаил на неё злобу за то, что она не уберегла их ребёнка. Он делал вид, что всё нормально, но в его глазах плескалась грусть. А ведь он мог бы жениться на здоровой женщине и вырастить целый ребяческий батальон. Каждое утро Изабелла просыпалась в поту и слезах. Натужные вздохи больно опаляли лёгкие, кашель раздирал горло, заставляя её выплёвывать на подушку вчерашний скудный ужин, руки тряслись, а в голове пташкой билась единственная мысль: «Господи, я могу хотя бы раз просто спокойно поспать?!» В этот день всё было как обычно. Но в обед ей пришло письмо от Ани – она пригласила названную мать встретиться в кабаке, дабы «обговорить важную новость». Белла обрадовалась. Скорее всего, воспитанница поняла, что вела себя неправильно, устала от жизни в деревне и захотела вернуться к ней. Она готова была принять её с одним условием – никаких скандалов. Белле было страшно идти в кабак. Она с ног до головы укуталась в тёмные тряпки, чтобы её никто не узнал. Многие назвали бы её наивной: как можно соглашаться на встречу в таком месте? Где доказательства, что автор письма – именно Аня, а не кто-то из её злопыхателей? Но Белла сравнила почерки, достав послание бывшей подопечной про якобы другую женщину Дмитрия – всё сходилось, даже ошибки те же самые, – и решила, что не будет прятать голову в песок. Вечером она подошла к питейному заведению и увидела там… Аню в компании Георгия Полонского. Изабелла чуть не свалилась с ног. Как это понимать? Почему они вместе? Как давно узнали друг о друге? – Отойди от неё! – сразу крикнула она мужчине, схватив за руку дочь своей любимой Евочки. – Изабелла? – удивился тот, узнав Белочку по росту и голосу. – Ты что здесь делаешь? – Я её пригласила, – чванливо заявила Аня. – Захотела, чтобы она знала правду. Белла, я теперь живу с Георгием. От последней фразы у Белочки потемнело в глазах. Живёт? На правах кого? Ведь Аня совсем юная! Этого не могло быть! Они решили её разыграть. – Аня, какого чёрта?! – обрушился Полонский на свою компаньонку. – Клянусь, это не сойдёт тебе с рук! Дома мы очень серьёзно поговорим! – Ух, какой грозный! – засмеялась Аня. – Мне, значит, не сойдёт, а ей почему-то всё сходило, – она метнула испепеляющий взгляд на Беллу. – Загубила мою маму, и в ус не дует! Мужа обхаживает, а о ней не вспоминает! – Да сколько можно?! – у Георгия были свои счёты с Изабеллой, но в данном конфликте он был полностью на её стороне. Аня же – вся в мать: хитрая, расчётливая и злопамятная. – Оставь Беллу в покое! В чём именно она, по-твоему, провинилась перед Евой? Перечислять перечень грехов своей бывшей попечительницы Аня была готова в любое время дня и ночи: не пользовалась своими привилегиями в обществе, не пыталась связаться с поэтами-песенниками, которые бы написали для её мамы хит на все времена, не оказывала ей поддержку, не возместила моральный и материальный ущерб от своих болезней, и ещё куча всяких «не». – Мама из-за неё не стала популярной! Носилась с ней, вместо того, чтобы думать о творчестве! Она могла бы быть певицей мирового масштаба… – Могла бы, – кивнул Полонский. – От её пения даже у меня шли мурашки по телу. Хотя у меня абсолютно нет слуха. После неё мне не хочется смотреть на то, что осталось на нашей сцене. Белла была согласна с каждым словом Георгия. Очень несправедливо, что Ева не взошла на Олимп славы. Народу нужны песни в два прихлопа, три притопа, а рыжеволосая дива на такие мелочи не разменивалась. Связями не обросла, по головам идти не хотела; а если бы пошла, ей бы помогли отправиться в иной мир гораздо раньше. – Неужели нельзя было помочь ей обзавестись песнями, которые бы цепляли, оставались в голове и на языке? – Анюта почти плакала. – У Беллы вся семья такая, лишь бы свой эгоизм цацкать! – Скорее всего, ты будешь ненавидеть меня после этих слов, но мне, честно, наплевать, – проскрежетал Георгий. – У Евы были и хорошие песни, и талант, и мощная харизма, и собственный неповторимый стиль. Ей никто никогда не мешал петь и заявлять о себе. На всех мероприятиях её готовы были с руками оторвать. И мужчины и женщины обожали: «Где Ева? Ева придёт?» Но этого оказалось недостаточно. Я как-то присутствовал на репетиции в театре, и там молодым ребятам сказали: «Запомните, талант – это один процент. Остальные девяносто девять – работа». В мою молодость на пике популярности была певица, которая не отличалась выдающимися вокальными данными, но зато пахала как проклятая. Успеха добиваются дисциплинированные, продуманные и готовые действовать каждый божий день. А у Евы на уме были то пьянки, то скандалы, то романы, то всё вместе. Она сама загубила себя и свой уникальнейший голос. Это был осознанный выбор взрослого человека. Нам остаётся лишь принять его и пожелать ей мягких облаков. В памяти родственников, друзей и поклонников она будет жива очень долго. Белочка поняла, что недооценивала Георгия. Правда, Еве, в отличие от неё, никто не перекрывал кислород. С ней готовы были работать даже за границей, но она предпочла остаться на родной земле в кругу своих близких. Сгорела, а не тлела. Так заведено, что таланты долго не живут. – Это правда? – спросила Белла. – Аня живёт с тобой? – Только до тех пор, пока не найдёт новое жильё. С тобой она оставаться не хочет, с бабушкой – тоже. Не по улицам же ей скитаться. – Она ребёнок! Как ты смеешь! – перешла на крик девушка. – Успокойся, истеричка, – не выдержал Георгий. Все разы, что он видел Беллу, та голосила, как иерихонская труба. Да от неё не только Аня, но и муж скоро сбежит! – Я не собираюсь с ней спать! У нас добрососедские отношения. Но Изабелла не могла взять себя в руки. Её все предали! Ева переметнулась к чужому мужчине, Модест пил и веселился в их компании, а теперь и Анюта… Девочка, которую она воспитывала как свою родную дочь, одевала в лучшие платья, кормила заграничными сладостями, целовала в лоб перед сном, предпочла ей пропитого любовника своей матери! – Аня, зачем он тебе? – в недоумении спросила светловолосая красавица. – Одумайся! Он наркоман, алкоголик и бездельник! И друзья у него такие же! Не дай бог завалятся в дом толпой и изнасилуют тебя! А он напьётся, уснёт и не сможет заступиться! – Ты приукрашиваешь, – перебил её оскорблённый данным заявлением Полонский. – Я всегда на ночь запираю дверь изнутри и не напиваюсь до бессознательного состояния. – Тебе нужно думать об учёбе. Ты очень толковая девочка, – продолжила Белла, в душе понимая, что её спичи бесполезны. – А годика через три я подыщу тебе молодого жениха. – А мне наплевать, – огрызнулась Аня. Она выглядела гораздо старше своих лет: ярко накрашенная, за версту пахнущая тягучими духами с восточными нотками, не по погоде разодетая в блестящие тряпки, с растрёпанной причёской и на высоких каблуках… При взгляде на неё в голову приходило два слова: «испорченный ребёнок». – Я хотела, чтобы ты знала, что я в безопасности. Что у меня есть дом, еда и отличный друг, – Аня приобняла Полонского за плечи. – Что я уехала от полоумной бабки и отныне не буду гнуть спину на огороде. А ты за меня не порадовалась. Как подло, Изабелла! – Нет, ты хотела поиздеваться, – поправила барышня. – Увидеть меня поверженной. Что ж, наслаждайся. Единственное, что я тебе пожелаю: никогда не оказаться на моём месте и не испытать такой боли. – Белла, ты заходи к нам как-нибудь, – предложил Георгий, который мог только догадываться, что чувствовала эта хрупкая девушка. – Своими глазами увидишь, как живёт Аня, будешь меньше переживать. Поверь, я сам не в восторге от данной ситуации. Я понимаю, что так нельзя, но чувствую ответственность перед покойной Евой, и боюсь, что Аня, оставшись без надзора, пойдёт по кривой дорожке. Белочка отвернулась. Вечер был сырым, холодным. Влажный воздух хлестал её по щекам, ветер запутывал и без того давно нечёсаные волосы. Она знала, что ей нужно возвращаться в усадьбу, ужинать, укладывать спать Калерию, писать картину, делать свои обычные дела, но всё казалось каким-то бессмысленным и сюрреалистическим. – О, какая красавица, – прозвучало рядом. Белла не подняла головы. Мужчина средних лет, чей голос был так же противен, как внешность, улыбнулся, засмотревшись на осиную талию незнакомки, очертания которой не смогла скрыть даже груда одежды. – Не хочешь познакомиться? – «Да что на неё все слетаются, как мухи на варенье? – успел подумать Полонский. – Ей впору по городу с личной охраной ходить». Отстань от неё, прилипала! – зычно крикнул он. – Не вмешивайся, ты здесь лишний, – рыкнул наглец и снова обратился к Изабелле: – Что ты молчишь, кукла? Не составишь мне компанию? – Дурак, она жена жандарма, – захихикала Аня. Она не боялась за Беллу, потому что знала, что Георгий не даст её в обиду. Ей просто было интересно, чем всё закончится. – Правда? – уточнил незнакомец. Аристократка еле заметно кивнула, и его лицо исказилось злобой. Как и у многих завсегдатаев питейных заведений, у него были свои счёты с людьми в униформе. – А скажи, вы, жёны жандармов, ложитесь только под мужей или и под всех их сослуживцев? Изабелла почувствовала, как её затрясло. Она насквозь прокусила нижнюю губу и, скопив во рту побольше слюны с кровью, плюнула в лицо мужчине. – Что за день сегодня? – вздохнул Полонский, пока Белочка продолжала стоять соляным столпом, незнакомец утирал лицо, а Аня хлопала ресницами. – Сегодня среда, – подсказала последняя. – Мне несказанно «везёт»! Не успел отойти от одной драки, как нужно ввязываться в другую! Совсем вы меня не бережёте, девушки! Что было дальше, Белла не знала. Она пошла прочь от кабака сначала медленно, затем ускоряясь, а через десять минут уже бежала, не разбирая дороги. Ей вспомнилось, как они с Евой улепётывали от парней на концерте, а потом – от припозднившихся горожан, которые намеревались их поймать и наказать за украденный из цветочного павильона букет ромашек. – Юность… Будто сто лет назад всё было! – прошептала бедняжка, остановившись на обочине. Где она? Что это за район? Да пёс знал. – Так вся жизнь пролетит. И ничего, кроме воспоминаний и мерзостей, не останется. Ей стало очень холодно. И так одиноко, будто она сроду не видела ни от кого любви и участия. А вокруг – серые дома, перекрёстки, переулки, куда-то спешащие люди… Девушка посмотрела себе под ноги, подняла с земли камень потяжелее и подошла к закрытой до завтрашнего утра аптеке со стеклянной витриной. Проснувшаяся совесть зашлась в вопле: «Остановись! Дикарка! Не позорь своего мужа и светлую память родителей!» Прохожие начали косо поглядывать на явно замышляющую что-то недоброе красавицу. – Когда народ тебя виной корит, ты на людей не затаи обид, – процитировала Белла Алишера Навои и бросила камень прямиком в витрину. Та задребезжала и разлетелась на осколки. Кто-то закричал от страха, но на лице бунтарки не дрогнул ни один мускул. Она вытерла руки о пальто, подошла к одному из шокированных незнакомцев и сказала тихо-тихо: – Здравствуйте. Вы видели, что я натворила? Это безобразие! Я должна понести наказание. Пожалуйста, свяжитесь с жандармами. Пусть меня заберут. *** – Константин Борисович, месяц наш ясный, вот Ваш завтрак. Константин поднял вопросительный взгляд на подошедшего к нему Кирилла. Тот поставил на стол поднос с кашей, свежими булочками и ароматным кофе, и застыл по стойке смирно, ожидая дальнейших указаний. – Во-первых, я не просил тебя ничего мне подносить, – с расстановкой сказал Константин. – Я сам проявил инициативу. Подумал, что Вам будет приятно, – улыбнулся Никольский. Модест, который сидел по другую сторону стола в компании измазанного в варенье Владика, навострил уши. Наконец-то Кирилл решил пойти на мировую! – Во-вторых, я завтракаю в семь, а не в половине восьмого, – продолжил хозяин имения. – Для всего есть своё время. В-третьих, я не люблю сливки в кофе. – Простите, я могу всё исправить, – перебил Кирилл. – Не стоит. Забери это и уйди, – Константин с таким отвращением взглянул на поднос, словно там была не еда, а дохлая крыса. – Я не буду пробовать. Может, ты решил меня отравить. – Я больше так не могу! – выпалил Никольский. Модест поперхнулся чаем, а Владик уронил очередную каплю варенья на передник. – Глубокоуважаемый Константин Борисович, мой друг, названный отец, благодетель, если Вы и дальше намереваетесь делать вид, что не замечаете меня, я буду иметь наглость попросить Вас выслать меня обратно в деревню. – Ты почувствовал себя самостоятельным? – нахмурился старший Оболенский. У него в возрасте Кирилла уже была внучка, но это не мешало ему сейчас видеть перед собой не взрослого мужчину, а шалопутного восемнадцатилетнего парня. – Не надо, пожалуйста! – вторгся в разговор Модест. До недавних событий он не знал, что дедушка бывал таким злопамятным. Они бы сейчас могли дружно прогуливаться по саду, беседовать и смотреть, как Владик взбирается на скамейку, смешно перебирая ножками в тёплых гетрах, но вместо этого ссорились! – Я готов коротать время в глуши, лишь бы не видеть Ваше полнейшее безразличие ко мне! – разошёлся Кирилл. – Вы упорно не идёте на переговоры, а у меня душа слезами обливается. Как мне выпросить прощения? Встать на колени? – Не унижайся. Я тебя по-другому воспитывал, – зевнул Константин Борисович и вдруг сделал глоток злосчастного кофе. – Хм. Новый вкус не так уж плох. Но сахара многовато. – Мне кажется, Вы придираетесь, – вступился за друга Модест. – Откуда Кириллу знать тонкости приготовления кофе? – А мне кажется, тебе не стоит лезть, куда не просят! – гаркнул дедушка, сам испугавшись своего тона. – Ишь, распоясались! Дал вам свободу на свою голову! Модест опустил глаза. Какая это свобода? Захотел – выгнал. Захотел – принял обратно. Кирилл же улыбнулся, услышав знакомую фразу. До полного соглашения было далеко, но это лучше, чем ничего. *** – Дмитрий Сергеевич, а скажите… – Закрой рот. – Ну Дмитрий Сергеевич! – вспылил Измайлов. – Я больше не хочу тут сидеть! – А меньше? – поинтересовался Ильин, не отвлекаясь от заполнения бумаг. – И меньше! Вообще не хочу! – Поразительно, как много у нас общего. – У меня рабочий день должен был закончиться час назад, – взглянул на часы парень. – Забудь. Он не закончится никогда. Несколько минут прошли в молчании. Измайлов подозревал, что Дмитрий Сергеевич злился на него за то, что он так и не научился стрелять. На тренировке всего пять раз попал по мишени, но истратил много патронов, и вот теперь чистил оружие, внутри которого остались нагар и грязь, которые могли привести к опасным неисправностям. – Ты закончил? – спросил Ильин. Он бы мог уйти, но остался с товарищем по доброте душевной. И вообще, ему не хотелось возвращаться в холодный дом, где его не ждал никто, кроме кошки. Он отвык от такого. Мать уехала позавчера, заявив, что посмотрела все достопримечательности Москвы, и более ей тут делать нечего. Никакого впечатления эта встреча на Дмитрия не произвела и послевкусия не оставила. После конфликта с Белочкой он стал ещё более равнодушным ко всем и вся. – Дмитрий Сергеевич, Вы меня слышите? Я говорю, что почистил пистолет. Вы снова не выспались? – Да какой тут сон, – махнул рукой майор. – Давай, посмотрю. Ты перепроверил патронник? – Да, – гордо кивнул Серёжа. – А в ствол заглядывал? – Нет. Разве это обязательно? – Баран, – тяжело вздохнул Дмитрий. – В стволе может застрять патрон! – он умелым жестом выхватил у подопечного пистолет. – Так я и знал! Вот он! Уже поздно доставать, сейчас выстрелит! Ложись на пол! Измайлов с трудом сдержал полный ужаса крик, округлил глаза и стал медленно сползать под стол. Дмитрий Сергеевич заразительно засмеялся: – Да пошутил я, дурак. Садись на место. Но проверять ствол впредь не забывай. – Что за ребячество?! Это совсем не смешно! – Ты чего разорался? В этом кабинете только я могу орать. Вот сядешь на моё место, тогда и будешь характер показывать. Если, конечно, мозгов хватит. – Вы зря во мне сомневаетесь, – вздёрнул голову Сергей. – Я с Вами ещё утром поделиться хотел, но времени не было. Ничего нового не замечаете? – и указал на свой мундир. – В кои-то веки погладил униформу? Молодец! Если так пойдёт дальше, может, я доживу до момента, когда ты перестанешь прятать печенье в карманы и повсюду оставлять крошки. – Нет же! Меня наградили! – на одном дыхании выпалил Измайлов, и Дмитрий понял, почему весь сегодняшний день он был радостнее обычного. – Значком! – Хорошо, хоть не брошкой. – Какой Вы ворчун! Неужто трудно порадоваться за друга? – Честное слово, не вижу повода. Открой, пожалуйста, вентиляции. Весь кабинет провонял табаком! Запомни, чтобы тщательно прочистить ствол, требуется проткнуть сквозь него паклю, пока она не выйдет с другого конца. Обратно её протягивать не нужно, иначе вся грязь вернётся на место. Так вот, о наградах, – Ильин отложил пистолет и нахмурил лоб, предавшись воспоминаниям. – У меня есть несколько стопок грамот. Некоторые из них раньше висели в рамочках на видных местах, а сейчас распиханы по коробкам. У меня очень много медалей и орденов: за отличную службу, за смелость при спасении, за доблесть, за оказание содействия, за работу по охране общественного правопорядка, за высокие результаты… Я уже всего не вспомню. Одни награды мне вручали торжественно, на глазах у множества сослуживцев, другие – второпях. Кое-какие из них поселились на моей униформе, а остальные просто лежат дома и занимают место. Вся моя жизнь – это какие-то сплавы металлов, которые мне не нужны. Это как наркомания, Серёж. Зависимость от вечного волнения, движения и балансирования на грани между жизнью и смертью. Но самое смешное, что и это со временем сменяется безразличием. В двадцать лет я бежал на опасные задания, дрожа от эмоций, а в тридцать на окрик сослуживца: «Сейчас нападут, скорее заряжай пистолет!», ответил: «У меня руки дрожат, я не могу торопиться. Убьют, так убьют». Монолог разбил ненастойчивый стук в дверь. Дмитрий Сергеевич дал разрешение войти, и в кабинет прошествовал Владимир Витольдович. На его лице не было привычной ехидной улыбочки, а в движениях не чувствовалось резкости. Ильин понял, что Беркутов тоже вымотан и мечтает уйти домой. – Дмитрий Сергеевич, у Вас не будет чернил? – спросил визитёр. – Не понимаю, что такое: в обед моя чернильница была на месте, а к вечеру пропала. Наверное, я куда-то её убрал и забыл. – Нет, – мотнул головой майор. – Как жаль! Спрошу у кого-нибудь ещё. Едва за Беркутовым закрылась дверь, как Дмитрий устремил на Серёжу устрашающий взор: – Сергей, ты с ума сошёл? – О чём Вы? – стыдливо опустил глаза младший унтер-офицер. – Ты стащил чернильницу у Владимира Витольдовича? – Да как Вы могли такое подумать! – Не смей врать! Терпеть это не могу. – Но Вы же сами меня попросили! – Ты за кого меня принимаешь? Разве я мог такое попросить? – Вы сказали, что чернила закончились, – начал объяснять Сергей, но наставитель его не дослушал: – Да, но это не значит, что их нужно было воровать у Беркутова! Почему я работаю с такими баранами? Сами ничего не соображаете и мне мозг забили! Ильин взглянул на чужую чернильницу на полке с документами. И что ему сделать со своим подопечным? Наорать? А смысл? Измайлов – настолько нестандартная человеко-единица, что не вписывается ни в какие рамки. Ему место не на службе, а в цирке. Но молодость, простодушие и добросердечность всё прощают. – Я не воровал, а одолжил, – нахохлился Измайлов. – Вам не угодишь! В дверь снова постучали. – Войдите, – крикнул Дмитрий Сергеевич. Казалось, он уже ничего не ждал и ничему не удивлялся. Но известие, с которым к нему пришёл Лавров, повергло его в шок. – Дмитрий Сергеевич, – начал ефрейтор. – Там Вашу жену задержали. Подробностей я не знаю. Сами её опросите или поручите это кому-нибудь другому? *** В первые мгновения пребывания в тёмной комнате за большим столом Изабелле было по-настоящему страшно. Стены давили, от маленького оконца падала тоскливая тень на дощатый пол, из коридора тянулся сквозняк. Но позже пришло спокойствие. Девушка даже задремала, подперев голову кулаком. Её никто не оскорблял, не пугал, не скручивал ей руки. Даже в такой ситуации с ней обращались как с хрустальной куклой. Но от этого на душе у бедняжки было ещё хуже. Боже, зачем она растревожила важных и занятых людей?! И за витрину немалые деньги заплатить придётся. Совсем повредилась в уме от безделья и одиночества! Сзади послышался скрип открывающейся двери. Изабелла не решилась обернуться. Просто ждала, что будет дальше. Не прошло пяти минут, как на её плечи опустили увешанный медалями и пахнущий не едким одеколоном сюртук. – Ну что, рассказывайте, – прозвучал мучительно знакомый голос. Дмитрий Сергеевич сел напротив нарушительницы спокойствия. На губах у Белочки заиграла улыбка. Без набившей оскомину униформы, в классической приталенной рубашке с начинающими точно по плечам рукавами, её супруг выглядел ещё притягательнее. – Здравствуй, – произнесла она. – Здравствуйте, – кивнул Ильин. – Такая молодая, красивая, видно, интеллигентная. Что же Вы озорничаете и мирных горожан пугаете? – Ну, хватит, – усмехнулась Изабелла. Доколе муж будет делать вид, что не знает её, оставаясь в образе надутого блюстителя правопорядка? – Скажи прямо, что меня ждёт? – Во-первых, мы на «ты» не переходили, – откашлялся жандарм. – Во-вторых, за столь тяжкое деяние следует не менее тяжкое наказание. Телесное. – Что? – не поверила своим ушам девушка. – Поднимайте юбку. Будем выбивать из Вас дурь кожаным ремнём премиальной выделки. – Прекрати, это дурацкая шутка! – Я и не думал шутить. Быстро к стене. – Ты всех попавших сюда девушек наказываешь таким образом? – спросила Белла. Чёрт знает, почему её это заинтересовало. Над ней нависла проблема посерьёзнее! – Только таких очаровательных и дерзких, как ты, – Дмитрий Сергеевич подался вперёд, сократив расстояние между ними до опасной зоны. – Я буду кричать, – пискнула Белочка. По пути сюда она догадывалась, что муж не обрадуется её выходке. А в какой-то момент даже решила, что он захочет её задушить, и поделилась данной мыслью с Лавровым. Ефрейтор рассмеялся в ответ, но пообещал быть настороже. Вдруг раздался свист и почувствовался лёгкий ветерок, на миг охладивший пылающее лицо Беллы. Дмитрий только что рассёк воздух ремнём совсем рядом с ней. Да какого чёрта?! – Выдохни, мышка, – засмеялся жандарм. – Я не собираюсь причинять тебе боль. А теперь серьёзно: что на тебя нашло? Зачем ты разбила витрину? – Ты идиот, понял?! Кто в здравом уме станет запугивать собственную жену? – Здесь низкая температура и повышенная влажность. Давай-ка я закапаю тебе персиковое масло в нос, – предложил Ильин и, не дожидаясь согласия, достал из кармана штанов плотно закупоренный пузырёк. Белла и подумать не могла, что он носил его с собой. – Не верти головой, – последовало новое указание. Девушка вздрогнула от холода пальцев на своём лице. – Что такое? Ох, прости. Руки у меня прохладные и жёсткие. – Совсем не жёсткие. Знаешь, я разбила витрину, чтобы… – Не разговаривай. Масло из носа вытечет. – Я просто захотела тебя увидеть, – выпалила Изабелла. От такого искреннего признания внутри у неё всё перевернулось и волосы на затылке встали дыбом. – Боже, Изабелла! – не сдержался Дмитрий Сергеевич, по инерции погладив кожу чужих острых скул и шеи, где быстро – быстро бился пульс. – Это можно было сделать и без убытков! Я сам собирался зайти к тебе сегодня после службы. Изабелла была не в силах понять мужа. Он то ласков, то равнодушен! Откуда она могла знать о его планах и мыслях? Что ей оставалось, если душа измоталась? – Аня живёт с Полонским, – озвучила девушка главное известие. Она ожидала, что муж придёт в ужас, но тот только искривил губы в недоброй улыбке. – Откуда ты знаешь? Снова встречалась с ним? – Аня пришла и рассказала, – приврала Белла. Ей не хотелось, чтобы Дмитрий узнал о её визите в кабак. Вдруг опять что-нибудь дурное подумает? – Что мы будем делать? – Полагаю, пожелаем им любви и согласия. – Ты измываешься? Какие ещё любовь и согласие? Георгий – алкоголик и наркоман! Нам нужно срочно спасать от него Аню! – Хочешь об этом поговорить прямо сейчас? Ладно, – жандарм схватился за руку жены, как за последний спасительный вздох. Ему казалось, что этот чёртов день никогда не закончится. Глаза слезились и хотели отдыха во тьме. – Надеюсь, ты убедилась, что с нами Аня не уживётся. Я понимаю, что тебе больно, но близких отношений у вас уже не будет. С бабушкой ей тоже плохо. В деревне можно ладно и сытно жить, только усердно работая. Бить баклуши там не получится. А Аня к такому не привыкла. А больше у неё никого нет. Конечно, ты можешь посватать её за добросовестного и благовоспитанного горожанина, но она от такого сбежит через месяц. Пойми, Аня – очень проблемная девушка. Она никогда не будет сидеть дома, читать книги и играть на клавесине, как ты хотела. Из неё выросло то, что выращивали. Учиться она не хочет, работать не хочет, делать что-то по дому не хочет, увлечение искать не хочет, вечно скандалит и обижается. – У Ани мама умерла, а ты такое говоришь! – нахмурилась красавица. – Да, она не деятельная, ленивая и сложная, но это не повод отдавать её на растерзание Полонскому! Я тоже далека от образа идеальной женщины. И что? Получается, ты тоже отдашь меня в чужие руки? – Почему ты думаешь, что Георгий станет её терзать? – засмеялся служитель закона. – На своём веку я видел очень много подонков и назубок могу назвать их отличительные черты. Но Георгий… Я думаю, это тот случай, когда не так страшен чёрт, как его малюют. Да, у него самый лёгкий характер, и вряд ли он будет ходить со своей спутницей по театрам и читать ей классическую литературу перед сном. Но Ане это и не нужно. Она не уживётся со спокойным семьянином. Ей с таким будет тоскливо и скучно. А с Георгием у них получится яркий тандем. – Да он для неё старый! – Белла не воспринимала половину из слов мужа. Он будто на китайском с ней разговаривал. – Жить с любовником своей умершей матери! И смех и грех! – Я тоже намного старше тебя, но это не помешало нам найти общий язык. И не забывай, что у Георгия есть дом, деньги, но нет жены и детей. Он может оставить Ане хорошее наследство, – Дмитрий понимал, что его речь звучала непристойно. Сослуживцы бы его не поняли. Но для него ситуация Ани сводилась к одному: лучше жить с Полонским, чем шататься по городу, как бездомная собака. – Они предали меня, – неожиданно сменила тему Изабелла. – И Ева, и её дочь… За что? Это отвратительно, будто поцелуй с гнойным нарывом на языке. О, если бы ты отпустил меня умереть! – она заплакала, уронив голову на широкое плечо мужа. – Мне так тяжело! Я живу в тоске и потерях с самого рождения! Дмитрий взял лицо девушки в свои ладони. Несчастная малышка! В жизни всё возможно, даже вечное невезение по всем фронтам. Однажды судьба смилостивилась и подарила ей мужа, друга и защитника в одном лице, но оказалось, что Белочке это не очень-то нужно. – Я ведь не всегда была опустошённой. Верила, что однажды появится свет в конце тоннеля, но, увы, не увидела его ни в шестнадцать лет, ни в двадцать, ни в двадцать три. Теперь мне не хочется тешить себя надеждами. Ведь с каждым годом всё больнее осознавать, что меня надурили. Дмитрий Сергеевич плотнее укутал жену в свой сюртук, невозмутимо оставив поцелуи на её предплечьях и запястьях. Что он мог ответить? Что всё не настолько плохо? Что сейчас дурные времена и многие бьются как рыбы об лёд? Что когда идёшь на сопротивление, это награждается свыше? Глупо! Он сам не до конца понимал, в чем смысл мазохизма под названием «тяжёлая судьба». Мало выплакано, выстрадано? Но жить всё равно было нужно. Ему – хотя бы ради службы. (За много лет он уверовал, что без него все горожане начнут бесконтрольно и безнаказанно грабить, насиловать и убивать друг друга). А ей – хотя бы ради него. – Я тебя никогда не предам, – промолвил жандарм. – Не отнекивайся от моей искренности. Больше всего на свете мне хочется, чтобы ты осталась здесь. До тебя я не видел такой красоты, не знал такой нежности, не верил в такие чувства. Я люблю тебя до бесконечности. Так было всегда. – Всегда? – переспросила Белочка, на секунду забыв о своих страданиях. – Да, – уверенно кивнул Дмитрий Сергеевич. – Я любил тебя, когда тебе было шестнадцать, восемнадцать, двадцать, двадцать два… Но далеко не сразу это понял. Годами искал причину, почему у меня не складывалась личная жизнь, а оказалось, что эта причина – крохотная принцесса с розовым сердцем. Девочка из запутанных слов, пропитанная лунным светом, шёлковой нежностью и медовым ароматом. – Я не могу поверить, – она взяла его за руку. Что-то пьянящее распустилось внутри, как букет ромашек, разлилось в сердце, защекотало в горле и поползло по коже. – Мы ведь тогда почти не общались. Ты приходил к моим родителям, но не ко мне. – Откуда тебе знать? Вдруг я приходил под разными предлогами, чтобы взглянуть на тебя? – Тогда почему не признался раньше? – прошептала девушка. – Не видел смысла. Ты была очень юной… Какой-то неземной, отстранённой, недостижимой. Я не мог влезть в твою хрупкую душу своими грязными сапогами. Потом узнал о твоих отношениях с Евой… – Дмитрий удивился тому, как красиво ему удавалось излагать мысли, несмотря на полный кисель в голове. – Если бы я тогда был решительнее, всё бы сложилось на другой манер. Мы бы поженились с благословения твоих родителей и жили бы счастливее. – Наверное, всё сложилось именно так, как было нужно, – Изабелла снисходительно улыбнулась, тем самым показав, что проблему его робости в молодые годы ей решить было не под силу. – Я очень тронута твоим признанием и не сержусь за нашу ссору. В ней была и моя вина. Ты меня по-настоящему воодушевляешь, я испытываю к тебе самые светлые чувства. Ты мне до безумия дорог и важен. Я люблю тебя, и хочу продолжать с тобой свой жизненный путь.