Глава Девятая «Вероломство»

«История движется как лавина, род человеческий совершенствуется, условия жизни становятся легче, но сами-то люди как были, так и остались вероломными, неблагодарными, порочными...» Август Стриндберг, «Серебряное озеро». «Возможно, её сердце забилось по-новому». Филип Пулман.

В реке отражались сотни солнечных бликов; играли, раззадоривали, слепили глаза. Деревья на берегу купали свои тонкие ветви в кристально-чистой и тёплой, как парное молоко, воде. В зарослях камышей, образовавших вдалеке подобие острова, прятались от людского шума дикие утята. То здесь, то там пролетали быстрые стрекозы с прозрачными крылышками. Сергей Измайлов потянулся всем телом – долго, сладко, мучительно, чувствуя, как разминается каждый позвонок. Повёл плечами, не смог сдержать накатившую на лицо улыбку, нащупал ослабевшими пальцами маленький камушек рядом и забросил его далеко – далеко. – Это медаль? – спросила сидящая рядом Калерия, указав на предмет его гордости на правом кармане голубой рубашки свободного кроя. – Да, – с готовностью ответил молодой человек. – Хочешь поближе посмотреть? – Давайте, – согласилась девочка. На подобные штуки она насмотрелась на униформе Дмитрия Сергеевича, потому изобразила интерес и начала разговор исключительно из вежливости. – Держи, – Измайлов отстегнул медаль. – Красивая. Наверное, Вы очень смелый человек. – Ты не представляешь, насколько! – воскликнул Серёжа, мигом забыв, как на одном из задержаний спрятался в ванной комнате, увидел там кровь на стене и десять минут блевал в раковину, придя в себя только от стука в дверь и последующей реплики сослуживца: «Не бойся, это я». – Кстати, можешь называть меня просто Серёжей. Ты очень похожа на свою старшую сестру. Такая же миленькая. – Спасибо, – зарделась Калерия. – Дмитрий Сергеевич, – крикнул Измайлов, повернув голову. – Когда будет готова уха? – Не знаю, спроси у Белочки, – донеслось до него. – Они решили уморить нас голодом, – постановил Серёжа, грустно посмотрев на Леру. Услышавшая этот разговор Изабелла отбросила альбом с зарисовкой летнего пейзажа и подбежала к дымящемуся на огне котелку, около которого сидел всё такой же стройный, симпатичный и увешанный побрякушками Алексей. – Не волнуйтесь, я слежу и за ухой, и за мясом, – засмеялся он. – Вам ни к чему отвлекаться от творческого процесса. Как здесь красиво! – его чёрные, как натуральный агат, глаза взглянули на далёкое небо с пушинками облаков. – Ещё раз большое спасибо, что пригласили меня. Я давно не выбирался на природу. – Не за что, Алексей, – ответила девушка. Когда ещё одна выставка её картин прогремела на всю Москву, Дмитрий Сергеевич предложил отметить это событие если не грандиозным банкетом, то хотя бы уютными посиделками в кругу своих. Вот только этот круг был до смешного узким: он, сама Белла и Калерия. Модест и Константин Борисович приехать отказались – первый до сих пор страдал от разлуки с женой, а у второго заранее был готов извечный ответ: «Терпеть не могу эту Москву, ничего, кроме потерь, там не видел. Всё равно что на нож ехать!» Сначала Дмитрий рассердился – у них такая приличная и интересная семья, но даже на праздник пригласить некого! Безучастные родственники и ни одного закадычного друга! Но потом успокоился и позвал Измайлова. А Белла вспомнила об Алексее. Вместо того, чтобы сидеть в мрачной усадьбе, они решили провести время наедине с природой, а так же с рыбой, мясом, фруктами и вином. – У меня есть тост! – провозгласил Дмитрий, смотав удочку. Он был самым деятельным в компании. Пока остальные наслаждались отдыхом, он успел наловить рыбы и развести костёр. – Ёлки-палки, – застонал Серёжа, но поднялся с насиженного места и пошёл к остальным. Калерия побежала за ним. – Я хочу выпить за свою жену, – продолжил Ильин. – Рембрандт ван Рейн, более известный как просто Рембрандт, считал себя мастером своего дела, открыто говорил об этом и был абсолютно прав. А Изабелла постоянно грызет себя за то, что пишет не то и не так, но тоже является настоящим гением. Для меня, приземлённого и ограниченного человека, всегда являлись загадкой душевные особенности и мера таланта творцов, поэтому я просто восхищаюсь своей спутницей жизни, как Пигмалион – своей Галатеей. Она потрясающая, необыкновенная, неземная. Самая красивая, глубокая и интересная девушка из всех, что я когда-либо видел. Не знаю, за какие заслуги судьба наградила меня этим сокровищем. – Это замечательно, но когда мы будем есть?! – прошептал Измайлов. – У него тост может на неделю растянуться, а мне утром на службу! – Спасибо огромное, Дмитрий, – утёрла слёзы растроганная Белочка. – Ты лучший муж на свете. Я о таком и мечтать не могла. Конечно, ты многое приукрасил… Я не гений. И ничего бы не добилась, если бы не твоя поддержка и не мои родители. Я готова воспевать их и всё, что с ними связано, днями, неделями, годами. Иногда мне кажется, что я живу только для того, чтобы хранить память о них, – она с опозданием поняла, что это прозвучало неуместно. – Я неправильно выразилась. Простите. Просто… Это были удивительные люди с не менее удивительными судьбами. Когда я писала свои лучшие полотна, я думала только о них... – горло сдавило спазмом, грудь наполнилась чем-то тяжёлым, воздуха в лёгких стало недоставать. Чтобы не расплакаться при друзьях, Белла сжала кулаки, до боли втиснув ногти в ладони. – Давайте наконец-то выпьем! – разрядил обстановку Измайлов. Предложение было встречено рукоплесканиями и цоканьем бокалов. Все, за исключением Калерии, пригубили вино и принялись за поедание фруктовых закусок. – Алексей, – обратилась Изабелла к другу, когда эмоции улеглись. – Вы не знаете, как там Аня? Я скучаю по ней порой. – Знаю. Она недавно приходила ко мне. Весёлая, красивая, в новом платье. Похоже, она очень довольна своей жизнью, – ответил тот. – О Полонском ничего не рассказала, да я особо и не спрашивал. Не переживайте, Изабелла. Они взрослые люди. Мы не вправе мешать их отношениям. С момента последних событий прошло без малого полтора года. Все повзрослели и изменились. Белочка достигла высот на художественном поприще и ещё сильнее сблизилась с мужем, Измайлов был повышен до старшего унтер-офицера, Калерия начала углублённое изучение мировой истории, а Аня по-прежнему жила с разбитным наркоманом и не думала что-то менять. Белла слышала о том, что её бывшая подопечная несколько раз выступала в кабаках со старыми песнями своей мамы, но фурора это не произвело. Только вопли особо преданных фанатов Евы Тайловой: «Боже, как её голос похож на мамочкин!» Со своей бывшей названной матерью Аня не общалась, лишь раз в полгода могла передать записку о том, что с ней всё в порядке. Изабелла смирилась. Видимо, некоторые отношения, влюблённости и дружбы – как старая одежда: когда-то её было очень приятно носить, она казалась яркой, стильной, незаменимой, но влезть в неё в зрелом возрасте уже не получится. А даже если получится – она уже застиранная, потрёпанная и давно вышла из моды. Перед Евой, конечно, было стыдно. Но Белла бережно хранила память о ней, написала небольшие мемуары, ухаживала за её могилой, часто вспоминала их совместные праздники, клятвы, слова, ночи и ссоры. – Я хочу купаться! – завопила Калерия. На ней было светло-зелёное платье, будто вобравшее в себя краски окружавшей их природы, чёрные туфельки и блестящие украшения. Всем присутствующим она напоминала лесного эльфа. – Ты плохо плаваешь, – не поддержала идею сестры Белочка. – Не стоит рисковать. Лучше просто намочи ножки у берега. – Пожалуйста, Белочка! Я буду осторожна! – В самом деле, – встрял Сергей. – Пусть девочка порадуется. Я в её возрасте каждое лето из речки не вылезал. Я буду сидеть на берегу и присматривать за ней. – Хорошо, – сдалась девушка. Она доверяла Измайлову. Да и все остальные были рядом. Неужели они толпой не смогут уследить за ребёнком? – Скажи спасибо своему новому другу. – Спасибо, Серёжа, – улыбнулась Калерия. Белла села на траву и продолжила зарисовку. – Как ты себя чувствуешь? – немного мокрая, но тёплая рука легла на её плечо. – Не хочешь домой? – в каждой букве слышались преданность и страх, что Белюне не по себе или скучно. – Очень красивый пейзаж. А куда подевалась Калерия? – Ушла купаться. Сергей следит, чтобы с ней ничего не случилось. – О, Измайлов себе невесту присмотрел, – засмеялся Дмитрий. – Что ты говоришь? – буркнула Белочка. – Я не отдам Калерию в жёны служителю закона. Не хочу, чтобы она, как я, каждый день сходила с ума от переживаний! И вообще, разве у него нет спутницы жизни? – Я знаю, что с прошлой невестой он расстался: не сошлись характерами и в быту. С тех пор не интересуюсь, что делается у него в личной жизни, – жандарм подставил лицо солнечным лучам в состоянии полнейшего умиротворения и любви. – Ребята, уха готова! – крикнул Алексей. – Уже идём! – откликнулся Дмитрий Сергеевич и наклонился к ушку жены, защекотав дыханием её тонкую шею. – Твой друг – очень приятный человек. Ты зря не познакомила нас раньше. – Мы с ним не очень-то часто общались. Только в компании Евы, – пролепетала она. – Не будем об этом. Сергей, Калерия! Идите к нам. Пора трапезничать! *** – Когда ты вернулась? Я не слышал, как ты вошла, – спросил Георгий, наблюдая за тем, как Аня водила мокрой тряпкой по полу, согнувшись в три погибели. Вот кто так делал уборку?! Она только сырость разводила, а всю грязь в углах оставляла! Но Полонский был непритязателен в плане чистоты, поэтому лишь закатил глаза. – Ночью. Не стала тебя будить. Ну и бардак у тебя! Снова тут сабантуи устраивал? – Мне нездоровилось. Не было сил наводить порядок. А ты подросла. Полонский не видел свою юную компаньонку целых четыре месяца. В начале весны она уехала в деревню, писала ему оттуда редкие письма, по содержанию которых становилось понятно, что время она проводила очень даже неплохо, сначала обещала вернуться в середине апреля, потом – в мае, а позже – в начале июня. Георгий её не торопил и даже почувствовал спокойствие. Теперь никто не играл плясовую на его нервах, не ехидничал, не скандалил, не пытался установить свои порядки на его территории и не съедал недельный запас сладостей за одну ночь. В конце июня он решил, что Аня насовсем осталась у бабушки, и стал раздумывать, как передать ей косметику и одежду, как вдруг она вернулась – загорелая, подтянутая, усыпанная веснушками, царапинами и следами укусов комаров, на высоченных каблуках, в юбке выше колен и всё в той же полупрозрачной блузке с въевшимся пятном от кофе, увешенная дешёвыми украшениями, ярко накрашенная и ещё больше похожая на свою маму. – Ты заболел, Егор? – спросила девушка и потрепала его щёку узловатыми пальцами с облупившимся розовым лаком из растительных красителей на ногтях. – Похудел, под глазами круги. Кошмар! Быстро ложись в постель. Буду готовить тебе куриный бульон. – С чего такая забота? – удивился Полонский. – Как бабушка? Не ссорились? Аня не могла ответить на его вопрос, потому что проводила с Евдокией Егоровной мало времени. В прошедшие четыре месяца она вела такой образ жизни, что было непонятно, как ей удалось вернуться в Москву на поезде, а не в деревянном ящике. Подружилась с местными ребятами, ходила с ними в заброшенную столовую на берегу реки, где они вместе пили контрабандный алкоголь, курили траву, ссорились, мирились, разрывали на себе одежду… Аня без разбора целовалась с парнями и девушками, выбегала блевать на улицу, падала коленями на разбитое стекло, возвращалась к бабушке в ужасном состоянии, а та хваталась за голову и приговаривала: «Ой, божья матерь, заступница!» Неоднократно Аня оказывалась в эпицентре драк и разборок, заработала себе репутацию сплетницы, алкоголички, путаны и будущей тюремщицы с ярко выраженными душевными проблемами, но, несмотря ни на что, чувствовала себя счастливой. Ещё два года назад она не могла позволить себе всего этого: её никто не воспринимал всерьёз из-за возраста, да и постоянно жить там, где тебя обсуждали на каждом углу, было очень тяжело. Но стоило ей повзрослеть и найти место в Москве, куда можно было сбежать от любого позора, как душа понеслась в рай. Изредка Аня собирала всю компанию во дворе, пела песни под разбитую в хлам гитару, и слушатели сходились во мнении, что «у неё хороший слух и голос. Её приятно слушать даже в плохом виде, не попадающей в ноты». Даже интеллигентная бывшая библиотекарша отозвалась о приезжей бунтарке как о «красивой и интересной, но неухоженной и испорченной девушке, которая постоянно находится в странных местах со странными людьми». – Не ссорились, – наконец дала ответ Аня. – Но в ближайшие полгода я к ней не поеду. Она передала тебе грибы и сало. – Ты рассказала бабушке обо мне? – тёмные брови Георгия поползли вверх. – Я рассказала, что дружу с хорошим мальчиком, – засмеялась девушка. О том, что «мальчику» перевалило за сорок, а ещё он – наркоман, алкоголик и бывший любовник Евы Тайловой, Евдокии Егоровне было знать необязательно. – Я надеюсь, ты не приводил женщин в мою комнату? Я могу ложиться в свою кровать, не опасаясь подцепить какую-нибудь гадость? – Отвяжись, – отмахнулся мужчина. Ему было совестно говорить, что в последние три месяца он держал целибат. Пока эта дурёха видела в нём брутального бабника, он понимал, что уже не так молод, здоров и красив, как раньше. Ему становилось всё сложнее заводить новые знакомства и искриться харизмой. И всё чаще хотелось сидеть дома и вспоминать былое. А секс… Да что секс? Просто наскучил. Когда в твоей постели перебывали и певицы, и танцовщицы, и театралки, и писательницы, и обычные домохозяйки, начинаешь относиться к близости как к чему-то обыденному, периодически задаваясь вопросом: «А зачем мне это было надо?» Ему шёл пятый десяток, а рядом – никого: ни жены, ни детей, ни других близких родственников. Надо бы хоть зверушку завести. Почти всё окружение Полонского считало Аню его любовницей. Так и называли её: «начинающая певица, юная любовница музыканта Георгия Полонского». А они даже ни разу не целовались! Дело было не только в принципах. Во-первых, они далеко не всегда жили вместе. До того, как уехать в деревню, Аня неоднократно ночевала у друзей, гуляла целыми днями, навещала Алексея… Постоянно куда-то уходила и приходила, только дверью хлопала. С сожителем она пересекалась вечером на кухне, говорила ему пару фраз, хватала что-нибудь вкусное со стола и уходила в свою комнату. А Полонский, наипаче, не горел желанием общаться. Как соседка по дому Аня его устраивала: она не мусорила, никого не приводила, худо-бедно убиралась и готовила еду, а иногда даже покупала продукты на присланные бабушкой деньги. А во-вторых, стоило им попытаться поболтать на разные темы, как они ссорились. Повторялась история с Евой: у неё не было серьёзных разногласий с Георгием, тем не менее, они часто что-то выясняли и решали проблемы, которые бы вообще не появились, если бы не их отношения. Полонский не был скандалистом, а вот в Еве и Ане эта черта была очень выражена. – Заканчивал бы ты со своими посиделками, – вдруг бросила Анюта. – Посмотри на себя. Выглядишь хреново. – Большое спасибо, – захохотал мужчина. – Эти мрази только и делают, что пьют и жрут за твой счёт. Зачем ты им это позволяешь? Ещё называют себя твоими друзьями! Таких друзей – за яйца да в музей! Когда ты в феврале загибался от ангины, а в марте – от отравления контрабандным пойлом, с тобой была только я! Я варила тебе компоты, кисели, бульоны, бегала в аптеку, ночью вставала, проверяла, как ты! Мне обидно, потому что ты повторяешь ошибку моей мамы. Она тоже меня не ценила! Я о ней заботилась, успокаивала, а у неё на уме была лишь Белла! – Не устраивай концерты, ладно? – попросил Полонский. – Может, мне пойти в какую-нибудь организацию и рассказать, что я ухаживаю за больным стариканом? Вдруг за это выплаты полагаются? – Аня! – прикрикнул Георгий. – С тебя уже песок сыпется. Можно во дворе песочницу построить на радость детишкам! А всё туда же! Пьянки, гулянки, как у двадцатилетних! Меня не было всего четыре месяца, а ты уже превратился в развалину. На день рождения подарю тебе пояс из собачьей шерсти. Егор! – девушка неожиданно подобрела и, подлетев к мужчине, обняла его, плотно сомкнув руки на широкой спине. – Я бы могла остаться в деревне, но вернулась к тебе, потому что скучала и беспокоилась. А тебе всё равно! У меня нет ни отца, ни матери, только ты остался! Первым желанием Георгия было высвободиться из объятий. По вине этой девчонки он превратил свою и так пропащую жизнь в полнейшую неразбериху! О каких друзьях она говорила? Да половина из них от него отвернулась, посчитав чуть ли не педофилом! Это так абсурдно: четыре месяца развлекаться с молоденькими ребятами и приехать обратно к чужому мужчине! – Что ты молчишь? – продолжила Анюта. В своих домыслах Полонский был прав наполовину: она действительно встречалась с парнями, едва ли заслуживающими её внимания, но дальше поцелуев ничего не заходило. До невменяемого состояния она не напивалась, а отдаваться в здравом уме прыщавому подростку с гнусавым голосом и заусеницами на пальцах, – боже упаси! Никогда в жизни! – Давай сходим в ресторан? – Ань, ты можешь проще ко всему этому относиться? – вопросил Георгий. – В смысле? – Меня пугают твои заявления. Почему ты за меня переживаешь? Откуда взялась эта привязанность? Поверь, она не нужна ни мне, ни тебе. Пусть всё останется как есть. Я не против сходить с тобой в ресторан, но не расценивай это как свидание или особый жест. Мы просто пойдём вкусно поесть. – Хорошо, – ответила девушка. Она никогда не чувствовала себя настолько униженной! Даже после поцелуя с Модестом! С чего Георгий взял, что она имела на него виды? Ей просто было негде приклонить головы! Да, она привыкла к Егору, и ей было досадно, что он не ценил её доброту. Но не более того. – У тебя слишком большое самомнение. Я всего лишь сказала, что соскучилась, а ты подумал чёрт знает что! – Хотелось бы верить, что мои мысли не имеют ничего общего с реальностью. *** На следующий день Аня проснулась от стука в окно. Она с трудом открыла глаза, нехотя выбралась из-под пухового, пахнущего порошком и свежестью одеяла, – Георгий специально для неё взбил все подушки и поменял постельное, – зевнула и поднялась на ноги. Девушка решила, что к её сожителю пришёл кто-то из друзей, поэтому не испугалась. И когда эти алкоголики перестанут путать окна и будить её ни свет ни заря? – Сейчас скажу пару ласковых, – пробурчала Аня. – Навсегда сюда дорогу забудут! Но у окна стоял парень лет семнадцати с букетом полевых цветов. – Доброе утро, – улыбнулся он, когда девушка открыла форточку. – Тебя Аня зовут, верно? – Да. А ты кто? Что тебя нужно? – Я твой поклонник. Я видел твоё выступление полгода назад, и с тех пор ты не выходишь у меня из головы. Пожалуйста, прими букет. – Какое выступление? – Анюта спросонья ничего не понимала. – Как ты узнал, где я живу? – Добрые люди подсказали, – ответствовал незнакомец. – Какие ещё добрые люди? Сейчас проснётся мой сожитель, и будет скандал. Девушка не сомневалась, что Полонскому это не понравится. Ведь она давала ему обещание никого сюда не приводить! – Что тут происходит? – прогремело у неё за спиной. Аня обернулась. Георгий смотрел прямо на неё, держа в правой руке дымящуюся папиросу. На нём не было рубашки; только брюки. – Не знаю, – пробормотала Аня. – Ходят всякие с утра пораньше! Полонский подошёл к окну. В форточке торчал злосчастный букет цветов. – Аня, ты забыла, о чём мы договаривались? – спросил он. – Никаких романов и тайных встреч на моей территории. – Егор, я тут ни при чём. Пришёл какой-то парень, представился моим поклонником. Я его первый раз в жизни увидела! Да что я перед тобой оправдываюсь! – вдруг разгневалась она. – Посмотрите-ка, барин нашёлся! Я не твоя рабыня, понял? С кем хочу, с тем и общаюсь! – Охотно верю, – с колючей иронией отозвался Георгий и направился на кухню. – Кто тебе дал право насмехаться надо мной? – пуще прежнего взбеленилась Анюта и пошла за ним, шлёпая босыми ногами по прохладному дощатому полу. – Чего молчишь? Старость даёт о себе знать? Слух подводит? Полонский резко развернулся. Юной нахалке стало страшновато, но виду она не показала. Если нападать, то до победного конца. – Где тебя воспитывали? По-твоему, нормально врываться ко мне в комнату с утра пораньше в одних домашних штанах и кричать без повода? – чем дольше Аня на него смотрела, тем сильнее пульсировало у неё в висках и першило в горле. И дышать становилось трудно, будто в лёгких зияла дыра. – Если тебе не нравятся мои штаны, я готов их снять. – Не смей! – Не продолжай так на меня смотреть, я могу принять это за вызов. – Чего? Больно мне нужно на тебя смотреть! Что я, стариканов никогда не видела? К моей бабушке в апреле сосед свататься приходил – точь-в-точь ты! Хотя нет, он и то посвежее выглядел, – к Ане вдруг пришло осознание, что она перегибала палку, и совсем не знала, на что он был способен. Ведь Георгий предупреждал, что может оказаться плохим человеком, да и слухи о нём ходили недобрые. Ей захотелось дать дёру и спрятаться под кровать. – Со мной ещё никто никогда так не разговаривал! – прорычал Полонский. – Ты – наглая, безмозглая, назойливая, невоспитанная и раздражающая девка! Но насколько Аня выводила его из себя, настолько и вызывала уважение своим внутренним стержнем. Она не боялась его, не прогибалась, не отказывалась от своих принципов. Людей, осмелившихся поднять на него руку, можно было пересчитать по пальцам. Он и предположить не мог, что в их число войдёт эта пигалица! – А ты… ты… – язык Ани жил собственной жизнью. В глазах стали собираться слёзы. Но нет, чёрта с два! Не заслужил он таких эмоций! – Ну? Кто же? Она не успела ответить. Чужая рука сжала её талию, сильные пальцы впились в кожу, а на приоткрытый в немой реплике рот обрушились пропитанные кофе и табаком губы. Девушке стало до одури жарко – будто в пустыне под палящим солнцем. Кровь в венах закипела. Что за чертовщина? Георгий только что её поцеловал?! Дикарь без капли уважения к окружающим! Она оказалась впечатана в мощное тело так, что слышала стук чужого сердца. Полонский смаковал момент, а её это ужасно злило. Поцелуй выбил бедняжку из колеи. Ноги превратились в вату, голова закружилась, точно она снова напилась нелегального алкоголя, руки повисли плетьми, но через секунду обвили могучую шею. Аня поняла, что больше не хочет сопротивляться. Она усиленно провоцировала сожителя и, наверное, добилась своего. Георгий вдавил её в стену, стал кусать и мять нежные губы до сладкой боли, словно с цепи сорвался. Он давно не ощущал ничего подобного. Даже с Евой эмоции настолько не хлестали через край. Аня совсем обмякла, сдавшись умелым рукам. Проиграла порочную игру. Её ещё никто так не целовал. Низ живота будто бабочки щекотали крыльями, вызывая приятную дрожь. Девушка испустила тонкий стон. Полонский сжал её волосы и неожиданно отстранился. Она скатилась по стене и уставилась на него широко распахнутыми глазами. Пальцы рук задрожали, лицо начало переливаться немыслимыми цветами, начиная с красного и заканчивая зеленоватым. – Как ты? – издевательски спросил Георгий. – Это было отвратительно, – сипло выплюнула Аня. Что она натворила? Что он натворил? На-хре-на? Как им дальше жить в одном доме? Бедняжка чувствовала себя грязной. От шока всё плыло перед глазами, но жар внизу живота не утихал. Правы были деревенские ребята, называющие её блядью. То одежду на себе разрывала, то на молоденьких парней и девчонок вешалась, то вот, целовалась с мужчиной, годящимся ей в отцы. А ведь ей даже восемнадцати не было! – Я заметил твоё «отвращение», – похабно улыбнулся Георгий. Сволочь! Специально выводил её из себя! – Вот зачем? Тебе своих старых тёток оказалось мало? – не сдержалась девушка. – Не смей меня трогать, понял?! Я – не абы кто, а дочь Евы Тайловой! – Тсс, – дал указание Полонский и погладил её по волосам. Аня замотала головой. Его пальцы соскользнули на пылающую щёку, а затем на влажные губы и проникли внутрь. – У тебя ангельское личико, но дьявольские манеры. Не покажешь, на что ещё ты способна? – ему было непросто унять эмоции, и от этого на душе было паршиво. Ведь всё, что он по законам морали должен был чувствовать к этой девчонке, – неприязнь, равнодушие или дружескую симпатию. Но никак не что-то большее! – Закрой глаза и расслабь губы. – Пошёл к чёртовой матери, – процедила Аня. Чужие пальцы играли с её языком, оставляли влажные полосы на подбородке и щеке, заставляли её мычать, прогибаться в спине и поджимать под себя ноги. Девушку обуяла ненависть, когда она поняла, что трётся об эту руку, как ласковая кошка. Слёзы брызнули из глаз. Она укусила мужчину за запястье и, подскочив, побежала в свою комнату. Со всей силы хлопнула дверью, бросилась на кровать и накрыла голову руками. Хотелось выть. Или блевать. А лучше всё сразу. Было очень стыдно – перед Полонским, перед покойными родителями, перед Беллой и перед всем белым светом. Во рту ещё ощущался привкус кожи и табака. Аня сплюнула на пол. Покурить бы, но спички в гостиной. Нет, она ни за что не выйдет из комнаты! Даже под угрозой расстрела! Сдохнет тут от жажды и голода, такая падаль только этого достойна. Девушка не заметила, как уснула. А проснулась, когда солнце зашло за горизонт. Чувствовала она себя ещё более измученной, чем до того, как легла. Очень хотелось пить. Глаза чесались от высохших слёз и вчерашней косметики. Георгий к ней не пришёл. Как же низко было с его стороны пользоваться шоковым состоянием юной девчонки! Аня пролежала ещё час, смотря в потолок, без мыслей и чувств. Даже воспоминания в голову не лезли. А может, дело было в том, что ей было нечего вспоминать. Если хорошенько разобраться, она никогда не чувствовала себя любимой, счастливой и нужной. Белла постоянно жаловалась на жизнь, и это было смешно слушать. Ведь её все боготворили: родители, младшая сестра, возлюбленная, муж. Она не знала чувства одиночества. А Аня с детства была сама по себе. Отца не знала, а у мамы – то концерты, то пьянки, то романы. С бабушкой найти общий язык не удалось, Белла выгнала её из имения и забыла. Полонский после произошедшего начнёт относиться к ней как к последней шлюхе из таверны. Не исключено, что уже сегодняшней ночью придёт, чтобы продолжить начатое. Дверь угрожающе заскрипела. Аня накрыла голову подушкой. – Ань, ты проснулась? – разрезал тишину прямой вопрос. – Пойдём ужинать? – Оставь меня в покое. – Ты целый день ничего не ела. – Зачем ты притащился? – спросила бедняжка, сев на кровати. – За этим? – и приспустила ночную сорочку, оголив ключицы. – Ну что, давай. Бери. Заламывай мне руки, утыкай лицом в подушку. Или как это делается? – Я догадываюсь, что ты обо мне думаешь, – вздохнул Георгий. – Но давай сделаем вид, что ничего не было? Если хочешь, можешь ещё раз меня ударить. Только не продолжай лежать здесь полутрупом. Я даже не могу уйти из дома, потому что боюсь оставлять тебя в таком состоянии. – Я не сумасшедшая и ничего с собой делать не собираюсь. Можешь спокойно идти по бабам. – Да по каким бабам?! – не сдержал раздражения мужчина. – Кому я нужен? Ты сама говорила, что с меня уже песок сыпется. – Не знаю, кому. Но точно не мне, – даже в таком состоянии Аня не прекращала язвить. – Я не стану ужинать на кухне. Можешь принести еду в комнату. – Надеюсь, тебе вскоре станет лучше. Мне не хочется, чтобы мы, продолжая жить под одной крышей, смотрели друг на друга волками из-за одной оплошности. – Оплошности? Мне не послышалось?! – да как у него язык повернулся такое сказать? Он что, случайно толкнул её в толпе? Или на ногу наступил? – Иди ты знаешь куда! Полонский захлопнул дверь, направился в гостиную и упал на диван лицом в подушку. *** Модест сидел на террасе в кресле-качалке, ел монпансье и наблюдал за Владиком, который расположился прямо на нагретом солнечными лучами полу, окружив себя красками, карандашами и кисточками, и рисовал розового кота на большом куске ватмана. Его ладошки, колени и даже щёки были перепачканы от усердия. – Ты ошибся с цветом, птенчик, – заметил молодой отец. – Нет, пап, – ответил мальчик, не прекращая работать кисточкой. – Котик сам сказал мне, что хочет быть розовым. – Правда? А котик разговаривает только с тобой или со всеми? – Только с теми, кто ему нравится, – Владик почесал нос, оставив на лице новую розовую полосу. – У него очень сложный характер. Прямо как у нашего дедунечки. – Ты, главное, при нём такое не скажи, – засмеялся Модест. – Я накануне что-то подобное ляпнул и такой подзатыльник получил, что чуть челюсть не вылетела, – тут он почувствовал, как на его плечи бережно лёг плед. – Кирилл, здесь тепло, – произнёс парень. Но вместо преданного друга над ним склонилась симпатичная девка и задела ворот его рубашки своей упругой грудью, затянутой в узкое платье. – А, это ты, Настя. – Меня зовут Маша, – надулась крестьянка. Ей, как и многим её товаркам, очень нравился Модест Владиславович. Он часто был задумчив и печален, мало ел и разговаривал, но, несмотря ни на что, излучал такое бешеное обаяние, что было невозможно находиться с ним рядом и сохранять спокойствие. – Прости, – попросил светловолосый красавец. – Запамятовал. Маша, Глаша, Таша… Какая разница? Главное – это была не она. Не его Алёна. Имя малютки лета по-прежнему болело в каждой клеточке его тела. Модест просыпался посреди ночи в без пяти минут июле, весь в поту и воспоминаниях. Алёны было катастрофически мало и много одновременно. Она присутствовала в каждом его чёртовом сне – золотистые волосы, по-детски округлые щёки с россыпью поцелуев солнца, неумелый макияж, улыбка до ушей. Как ему забыться? Убитый режим дня. Подорванное здоровье. Тихий алкоголизм. Боль в лёгких. Эмоциональная распущенность. И всё – из-за неё! Модест хватался за гудящую голову и начинал материться без остановки. На такие выражения не были способны даже крепостные в его родовой усадьбе. Модест отрывисто кашлял, выплёвывая комки рвоты на подушку, тёр лицо и чувствовал обильную влагу на щеках. Модест посылал всех, спрашивающих: «От чего Вас так переломало?» Модест проклинал покойных родителей с их «великой историей любви», груз которой всё ещё носили на себе он и сёстры, а потом долго просил у них прощения и молился, стоя на коленях перед иконой Пресвятой Богородицы. Модест хотел добровольно лечь в госпиталь, потому что у него не осталось сил справляться с происходящим. Но Владик… Как он будет без отца? Каждый день молодой аристократ смотрел на себя в зеркало, как мантру, повторяя: «Я – Альберт-Иоанн-Модест. Единственный сын Владислава и Дарьи Оболенских. Чистокровный дворянин. За мной – династия. Я родился в роскошных условиях и в них же умру. Простолюдины кланяются мне в ноги и обращаются не иначе как «господин». Я полюбил и оказался в пропасти. Я, испытывая сильнейшие чувства к бывшей крепостной крестьянке, был вынужден отказаться от неё». – Модест? – нарушил тяжкие думы знакомый голос. – Как ты себя чувствуешь? Модест поднял глаза и увидел Кирилла. – Нормально, – ответил он. – Посиди с нами. Владик, покажи Кириллу свой рисунок. – Очень красивый розовый кот, – восхитился прислужник. – Модест, ты точно в порядке? Не думал развеяться, заняться чем-то интересным, сходить куда-нибудь? – Я каждый день хожу в сад и каждую неделю езжу в центр. Больше мне никуда не нужно. Все мои друзья – здесь, в усадьбе. Думаю в начале осени навестить сестёр, но это не точно. Дорога длинная, нужно подготовиться, купить подарки… А мне всё лень. Постоянно хочется спать. Кирилл, как думаешь, может, мне обратиться к знахарке? – Лучше в баню сходить, – брякнул друг. – С паром и водой все болезни уйдут. – Пробовал уже. Не помогло. Только сердце от жары разболелось. Я понимаю, что это глупо звучит, но я в таком положении, что готов поверить во что угодно. – Ну, хуже от этого не станет, – пожал плечами Никольский. – Я узнаю, есть ли знахарки поблизости, чтобы тебе далеко не ехать. Он отдавал другу должное – Модест держался стойко; по крайней мере, на людях. Читал, играл в шахматы, изучал иностранные языки, заботился о сыне, сам делал уборку в своих покоях. Но было заметно, как ему хотелось, ни на что не глядя, свалиться на пол и пролежать так весь день. А ещё он раз в неделю просил Кирилла забрать Владика, готовил хорошую закуску, закрывал двери комнаты на ключ, плотно задёргивал шторы и напивался до невменяемого состояния. Тихо, спокойно, чтобы никто ничего не заподозрил. В такие дни Кирилл прикрывал друга, находя разные предлоги для Константина Борисовича: Модест спит, потому что читал всю ночь, лежит с пищевым отравлением, плачет и не хочет никого видеть. Но почему-то подозревал, что господин догадывался, что тут «что-то нечисто», но не хотел вмешиваться, ибо устал вариться в проблемах. К полудню следующего дня Модест просыпался, принимал холодную ванну, пил рассол от похмелья, выливал на себя побольше парфюма, причёсывался и был как огурчик. В конце концов, дедушка добился своего: не стало ни криков, ни истерик, ни танцев на балконе. Даже если Модест имел неосторожность выйти в свой «выходной день» из комнаты в ванную или на кухню, и натыкался на кого-то из прислуги, то просто кивал в знак приветствия и, стараясь не шататься, шёл обратно. Со стороны могло показаться, что он приболел. – Спасибо, что помогаешь мне, Кирилл, – поблагодарил Модест. – Не за что, друг. Для тебя и твоей семьи я буду делать всё, что в моих силах, – ответил мужчина. *** – Садись, – Алёна указала на табуретку. – Что привело тебя сюда? Чем я могу тебе помочь? Девушка лет восемнадцати неуверенно села за стол и осмотрелась вокруг. Очень уютный дом. Большая печь, глиняная посуда, расшитые красными узорами салфетки и полотенца, вязанки сушёных трав и грибов. Никаких черепов, оберегов, чёрных котов и воронов. Это и к лучшему. – Я хочу вернуть своего любимого, – сказала она. – За этим ко мне приходят чаще всего, – улыбнулась колдунья. Хотя какая она колдунья? Очень молодая и симпатичная девушка. В простеньком, но милом платье, с мягкими чертами лица и нежным голоском. Разве так должны выглядеть те, кто в сговоре с тёмными силами? Где же чёрная накидка на плечах, крючковатый нос с бородавкой и тяжёлые перстни на пальцах? – Я не ведьма, – сказала Алёна. – Это может подтвердить сельский священник, с которым я в хороших отношениях. Если ты надеешься на быстрый результат, достигнутый при помощи свечей, крови и обращения к чертям, это не ко мне. Я – целительница, знахарка, гадалка. И, оказывая помощь, рассчитываю только на свои знания. – Я поняла, – ответила гостья, которой стало чуть полегче. – Меня зовут Екатерина. У меня был жених… Мы познакомились два года назад. Кто-то скажет, что это маленький срок, но я чувствовала, что он – моя родственная душа. Мы планировали пожениться в сентябре. Мои родители с нетерпением ждали этого дня, готовились дать благословение. Но вдруг… Как гром среди ясного неба: он сказал, что влюбился в другую. – Может, тебе отпустить его? – это было первое, что советовала Алёна всем, кто приходил к ней с просьбой «вернуть любимого человека». – Открыть себя для новой любви? – Я вижу рядом с собой только его, – выпалила Екатерина. «Колдунья» понимающе покачала головой. Ей не было так больно, как Модесту. Наверное, потому, что она убедила себя, что её вины в случившемся не было, и постоянно на что-то отвлекалась. Даже со сломанной ногой она продолжала работать по хозяйству: штопала, шила, вязала, перебирала крупы, лепила пирожки. Придумывала сказки для детей, каждодневно беседовала с Ольгой, Архипом и Иосифом. В начале лета последний уехал на заработки, но Алёна верила, что он скоро вернётся. На грусть не оставалось времени и сил. Но вступать в новые отношения девушка не желала. После четырёх «свиданий», во время которых она, напуганная и молчаливая, лежала на печи, молясь, чтобы это поскорее закончилось, Вася посчитал её блаженной и забыл дорогу к дому Беляевых. Иосиф сначала обвинил Алёну в том, что она опозорила его перед другом, но позже оттаял. Потом приходили новые женихи, непонятно откуда узнавшие, что в их глуши объявилась приезжая молодая красавица, но Ольга, для которой Алёна стала родной, не хотела её мучить и всех выпроваживала. Внутри у Алёнушки что-то перегорело. На фразы «как ты собираешься жить?» и «человеку нужен человек!», она равнодушно отвечала: «Так же, как все живут», «работать буду. Мало ли дел у взрослой девушки?», «я сама. Так проще». Душа не лежала. Всё естество противилось. Она не представляла, как ляжет в постель с кем-то другим, будет раздеваться под чужим взглядом, обнимать кого-то, кроме мужа. Бредятина, ужас, абсурд! Зачем насиловать себя и пудрить мозги другим? Ради чего? Просто чтобы быть «как все»? Алёна знала, что не выдержит такой жизни: однажды сойдёт с ума и вонзит себе нож под сердце. Ольга, желая поддержать названную дочь, рассказывала, что в её родной местности многие травницы жили обособленно, без мужа и детей. Это – отдельная категория людей, не вписывающаяся ни в какие рамки. Они разговаривают с животными, знают все тайны мира, наслаждаются каждым лучиком солнышка и каждой капелькой дождя. К чему им семейные проблемы? Связанные Алёной детские вещи Архип отдавал в малоимущие семьи. Девушка ощущала, что этим искупала часть своей вины перед Власликом, а позже начала серьёзно заниматься знахарством и колдовством. Ольга научила её заговаривать кровь и воду, снимать хандру, лечить простуду, головные боли и ушибы, изготавливать мази и гадать на цветах и кореньях. К Алёне приходили с самыми разными просьбами. Но самыми частыми были – вернуть любимого, погадать на будущее и отвадить соперницу. – Давай подождём три месяца? – предложила она гостье. – Если за это время твои чувства не угаснут, я тебе помогу. – Но ведь это очень долго! – ахнула Екатерина, которая рассчитывала, что возлюбленный приползёт к ней на коленях уже на этой неделе. – Нет, – Алёна помотала головой, рассыпав по плечам золотые пряди волос. – Поверь мне. Мои чувства не угасают уже два года. – А почему вы не вместе? – в недоумении спросила собеседница. – Ведь ты можешь его приворожить? – Я не вижу в этом смысла. Мне бы хотелось, чтобы он был со мной по доброй воле. – Ты заставила меня задуматься, – сказала девушка после затяжного молчания. – Я готова подождать. Куда деваться-то? Авось, он не женится на другой за три месяца. После ухода гостьи Алёна приложила лёд к не до конца зажившей ноге и принялась чистить карасей, которых Архип ранним утром наловил в протекающей поблизости речке. Она знала, что через час домой вернётся тётя Оля с новыми специями в карманах передника старенького платья, и они вместе будут готовить ужин, изредка отвлекаясь на крики детей, болтовню и на понятные только им шутки. *** Если бы три года назад Георгию Полонскому кто-нибудь сказал, что он будет спасать дочь Евы от передозировки, а собравшиеся у него дома алкоголики начнут советовать ему «отнести её на свежий воздух, чтобы она в себя пришла», он бы посчитал, что этот человек находится в горячке. Но сегодня дела обстояли именно так. Аня долго не возвращалась с прогулки. Георгий с вечера извёлся, перенервничал, клятвенно пообещал себе выпороть несносную девку как сидорову козу, и даже порылся в её комнате, надеясь найти её личный дневник с записями, которые бы пролили свет на то, с кем она дружила и где шаталась, но позже к нему ввалилась компания с водкой и закусками, и ему стало не до волнений. Наверное, для него пришла пора оставить Аню в покое. Не будет её дёргать – перестанет получать в ответ. Что он к ней прицепился? Они друг другу – никто. Воспитанием этой несносной девчонки должна была заниматься Ева, но не он. К двенадцати часам ночи дом Георгия сотрясался от пьяных криков, смеха и музыки. Ох, как давно он не проводил время в своё удовольствие! С появлением этой маленькой чертовки всё пошло наперекосяк! Она сломала его привычный жизненный уклад; взбаламутила его уютное болото стабильности. Забывала на раковине свои заколки и расчёски, развешивала своё постиранное нижнее бельё на спинках стульев, а на вопрос: «Как тебе не стыдно?» по-детски оттопыривала нижнюю губу и делала невинный взгляд: «Ой, а что такого? Дело житейское». Трясла волосами на кухне, а затем он доставал каштановые пряди из своего утреннего чая, распихивала его одежду по полкам шкафа так, что потом он полдня искал треклятые брюки или носки, занимала ванную по три часа и оставляла лужи на полу. Часто вставала среди ночи и отправлялась готовить еду «на утро», а в процессе обязательно что-то с грохотом роняла, заставляя его просыпаться. Неумёха, неряха, скандалистка и сплетница! И какого нормального парня она заинтересует? Что-то внутри подсказывало Полонскому: «Всё это решается пинками, затрещинами и криками. Правильно поставь себя перед ней, пока она не села тебе на шею. Пусть проявляет к тебе уважение и благодарность!» Но ему было жалко Анюту. Издержки нежного возраста не лечились моральным и физическим насилием, как и душевные травмы. Она всё равно старалась ради него. Ещё тот поцелуй не выходил из головы! Малолетняя зараза появилась, когда Полонский допивал первую бутылку пива, а какая-то брюнетка сидела на его коленях, оголяя свою грудь под улюлюканья остальных присутствующих. В другом углу гостиной разворачивалось не менее интересное действо – один парень пытался вылить на другого кастрюлю супа, пока тот закрывал лицо подушкой. – Какого дьявола вы делаете? – обратился к ним Георгий. – Кто потом дом убирать будет?! Аня с самого начала была неадекватна, но увиденное повергло её в ещё большее безумие. Она начала бить стену и кресло, повредила пальцы, расплакалась как маленький ребёнок, а Полонский заметил, что её зрачки похожи на булавочную головку. – Под чем ты? – прорычал он, тряхнув её за плечи. Да что за мерзавку вырастила Ева, земля ей пухом?! – Что ты употребляла?! – Я умираю! – крикнула девушка во всё горло. – У меня в глазах темнеет! Георгий неоднократно оказывался в подобных ситуациях. Он считал, что перепробовал всю наркоту на свете, и ребята из его компаний от него не отставали. Но впервые на месте тридцатилетнего мужчины в заблёванной майке или сорокалетней певички в порванных чулках была совсем юная слабая девочка, которая ему небезразлична. – Вынеси её на улицу, – прогнусавила брюнетка с полуголой грудью. – Пусть там орёт. – Ты совсем опустился, Жорж, – поддержал её один из парней. – Малолеток – наркоманок дерёшь. Заразишься чем-нибудь, будешь знать… – Пошли все вон отсюда! – приказал Полонский. – А ты чего такой злой? Напился, так веди себя прилично! – послышалось со всех сторон. Полонский кинул в стену бутылку водки, и та разлетелась на осколки. – Я сказал, немедленно покиньте мой дом! – Я не могу… Воды… Я сейчас сдохну, – хрипела Аня. Всё это сводило Георгия с ума. Он не понимал, как ещё не рухнул в обморок. Через минуту гости, толкая друг друга и на ходу надевая шляпы и шарфы, начали пробиваться к выходу. Полонский заметался по гостиной. Что делать? Куда бежать? Кого просить о помощи? – Ничего, – попробовал успокоить он себя. – Ей никто не мог дать тяжёлые наркотики, они очень дорогие. Это какая-нибудь трава. Я такую дрянь в двадцать лет каждый божий день курил. Анюта, – его голос стал мягким. В буквах русского алфавита чудесным образом собрались забота и беспокойство всего мира. – Успокойся, слышишь? У тебя что-нибудь болит? – У меня желудок гниёт… Сердце останавливается… По кожей кто-то ползает, – девушка повторно залилась слезами. В ушах у неё звенело, виски пульсировали. – Сделай глубокий вдох, – указал Полонский. Так быстро он ещё никогда не трезвел. – Ещё раз. Медленнее. С тобой всё хорошо. Ты не умираешь. Аня потихоньку начала соображать, где находится. Слёзы градом катились по её щекам. Она сломалась, такое случается. Хотелось просто к маме, и ничего больше. Георгий поднял её на руки и отнёс на кровать. Аня не сопротивлялась и осталась безучастной, даже когда её испачканная одежда оказалась на полу. – Девчонку нужно спасать, – проговорил Георгий, замотав бедняжку в одеяло. – Может, с Беллой поговорить? Вдруг она что-нибудь предложит? Хотя она меня ненавидит… Или с Дмитрием Сергеевичем? Но каким боком он тут? Не его дочь – не его проблемы, – он вдруг всем естеством почувствовал нависшее над ними с Аней одиночество. Девочка погибала, а всем было плевать! – Да, Анютка. Никому мы с тобой не сдались. – Ты идиот, понял? – заговорила девушка. – Ты спишь со старыми больными путанами! Тебе тоже скоро останутся считанные месяцы… – Что ты несёшь? – устало уточнил мужчина. – Нет у меня никого. Мы научимся жить по-другому: без пьянок, наркотиков и странных друзей. Хочешь, я дам тебе успокоительное? – Себе дай успокоительное, – засмеялось юное создание. – Ты с кем так повеселилась-то? – поинтересовался Полонский. – Я тебе ничего не расскажу, – вспыхнула Аня и со всей дури ударила его по правой руке. – Да мать твою! Ты меня покалечить хочешь? Чуть руку мне не сломала. Правую! Которой я дрочил с пятнадцати лет! – Вот клоун! – Либо ты признаешься, где и с кем развлекалась, либо я применю к тебе жёсткие меры наказания, – Полонский левой рукой стал хлопать себя по карманам штанов, надеясь отыскать папиросы. – Это будет справедливо. И вообще, что-то ты быстро в себя пришла. Разыграла меня? Разжалобить захотела? – Егор, – Анюта подняла голову и выдержала паузу, будто готовилась поведать что-то очень и очень важное. – Ты мне нравишься. Георгий кисло ухмыльнулся. Парадоксально, но Егором его называли только Аня и Ева. Остальные – Жоржем, Георгом, Гошей (фу, какой стыд), по фамилии или просто «ты». Эти четыре буквы звучали мило. По-домашнему, что ли. Полонскому бы хотелось слышать их до седых волос. – Аня, я очень взрослый, – озвучил он свой самый весомый аргумент. – Если бы твой отец сейчас был жив, я был бы старше его на… Пять лет, если не ошибаюсь. – И что? Почему для тебя это ТАК важно? Неужели у тебя никогда не было молоденьких подруг? – Были, но не настолько. Полонский слукавил. Он никогда не гнался за молодостью и наивностью. Если бы ему нравились девушки, годящиеся ему в дочери, он бы обратил внимание не на Еву, а на Белочку. Ему всегда было приятнее и выгоднее держать возле себя свою ровесницу, которая и в постели покажет весь свой опыт, и котлет с картофельным пюре наготовит, и что-нибудь интересное расскажет, и не будет выедать ему мозг вопросами: «А о чём ты думаешь?», «а ты меня точно любишь?», «кто мы друг другу?» А с пигалицей что делать? С нуля обучать её сексуальным практикам? Слушать её болтовню про косметику и платьица? – Будь тебе двадцать или немного больше, ситуация бы выглядела иначе, – продолжил мужчина. – То, что происходит с нами, – это не просто повод для обсуждения. От меня уже отвернулись несколько знакомых. – Скажи, я совсем дура? – одна сторона Ани хотела, чтобы Егор навсегда забыл об этом разговоре, а другая – упрашивала её не упускать такой шанс. – Я себе всё придумала? Мне показалось, и между нами не было никакой искры? Георгий осоловело засмеялся. Искры? Да во время поцелуя в коридоре между ними горел костёр побольше тех, что разжигали в ночь на Ивана Купалу! Ему так осточертело притворяться! Постоянно что-то скрывать: своё увлечение, свою боль, свои чувства… Мог ли он в кои-то веки быть честен хотя бы с самим собой? Стал бы он так возиться с молодым парнем, даже если бы тот оказался сыном Евы? Да никогда! Максимум, пустил бы его переночевать, накормил и дал денег на дорогу до деревни. Аня ему нравилась. Даже несмотря на её неряшливость, нервозность и тягу к ссорам. Нет, он не сходил по ней с ума, не мог назвать это неземной любовью… Ничего такого. Просто нравилась. Поэтому он стремился перекинуть её на шею Алексею, а после отпустил к бабушке. Лишь бы она не маячила у него перед глазами и не искушала. Лишь бы его дурость за это время сошла на нет. – Ну не поймут нас, Анюта. Что мы скажем моим друзьям, твоим поклонникам? В конце концов, Изабелле? Тут нельзя рассчитывать на поддержку. – Они все знают, что мы живём вместе, – фыркнула девушка. – И нам необязательно перед ними отчитываться. Белла в шестнадцать лет жила с моей мамой, которой на тот момент было двадцать пять, а сейчас замужем за другом семьи, который тоже старше её на много лет! Ей ли нас осуждать? А про твоих друзей и говорить нечего! Если я ещё раз увижу, как какая-то «подруга» трётся об тебя голой грудью, я оттаскаю её за волосы. – Я спал с твоей родной матерью, – Георгия прорвало, будто дамбу по весне. Почему Аня такая отчаянная? Существовала ли грань, после которой она обзовёт его извращенцем и попросит не приближаться к ней? – И далеко не один раз. Понимаешь? Сначала с ней, потом с тобой… Это переходит все границы дозволенного! Представь, что бы она сказала! – Нахер, – выплюнула Аня, коснувшись его плеча. – Это её воспитание сделало меня такой. Из-за её вечных увеселений и одержимости Беллой я всю жизнь ощущала себя покинутой. А теперь встретила человека, который беспокоится обо мне, – она обвила руками шею мужчины, – заботится, обеспечивает, кормит, лечит… Вдруг в этом и есть моё счастье? Я видела, как ты на меня смотрел. Это не просто дружеский взгляд, Егор. Скажи правду: любишь ли? Мне очень нужно это чувство. Меня никто никогда не любил. – Что греха таить? Неравнодушен я к тебе, Аннушка, – ответил Полонский. – Но относиться к тебе как к очередной любовнице я не хочу, а в серьёзных отношениях себя не вижу. У меня их никогда не было. Я всегда жил для себя! И что мне с тобой делать? Как себя вести? – А разве что-то должно измениться? Мы уже как семья. Ты не заметил? – А как же брат Беллы? – вспомнил Георгий. – Он давно тебе нравился. – Я о нём уже не вспоминаю. Последний раз видела его в конце зимы, когда он приезжал в гости к сёстрам. Жалкое зрелище! Помрачнел, подурнел. Зачем о нём говорить? Пусть он страдает по своей клуше-жене. А мы будем жить друг для друга, – Аня запустила пальцы в чужие тёмные волосы и робко поцеловала своего возлюбленного. Тот ответил более уверенно, удержав её за подбородок. – Ты не думай, что я малолетняя дурнушка, которая ничего не умеет, – сказала она, задохнувшись от собственной наглости, едва поцелуй был разорван. – Я очень страстная. Даже по гороскопу лев, – это была хитрость. Анюта понятия не имела, кто она по гороскопу. – Я такие вещи в постели творю… Она слабо представляла себе тонкости соблазнения, и знала, что далеко не всем мужчинам по вкусу дамочки, открыто предлагающие себя. Но в ней так же сидела уверенность, что зажатая девственница Георгию не нужна. Такие даже Модесту надоели, а ему – подавно. Этот мужчина не из тех, кто мечтает оказаться первым и впоследствии единственным. Если она покажет себя игривой кошечкой и сполна его удовлетворит, у неё всё будет: кров, подарки, защита, известность. А если стыдливо опустит глазёнки, зальётся румянцем и сожмёт ноги, – потом уедет к бабушке. Георгий посмотрел на неё сверху вниз. На миг внутри у Ани всё похолодело. Пульс сильно ударил по вискам. – Ты зря этим гордишься, – хмыкнул мужчина. – Неразборчивые связи подрывают репутацию и, главное, здоровье. Анют, я очень хочу спать. – Я тоже, – от его слов у Ани будто кнут вокруг горла обвился, но вида она не показала. – Давай укладываться, – она устроила голову на плече возлюбленного, и вскоре они уснули. *** – Белла, душа моя, подойди сюда, – позвал Дмитрий Сергеевич жену. Шурша подолом платья, та поднялась с кресла, отложила книгу и пошла на голос. Муж стоял у подоконника и грустно смотрел на розу в горшочке. Листики растения были желтоватыми, а бутоны – квёлыми. – Что такое? – спросила Белла. – Когда ты в последний раз поливала это несчастное растение? – поинтересовался Дмитрий. Эту розу он подарил возлюбленной на годовщину их свадьбы. Та обрадовалась и пообещала за ней ухаживать. Первое время справлялась: поливала, рыхлила землю, следила, чтобы на бутоны попадало достаточно солнечного света. Но за минувшие две недели что-то изменилось. Изабелла лишь единожды подошла к подоконнику, да и вообще, вела себя странно, словно её разум был забит чем-то понятным только ей. – Я забыла, – виновато улыбнулась девушка. – Сейчас полью. – Не нужно, я сделал это за тебя. Позавчера ты забыла убрать мольберт с террасы, вчера – снять кофейник с плиты… Список пополняется ежедневно. Ответь честно, тебя что-то тревожит? Почему ты такая рассеянная? – Нет, – сказала Белла резче, чем собиралась. После истории с беременностью Дмитрий стал меньше ей доверять, и в такие моменты это особенно бросалось в глаза. Белле было обидно. Они сотню раз всё обсудили, сколько можно было это припоминать? Но сейчас претензия была обоснована. Она, правда, пребывала в раздрае. Бралась за кисточку – по пять раз наносила на холст один и тот же мазок. Открывала книгу – неоднократно перечитывала одно и то же предложение, не улавливая смысла. Готовила завтрак – обязательно что-нибудь опрокидывала, недосаливала, пережаривала. Будто обе руки левые! – Я не люблю, когда меня держат за дурака, – задумчиво промолвил Ильин. – Со мной всё нормально, честно, – солгала Изабелла. – Просто за брата переживаю. Давно он к нам не приезжал. Надо бы его пригласить. Не дождавшись ответа, она пошла в свою комнату. «Нормально»! Куда там! Ничего нормального! То, отчего в её голове была манная каша, а тело было объято непотухающим пламенем, – очень неприлично, греховно и некрасиво. Потому что она, замужняя барышня, представительница высшего сословия, известная художница, чья репутация в последние годы была чиста, как белый лист, – влюбилась. Это случилось внезапно. В девять утра. На очередном мероприятии для сливок общества, куда Изабеллу позвали в качестве почётной гостьи. Белочка скучала, слушала чужую болтовню и ела клубнику, как вдруг увидела темноволосую девушку среднего роста в синем платье в стиле ампир. Незнакомка была немного пьяна, но это не мешало ей сноровисто подносить гостям напитки и передвигать стулья. Она не была похожа на прислужницу, поэтому Белла решила, что эта особа – подруга, жена или дочь кого-нибудь из организаторов: они не успели со всем справиться, вот она им и помогала. А вскоре брюнетка сама подошла к ней с радостным кличем: «Изабелла Владиславовна, это Вы?!» – Да, я, – улыбнулась Белочка. – Мы раньше встречались? – К сожалению, нет, – красиво подбоченилась девушка. – Меня зовут Вирджиния-Кларисса-Эсфирь Преображенская. – Как? – переспросила дворянка. Она-то, наивная, думала, что у её брата сложное для запоминания имя. – Вирджиния-Кларисса… А каков сокращённый вариант? – Ксюша, – засмеялась девушка. – Ксения Демьянец. А эта абракадабра – творческий псевдоним. – Вот в чём дело, – поддержала её смех Белла. – Приятно познакомиться. – Вы не представляете, как я рада, что мы увиделись! Я Ваша поклонница. В моём доме висят четыре Ваших картины. Клянусь, я никогда не видела ничего красивее, изящнее и талантливее. – А с творчеством моего отца Вы знакомы? – спросила Белочка. Этот вопрос всегда волновал её в первую очередь. – Что думаете о нём? – Да, но не так хорошо, как с Вашим. Мне очень нравится его полотно «Тени за спиной». – Предлагаю перейти на «ты», – ещё сильнее подобрела Изабелла. – Хочешь что-нибудь съесть или выпить? Я за всё заплачу. Они болтали до четырёх часов дня. Обо всём на свете: о картинах, книгах, песнях, моде, кулинарии, погоде… Белочка узнала, что Ксения – начинающая театральная актриса, и её послужном списке уже были роли Софи Жильбер в «Клавиго» Гёте, Мартон в «Ложных признаниях» Мариво и поселянки в «Мельнике – колдуне, обманщике и свате» Александра Аблесимова. Она тоже происходила из дворянского рода, а подносила гостям закуски и переставляла стулья только потому, что хотела помочь своему другу, который являлся организатором данного мероприятия. Белла так и подозревала. Это не было любовью с первого взгляда. Никакого томления в груди, немыслимого волнения, заплетающегося языка, боли в горле… Ничего из того, что творилось с юной аристократкой, когда она впервые встретила Еву. Но был сильный интерес. Изабелле впервые за много лет не хотелось побыстрее оказаться дома. Ей подумалось, что она одурела от сидения в четырёх стенах. Что там хорошего? Тоска зелёная! Муж, который то на службе засиживался, будто ему там было мёдом намазано, то спал, то смотрел на неё с недоверием? Сестра, которая закатывала истерики, потому что не хотела учиться? Белла чувствовала, что стала неинтересна своим самым дорогим людям. И Модест – туда же… Почему он не приезжал и писал всего раз в месяц? Что мешало ему взять Владика и навестить своих сестёр? Изабелла вернулась с банкета потерянной, сжимая в руке бумажку с адресом дома Ксюши. Актриса попросила почаще писать ей и изъявила желание снова встретиться как можно скорее. Белла пока не видела в этом ничего плохого. Да, ей нравились девушки, но это не значило, что у неё не могло быть обычных подруг. Например, с Алёной они дружили без всякого подтекста. Она даже думала рассказать о Ксении Дмитрию, но в последний момент оставила эту затею. Он и так знал о ней слишком много. Супруги не должны быть открытыми книгами друг для друга. Вот и у неё в кои-то веки появились свои отдельные знакомые и дела. Но на второй встрече пришло осознание. Как обухом по голове ударили! Ксюша ей нравилась. И довольно сильно. Она была красивой – чёрные и густые, как грива вороного коня, волосы, кожа без прыщиков, шрамов и неуместных веснушек, чётко выраженные скулы, зелёные, как летняя лужайка, и очень цепкие глаза. Породистая, стильная, ухоженная. Она была умной – разбиралась в литературе, театре и художестве, интересовалась всеми делами и мероприятиями города. Она была приличной – не крутилась в подозрительных компаниях, как Ева, не курила, не сплетничала, не сквернословила. Любимая дочь господ Оболенских поняла, что хотела бы видеть Ксюшу рядом с собой каждый день; прикасаться к ней, общаться, смеяться… Пока её чувства не стали затапливать всё вокруг, как вышедшая из берегов река, Изабелла решила всё прекратить. Убить этот грех в зародыше. Дмитрия нельзя было предавать ни в коем случае. Да и Ксения не ответит ей взаимностью. Стоило вспомнить историю с Настей – разве мало боли Белочке принесло то необдуманное признание? Она убрала подальше бумажку с адресом и дала себе зарок никуда не ходить, пока её не «отпустит». Что у неё, дома дел мало? Нужно писать картины и мемуары, воспитывать Калерию, поддерживать мужа. Нечего шататься как межудворная корова! А Ксюша удивится, что её новая знакомая беспричинно прервала общение, да забудет. Ведь пока их ничего не связывало. *** Георгий Полонский проснулся от громкого стука во входную дверь и с неохотой отодвинулся от лежащей рядом Ани. Она закинула на него ноги и положила голову на его широкую грудь. Он провёл указательным пальцем по выглядывающим из-под оборочек старой блузки худым ключицам. Надо бы приодеть девчонку. Как-никак она теперь его… Кто? Любовница? Нет. Они ещё ни разу не переспали. Возлюбленная? Очень громко сказано. Невеста? Вздор! Он даже не заикался о свадьбе. Аня что-то пробормотала в полусне и обняла его за плечо. Георгий хлопнул себя по лбу. У него появилось ощущение, что его наглухо замуровали в стенах, а кислорода осталось на десять минут. Что он делал с собой? С ней? Что с ними будет дальше? Полонский поднялся с кровати. Аня после той злосчастной ночи засела дома. От скуки она по пять раз мела каждый угол и по три раза на дню протирала зеркальные поверхности, поэтому комната сияла чистотой. Мужчина вышел в коридор и распахнул дверь. Снаружи стоял один из его друзей – музыкантов. – До тебя не достучишься, – проворчал гость. – Доброе утро, Костя. – Не пригласишь войти? Я хочу тебе рассказать, с какой девушкой развлёкся этой ночью. Вероникой зовут! Такая знойная, горячая, ухх! Хочешь, я тебя тоже с ней познакомлю? Слушай, у тебя пиво есть? А пожрать ничего не найдётся? Кстати, когда в следующий раз соберёмся для игры в карты на деньги? – затараторил Костя, как из пулемёта. Проснувшаяся Аня прижалась плечом к стене, а ухом – к двери комнаты, и стала вслушиваться в беседу. Как поведёт себя Георгий? Попросит ли познакомить его с Вероникой? Впустит ли друга? – Не знаю, – ответил Полонский. – Возможно, никогда. – Чего это с тобой? – насторожился визитёр. – Заболел? Или помирать собрался? – Как бы сказать… – замялся Георгий. Сложно было описать, что творилось в его душе. Там был целый спектр чувств. Из одной проблемы вырастала другая, а он, как проклятый, вращался в этом адском круговороте. – В моей жизни появился очень важный человек. Теперь я не смогу уделять столько времени друзьям и пьянкам. – Ты жениться надумал? – захохотал Костя. – Не поздновато ли? – Не надумал. Я пока сам не знаю, правильно ли поступаю. Иди домой, ладно? Я соберу всех вас у себя, но попозже. Ты пиво просил? Сейчас принесу. Аня улыбнулась так широко, что чуть лицо не треснуло. Георгий не назвал её имени, прямо озвучил, что не собирался жениться, дал понять, что всё равно встретится со своей компанией, но всё это померкло на фоне одного умопомрачительного словосочетания – «важный человек». Выпроводив гостя, Полонский десять минут просидел в коридоре в раздумьях. Он попал в западню. Но Анюта – ведомый и поломанный человек. Вчерашний ребёнок. Если он продолжит по-скотски себя вести, она будет делать то же самое. Ему осталось жить лет двадцать, чай в роду долгожителей не было, а у неё всё только начиналось. И кого он возрастит? Наркоманку и алкоголичку, не видящую ничего дальше притонов и скандалов? Когда Георгий вошёл в комнату, Аня стояла у зеркала в одном нательном белье. Мужчина отвёл взгляд. Да что за ударенная в голову маленькая развратница?! Он и так сдерживался из последних сил! Два стопора: «она – дочь Евы» и «она младше меня на целую жизнь» норовили пасть к чертям собачьим в любую секунду. В воздухе повисло горько-сладкое напряжение. Полонский опёрся о дверной косяк. Чёрт, повело… Аня ухмыльнулась, приподняв уголок сочных губ. Её смущение было заметно по покрасневшим щекам, а в остальном она держалась замечательно. Будто каждый день появлялась перед мужчинами в полуобнажённом виде. Нервными пальцами она стала снимать утягивающую атласную ленточку со своей груди. – Ань, что ты творишь? – задал Георгий глуповатый вопрос. – Не делай вид, что тебе не нравится, – промурлыкала девушка. – Аня, мы не можем, – пробормотал он, не отрывая взгляда от стены. Вид левее был намного интереснее и красивее; но настолько же недозволительнее. – Егор, мы можем всё, – Аня подошла ближе и провела ладонью по его шее. Ей полагалось бояться, но она не чувствовала ничего, кроме тяги к запретному сладкому плоду. – Ты красивый… Сильный… Мужественный. От воспоминаний о том, как ты один уложил на лопатки четырёх парней, у меня перехватывает дыхание. Это был первый раз, когда за меня кто-то заступился. Полонский не верил своим ушам. Откуда у провинциальной пигалицы такие знания мужской психологии?! Она будто нутром чуяла, что нужно сказать и как себя подать, чтобы он растаял, как мороженое на солнцепёке. Даже Ева так не могла! – Я люблю тебя, – продолжила Анюта, трясясь от эмоций. – Сильно… Нет, даже больше, чем сильно. Разве отдаться любимому человеку – прегрешение? – «Отдаться… Где она нахваталась таких слов?» – подумалось Георгию. – Посмотрим, ради чего я терплю твои дрянные выходки, – его голос наполнился хриплыми нотками. Он накрыл ладонью грудь девушки, пустив по неопытному телу волну дрожи. – Ты очень красивая. И такая податливая, – стоило ему оставить поцелуй на чужой загорелой шее, как разум поплыл. – Оттолкни меня, Анюта, – попросил мужчина. – Не дай совершить непоправимое… Оттолкни, как оттолкнула бы мерзкого насильника. – Никогда, – замотала головой Аня. Вся кровь тела прилила в нижнюю часть живота, заставив ноги раздвинуться, пока ладонь возлюбленного порочно, но в то же время осторожно продолжала массировать её грудь. – Я никогда тебя… Не оттолкну, – она почувствовала, как во рту собралось много слюны, и появился сладковатый привкус, будто там таял кремовый десерт. – Что ты наделала, моя девочка, – вырвался шёпот из губ Полонского, но тут же был заглушен страстным поцелуем. *** Аня сидела на краю кровати, укутавшись в одеяло. Даже спустя полчаса после первой в её жизни близости её немного лихорадило. Жар выкручивал внутренности и душу; то ли от страсти, то ли от стыда. В комнате стоял сладкий бражный запах. – Будешь куриную ножку? – спросил Георгий, кивнув на принесённую из кухни тарелку со всем съестным, что было в доме. – Не хочу, – ответила девушка. Он переменился. Охладел. И она знала, с чем это связано. – Зря. Я никогда не отказываюсь, если ты предлагаешь мне всякую невкусную и ненужную хрень, вроде отсыревших сухариков или конфеты, которая лежала в вазочке со времён мезозоя: «Егор, будешь то говно, будешь это говно»? – он откусил бутерброд с солониной. – Объясни, золотко, зачем тебе понадобилось мне врать? – Я подумала, что девственница тебе не будет нужна, – Аня готова была расплакаться. Затянулась дымом, посмотрела на следы крови на внутренней стороне бедра. Ей снова стало стыдно перед своим первым мужчиной, перед покойной мамой и перед всем белым светом. – Я видел, что ты с придурью, но не догадывался, что настолько, – рассмеялся Полонский. – Чёрт подери, что тебе не понравилось?! – сорвалась бедняжка. – Тебе было нужно, чтобы во мне до тебя половина Москвы побывала?! – Не люблю, когда из меня хрен знает кого делают, – Полонский внимательно посмотрел на свою любовницу. Такая юная, трогательная, грустная. Словно птичка с перебитым крылышком. А он так грубо с ней разговаривал! Что же он за человек?! Чем лучше изуверов – насильников?! – Просто… Зачем, Ань? Со мной-то зачем? Аня не была похожа на охотницу за деньгами. Да и при таких раскладах ей было бы логичнее добиваться Модеста, или попросить Беллу выдать её за другого потомственного аристократа. С него же проку немного. Он казался обеспеченным только на фоне своих пропащих товарищей, готовых сыпать пепел на хлеб, потому что по вкусу тот напоминал яичницу. Он не носил расшитых каменьями костюмов, не смотрелся в зеркала с позолоченной рамой, не пил вин столетней выдержки из дубовых бочек, не ел осетрину и рябчиков, не занимался благотворительностью и не делал кому-либо дорогих подарков. Дьявол! Всё указывало на то, что Аня просто влюбилась, сама не понимая, зачем и почему. Она – мелкая дурёха без царя в голове. А он – великовозрастный похотливый козёл. – Просто захотелось, – пискнула девушка. – И мне было очень хорошо. – «Меня ждёт судный день, – подытожил Георгий в своей голове. – И он очень близок». – Иди ко мне, – вслух попросил он. Аня повиновалась и уютно устроилась на его коленях. – Я считаю, что нам нужно всё рассказать Изабелле. – Это ещё зачем? – Анюта вздёрнула голову. – Может, сразу третьей к нам её возьмём? – Погоди, не неси херню. Она всё равно не согласится. – Эй! – Успокойся, это шутка. Просто я буду чувствовать себя мерзавцем, если мы станем скрываться и лгать, что нас связывает только дружба. Я совершил множество ошибок, но сейчас мне хочется быть честным человеком. Изабелла будет знать, что ты живёшь со своим мужчиной, под надёжным крылом, – Полонский не смог сказать «с женихом» или «с будущим мужем». И так чересчур много громких обещаний, важных решений и потрясений за один день! – А не с соседом по комнате. Пусть она даст нам шанс и попробует изменить своё отношение ко мне. Если всё сложится, мы сможем дружить семьями. – А если не сложится? Егор, Белла ведь на голову больная! Как бы она нас с лестницы не спустила. – Не делай из неё чудовище. В конце концов, рядом с ней Дмитрий Сергеевич, а он – уравновешенный и незлобный человек. – Ну их обоих в задницу, – хихикнула Анюта, а затем с головой залезла под одеяло. *** Белла стояла на террасе. Напряжённая, очень худая, в тёмном платье – будто едва вернулась с похорон. Её серые глаза с ненавистью смотрели на Полонского и Аню, прижимающуюся к оному, как к смыслу жизни. Дмитрий Сергеевич сидел за журнальным столиком, попивал чай и не испытывал ни малейшего дискомфорта от появления непрошеных гостей, чем злил жену до белых глаз. Белла надеялась, что он встанет на её сторону. Что выбросит Полонского за ворота, как щенка, а с Аней серьёзно поговорит. – Понимаю, вы меньше всего хотели бы видеть меня на своей территории, – заговорил Георгий. В руках он держал бутылку красного вина и коробку пирожных. – Но я считаю, что нам нужно выслушать друг друга. Дмитрий Сергеевич, Вы позволите? – и указал на стул. – Садитесь, – разрешил Ильин. – За короткий промежуток времени в моей жизни очень многое изменилось, – собрался с духом Полонский. Он старался не смотреть в сторону Изабеллы: ему казалось, что ещё чуть-чуть, и она убьёт его взглядом. – Как вы знаете, я познакомился с Аней. Мы быстро нашли общий язык и начали жить вместе. Сначала наши отношения были добрососедскими… Шея и пальцы Беллы начали выгибаться, как от какой-то болезни, скулы побелели. Она готова была вцепиться в глотку этому трижды проклятому наркоману. Извращенцу, переключившемуся с Евы на её дочь! Вору, укравшему у неё всё самое дорогое! – Но позже я понял, что Анна – удивительный человек. Она окрылила меня и заставила посмотреть на мир другими глазами. Я вижу, что вы держитесь слегка враждебно, – гость пересилил себя и взглянул на Беллу, а после – на Дмитрия. – Но вы сыграли не последнюю роль в судьбе Ани, а значит, и в моей. Я считаю, что было бы неприлично скрывать от вас правду. Изабелла Владиславовна, Дмитрий Сергеевич… Я официально заявляю, что мы с Анной любим друг друга. – Это всё? – уточнил Дмитрий, которому официозных разговоров и на службе хватало. – Господи, а волнения-то было! Ну, совет вам да любовь. – Мразь, – хрипло выплюнула Белочка. – Изабелла, придержи язык, – попросил Ильин. – Аня, ты назло мне всё это делаешь? – со слезами на глазах обратилась девушка к своей названной дочери. – Ой, да кому ты нужна, – себе под нос прошептала Аня. – Дмитрий, почему ты ничего не предпринимаешь? – крикнула Белла. – Арестуй Полонского! Упрячь в тюрьму! Сошли! – Изабелла, я понимаю Ваши чувства, – в присутствии жандарма Георгий не решился обратиться к барышне на «ты». – Но мне бы не хотелось, чтобы Вы продолжали видеть во мне врага. – Ты больной? – Изабелла начала угрожающе приближаться к нему, цокая маленькими каблучками по лакированному полу. – Ты сначала спал с моей Евой, а теперь – с Аней. Она же младше тебя почти на тридцать лет! Если ты ещё раз сюда придёшь, я оторву тебе голову! – Изабелла! – Дмитрий Сергеевич поперхнулся чаем. Он никогда прежде не видел свою жену в таком состоянии! В неё точно бес вселился! – Ты можешь как угодно относиться к Георгию. Но разбрасываться оскорблениями и угрозами – недопустимо. Простите мою супругу, – обратился он к Полонскому и Ане. – Ей нужно свыкнуться с этим известием. – Предатели, – проглотила всхлип Белочка. – Пожалуйста, успокойся, – голос Ильина наполнился лаской и тревогой. – Выпей воды. Хочешь, я уложу тебя спать? – он привстал из-за стола и протянул к избраннице руку. – Не смей прикасаться ко мне! Я запрещаю, понял?! Я не ожидала от тебя такого! – Разговора не получилось, – подвёл итог Георгий и, оставив на столе пирожные и вино, кивнул своей спутнице: – Пойдём, Аня. Не расстраивайся. Возможно, нам удастся наладить отношения с Изабеллой немного позже. Не желая дальше смотреть на этот ужас, Белла побежала к лестнице. Чуть не споткнулась на ступеньках, добралась до своей комнаты, со всей силы хлопнула дверью, прислонилась к твёрдой поверхности, накрыла голову руками и разрыдалась. Где-то далеко-далеко, на самом дне души, она осознавала, что произошедшее – не её дело. Принимать активное участие в жизни Ани могли бы её родные мать и бабушка, но не она. У неё есть хороший муж, любимая младшая сестра и роскошное жильё. Она должна быть счастлива и не трепать домочадцам нервы! Но ей было так больно, что хотелось вопить без остановки. – Белла, можно с тобой поговорить? – врезался в уши девушки голос мужа. – Не приближайся! – И в чём я так провинился? Есть же на свете чуткие, тонкие, понимающие женщины! Почему ты ведёшь себя хуже мегеры? – Во-первых, ты всё ещё можешь развестись со мной, – красавица смахнула слёзы с лица. – Во-вторых… А как я должна вести себя, Дим? – это прозвучало больше недоумевающе, чем гневно. – В наш дом пришёл этот подлец… – Белюня, он нормальный мужчина. – Нормальный мужчина, который сначала спал с Евой, а теперь – с её дочерью?! – Я видел и знаю гораздо больше твоего. И могу сказать, что в жизни возможно всё, даже такое. Да, это непристойно. Но кто безгрешен? Я? Ты? Наши родственники? Я женат на дочери своих старых друзей. Многие мои сослуживцы это не одобрили: мол, знал её ребёнком и взял в жёны, как самому от себя не противно? Но впоследствии утихомирились. По щекам Изабеллы хлынул новый поток слёз. Почему она вечно оказывалась в положении, когда от неё ничего не зависело?! Да какой же степени она слаба! – Я не предавал тебя, Белюня, – Дмитрий коснулся вздрагивающего девичьего плеча. – Не говори так обо мне. Что ты хочешь, маленькая? Чтобы я сослал Полонского? Я могу это сделать. Но подумай о последствиях. В лучшем случае Аня закатит нам скандал и проклянет. А в худшем – спалит усадьбу или подстережёт тебя на улице и покалечит. А если она наложит на себя руки? Или станет блуждать по подворотням? Пожалей её и нас. У нас своя семья, зачем лезть в чужую? – Все мои близкие либо уходят на тот свет, либо предают меня, либо становятся идиотами, – прошипела Белочка. – Ты сейчас напоминаешь мне дедушку, который остался в стороне, когда его родной сын умирал от алкоголизма и тоски. «Влад – взрослый человек, почему я должен с ним носиться?», «он сам в силах это преодолеть», «у меня своих проблем полно». Сделал вид, что его нет. И где теперь его сын, мой отец? Сам знаешь. Вот из-за таких «людей, которых нет» случаются самые страшные беды. Будь по-твоему, мы не станем вмешиваться. Но через год – два горько об этом пожалеем. – Куда ты собираешься? – поинтересовался Дмитрий, когда жена подошла к зеркалу и стала прихорашиваться: причёсываться, пудриться и красить губы. – К Ксюше, – ответила та. – Кто такая Ксюша? Почему я о ней ничего не знаю? – А я обязана тебе всё рассказывать? Моя новая подруга. Мы познакомились на мероприятии. – И ты уже знаешь её адрес, – изогнул брови Дмитрий Сергеевич. – А в чём дело? Ты мне не доверяешь? – Как я могу тебе доверять, если ты однажды уже обманула меня? – Всё, с меня хватит, – секунду назад у Изабеллы были сомнения по поводу визита к Ксении, но фраза мужа помогла ей определиться с выбором. Как долго он будет помнить историю с сокрытием беременности?! – Вместо того, чтобы указывать мне на моё поведение, обрати внимание на свои собственные недостатки. В чужом глазу соринку видишь, а в своём – бревна не замечаешь. Ты медленно, но верно превращаешься в ревнивца и деспота! – Белюня, я просто поинтересовался, куда и к кому ты идёшь, – жандарм решил не продолжать дискуссию. – А во сколько вернёшься? – Через три часа. Мне необходимо отвлечься, – заявила Изабелла и ушла. *** – Эта растяпа забыла добавить лимон в Вашу воду! Возмутительно! Ксения! – крикнула дородная дама лет пятидесяти в красном платье, увешенная крупными цацками, которые выглядели настолько дёшево, что можно было подумать, что их сделали из глины. Белла сглотнула горьковатую слюну. Всё смешалось в единый хаос, накрывший её с головой. Наверное, её прозвали мышкой не из-за роста, а из-за мозга, который у неё – ничуть не больше, чем у крохотного серенького грызуна. Что за мания приходить в чужие дома, где её совершенно не ждут? Это началось с Насти. Даже спустя десять лет Изабелла помнила, как бежала к учительнице французского, задыхаясь от рыданий и попадающих на лицо дождевых капель. Для нормального человека эта история послужила бы уроком на всю дальнейшую жизнь. Но не для Белочки. Повзрослев, она притаскивалась к Алексею, Георгию, Аполлинарию… Это огромнейший риск! Визит к последнему чуть не стоил ей жизни. Зато взъелась на Полонского и Аню, когда они сделали то же самое! Надо бы попросить прощения. Разве лучше было бы, если бы они вешали ей лапшу на уши о том, что между ними ничего нет? Такое признание заслуживало уважения. – Простите, Валентина Станиславовна, – Ксюша подлетела к столу и бросила дольку лимона в один из бокалов. – Из головы вылетело. – Вечно у тебя оттуда что-то вылетает, – проворчала женщина. – Бедный мой сынок! За прошедший час Белочка узнала о своём неожиданном предмете симпатии очень много нового. Как оказалось, Ксюша готовилась выйти замуж за молодого дворянина с простенькой фамилией Киселёв, и каждую неделю подвергалась проверкам на вшивость от своей будущей свекрови – придирчивой и властной тётки, которой избранница сына совсем не нравилась. Ксения очень старалась угодить Елене Леонидовне – так звали свекровь – проводила время с её гостями, готовила десерты, скромно одевалась, училась манерам и даже пела для неё песни. К своему несчастью, Изабелла застала именно такой день. Но Ксюша не стала её выпроваживать, даже наоборот, обрадовалась и пригласила сесть за стол вместе со своей будущей родственницей и ещё с тремя женщинами, которые неизвестно что здесь забыли. – Ксюша, что это такое? – вновь обратилась Елена Леонидовна к невестке. – Пустая тарелка, а сбоку – маленькая котлетка и гора сметаны. По-твоему, так должно выглядеть второе блюдо? – Извините, это готовила не я, а наша кухарка, – ответила Ксюша. – Она отлично знает своё дело. Это особые котлеты, их лучше подавать порционно и без гарнира. Изабелла видела, как Ксению раздражало происходящее. Ноздри темноволосой дворянки были раздуты, губы – поджаты, а со лба не сходила морщинка. Это естественно. Любая дама была бы недовольна таким отношением к себе. Елена Леонидовна ещё не стала Ксюше официальной свекровью, а уже бесчинствовала. – «Видимо, Ксения очень любит Владимира, – предположила Белочка, ощутив, как её накрывает грусть. – Ради дорогого человека можно многое стерпеть». А чего она, дура, ожидала? Молодые аристократки всегда недолго вели незамужний образ жизни. У неё самой был муж, которого она, кстати, оставила в одиночестве в его выходной! Врождённый интерес к нежному полу всё-таки дал о себе знать. Чёрт! А ведь она старалась похоронить его в себе… Ладно. На измену она не пойдёт, а развод Дмитрий не даст. Тогда к чему это? – Салат тоже отвратительный, – заявила одна из тёток за столом. – Солёный, острый. Таким только свиней кормить. – Его я сделала сама, – сказала Ксюша дрогнувшим голосом. – По рецепту мамы… – Как вам не стыдно?! – не выдержала Белла, зло взглянув на собравшихся. – Толпой напали на одну молодую девушку! – Вам не стоит вмешиваться, – гаркнула Елена Леонидовна. – Мы разговариваем не с Вами, а с Ксенией. С будущей женой моего сына! – А такое впечатление, что ругаете служанку! На губах у Ксюши проснулась улыбка. За неё впервые заступился кто-то, помимо родителей. Девушка, которую она знала недавно, но с которой успела подружиться. Цветочек со стальным стеблем. Надо же... Она никогда бы не подумала, что такая малышка осмелится дерзить взрослым женщинам. – Ксения, я не знала, что у тебя столь дурное окружение, – продолжила Елена Леонидовна. – Где ты познакомилась с этой хамкой? В харчевне? – Не смейте оскорблять мою подругу! – не осталась в долгу перед защитницей Ксюша. – Пойдём, – она крепко схватила Беллу за руку. – Я покажу тебе свою комнату. Белочка последовала за ней. Она не верила, что это возможно. Подруга оставила гостей? Не извинилась перед будущей свекровью? Понятно, почему её потянуло к Ксюше. Помимо общих интересов, они обе были переменчивы в настроениях. – Спасибо тебе, – улыбнулась Ксения, едва они оказались вдали от сборища гарпий. – Не знала, что ты настолько смелая. – Ты благодаришь меня? Не злишься? Ведь ты упорно добиваешься расположения Елены… – В гробу я её видела, – перебила Ксения. – Я нарочно приготовила этот острый салат. Пусть он ей поперёк горла встанет. Белла приоткрыла рот. Она тоже недолюбливала свою свекровь, но недолюбливать и ненавидеть – разные вещи. Намеренно причинять вред Екатерине Викторовне она бы ни за что не стала, хотя бы потому, что та – мать её милого и уважаемого Дмитрия. – Если у вас сейчас такие конфликты, что будет потом? После свадьбы? Жизнь в постоянном раздражении – это ужасно. Ты так сильно любишь её сына, что готова с этим смириться? – спросила она, осматривая комнату подруги. Здесь царил минимализм: никаких статуэток, громоздких канделябров, полок с книгами, ковров – пылесборников, цветов в горшочках. Складывалось впечатление, что это временное пристанище, над интерьером которого Ксюша не видела смысла работать, потому что знала, что вскоре переедет. Только столик с тетрадями и чернильницей, односпальная кровать, два стула и вешалка, пережившая несколько десятилетий. – Я могу тебе доверять? – задала ответный вопрос девушка. – Знать, что ты точно не выдашь мой секрет? – в её малахитовых глазах появился тревожный свет. – Конечно, – ответила Белочка. Она никогда никому не рассказывала чужие тайны. – Мне плевать на Володю. Он – рохля, слюнтяй, маменькин сынок. Разве такой может заинтересовать уважающую себя девушку? Он даже разговаривает так, будто сопли жуёт! А его вкус в одежде – отдельная тема! Как же он любит шёлковые рубашки, брюки с рисунком, пиджаки поярче и побогаче. Как сорока! Я терпеть не могу мужчин, зацикленных на своём внешнем виде. – «Да, с моим братом она бы не ужилась», – подумала Изабелла. – Он вроде умный и образованный, но чересчур правильный, интеллигентный, даже в чём-то женственный. Я недавно поняла, что он стал мне как подружка. Однажды нас на улице обозвал пьяный мужик, а он вместо того, чтобы ответить, просто увёл меня подальше. – Мне кажется, ты придираешься, – высказалась собеседница. – Было бы лучше, если бы он годами ходил в одной и той же одежде и постоянно размахивал кулаками? – Не лицемерь. Ты говорила, что замужем за сильным и смелым жандармом. Не захотела видеть рядом с собой хлюпика, который не может ни украсть, ни покараулить? То-то же. С такими, как Володя, можно прожить год – два, не больше. Не будет хватать эмоций, страсти, чувства, что ты за каменной стеной. Как он станет в доме руководить? Командовать? Жену и детей защищать? – Тогда зачем… – У него огромное состояние, – отсекла Ксения. – Я за него выйду и начну добавлять в его чай особые капельки. Через год он скончается от приступа, а я останусь вдовой. На куче золота и драгоценностей! Здорово придумала, правда? Изабелла распахнула глаза так широко, что роговица запеклась. Её ноги будто свинцом налились, дышать стало трудно. – Ксюша! Как ты можешь?! Это же душегубство! – Ой, дурёха, – задорно засмеялась подруга. – Я пошутила. Я выхожу за него, потому что родители настаивают, и потому что он сам от меня без ума. Ну и деньги играют роль. Моя мама – женщина очень хорошая, но глупенькая, – разоткровенничалась она. – Деньгами в нашей семье всегда распоряжался отец, но год назад он умер. Ему было больше семидесяти лет, у них с мамой была большая разница в возрасте. Она погоревала и начала всё спускать на благотворительность и увеселения. Я не могу сказать, что мы сейчас бедствуем. Мы красиво одеваемся, едим хлеб с маслом… Но не более. Думаешь, я стерва, да? – Нет, – тихо обронила Белочка. – Многие считают, что хотеть красивой жизни – это плохо. Но почему? Разве лучше себя во всём ограничивать? Стесняться собственных желаний? Я, например, не собираюсь всю жизнь сидеть в Москве. Я хочу увидеть Францию, Англию, Швецию. Ты была в этих странах? – Нет, я вообще не была за границей. – И не грустишь по этому поводу? – Нет, – мило улыбнулась девушка. – Что мне там делать? Иностранные языки у меня хромают на обе ноги, чужую культуру мне изучать не очень интересно, а музеев, дворцов, парков, аллей и достопримечательностей и в нашей необъятной империи хватает. К тому же, я очень тревожна, быстро устаю, не люблю шум и восприимчива к смене климата. Я даже после поездки в Петербург неделю болею и отсиживаюсь дома. – Мне кажется, ты так себя успокаиваешь, – Ксюша приобняла плечи своей собеседницы. – Когда для путешествий есть приятная компания и занятная развлекательная программа, о знаниях языка и культуре вовсе не думаешь. Ну, поболеешь немного после возвращения домой, и что? Разве это того не стоит? Не пойму я тебя, Иза. – Иза? – вздрогнула Белочка. – Меня так никто не называл. – Правда? Я думаю, это красиво звучит. – Д-да, – отчего-то начала заикаться светловолосая красавица. – Я собираюсь провести жизнь весело и красочно. Побывать везде, где возможно и невозможно, а не тухнуть в комнате. Постоянно учиться новому, носить лучшие платья. Питаться разнообразно, вкусно и полезно, а не давиться перловкой и картошкой, облизываясь на малину, наливные яблоки и торты на картинах. – Дай бог, чтобы у тебя всё получилось, – искренне пожелала Белочка. Она давно не видела людей с горящими глазами и пылающими сердцами, очень любящих жизнь и знающих, чего они от неё хотят. Поэтому смотрела на Ксению с детским восторгом, прокручивая в голове единственную мысль: «Лишь бы она не стала такой, как я!» – А Володя может мне всё это обеспечить, потому что любит и потакает всем моим капризам. Да, чувства невзаимные, ну и что? Это не главное. Я не собираюсь его обижать. Я буду его поддерживать, заботиться, постараюсь не ссориться с его семьёй. А если надумаю изменить, сделаю всё, чтобы он об этом не узнал. И на его измену закрою глаза. – Это некрасиво, – потупилась Изабелла, но нравоучения читать не стала. Люди по-всякому живут. Она сама вышла замуж не по любви, но со временем начала что-то чувствовать к супругу. Возможно, с Ксюшей случится то же самое. – А давай погуляем? – предложила Ксюша. – Старые курицы, наверное, уже ушли. Надеюсь, Елена Леонидовна не наговорит сыну гадостей обо мне. Мне кажется, она догадывается, что брак мне нужен ради выгоды, потому и бесится. – Погулять… – Белочка схватилась левой рукой за плечо, на котором только что лежала рука Ксении. – Хорошо, но недолго. А куда пойдём? В парк? – Вот ещё! Нам, дворянкам, не подобает сидеть на лавочке, как беспризорницам, и есть дешёвое мороженое. Мы наведаемся в театр. В тот самый, в котором я играю. Я покажу тебе сценические костюмы, познакомлю тебя с ребятами… – Я не могу, – испугалась Белочка. – Мне нужно подготовиться… – она на ходу придумывала причины, не желая озвучивать главную: если в театре окажутся друзья Евы, без драки не обойдётся. Что она скажет Дмитрию, придя домой с синяками? – Ты чего-то боишься? – догадалась Ксения. – Нет, – снова соврала Белла. Рассказывать свою историю подруге было нельзя. Этим она не только подорвёт свою репутацию, но и подставит Дмитрия. Ему будет неприятно, если кто-то ещё узнает, что у его жены были отношения с женщиной. – Но не могли бы мы перенести это на следующие выходные? – У меня могут появиться другие планы! У творческих людей не очень много свободного времени. Тебе ли не знать? – Ладно, – была вынуждена согласиться Изабелла. На душе у неё заскребли кошки. Ксюша – вот с кого нужно ей брать пример! Занятая, активная, жизнерадостная. А она… Какая она творческая личность, если часто мается от тоски и безделья? *** – Опять пирожки с капустой! – поморщился Измайлов, надкусив овальное кулинарное изделие из слоёного теста. – Неужели трудно сделать с картошкой, разнообразить меню? Кухарка в нашей столовой совсем обленилась, я на неё пожалуюсь. – Не возмущайся, – проговорил Дмитрий Сергеевич. – Они с разными начинками. Мне с картошкой попался. – Серьёзно? Дайте посмотреть, – удивился парень и, прежде чем наставник успел что-то ответить, выхватил из его рук пирожок и засунул себе в рот целиком, чуть не подавившись. – Сергей! – тут настала очередь майора негодовать. – Бессовестный! – Я знаю, Вам для друзей ничего не жалко, – ответил старший унтер-офицер. – Не хочу тебя обидеть, но как только ты сюда сел, сразу псиной запахло. – Вы тоже чувствуете, да? Надо бы униформу постирать. Я позавчера завёл собаку, представляете? Гончую! Столько заплатил за неё, что сказать страшно! Назвал Филей. – Филей? Что за глупая кличка для крупного, смелого и быстрого пса – охотника? – По-моему, очень мило. Филя, Филипп, Филечка. Вчера этот большой, но очень добрый зверь весь день спал на стуле, на котором лежала моя одежда. А я это заметил только утром. Дмитрий Сергеевич слушал сослуживца вполуха. На душе у него было тяжело. Изабелла не вернулась домой ни через три часа, ни через четыре, ни через пять. Он помог Калерии с арифметикой, поиграл с кошкой, послонялся по комнатам и решил пойти на службу. Да, у него был законный выходной, но лучше он принесёт пользу правопорядку, чем допустит, чтобы день прошёл насмарку. Вся его жизнь держалась на двух китах: на Белюне и службе. Ильин понимал, что это нехорошо, но на поиски увлечений у него не оставалось сил. Да и зачем себя насильно перестраивать? На службе ему обрадовались и поручили новое дело. Через полчаса он должен был явиться на место преступления. И всё бы хорошо, но как он узнает, пришла ли Белла в усадьбу? А вдруг с ней что-то случилось? – Серёж, – обратился Дмитрий к товарищу. – У меня к тебе просьба. – Я слушаю, – навострил уши тот. – Наведайся, пожалуйста, в усадьбу, посмотри, там ли Изабелла. А если нет, – майор достал из кармана сюртука листочек, – проверь этот адрес. – Она опять влипла в какую-то историю? – предположил старший унтер-офицер, вспомнив, как весь корпус жандармов обсуждал поимку Андрея Биктимирова и роль Беллы в этом деле. – Надеюсь, что нет. Утром ушла к подруге, пообещала вернуться через три часа, но так и не появилась. Я беспокоюсь. – А, это адрес подруги, – понял Измайлов. – А почему Вы сами не проверите? – Я через полчаса должен быть на месте преступления. Под мостом обнаружили труп… Что такое! – в сердцах выругался Дмитрий Сергеевич. – Как труп, так обязательно дело на мне висит! Мне эти трупы уже снятся! И, пожалуйста, постарайся, чтобы это осталось между нами. Возьми, – он повозился с застёжкой кошелька и достал деньги. – И не подумаю! Вот ещё! Брать деньги за пустяковую помощь тому, кто мне однажды спас жизнь! – Добрая душа. Ладно, моё дело – предложить. – Странно, что Изабелла ушла из дома в Ваш выходной, – без задней мысли подметил молодой человек. – Ой… Простите, что лезу не в своё дело. В такие моменты Дмитрию не очень нравилось, что Измайлов из его сослуживца и ученика перекочевал в разряд вхожих в его дом друзей, ибо это было нарушением субординации. Но он старался не забивать этим голову. Серёжа его ещё ни разу не подвёл, а что касалось восхищённых взглядов, которые он время от времени бросал на Белочку, – чёрт с ними, пора привыкнуть, что на эту красавицу заглядывались мужчины и женщины всех возрастов и социальных классов. – Она снова сама не своя сделалась, – увёртливо ответил майор. – Наверное, творческий кризис. Или как это называется у тонких натур? Я стараюсь её поменьше трогать. – Мне кажется, Вы неправы, – это был редкий случай, когда ученик позволил себе не согласиться с учителем. – Как так «поменьше трогать»? Вы оставляете её наедине с самой собой. Для человека в подавленном состоянии это смерти подобно! С ней, наоборот, сейчас нужно проводить побольше времени, общаться и задавать вопросы. Будет противиться – не обращайте внимания. Проявите характер, продолжайте стоять на своём. – Твоими бы устами да мёд пить, Серёж. Легко сказать «продолжайте стоять на своём». Думаешь, я не пытался? Ладно, мы опять заболтались. С тобой потерять счёт времени ничего не стоит, балбес, – Дмитрий бросил взгляд на часы и начал собираться на задание. – В общем, ты меня понял? Насчёт сослуживцев не волнуйся. Я тебя прикрою. Никто с тебя за самовольное отлучение с рабочего места не спросит. – Они и так не спрашивают, – сконфуженно отозвался товарищ. – Кому я здесь нужен? Хоть Вам помогу. *** Изабелла плелась к дому Ксении, не переставая держать подругу под руку. Она потерялась во времени и показала себя тряпкой, неоднократно согласившись «посидеть ещё чуть-чуть», «послушать последнюю историю», «съесть ещё булочек и выпить чаю». Чувствовала себя семилетней девочкой, приехавшей с мамой в гости к семье троюродной тёти Зины по папиной линии в село Кукуево: все с этой девочкой сюсюкались, юморили, пытались её обнять, а она тушевалась, с трудом сдерживала слёзы, жалась к маме и ждала, когда этот балаган закончится. Друзья Ксюши оказались доброжелательными людьми. Общаться с ними было бы по-настоящему здорово, если бы Изабелла не была столь напряжена. Она постоянно ожидала подвоха, боялась, что за кулисы театра зайдёт кто-то из знакомых Евы, дёргалась от каждого постороннего звука, и Ксюше пришлось много раз обнимать её за плечи, спрашивая: «Что с тобой?», «чего ты боишься?», «почему ты дрожишь? Это просто дверь скрипнула!» Белле удалось примерить шляпку и перчатки, предназначенные для героини Анджолины – жены дожа в пьесе Байрона «Марино Фальеро» – и рыцарские доспехи, почитать сценарии и нарисовать солнце на большом куске ватмана; ребята пообещали доработать рисунок и использовать его в качестве декорации. – Ты, оказывается, обыкновенная, – промолвила Ксения, когда они оказались посреди тёмного, пропитанного летом, духотой и шумом тротуара. – Стесняешься новых людей, любишь сладкий чай, можешь посмеяться над глупостями… Меня это тронуло. Просто с виду ты – истинная дива. Лицо выразительное, осанка королевская… Я осмелилась с тобой познакомиться, только приняв на грудь вина для храбрости. – Какая я дива, Ксюш? – улыбнулась Белочка. – Дивы не плачут без причины, не сквернословят и не дерутся. А со мной всякое случалось. – Ты настоящая, – Вирджиния-Кларисса-Эсфирь погладила её по волосам. – Не хочешь продолжить веселье? Ты всё равно вовремя не вернулась домой. Чего терять? Да и зачем тебе туда? Слава богу, семеро детей по лавкам не плачут. – Нет. Я и так не знаю, что скажу мужу. У него сегодня выходной. Мы хотели провести этот день вместе. Я чувствую себя предательницей. Давай увидимся на следующей неделе? – Эх, – закатила глаза девушка. – Хорошо. А вот уже мой дом. – Добрый вечерок, – раздалось из темноты. Белла вцепилась в руку подруги. Её серые глаза всмотрелись в приближающийся силуэт. В груди почувствовалась боль, через секунду сменившаяся облегчением. – Сергей! Что Вы здесь делаете? – спросила Белла, узнав Измайлова. – Приехал, чтобы отвести Вас домой, – нашёлся молодой человек, хотя просьба Дмитрия Сергеевича звучала по-другому. – Попрощайтесь с подругой. – Что? – не поверила услышанному Изабелла. – Ты его знаешь? – машинально поинтересовалась Ксюша. – Да, это друг моего мужа. – Старший унтер-офицер Сергей Фёдорович Измайлов, – представился парень. – Вот именно, – вздохнула Белочка. – Серьёзный человек, носите уважаемое звание, а караулите жену друга в темноте, точно душегубец! Я сегодня серьёзно поговорю с Дмитрием. Попрошу его не вмешивать Вас в наши семейные дела и не заставлять выполнять глупые поручения. Он злоупотребляет своим служебным положением. – Он просто переживает о своей любимой жене, – бросил Сергей. Его ставило в тупик поведение приятельницы. Если бы у него была вторая половинка, он бы не стал предпочитать ей общество друзей! – Между прочим, он вышел на службу в свой выходной, потому что без Вас ему дома было нечего делать. – Это не проблема Беллы, – встряла Ксения. – Жена не обязана быть около мужа каждую секунду. – Не нужно, Ксюш, – мягко успокоила её светловолосая аристократка. – Мне, правда, пора. Хорошо, что Сергей здесь. Теперь возвращаться домой ничуть не страшно. – Конечно, – улыбнулся жандарм. – С таким-то защитником! До дома они добирались в молчании, изредка прерываемом анекдотами Измайлова про политику. Он сам расплатился с извозчиком, а Белла, которой в любой другой день это бы не понравилось, промолчала. Её голову долбили разные мысли. Чувство вины перед супругом стояло в горле, как огромное яблоко. – Изабелла Владиславовна, с Вами всё в порядке? – не удержался от вопроса Сергей, когда они стояли на пороге усадьбы. – Вас никто не обидел? – Нет, никто. Зайдёте на чай? Калерия о Вас спрашивала. Ваша мягкосердечность запала ей в душу. Если она не спит, то очень обрадуется Вашему появлению. – Дмитрий Сергеевич скоро придёт… Или уже пришёл. Может приревновать. Но чего не сделаешь ради ребёнка! Пойдёмте. *** – Хочешь поговорить о животных? Есть домашние животные, а есть дикие… – Мне не пять лет, – Калерия посмотрела на сидящего рядом с ней Измайлова как на умственно недоразвитого. – Со мной можно поговорить о чём-то более серьёзном. Например, о книгах. Ты читал поэму Евгения Баратынского «Переселение душ»? – Конечно, – ответил молодой жандарм. – И о чём она? – прищурилась девочка. Изабелла, взглянув на это, спрятала полуулыбку в кружке с кофе. – Ну… Эмм… О переселении… И душах… – Сергей завертелся на стуле. Белочка не выдержала и громко рассмеялась. – Да, с литературой у тебя не очень, – прыснула Калерия. – Но ты почитай как-нибудь. Это очень красивое сказочное произведение. – Моя умняшечка, – умилилась Белла, поцеловав сестрёнку в макушку. – Будешь ещё какао? – Да, – та протянула ей пустую кружку. – Дмитрия Сергеевича опять долго нет. – Я тоже тревожусь. Надеюсь, с ним ничего не случилось. – Да бог с Вами, девоньки, – попытался приободрить своих подруг Измайлов. – Нашему Дмитрию Сергеевичу всё нипочём. Он в огне не горит, в воде не тонет. Изабелла сделала сестре какао и вновь села на своё место, склонив голову на сложенные ладони. У них с мужем всё было прекрасно! И откуда взялась Ксения? Зачем всё испортила? Может быть, она, Белла, её вовсе не любила? Да, она испытывала к ней не такие чувства, как к Алёне. Но и не такие, как к Еве. Не совсем дружеские… Не особо страстные. Что-то среднее. Да просто встретила нового человека и дорвалась, дура ведомая! Подобные случаи – далеко не редкость. Женщины, годами сидящие дома с детьми, однажды начинают пропадать у соседки без всякого романтического подтекста. Просто потому, что там интереснее: иная обстановка, иные разговоры, никакого шума, бардака и детских капризов. Вот и она «оголодала» за жизнью. Завела дружбу с той, кто первой подвернулась под руку. А Ксения сразу начала морочить ей голову: «посиди немного, зачем тебе домой?», «ничего страшного не будет, если ты вернёшься позже», «ты не обязана быть всегда рядом с мужем». У Беллы сложилось впечатление, что Ксюша недолюбливала мужчин. Что ж, это её дело. Но ей самой, при наличии хорошего мужа, любимого брата и парочки верных друзей мужского пола, следовало бы держаться от такой подруги подальше во избежание промывки мозгов. – Сергей, ответьте, пожалуйста, как мужчина: я красивая? – спросила Белочка. – Вы бесподобны. – Спасибо большое. Но, может, мне что-то в себе изменить? Например, покрасить волосы хной? Или сделать татуировку? – «Откуда у Изабеллы Владиславовны такие мысли? – подумал Серёжа. – Неужто Дмитрий Сергеевич перестал уделять ей внимание?» – Не меняйте ничего, прислушайтесь, – сказал он вслух. – Вас природа сполна наградила. Люди с такой внешностью рождаются раз в столетие. Вам нужно гордиться и беречь свою красоту. – Кому тут нужно чем гордиться? – вдруг раздался полный недовольства баритон. Беседующие повернули головы в сторону дверного проёма. Там стоял не кто иной, как Дмитрий. – Наконец-то! – трепетно вздохнула Белочка. – Ты что здесь забыл, обормот? – глаза Ильина строго взглянули на старшего унтер-офицера. – Вы же сами попросили, – растерялся тот. – Я попросил тебя проверить, дома ли моя жена. А не пить с ней чай, как на сватовстве! – Не злись, – попросила Белла. – Мы по-дружески. – А какого чёрта ты его защищаешь? – взъелся Дмитрий, но вовремя дал себе команду успокоиться. – Ладно, ребята. Я просто устал. Но посиделки всё равно пора заканчивать. – Конечно, – не стал спорить Сергей, у которого уже глаза слипались. – Я бы давно ушёл, но не хотел оставлять двух девочек одних дома в позднее время. – Мне срочно нужно помыться, – пробурчал Дмитрий, направившись в ванную. – С этой службой… То ли труповиной пропах, то ли пылью. – Не обижайтесь на него, – улыбнулась Изабелла Измайлову. – Он очень хороший, Вы же знаете. – Да я Вас умоляю! Мне ли обижаться на своего друга? Я ему стольким обязан! Через час барышня сидела в своей спальне и наблюдала, как муж буравил её глазами. Шёлковое покрывало, стиснутое хрупкими пальцами, карта Москвы над письменным столом, слои книг, бюсты великих литераторов на полках, живописные полотна на стенах, аромат ночной прохлады в воздухе… На плечах Беллы не лежал тяжкий груз, ведь она не совершила ничего безнравственного. Но ей хотелось извиниться; и не между делом, а бросившись супругу в ноги и залившись горючими слезами. – Что с тобой? – спросил Дмитрий Сергеевич. – Я не собираюсь на тебя кричать. Я просто хочу знать, где ты пропадала весь день. – Мы с Ксюшей ходили к её друзьям. Прости, пожалуйста, – Белочка поцеловала руку мужа, когда тот потянулся за кружкой воды. – Я так давно не общалась с новыми людьми, что потеряла счёт времени. Но отправлять Сергея на поиски – это слишком. Как ты узнал адрес? – Нашёл на одной из бумажек на твоём письменном столе. – Ты рылся в моих вещах? – насупила брови красавица. – Она просто попалась мне на глаза. Да и разве тебе есть что скрывать? – Нет, – ответила Белла. Её единственным секретом была баночка сильного снотворного, спрятанная в шкафу под грудой вещей на случай, если жизнь станет невыносимой. – Оказывается, это очень больно, – проговорил Дмитрий, смотря на тонкий девичий силуэт, освещенный светом маленькой лампы и заглядывающей в окно луны. – Что? – встревожилась аристократка. – Больно любить настолько сильно, – он скорбно покачал головой, а она едва сдержалась, чтобы не запустить в него чернильницей. Зачем так пугать? А потом будто сердце вспороли кинжалом. Если бы Белла не находилась в положении сидя, то свалилась бы с ног и ударилась головой об пол. – Я стал чуть-чуть одержимым и приверженным. Говорят, чем длительнее брак, тем спокойнее чувства. А у меня наоборот. Прости… Мне не хочется тебя контролировать и отягощать своим недоверием. Я постараюсь с этим справиться. – Я сама подорвала твоё доверие, – признала Изабелла. – И много раз пожалела об этом. Но можешь не волноваться, я никогда от тебя не уйду. Я верна своему выбору. Мой день можно назвать хорошим, только если он наполнен твоим присутствием, голосом и прикосновениями. Дмитрий погладил возлюбленную по щеке, убрал её спутанные локоны за ухо и очертил указательным пальцем контур тронутых помадой губ. Он всматривался в глаза цвета осеннего неба и не верил, что когда-то говорил, что проживёт остаток жизни в одиночестве, потому что так проще. Может, и проще, но… невкусно. Утренний чай без сахара, овсянка без ягод, картофель без приправ, холодный суп – вот на что похожа жизнь без любви. Пресная, горьковатая, не вызывающая приятности. – Я тебя не отпущу, Белюня. И так слишком долго ждал, – произнёс Дмитрий и притянул супругу к себе, ударяясь губами об её губы. *** Аня проснулась в третьем часу ночи от шума на улице. Дверь в комнату была плотно заперта, около постели догорала свеча. Спать больше не хотелось. Она выбралась из-под одеяла и схватилась за голову. Отчего ей было так тяжело? Словно что-то страшное поджидало её в очень скором будущем, как притаившаяся за камнем отвратительная рептилия. – Егор, – протянула девушка, коснувшись колючей щеки лежащего рядом Георгия. – Проснись. Давай поговорим? Мне плохо. Тот нахмурился и отвернул голову в сторону. Аня улыбнулась и провела ладонью по его налитым мышцам. На мужчине не было одеяла, оно валялось на полу, поэтому обзору ничего не препятствовало. Красивый… Сильный. Спортивный, несмотря на вредные привычки и нездоровый образ жизни. Аня знала, что Георгий каждое утро делал зарядку, а в молодости мог поднять груз до семидесяти пяти килограмм. Да и с наследственностью ему повезло. Его отца когда-то все называли не иначе как «паровоз». Девушка припала к его груди и поцеловала в плечо, оставив отметину. А затем в её горле встали слёзы. Она впервые за полтора года осознала, что утонула в нём. Как в океане, на дне которого покоились останки тысячи кораблей. Отношения, общение, поцелуи и секс с наркоманом, чья рубашка временами была столь же помята, как лицо, стали для неё какой-то навязчивой идеей. И вроде бы она добилась своего, но… Не могло всё быть настолько хорошо! Только не у неё, грёбаной неудачницы, которая полгода с замиранием сердца ждала даты своего выступления перед публикой в три калеки и заболевала ангиной в назначенный день. Которая несла домой купленные на последние деньги духи, спотыкалась и роняла их в грязь. Которая забывалась и говорила торговке: «Спокойной ночи!» вместо: «Здравствуйте!» Мама её не замечала, Изабелла предала, бабушка считала изгоем… Георгий не мог её полюбить. В ней не было ничего хорошего. Мужчины его возраста следили за собой, держали тело в форме и не скупились на подарки с одной целью – играть молоденькими глупышками, как марионетками на верёвочках. Повышать за их счёт свою самооценку, хвастаться перед друзьями. Однажды она просто надоест Полонскому, и он вышвырнет её за дверь, как ту брюнетку с оголённой грудью. Аня затряслась от рыданий. Тот факт, что с Егором была её мама, которая всю свою жизнь не жаловала мужчин, говорил об очень многом. Он был способен заинтересовывать и влюблять в себя. Она – глупый котёнок, забежавший в клетку к свирепому тигру, который таких котят ел на завтрак, обед и ужин. Может, убежать? Прямо сейчас, пока Георгий не проснулся. Будет жить в деревне; как придётся, одним днём. Глядишь, свыкнется и найдёт, чем заняться. Пока она в этих отношениях не потеряла ничего, кроме девственности, с которой и так давно хотела расстаться, но если они с Егором разойдутся через много лет, ей придётся собирать себя по осколкам. Аня пошла на кухню. Налила воды в кружку, села за стол. Пульс отбивал в висках барабанную дробь, сердце тыкалось в рёбра, будто ища выход. В таком раздрае она пребывала только после новости о смерти мамы. – Анют? – её волос коснулась шершавая ладонь. – Почему ты плачешь? – Я не плачу, тебе показалось, – ответила девушка, обернувшись и встретившись глазами с заспанным и лохматым Полонским. – Рассказывай, – настоял мужчина. – Иди спать, Егор. Я умоюсь и тоже приду. – Я не смогу уснуть, пока не узнаю, что случилось. – Не разбивай мне сердце, – смело, без дрожи в голосе, глядя прямо в тёмно-карие глаза напротив, попросила Аня. – Это моя единственная серьёзная просьба к тебе. На мою долю и так выпало очень много испытаний. Если я тебе не нравлюсь или надоедаю, пожалуйста, скажи сразу. Я клянусь, что тотчас соберу свои вещи и уеду. Без ссор, обид и выяснений отношений. И мы будем жить друг без друга, как раньше. Я не хочу больше страдать. Я понимаю, что не обладаю качествами хорошей девушки и жены. Меня не за что любить всей душой… Но и отношения к себе как к игрушке на несколько ночей я не заслуживаю. – Игрушке на несколько ночей? – переспросил Полонский, многозначительно выгнув бровь. – Аня, мы живём вместе полтора года! – Намного меньше. Не забывай, что я часто уезжала к бабушке и ночевала у друзей, – напомнила девушка. – Я вижу, что ты вкладываешься в меня. Но меня не покидает ощущение, что наш союз туманен; даже после твоего признания Изабелле и Дмитрию Сергеевичу. – Анют, – спокойно начал свою речь Георгий. – Как ты уже заметила, я очень взрослый дядя. Розовые облака романтики я даже в молодости наводить не умел, а сейчас – и подавно. Романов я не читаю, на красивые речи не способен. Клясться в любви до гроба и кричать, что умру без тебя, тоже не буду. Я – такой, какой есть. Либо принимай, либо ищи получше. Но ты можешь быть уверена, что небезразлична мне, – он погладил её по плечам, успокаивая и убаюкивая. – Ты очень хорошая девушка: смелая, умная, честная. Я давно таких не встречал, – его рука собственнически перешла с чужой стройной талии на поясницу. – Просто вымерший вид! Ты меня сильно зацепила, поэтому я не стану тебя обижать, лгать и изменять. Если у меня на примете появится другая женщина, ты узнаешь об этом первой. Не от третьих лиц, а именно от меня. И мы вместе решим, что с этим делать. Аня ничего не ответила. Конечно, она мечтала услышать нечто иное. Ведь в нежном возрасте особенно сильно хочется глупых поступков во имя любви, лирических признаний, романтики и сказки наяву. Но глупо было надеяться на такое, связавшись с побитым жизнью мужчиной, разменявшим пятый десяток. Зато его «ты очень хорошая девушка» и «ты меня сильно зацепила» отозвались в глубинах её души. – Пойдём спать, Ежонок? – предложил Полонский. – Почему я Ежонок? – накуксилась девушка. – Ты маленькая, вредная, колючая, но очень милая. И посапываешь во сне. Аня засмеялась, неожиданно откинулась назад и легла спиной на стол, чуть не опрокинув на пол кружку с водой. Поджала под себя ноги, провела ладонью по ключицам. Георгий сглотнул слюну. Что она вытворяла?! – Мы ещё ни разу не занимались любовью на столе, – улыбнулась искусительница. Её голос, фразы, запах, повадки, неопытность в телодвижениях, которую она упорно старалась не показывать, действовали на Георгия как новый тяжёлый наркотик. У него за всю жизнь таких не было. Но вряд ли она догадывалась, с каким трудом он отпускал себя, и что чувствовал, идя по горячим камням предрассудков. Ему не давали покоя психологические блоки: «она годится тебе в дочери, а ты её оскверняешь», «как тебе не противно от того, что ты делаешь?», «Ева бы тебе этого не простила». Да к чёртовой матери! Георгий подхватил избранницу под спину и прижал к себе, поцеловав в губы. Аня откликнулась на это стоном и хитрым взглядом. Он сводил её с ума. Зрелый, напористый, обжигающий запретным зноем. Он гладил её нетерпеливыми пальцами, спускался к запретной черте, что-то хрипло шептал на ухо. Она его полюбила. И вряд ли пожалеет об этом. *** Ксения заболела. Ни с того ни с сего. Написала Изабелле письмецо о своём жаре, боли в горле и ломоте в костях, едва та начала её забывать и возвращаться к заботе о муже. Они не встретились «на следующей неделе». В условленный день Белла заварила себе чаю с мятой, запила им две пилюли снотворного и проспала весь день. От греха подальше. С глаз долой – из сердца вон. Она хорошо помнила свой разговор с братом после его свадьбы с Алёной. Положительные качества находящегося рядом человека должны удерживать от необдуманных поступков и влюблённостей. У неё есть Дмитрий. И точка. Но вот беда: она пыталась собраться с мыслями – ни одна мысль на собрание не приходила. Начинала молиться – не получалось. Да и на душе после было вдвойне тяжелее. Она ведь некрещёная, неверующая. Но Ксюшино письмо оставить без отклика Белочка не смогла. Это по-свински! Бедная девушка была не в состоянии самостоятельно о себе позаботиться, кашляла, чихала и бредила. У актёров были свои заботы, а мать укатила в другой город. Получается, кроме Беллы ей и помочь-то было некому. – Просто принесу ей мёд, персики, яблоки и лекарства, – решила Белочка. – Может, примочку ей на лоб положу, самовар поставлю. Что я, не человек, что ли? Не понимаю, как плохо болеть, да ещё в одиночестве? Калерия просила сестру взять её с собой, но Белла не согласилась, сославшись на то, что она может заразиться, и в качестве компенсации пообещала сводить её в кафе. Приехав к подруге, Изабелла ожидала застать ту лежащей в кровати, но никак не порхающей у накрытого как на праздник стола в нарядном платье, на каблуках и с высокой причёской. В доме было чисто, всюду мельтешили прислужницы. Белочка почувствовала себя несуразной. Притащилась, дурында, с мёдом и таблетками! В самом деле, Ксюша ведь не писала, что валялась на кровати полутрупом, это она сама додумала. – Я ждала тебя, – улыбнулась Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – Столько десертов наготовила! Ну, не сама, конечно. С помощью кухарки. – Я думала, ты больна, – пролепетала Белла, поставив на стол гостинцы. – Вот, принесла фрукты, персики, яблоки, лекарства. – Да, больна, – согласилась подруга. – Не веришь? Спроси у любой моей прислужницы. Они три дня не отходили от моей постели, подносили мне полоскания и пилюли. А вчера вечером мне стало значительно лучше. Я поужинала, посидела на террасе… – Но ты написала, что о тебе некому позаботиться, – продолжала недоумевать Изабелла. – Всё верно. Мама уехала, друзья ко мне не захаживают. Одни прислужницы остались. Но помогать госпоже – их обязанность. Видно, что они всё делают нехотя. Меня это задевает, я чувствую себя обузой. – А я давно отпустила своих крестьянок, – поделилась Изабелла. Она часто забывала, что разительно отличалась от остальных аристократок. Всем: поведением, мыслями, жизненными устоями. Для большинства дворян прислуга – такая же необходимость, как зимнее пальто, летнее платье, расчёска и зубная нить. – Я не могу расслабиться, когда в имении многолюдно. Со всем сама справлюсь, и Дмитрий помогает, – девушка была готова каждую секунду упоминать имя своего мужа, ибо оно действовало на неё отрезвляюще. – Ты умница, – восхитилась собеседница. – Я сразу поняла, что ты не бездельница, хоть и голубых кровей. Всё успеваешь, со всеми ладишь. Девушки снова много и долго разговаривали обо всём на свете. Казалось, время принадлежало только им. Изабелла чувствовала себя счастливой. И Дмитрий на фоне Ксении казался ей простоватым. Сколько она его помнила, он болтал только о службе, оружии и военном деле. Вот зачем ей, женщине, это нужно? Реже – о философии и истории, но и тут его знания были поверхностны. Сколько раз она советовала ему художественные и научные книги, но слышала в ответ: «Белюня, мне некогда. Потом почитаю». Просила позировать ей для портрета – «это долго, я не могу сидеть на одном месте, в сон клонит». Портрет она всё равно начала, но осадок от отказа остался. Изредка воодушевлялась и предлагала супругу почаще вместе посещать художественные мероприятия – «я всю неделю работал, сил не осталось, хочу посидеть дома и отдохнуть». Зачем она вышла замуж за настолько занятого человека? Ведь когда рядом с ней находилась Ева, она не была такой домашней амёбой! – Белла, а можно кое-что узнать? – вдруг спросила актриса. Они пили чай, ели пирожные, и Изабелла не заметила, как умяла целых пять штук. Ничего себе! Как быстро у неё появлялся аппетит, когда за столом – приятная компания. – Узнавай, – ответила она, утерев воздушный крем с припухлых губ. – Правда, что у тебя были отношения с женщиной? – Ксюша не узнала своего голоса. Это было какое-то карканье. – Кто тебе такое сказал? – Один парень из моей труппы. Он утверждал, что знал певицу, с которой… – Довольно! – прикрикнула Белочка. Ей захотелось встать и уйти, громко хлопнув дверью. Клеймо «той, что была с Евой Тайловой» не сходило с неё даже после смерти оной. С какой целью Ксения завела этот разговор? Что она захотела услышать? – Прости, Иза! – всплеснула руками подруга. – Я не хотела тебя обидеть. Но ведь тут, кроме нас, никого нет, – она окинула взглядом пустую столовую. – Непринуждённая дружеская обстановка. Вот и решила уточнить, правду ли о тебе болтают. – Да, правду, – отсекла красавица. Она не стеснялась своего прошлого. – И что? Ты перестанешь со мной общаться? Обзовёшь дурными словами? Пригрозишь рассказать об этом моему мужу? Он и так всё знает. – Зачем ты так? Разве я похожа на ханжу? – вопросила Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – Любовь – это прекрасно. И однополая – в том числе. – Нет, – пролепетала Изабелла. Вот дьявол, она снова села в лужу! – Извини. Просто многие реагируют иначе. Я привыкла защищаться. Она смотрела на свою собеседницу. Щёки актрисы были покрыты румянцем, взгляд казался томным и глубоким, из причёски выбивались две – три пряди чёрных волос, оттеняющих светлую кожу. Изогнутые брови выдавали задумчивость их обладательницы. Талия у Ксюши была не очень тонкой, но выделялась при помощи обтягивающего фасона голубого платья с накрахмаленной юбкой чуть выше колен. – Я слышала, что она умерла, – надломленно произнесла Ксения. – Твоя возлюбленная… Друг сказал, её хоронила половина Москвы. Соболезную. Пульс Изабеллы стал биться чаще, пальцы онемели, покрывшись невидимой корочкой льда. Когда-то она думала, что не будет существовать без Евы, но… Время неизменно. После потери родителей она стала легче переносить уходы близких и смогла отпустить свою главную любовь с миром, сохранив в памяти только хорошие моменты, не связанные с расставаниями, ссорами и изменами. Она зажмурилась, представила Еву, помянула её минутой молчания и обратилась к хозяйке дома: – Не половина Москвы. Но многие певцы, артисты, художники и другие творческие люди. Она была очень талантливой, яркой, незаурядной и красивой. Я обожала её. И это чувство было глубоко взаимным. Но в какой-то момент мы запустили друг друга. Не заставляй меня вспоминать об этом, Ксюша. Я и так долго приходила в себя. – Конечно. Пусть покоится с миром. Надеюсь, ты на меня не сердишься. Знаешь, у моей мамы год назад появилась лучшая подруга… Но мне что-то подсказывает, что они не просто дружат. Я чувствую романтическое напряжение между ними. У мамы ничего уточнять не стала, побоялась скандала. Но мне очень интересно узнать, как строятся такие отношения. – Так же, как отношения между мужчиной и женщиной, – злость Белочки прошла, но и развивать столь интимную тему она не желала. – Те же комплименты, недомолвки и бытовые проблемы. – Иза, спасибо за твою доброту, честность и понимание, – вдруг с плеча рубанула Ксюша. – Ты потрясающая подруга. Вдобавок красива, словно греческая богиня. – Да ладно, – смутилась гостья. – Я ничего для тебя не сделала. Мы дружим всего месяц. Но спасибо. Мне тоже приятно и легко с тобой общаться. И ты тоже красивая. Ты похожа на культовую Эсмеральду из «Собора Парижской богоматери» Виктора Гюго. Я, когда читала этот роман, представляла себе его героиню примерно такой. *** Домой Изабелла возвратилась нездоровой, сердитой и уставшей. Будто намедни разгружала вагоны с камнями. Она знала, что через час явится Дмитрий, и нужно будет ему улыбаться, расспрашивать, как прошёл его день, слушать неинтересную чепуху, отчитываться, что она сегодня ела и сколько часов спала. Девушке захотелось спрятаться и она ушла в свою комнату. Расстелила постель, переоделась, легла лицом к стене. Её тошнило от самой себя. Она – не тонкая натура, не героиня лирических трагедий, не нежная принцесса. Она – инфантильная потребительница, воспринимающая мужа как брата (обняться, поболтать), попечителя (защити, поддержи, накорми) и мягкую игрушку (полежи со мной, я одна спать не могу). Она не умела распоряжаться своей жизнью, разбирать хаос в своей голове и принимать решения. Абсолютно все барышни её возраста – умнее и самостоятельнее. – Белочка, можно кое о чём спросить? – поинтересовалась Калерия, усевшись на кровать рядом с сестрой. – У тебя появился новый мужчина, да? – Чего? – не поверила своим ушам девушка. – Ты задумчивая, скрытная. Часто пишешь кому-то записки и будто о другом думаешь. – Я надеюсь, ты не поделилась своими умозаключениями с Дмитрием Сергеевичем? – её глаза округлились до размера чайных блюдец. – Нет, что ты. Но мы же сёстры. Мне могла бы и открыться, – надула губы воспитанница. – Запомни раз и навсегда: у меня никогда не будет любовников или любовниц. Я не стану изменять Дмитрию даже под страхом смерти. Если я полюблю кого-то ещё, я честно признаюсь ему, и мы разведёмся. Но этого не случится, – добавила Белочка, поняв, что слишком далеко зашла. – Я ничего не скрываю, тебе показалось. Просто у меня появилась подруга и теперь я провожу время не только с тобой и мужем, но и с ней. – Я просто уточнила. Теперь мне стало спокойнее, спасибо. Зачем ругаться? – Я не ругаюсь, солнышко, – Изабелла приподнялась на локте и поцеловала сестру в щёку. – Завтра пойдём в кафе и парк, как я обещала. Вскоре пришёл Дмитрий Сергеевич. У него был счастливый вид и Белочка насторожилась. Явно что-то задумал! Мужчина достал из кармана и бросил на стол два билета: – Душа моя, мы идём в театр. Возражения не принимаются. Я ради этого завтра пораньше уйду со службы, – он обнял жену, а та повесила голову. Значит, когда она предлагала ему вместе куда-нибудь сходить, у него не находилось времени. А тут внезапно очнулся. Вот только ей это уже не было нужно. Театр – не торговая лавка, туда без подготовки не явишься. Требуется подобрать одежду, уложить волосы, привести в порядок ногти. Это очень энергозатратно. Она планировала провести завтрашний день по-другому: утром выполнить данное сестре обещание, а потом вернуться домой и лечь спать до позднего вечера, потому что ей всё надоело. – Я не пойду. Прости, Дим. – Почему? Там дают «Грозу» Александра Островского. Я думал, тебе будет интересно. – Что там интересного, скажи на милость? Катерина, мечущаяся из угла в угол и рыдающая по поводу и без? Её муж – тюфяк? Или хамка – свекровь? Почему ты хочешь, чтобы я полдня смотрела на эту пошлость? – Я не знал, что тебе настолько не нравится эта пьеса, – Дмитрий Сергеевич переменился в лице. – Мы можем пойти на что-нибудь другое. В Москве много театров. – Я никуда не хочу, – Белочка выставила руку вперёд, попросив его соблюдать дистанцию. – Пожалуйста, оставь меня одну. Если я созрею для диалога, я сама к тебе подойду. – Да ради бога. Я всё равно собирался через полчаса лечь спать. Но хотя бы скажи, по какой причине ты на меня въелась. – Ты не поймёшь. Ты считаешь, что в наших отношениях не происходит ничего страшного, а я вижу обратное. Ты слишком сильно контролируешь мою жизнь. – Белюня, я всё время на службе! Ты целыми днями предоставлена сама себе. Какой контроль? – Но это не мешает тебе ежедневно изводить меня допросами, чем я занималась с утра до вечера, сколько часов спала и что ела. Честное слово, мне это всё надоело хуже горькой редьки. Я тебе будто дочь, а не жена. – Всё это – только в твоих интересах и для твоего блага. Если я наплюю на твой режим питания, ты просто-напросто умрёшь от голода. – Ты меня однажды доведёшь до белого каления, и я разобью себе об голову дюжину тарелок, чтобы избавить тебя от непосильной ноши! – крикнула Белла и расплакалась. Жандарм закатил глаза. Вот что ему делать со своей маленькой истеричкой? Её можно было понять: всем хочется иметь личное пространство и никому не понравится, когда ему в лицо суют кружку йогурта со словами: «Пей, я сказал! У тебя перед ужином должен быть полдник!» Но так или иначе, он добился своего. Со дня свадьбы Белюня набрала в весе. Даже румянец на щеках появился. Без уговоров и надзора ничего бы не вышло. – Прости меня, – попросила Изабелла. – Я ударилась в крайность. Мне просто обидно, что когда я просила тебя куда-то сходить, ты оставлял это без внимания. А очнулся и принёс билеты на первый попавшийся спектакль, когда мне это стало не нужно. – Белюня, ты ведь знаешь… – Своди в театр Калерию. Пусть с малых лет приобщается к искусству. А если ты на обратном пути зайдёшь с ней в кафе и закажешь шоколадное мороженое, она всю следующую неделю будет пребывать в прекрасном настроении. Дмитрий Сергеевич смерил супругу грустным взором и вышел из комнаты. Ему подумалось, что знакомить маленькую девочку с пьесой, в конце которой главная героиня бросается в Волку, – это слишком, и нужно повременить годика три. А пока лучше сходить вместе с ней в зоопарк и посмотреть на экзотических птиц и зверей. *** Модест третий час пытался успокоить сына, который сегодня был особенно неуправляемым. Например, сейчас он танцевал только что придуманный танец, так бурно жестикулируя руками, что чуть не выбил глаз подошедшему сзади отцу. Когда мальчик повалился на пол и начал дёргать ногами, крича: «Посмотрите, я конюн!», парень затрясся от смеха. Он знал, что сын так называл тех, кто управлял лошадьми, – наездников. – Я в последний раз предупреждаю! – отсмеявшись, заговорил молодой отец. – Прекрати так себя вести! Сейчас ты пойдёшь в ванную, а потом – спать! В ответ сорванец выкрикнул какую-то абракадабру и принялся бегать кругами. От топота маленьких, но крепких ножек затряслись картины на стенах и стёкла в серванте. – Владик, ты меня сильно подводишь, – приложив немало усилий, Модест поймал его за руку. – К дедушке пришли гости, он попросил, чтобы в доме было тихо… – Его гости всю картошку сожрали! – Где ты набрался таких слов? Из коридора послышались тяжёлые шаги, не предвещающие ничего хорошего. В спальню зашёл Кирилл и сразу чуть не наступил на гипсовую кикимору с открытым ртом и выпученными глазами. – Молодые люди, – начал прислужник. – Пожалуйста, успокойтесь. Константин Борисович сегодня и так не в духе, а вы весь день на ушах стоите. – Кирилл, это досадное недоразумение, – поспешил оправдаться Модест. – Сейчас я прикажу девкам здесь убраться, а Владик пойдёт мыться и чистить зубы. А если не пойдёт, я просто не знаю, что с ним сделаю! – с этими словами он взял сына на руки и шлёпнул чуть пониже поясницы, на что тот отреагировал возмущённым писком. – Сумасшедший дом, – вздохнул Никольский. – Выйдешь со мной на террасу покурить? – Хорошо. Но сначала дождёмся ухода гостей Константина Борисовича. – А курить вредно, – заметил Владик. Проникающий в окна вечерний свет, большие глаза и белокурые волосы придавали ему поистине ангельский вид. Но намерения у него были далеко не ангельские. Изловчившись, мальчик укусил отца за плечо и торжествующе захихикал. – Теперь ты точно у меня получишь! – пригрозил Модест и бросил его на кресло, прямо в ворох подушек и игрушек. – Не догонишь! Не догонишь! – завопил Власлик, вскочил на ноги и, увернувшись от попытавшегося его поймать Кирилла, выбежал из спальни. – Он такой забавный, – расплылся в улыбке Никольский. – Уютный, домашний, ласковый. Очень рад, что у тебя есть такое чудо, – и посмотрел на Модеста, вид которого кричал: «Нравится? Да забирай, я тебе ещё доплачу!» – От твоего-то сына есть новости? – Мы списывались в прошлом месяце. У него всё хорошо, как и у Веры Павловны. – Я рад за них, – улыбнулся Модест и уставился в окно. Нет, он не лукавил. Пусть хоть кто-то будет счастлив, потому что он, дурак, своё счастье упустил. – Я нашёл знахарку, как ты хотел. Она принимает посетителей неподалёку отсюда, но за отдельную плату готова приехать прямо в усадьбу. Лечит шепотками и травами. – Спасибо, Кирилл. Пусть приезжает в ближайшее время. Кирилл подошел к другу, похлопал его по плечу и вспомнил, как неделю назад парень залез под кровать и просидел там полдня, среди пыли и мусора, а на его вопрос: «Что ты там делаешь?», ответил: «Тут спокойнее. Тут меня никто не найдёт». Вот чудной! В семье Оболенских все такие. – Я наведаюсь к Константину Борисовичу, – сказал прислужник и, получив в ответ кивок отягощённой думами светловолосой головы, пошёл прочь из спальни. Господин успел проводить своих визитёров. После их споров и бесконтрольного курения у него разболелась голова, поэтому он приказал девкам подать кофе и сел отдыхать в кресло-качалку. Беседа с Кириллом в его планы не входила. Он так и не нашёл в себе силы отпустить злость и обиду на своего лучшего друга. Не избегал его, не пытался выжить из имения, но держал ухо востро, не делился с ним личным и не посвящал в свои проблемы. – Добрый вечер, Константин Борисович, – поздоровался Никольский. – Как прошла встреча? – Давай сразу к делу. Чего ты хочешь? – поднял на него глаза барин. – Уйти на ночь из усадьбы? Одолжить у меня галстук? Съесть последний кусок пирога? – Нет. Просто поговорить с Вами. – О чём? Что-то случилось? – Нет же, – Кирилл сел на диван. В этой фешенебельной гостиной ему была знакома каждая трещинка на паркете, каждый мазок кисти на картинах, каждый узор на шторе и каждая ниточка в ковре. Ему казалось, что он провёл тут всю свою жизнь и никогда ничего другого не знал. – Как у Вас дела? Как здоровье? Вы мне совсем ничего не рассказываете. – Благодаря твоим молитвам всё превосходно, – отшутился Константин. – Сам себе завидую. – Зря Вы так. Я ведь со всей душой, – Кирилл зевнул. Его клонило в сон, и он пожалел, что начал сей разговор в столь неподходящее время. Но попытка не пытка. – Кстати, Вы не видели Владика? Он десять минут назад убежал от Модеста. – Не видел. Последующее длительное молчание дало понять Кириллу, что он зря искал подход к покровителю. Если лёд между ними не сломался за полтора года, что должно было измениться за один вечер? Константин любил повторять, что иногда в жизни происходят события, после которых даже некогда самые близкие друг другу люди уже не могут вернуть в отношения прежние понимание и доверие. Вот и с ними случилось то же самое. – Мне Вас не хватает, – изрёк прислужник. – Когда в усадьбе происходит что-то интересное, сразу смекаю: «Нужно это с Константином Борисовичем обсудить». Если с чем-то не справляюсь, хочу спросить у Вас совета. Натыкаюсь на интересную книгу и по старой привычке думаю: «Обязательно покажу господину». Я устал от того, что большинство людей вокруг считают, что дружеские чувства и рядом не стоят с любовными и родственными. Потеря жены или матери в их понимании – это удар на всю жизнь, а друг – бог с ним, можно нового найти. В моей жизни всё наоборот. Женщины сменяли друг друга, с родственниками отношения не заладились, а Вы – один-единственный друг и покровитель – со мной почти тридцать лет. – Я понимаю, Кирилл, – кивнул Оболенский. – Помню, однажды один из моих гостей, увидев тебя, спросил: «Это Ваш сын?» Я ответил, что ты – моё доверенное лицо. Он, желая поддержать диалог, поинтересовался, как давно ты в имении, а я усмехнулся: «Всю свою жизнь». Я тоже соскучился по нашей дружбе. Сердце и душу Кирилла залило чувством радости. Он встал, подошёл к своему самому близкому человеку и, пока не решаясь на объятия, протянул ему ладонь для рукопожатия. Константин Борисович помедлил. Он не собирался уподобляться внуку, который в день возвращения Никольского готов был броситься тому на шею. Что с него взять? Молодо-зелено. А ему, как хозяину имения, было необходимо держать лицо даже в такие моменты. Он нерешительно, будто оружия, коснулся знакомых пальцев, но Кирилл, посчитав, что этого недостаточно, не убрал руку, лишь ещё пристальнее посмотрел на господина. Константин Борисович, понимая, что всё это выглядит глупо, наконец с силой сжал чужую ладонь. – Спасибо, – Кирилл опустился к его ногам, невзирая на протестный шёпот: «Даже не думай, я это не люблю». – Моё сердце успокоилось. Уверен, сегодняшней ночью мне впервые за полтора года будут сниться добрые сны. – Дай бог, мне тоже, – Константин намотал на палец прядь чужих волос цвета горького шоколада. Его сердце заныло. Сейчас он видел перед собой не мужчину на пятом десятке с морщинами около губ, а восемнадцатилетнего мальчишку с плутовской улыбкой, цепким взглядом и смешной причёской с завитками, похожими на морозные узоры. Почему время так быстротечно? – А давайте утром позавтракаем в саду? – предложил Кирилл. – Вместе с Модестом и Владиком. – Хорошо, – согласился хозяин дома. – В семь утра мы будем ждать тебя там. Не опаздывай. *** Это был самый обыкновенный рабочий день. Ничего не подозревающий Дмитрий Сергеевич шёл в свой кабинет, как вдруг наткнулся в коридоре на внушительных габаритов пса с мускулистыми лапами, утолщённым хвостом и большой головой с треугольными ушами. Окрас короткой шерсти животного был белесоватым, его карие глаза с косым разрезом смотрели немного жалобно. – Ого, – удивился Ильин. – Здравствуй, красавец. Ты откуда здесь взялся? Пёс зевнул и положил голову на лапы. Незнакомец не представлял для него интереса. Он ждал своего хозяина. – Какой добрый, – улыбнулся Дмитрий, почесав гостя за ухом. – Филя, значит, – прочитал он кличку на ошейнике. – Кажется, я знаю, кто тебя привёл. Он покрутил головой по сторонам, высматривая Измайлова. Старший унтер-офицер появился через минуту. По подносу с булочками в его руках было нетрудно догадаться, что он с раннего утра наведался в столовую. – Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, – поздоровался парень. – Очень рад Вас видеть. Пусть ничто не омрачает начало Вашего дня и готовность к работе на результат! Вижу, Вы поладили с моим питомцем? Как я говорил, его зовут Филя. Филя, это Дмитрий Сергеевич. Единственный нормальный человек в этом дурдоме. – Сергей, ты ненормальный? – спросил майор, забыв о приветствии. – В корпусе не должно быть животных. Неужели тебя не предупреждали? – Я не смог оставить его дома, – с грустью в голосе ответил друг. – Он заболел. Второй день ничего не ест и не играет. Очень вялый, часто скулит. – Так покажи его ветеринару. – У меня нет на это денег, времени и сил, – Измайлов опустил голову и шмыгнул носом. Ему нездоровилось не меньше, чем Филе. – Какая-то чёрная полоса в жизни началась! И дома мне покоя не дают. К маме гости приехали, так она перед ними стелется, будто перед английскими лордами, а родного сына отправила на чердак спать! – А надолго эти гости у вас задержатся? – в голове у Дмитрия Сергеевича созрел хитроумный план. – Вроде на месяц. Черти окаянные! – У меня есть к тебе предложение. Пойдём, выслушаешь, – мужчина открыл дверь кабинета, пропустив туда товарища. – Вы меня заинтриговали, – фыркнул Серёжа, поманив за собой Филю. Он настороженно относился к предложениям своего наставника. Чаще всего они заканчивались либо стрельбой, либо выговором от вышестоящих. – Рассказывайте, а я пока позавтракаю. Будете булочку? – Нет, спасибо. Я не голоден, – отказался майор. Сегодняшним утром Изабелла приготовила для него горячие бутерброды, омлет с сырной начинкой и ватрушки. Другой мужчина на его месте не мог бы нарадоваться на свою душечку – жену, но ему, во-первых, было жалко Белюню: час стояния у плиты высосал из неё уйму сил. А во-вторых, он чувствовал, что здесь что-то нечисто. Супруга вела себя так, будто в чём-то провинилась, и изо всех сил старалась это искупить. – У меня в горле першит, – поведал Сергей и в подтверждение своих слов зашёлся в кашле. – Ёшкин кот, – выругался Дмитрий, коснувшись его лба. – Заболел! Это на тебя Беркутов, свинья этакая, порчу навёл. – Мне нельзя болеть, – испугался молодой человек. – Мне нужно работать! Без меня в городе начнётся полнейший произвол, – он потянулся к булочке, но был остановлен шлепком по руке: – Никакого сладкого! Он может ослабить способность организма бороться с простудой. Если хочется чего-то вкусного, налегай на фрукты. – Дмитрий Сергеевич! Что за произвол? Я не ребёнок! – Если не будешь следовать моим советам, не вылечишься до следующего года. А ты мне нужен здоровым. Я хочу, чтобы ты на несколько дней перебрался в усадьбу, чтобы присматривать за Калерией. – Вы серьёзно? – Ты, конечно, можешь отказаться. Но, по-моему, это отличный вариант. Сменишь обстановку, отдохнёшь от гостей, время быстрее пролетит. – А вы с Изабеллой куда-то уезжаете? – Серёжа боялся взваливать на себя такую ответственность, и не понимал, зачем это нужно. Почему бы супругам не взять девочку с собой? – Я хочу свозить её на отдых. Куда-нибудь далеко… Туда, где не будет никого, кроме нас. Дмитрий Сергеевич понимал, что это звучало некрасиво. Калерия, как очень важный член семьи, тоже имела право на отдохновение от серых будней. Но ему очень хотелось побыть наедине с женой. Нет, не для того, чтобы поскрипеть кроватями и диванами. Просто он чувствовал, что они отдалялись друг от друга, как льдинки на реке по весне. Будь на месте Изабеллы другая женщина, он бы отпустил ситуацию. Недаром говорят, что любовь – это костёр, а костёр не может гореть вечно. Но Белочка была центром его мира. Он считал, что они вместе прошли больше, чем любовь. Их жизни и души были переплетены, как ниточки на пальцах. Если он позволит ей охладеть, всё вокруг потеряет смысл. – Понятно, – улыбнулся Измайлов. – Хотите добавить красок в семейную жизнь. Знаете, у меня тоже появилась девушка на примете, но я ума не приложу, как к ней подступиться. Пускаю в ход всё своё природное обаяние, но бесполезно! Она, дурочка, ещё не знает, на что я способен. Сколько во мне необузданной страсти… – Сергей! – Всё-всё, молчу. А Вы с вышестоящими поговорили? Они согласны отпустить Вас со службы? – Сегодня планирую поговорить. Так что насчёт Калерии? Ты согласен? Готовить вам будет кухарка, убираться необязательно, мы с Беллой сами этим займёмся после возвращения. Твоя задача – просто быть в усадьбе вечерами, чтобы Калерия не чувствовала себя брошенной. Она очень умненькая и самостоятельная девочка. Будете читать, рисовать, во что-нибудь играть. – В усадьбе очень много ценных и хрупких вещей. Вдруг я что-нибудь сломаю или разобью? Хотя чего я на себя наговариваю? Можно подумать, у меня руки не из того места растут! Справлюсь! Где наша не пропадала! И пистолет у меня есть. Если, не дай бог, в поместье воры нагрянут, смогу встать на защиту. – Надеюсь, до пистолета дело не дойдёт. Спасибо, Сергей. Я не хотел снова обращаться к своим старым знакомым. Да и ты с Калерией уже нашёл общий язык. Но не смей её обижать! Даже если она будет вредничать. – Ну что Вы! Как я могу обидеть ребёнка? Заодно маму проучу. А то она думает, что мне некуда идти. Пусть узнает, что это не так. Может, ценить меня начнёт. Мою помощь по дому она воспринимает как должное, зато когда дядя Вова сварил суп, который никто не ел, потому что гадость несусветная, начала его демонстративно хвалить: «Ой, как вкусно, какой ты молодец!» Глаза бы мои этого не видели! – Ручаюсь, что питание у вас с Калерией будет как в лучших домах Парижа, – засмеялся Ильин. Его всегда веселили рассказы Серёжи о семье. По ним можно было бы написать книгу. – Можешь приводить друзей, но, пожалуйста, без шума и глупостей. Он знал, что строить грандиозные планы и приглашать чужого человека на территорию жены, предварительно не обсудив это с ней, – бескультурье. Но был уверен, что Белюня не будет против. После конфликта с Аней и Полонским она вообще прекратила с ним спорить. Только равнодушно кивала в ответ на любые известия и предложения. – Вечером поедем к ветеринару, – снова обратился Дмитрий к своему собеседнику, который не сводил грустного взгляда с уснувшего Фили. – Пусть посмотрит твою животинку. О деньгах не волнуйся, я всё оплачу. *** В следующий раз Ксения позвала к себе Изабеллу, когда сделала неудачный пирсинг пупка. Последняя начала привыкать к тому, что подруга часто обращалась к ней за помощью, и не видела в этом подвоха. Ей было приятно быть нужной. Калерия смирилась с тем, что у сестры появилась жизнь вне стен усадьбы. Она была даже рада: теперь Белочка не напрягала её излишней опекой, меньше раздражалась, чаще красилась и делала причёски. И к домашним делам начала относиться проще. Если раньше она весь день настраивалась на вечернюю уборку, то сейчас говорила: «Ой, там дел на полчаса», быстро справлялась и забывала об этом. Дмитрий серьёзных разговоров с женой не заводил, и вскоре Белла сама начала думать, что зря заморочила себе голову. Они с Ксюшей не делали ничего, что можно было бы хоть отчасти назвать изменой. Их встречи – это банальные посиделки двух подружек с чаем и сплетнями. Что в этом плохого? Подобное присутствовало в жизни почти каждой девушки. – «Надо же было такой чудаковатой уродиться! – размышляла барышня. – Как вобью себе в голову что-нибудь, и хоть стой, хоть падай! Сначала вообразила, что дедушка – тёмная личность, от которой лучше держаться подальше, потом – что Полонский – мой враг номер один, теперь убедила себя, что мне не нужно общаться с Ксюшей. Радовалась бы, что со мной кто-то дружить захотел. Родители тоже были закрытыми людьми, но даже к ним иногда приходили гости». Когда Белла пришла к подруге, та лежала на кровати, держась за живот. Рядом с ней валялись длинная толстая игла и полотенце. – Ксюша, как ты себя чувствуешь? – встревоженно спросила Изабелла. – Я принесла заживляющую мазь. Убери руки, я посмотрю, насколько всё плохо. – Я такая дура, – простонала девушка. – Забыла обработать иглу, не подготовилась. И вот результат, – и открыла взору гостьи кровоточащую ранку чуть повыше пупка. – Зачем тебе нужен был этот прокол? – дёрнулась от страха Белочка. – Хотя мне ли говорить? Я недавно думала сделать себе татуировку на плече. – Для красоты. А ещё я хотела танцевать танец живота, как восточные девушки. – Танцевать можно и без пирсинга, – гостья села на кровать и открыла тюбик мази. – Позволь мне помочь. Не бойся, больно я тебе не сделаю. – Ты прямо как мой личный врач, – Вирджиния-Кларисса-Эсфирь замерла, когда красивые, но холодные, как стылый воздух, пальцы подруги легли на её живот и начали совершать массажные движения. Жгучая боль отступила, точно её и не было. – Как поживает твой муж? Не разозлился на то, что ты вновь пошла в гости? – Он на службе, – ответила Белочка. Ей не нравилось, что Ксюша интересовалась Дмитрием. Было в этих расспросах что-то нехорошее. – Как ты его терпишь? Он ведь не даёт тебе ни грамма тепла! Постоянно работает, ни на что не обращает внимания, не интересуется, зачем и к кому ты пошла. Зачем выходить замуж за человека, похожего на бездушный камень? – Не смей так говорить! – Белла нахмурилась и убрала руку. – Он очень душевный и интересный мужчина. Конечно, мне бы хотелось, чтобы мы почаще оставались вдвоём, но я понимаю, что служба – это смысл его жизни… – Все эти речи про работающих на износ мужчин-кормильцев – прошлый век и глупое оправдание равнодушия к семье. У женатого человека на первом месте должна быть не служба, а супруга, – поделилась своими мыслями актриса. – Это говорит девушка, готовая использовать влюблённого в неё парня и заключить с ним брак из-за выгоды, – рассердилась художница. – Это другое. Давай не будем ссориться? Я обещаю, что впредь не обмолвлюсь ни одним дурным словом в адрес твоего мужа. – Хорошо. А я больше не затрону тему твоего предстоящего брака, – Белочка заробела. Можно подумать, она сильно отличалась от своей зазнобы! Тоже слепила семью на скорую руку, воспользовавшись великодушием Дмитрия. – Ну этих мужчин в баню, – засмеялась Ксения, положив ладонь на плечо гостьи. – Они того не стоят. Без них так здорово! Можно быть самой собой. Делать что хочешь, выглядеть как хочешь, не извиняться за то, что чихнула или кашлянула. Давай выпьем и объедимся сладостями? – Я пить не буду, – отказалась Изабелла. – Но против пирожных ничего не имею. – Ладно, будь по-твоему. Совсем скоро на кровати оказался большой поднос с угощениями. Вирджиния-Кларисса-Эсфирь пила вино совсем не так, как подобало аристократке: быстро, обхватив бокал ладонью, морщась и приговаривая: «Ух, странный привкус!» Но Белла даже это находила привлекательным. В такие моменты её подруга была настоящей, непосредственной и милой. Художница чувствовала, как время утекало сквозь пальцы. Они могли бы получше узнать друг друга, обсудить что-то важное, пойти на прогулку, но вместо этого просто смотрели друг на друга, улыбались и молчали; и самое забавное, что им обеим это было по душе. – Сколько картин в месяц ты продаёшь? – задала вопрос Ксюша, нарушив благоговейную тишину. – От трёх до пяти, – дала ответ Белочка. – Для многих художников это хороший результат. Но я бы могла продавать больше, если бы захотела. Спрос есть, но мне всегда было тяжело расставаться со своими работами. Они для меня как дети. – Как дети, говоришь, – Ксения посмотрела на свою собеседницу полупьяным взором и накрутила на палец прядь волос цвета вороньего крыла. – Прости за личный вопрос, но почему у вас с мужем нет наследников? – Я не смогла родить. – Прости. Я сама должна была догадаться. Ты очень маленькая и худенькая. Но это прекрасно. Твоему мужу несказанно повезло. А дети – не самое главное. Если честно, я сама не хочу ими обзаводиться. Не представляю, как буду путешествовать по миру, играть в театре, учиться новому и общаться с разными людьми с ребёнком на руках. – Я считаю, что у каждого своя судьба. Кому-то удаётся родить десять детей, а кому-то – ни одного. Кто-то всю жизнь проживает в окружении друзей и родственников, а кто-то – в полном одиночестве. Я бы могла подлечиться и снова попробовать забеременеть, но решила, что это ни к чему. Нет, значит нет. – Ты сегодня плохо ешь, – Ксюша накрыла руку гостьи своей ладонью. У неё появилось навязчивое желание прикасаться к этой девушке с пленительным взором, улыбкой и голосом, с каждым днём выглядящей всё сногсшибательнее. – Пирожные не понравились? Хочешь, я испеку блины? – Нет, я не голодна, – Белла подвинулась к ней, чтобы сидеть плечом к плечу. – А что ты вообще любишь, кроме сладостей? Какие-то особые деликатесы? Скажи, я ради тебя что угодно научусь готовить. – Из меня плохой едок, – Изабелле очень хотелось ответить: «Кажется, я немного люблю тебя. И это – всему конец». Но вместо этого она рухнула на кровать и раскинула руки. Лежать было уютно. Красавица посмотрела вокруг. Комната подруги показалась ей очень интересной. – Иза, я весь вчерашний день думала о тебе, – вдруг призналась Вирджиния-Кларисса-Эсфирь и легла рядом с гостьей. – Правда? И что надумала? – Белочку начало подташнивать от волнения. – У тебя прекрасная душа и огромное сердце, – Ксюша нашла её руку и переплела их пальцы. – Мы не так давно знакомы, но я хочу, чтобы ты знала, что ты – моя лучшая подруга. Спасибо за всё, что ты делаешь для меня. Мне нравится, когда ты улыбаешься, – заметила она, повернув голову. – Делай это почаще. – Ксюш, ты заставляешь меня смущаться, – пробормотала Изабелла. Прочие слова исчезли как по мановению волшебной палочки. Ей просто было хорошо лежать, ловя каждую прошедшую секунду и любуясь не идеальным, но милым сердцу чужим профилем. Она не заметила, как закрыла веки и провалилась в дремоту. А проснулась, когда небесное светило ушло за горизонт, накрыв землю одеялом мрака. Первым делом белокурую голову пронзило до боли знакомое имя – Дмитрий! Господи, он же вернулся со службы и не застал её дома! Белла попыталась встать, но ей помешали руки Ксении, крепко обнимающие её за плечи. Актриса тоже забылась безмятежным сном, предоставив гостье возможность изучить каждую родинку и ямочку на своём лице. – Ксюша, мне нужно домой, – прошептала Белочка. – Ааа? Что? Уже вечер? – Да, – девушка вплела пальцы в волосы. Ей захотелось окунуться в чан с ледяной водой, а то и оказаться посреди зимы на улице в одном платье, чтобы проветрить свои куриные мозги. – Ксюш, нам лучше не встречаться какое-то время. – Я тебя чем-то обидела? – сонная, но оттого не менее милая темноволосая зазноба села на кровати, непонимающе уставившись на подругу. – Нет. Просто мне нужно отдохнуть… Побольше времени проводить с мужем. Я не хочу, чтобы у него возникли подозрения. – Глупости. Ты встречаешься с подругой. Что здесь дурного или запретного? Можешь познакомить нас, чтобы он сам во всём убедился. – Он не любит знакомства. – Что ты терзаешься-то? – напрямую спросила Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – В чём дело, Иза? То заглядываешься на меня, то стесняешься и взгляд отводишь. А я всё раздумывала, кажется ли мне это. Сама всё расскажешь? Или мне начать выпытывать? – Не понимаю, о чём ты, – Изабелла стиснула зубы и опрометью бросилась к двери. Всё, хватит! Больше никаких Ксюш, встреч и влюблённостей! Сейчас она доберётся до дома и попросит Дмитрия увезти её из города на недельку – другую. Неважно, куда. Ей было необходимо отвлечься и образумиться. Сколько можно позорить свой род, расстраивать мужа и тонуть в грязи и лжи? И пусть Ксения её не ищет. Сбежала, пропала, послала всех к чёрту. Сучья жизнь! *** В усадьбу Белла вошла, еле волоча ноги. Навстречу ей никто не вышел. В коридоре было темно, лишь в столовой горел мягкий свет. В этот раз утешения: «мне нужно проще к этому относиться» и «я ничего плохого не сделала» не помогали. Изабелла чувствовала себя настоящей преступницей. Пусть Дмитрий её арестует и посадит в темницу! Только там ей и место! Она намного хуже своего брата: тот изменил жене телом, а она мужу – душой. – Ещё не поздно всё исправить, – прошептала девушка и открыла двери столовой. Дмитрий сидел за столом и размешивал сахар в кофе. – Здравствуй, – поздоровалась блудная жена. – Я гуляла. Прости, что задержалась. Надеюсь, ты не волновался? – она снова лгала. Но понимала, что если скажет правду: «Я была у Ксюши, мы отлично провели время, а потом заснули в обнимку», то упадёт в обморок. – Не успел, – улыбнулся Дмитрий. – Я сам вернулся полчаса назад. Но, скажу честно, мне не нравится, что ты надолго оставляешь Калерию без присмотра. – Этого не повторится, обещаю, – заверила Белочка. – Как она сейчас? Уснула? – Нет, пока читает книгу, – голубые глаза с хрустальными ресницами пробежали по тонкому девичьему силуэту. Ильин вёл себя так, словно чего-то ждал от супруги. – Будешь чай с тортом? – Буду, – согласилась Изабелла. Хотя слабо представляла, как справится с ещё одной сладостью. – А по какому поводу торт? – Ты не помнишь? – удивился Дмитрий Сергеевич. – Нет, – Белла шмыгнула носом и утёрла слёзы. – Может, подскажешь? Я помню только годовщину нашей свадьбы. – Мой день рождения, – хмыкнул Дмитрий. У Изабеллы земля ушла из-под ног. Этого не могло быть! – Что с тобой, Белюня? Всё в порядке, я на тебя не обижаюсь. Если бы не сослуживцы, я бы сам о нём не вспомнил. Белочка схватилась за дверной косяк и уже открыто разрыдалась. Она хуже не только Модеста, но и большинства других людей на земле. Не поздравить собственного мужа с днём рождения! Ничего ему не подарить и не приготовить! Сослуживцы, значит, вспомнили, а она – нет. Они, наверное, поинтересовались, чем Дмитрия Сергеевича в столь важный день порадовала жена, а ему и сказать было нечего. – Да что ты! – Дмитрий подбежал к ней и придержал за талию, не дав опуститься на пол. – Из-за пустяка расплакалась! Ты можешь поздравить меня сейчас. День ещё не закончился. – Дмитрий! – Белла наклонилась к его ногам. – Мой бесценный, прекрасный и самый близкий человек! Моё счастье, моя надежда, опора и поддержка на все времена, мой тыл и моё сильное плечо. Богом прошу, увези меня отсюда хотя бы на несколько дней. У меня совсем не осталось сил… – она едва могла говорить, захлёбываясь в собственных слезах, судорогах и дрожи. Дмитрий Сергеевич стоял как молнией поражённый. Последний раз он видел Белюню в таком состоянии после того, как у неё случился выкидыш. Что с ней приключилось на этот раз? Неужели кто-то подстерёг её на улице и надругался? Но синяков на её теле не было, да и вряд ли кто-то осмелился бы навредить известной в городе персоне и жене майора. – «Откуда такая наивность? – поразился сам себе мужчина. – В Москве полно отморозков, умалишённых, и просто тех, кто не знает Изабеллу, видя в ней только гуляющую поздно вечером красавицу!» – Белюня, взгляни на меня, – одной рукой он взял жену за запястье, второй – погладил её непричёсанные локоны. – Я тебя очень люблю. Ты помнишь об этом? Я – твой венчанный супруг, и ты можешь мне полностью доверять. Что случилось? Кто тебя обидел? – Никто, – девушка залилась краской, чёрные ресницы задрожали. – Честно-пречестно. Я просто хочу отвлечься… Побыть с тобой. Мне скучно и тесно в этом доме и городе. Я задыхаюсь. Дмитрий гладил возлюбленную по спине, успокаивая и вытягивая из неё все невзгоды, но при этом скрипел зубами. Он начинал понимать Еву, которая настолько устала от Беллы, что предпочла ей алкоголика и наркомана. Красивейшая, талантливейшая, начитанная, грамотная, порядочная барышня, но что касалось душевного равновесия, с ней абсолютно всё было не так! Устроить такой концерт, разрыдаться как по покойнику, без серьёзной причины! Но чего ещё ожидать от той, кто то путает день с ночью, то танцует без музыки, накинув на себя штору, то подогревает салат из овощей, который все люди едят охлаждённым? – Наши мысли совпали как никогда ранее, – сказал мужчина. – Я сам хотел предложить тебе отдохнуть. Но мне со службы можно отлучиться только на две недели. И если мы отправимся далеко, половина этого времени пройдёт в дороге. – Не нужно далеко. Можно поехать в ближайшую деревню. Подальше от шума, толкотни, грязи и суеты большого города. У меня давно не было такого состояния. Мне хочется наблюдать за жизнью насекомых, собирать последние увядающие цветы, слушать шум деревьев, крики разноцветных петухов, смех крестьянских детей… Это признак старения души, да? – Нет, дурашка. Просто тебе нужен полный покой, – Дмитрий обнял жену и чмокнул в нос, почувствовав губами солёную слезинку. – Устроим себе каникулы вдали от цивилизации. А Калерию я предлагаю оставить с Измайловым. Если ты, конечно, не против. Ты знаешь, что я люблю твою сестру и всегда с удовольствием провожу с ней время. Но мне кажется… – Я понимаю, – перебила Изабелла. Калерия была им как дочь, а родители изредка должны находиться вдали от детей, чтобы не сойти с ума от их шалостей и не потерять интерес друг к другу. Даже в её семье мама и папа иногда проводили выходные исключительно вдвоём, перед этим попросив Белочку и Модеста не тревожить их без необходимости. – Почему ты раньше не рассказал мне о своих планах? Я бы отправила Калерию к Модесту и дедушке. Хотя не знаю, уместно ли это. Им и без неё забот хватает, – засомневалась девушка. – А сам Сергей согласен? Я ему доверяю, но… Но Дмитрий объяснил, что днём с Калерией будут учителя и кухарка, а Измайлов станет приходить вечером. И что она сама сможет подробно рассказать ему, что можно и чего нельзя делать в усадьбе. Белла почувствовала себя кукушкой, которая намеревалась бросить родную сестрёнку на произвол судьбы, но перечить мужу у неё язык не повернулся. Его идеи ни разу не оказывались провальными. Почему бы ей не довериться ему? – Знаешь, у меня есть для тебя подарок, – произнесла аристократка. Она планировала ещё кое-что подправить в портрете супруга, над которым работала уже полтора месяца по три часа в день, но раз такое дело, придётся подарить его сейчас, а потом втайне от Дмитрия вносить поправки; он вряд ли заметит изменения, а внутренний перфекционист Белочки успокоится. – Ну, Белюня, – недоверчиво бросил Ильин. – Я ведь сказал, что не злюсь. Поздравишь меня позже. Хотя и повода-то нет. Жизнь уходит, что хорошего? – Подожди меня здесь, – загадочно улыбнулась жена и убежала в свою комнату. Подумав, Дмитрий пришёл к выводу, что Белла захотела переодеться, а после подарить ему ночь любви. И он был бы обеими руками «за», если бы не проклятущая усталость. – Надеюсь, предстоящие две недели пойдут мне на пользу, – вздохнул жандарм, остервенело потерев глаза. – Иначе скоро совсем развалюсь. Изабелла появилась через десять минут, неся в руках накрытый тёмной тканью холст. – Ух ты, – Дмитрий был удивлён. – Ты нарисовала что-то новое? – Это одна из моих самых важных работ. Она далека от идеала, но я считаю, что удачно подобрала цветопередачу и натуралистично прорисовала черты твоего лица. Думаю, тебе понравится. С днём рождения, мой хороший. Девушка убрала накидку. Перед Дмитрием Сергеевичем предстал его портрет. Бархатный взгляд, говорящий о добром сердце его обладателя, подёрнутые улыбкой губы, прямой нос, широкие плечи, подчёркивающие крепкое телосложение и способность переносить трудности жизни, упавшие на лоб волосы, тёмно-зелёный сюртук с брошкой на воротнике… – Я хотела добавить на фон веточки и листочки, чтобы показать гармоничное сочетание человека с природой, характерное для эстетики нашего времени, сложившейся под влиянием сентиментализма, но потом решила, что это будет лишним, – затараторила художница. – Это я? – оторопел Дмитрий. Его словно задело пролетевшей мимо пулей. Эти ощущения он знал не понаслышке: шок, холодный пот и шёпот в подсознании: «Это не с тобой. Не на самом деле». – А что, совсем не похож? – его слова донеслись до жены странным бульканьем. – Нет… Наоборот… Очень похож… – пробормотал мужчина, словно заново обучаясь речи. – Как живой. Но такой… Красивый. Даже идеальный… Как у тебя это получилось? Когда? Я ведь тебе не позировал. И ни разу не видел, как ты писала этот портрет. – Я работала над ним по три часа в день, когда ты был на службе. Твой образ навечно отпечатался в моей памяти, поэтому позировать было необязательно. – Белюня, милая, – Дмитрий Сергеевич медленно, будто боясь, что по мере приближения подарок рассеется в воздухе, подошёл к портрету. – Я поражён. Я допускал мысль, что однажды ты меня нарисуешь. Но не думал, что это будет настолько красиво. Ведь во мне нет ничего особенного… В твоей семье все знатные, красивые, талантливые, достойные того, чтобы их воспевали. А я так… Спасибо, родная. Меня переполняют чувства. Я люблю тебя до обморока и надеюсь лишь на то, что когда-нибудь у меня появится возможность сполна отплатить тебе за всё, что ты принесла в мою жизнь, душу и сердце. – Хватит, – попросила Белла. – Я просто сделала подарок, вот и всё. Я очень рада, что тебе понравился портрет, но не перехваливай меня. Я принесла тебе больше проблем, чем пользы, – почувствовав, что новая истерика на подходе, она спешно добавила: – Завтра я приготовлю праздничное блюдо и украшу комнату. Раз я такая забывчивая, будем отмечать твой праздник на день позже. А сейчас я пойду к Калерии, попрошу у неё прощения за то, что припозднилась. *** На следующий день Калерия сидела в кресле и, надувшись как мышь на крупу, ждала своего временного попечителя. Вчера, узнав, что Белла и Дмитрий вскоре уедут, она расстроилась и расплакалась, но когда сестра сказала, что они готовы взять её с собой, отказалась. Она бы с удовольствием погостила в большом и красивом Петербурге, но не в деревне. Лето уходило, погода портилась, цветы отцветали, купаться было нельзя. И что там делать-то? Несказанное веселье! А когда Белочка заявила, что её будет навещать Серёжа, совсем повеселела. Девочка понимала, почему ей понравился этот парень. Она устала от задумчивости Дмитрия Сергеевича и от похоронной физиономии сестры. Даже брат, приезжая раз в пятилетку, обязательно посвящал всех в свои проблемы. Разговоры с ним сводились к одному: без Алёны жизнь – не жизнь, дедушка надоел, а Владик никого не слушается. Раньше он был другим. Сергей Измайлов отличался от всех вышеперечисленных. Он был весёлым, непосредственным и общительным. Даже о серьёзных вещах он говорил с примесью простоты, так, что в каждой буковке слышалось: «Да ничего, прорвёмся!» Он любил животных и детей, и не любил оружие. Калерии казалось, что он зря решил посвятить свою жизнь борьбе с преступностью, но она молчала. Негоже детям на такие темы высказываться. Время с Измайловым всегда пролетало быстро, и девочка надеялась, что глазом не успеет моргнуть, как домой вернутся Белочка и Дмитрий: отдохнувшие, отоспавшиеся и повеселевшие. Серёжа пришёл в шесть вечера. Филю он с собой не взял, потому что Изабелла запретила, и Дмитрий опасался, что пёс станет гонять Валентину Петровну. Большинство комнат были заперты, хрупкие вещи убраны с видных мест, и парень, глядя на это, пожалел, что согласился помочь сослуживцу. Что он тут будет делать целых две недели? Зачем ему возиться с чужим чадом? – Бог с ними, – успокоил себя жандарм. – Пусть проведут время в своё удовольствие. А я проучу маму и получу опыт самостоятельной жизни. И за ребёнком мне будет полезно поухаживать. В будущем умения пригодятся. Он зашёл в нужную комнату. Калерия не повернула голову на скрип открывающихся дверей и продолжила гладить кошку, которая, заметив незнакомца, зашипела и встала в позу «не подходи, а то хуже будет». – Моё почтение, сударыня, – улыбнулся молодой человек. – Как поживаете? Не скучаете? – Поживала неплохо вплоть до твоего появления, – съехидничала девочка. – Чувствую, мне с тобой придётся нелегко. – Я пошутила, – испугалась Калерия. – Я рада тебя видеть. Ты хочешь есть? – Нет, – отказался Измайлов. Он решил, что будет питаться на службе, дабы не объедать ребёнка. В семье всегда говорили, что он очень прожорлив. Если ему позволяли, мог хоть весь день есть и пить. К счастью, на телосложении это не сказывалось. Мама шутила, что «всё в рост уходит». – Может, я проверю твои сегодняшние задания? Что ты сейчас изучаешь? – Древних земледелов, скотоводов и охотников. А ещё «Чёрную курицу и подземных жителей» Антония Погорельского и различные единицы измерения массы, расстояний и объёмов. – Ого. Много всего, – вынес вердикт Измайлов. Он уже плохо помнил времена, когда «учился понемногу чему-нибудь и как-нибудь». – И ты не устаёшь? А в свободное время что делаешь? – У меня нет проблем с учёбой. Но интереса к ней тоже нет. Делаю всё это просто потому, что надо, – пожала плечами Калерия. Белочка часто рассказывала ей, какой любознательной была в детстве, и поэтому младшая сестра чувствовала себя неловко. – Мне бы хотелось побольше спать, читать книги другой направленности, почаще бывать в театрах и цирках, общаться с разными людьми, а не только с родственниками и старыми учителями. Но мне приходится зубрить цифры, даты и стихотворения. – Я тебя понимаю, – ответил Сергей. – В детстве я часто чувствовал подобное. Но не стоит забывать, что многое зависит от учителей. Далеко не все из них умеют интересно подавать материалы. Знаешь, а я могу сводить тебя в цирк. – Правда? – девочка недоверчиво скосила глаза. – А можно? Сестра об этом ничего не говорила. – А почему нельзя? Изабелла и Дмитрий Сергеевич будут только рады, если мы весело проведём время. Хочешь, прямо завтра пойдём? – А ты мне на обратном пути купишь мороженое? Я не хочу показаться наглой, но я его очень люблю. Особенно шоколадное. – Куплю, – согласился парень. – Я недавно жалование получил. Гулять так гулять. *** – Настя, что за самовольство? – отчитывал Модест пухлощёкую, светловолосую девку лет восемнадцати в длинном зелёном платье. – Кто тебе разрешал заходить в мои покои? Я давно убираюсь здесь самостоятельно. Твоя епархия – кухня, прачечная и прихожая. – Простите, господин, – поклонилась крестьянка. – Я думаю, нам ни к чему ссориться. Разумные люди всегда могут договориться. Модест наморщился и стал похож на китайца. И кто научил Настю так кланяться? Сразу становилось понятно, что она – рабыня, которой цена копейка! Вот Алёна, несмотря на своё происхождение, кланялась не хуже королевы: красиво, плавно, величественно. – Договариваться с тобой должен был мой дедушка перед тем, как принять тебя в усадьбу. А сейчас твоё дело – выполнять наши распоряжения и не открывать рот почём зря. Запиши это себе в тетрадь, чтобы не забыть. Если ты, конечно, умеешь писать. – Умею, – с трудом сдерживая слёзы, ответила девка. – Но это ни к чему… Я запомню, у меня хорошая память. – Нет, запиши! Чтобы впредь такого не повторялось. – Что здесь за шум? – осведомился заглянувший в комнату Кирилл. Он как раз возвращался к себе после утренней зарядки. – Настя снова в чём-то провинилась? – за глаза он называл эту прислужницу не иначе как «косорукая тетеря». – Я просто убралась в покоях Модеста Владиславовича, – объяснилась Настя. – Я подумать не могла, что ему это не понравится! Я ведь ничего не разбила, не украла… – Меньше будешь лезть куда не просят, – ответствовал Кирилл. – Лучше иди на кухню и помоги кухарке варить варенье. – Где дедушка этих дур набрал? – продолжил негодовать Альберт, когда Настя покинула комнату. – Ничего не умеют, не знают и не запоминают! Будто вчера на свет родились! Мне после Алёны на них смотреть противно. Она была золотой девочкой. – Ты как привороженный, ей-богу, – тяжко вздохнул Никольский. – Алёна да Алёна! Знахарка совсем не помогла? – Совсем, – кивнул аристократ. Невысокая старушка с открытым лицом, на котором были заметны глубокие морщинки, ласковой улыбкой и голубыми глазами долго водила руками над его головой, растрепала причёску, на которую он потратил час времени и полбаночки воска, а потом дала ему пучок сушёных трав и велела добавлять их в утренний и вечерний чай, попутно шепча: «Получу я лёгкость на душе и сердце. Больше не будут мучить меня любовь, страсть и страдания. Пусть уйдёт всё плохое, память очистится от мыслей нехороших». Модест каждый день делал всё, как она сказала, но чувствовал себя ущербным. Осталось ещё в церковь сходить, с батюшкой поговорить! Где это видано, чтобы мужчина голубых кровей так изводился из-за любви? Такая блажь была простительна юным кисейным барышням, но не ему. Пора признать, что если Алёна за это время не дала о себе знать, он ей не нужен. Не простила, разлюбила, смирилась с разлукой. Он готов был броситься на её поиски, разорвав свои связи с домочадцами, а она прислала ему сухое письмо о том, что собирается жить с другим. Это выглядело как настоящая ахинея, коей и являлось: пока Алёну ублажал деревенский чернорабочий, он, Модест, пил какую-то бурду и шептал заговоры на избавление от любовных чувств! Над ним скоро вся усадьба хохотать начнёт! – Кирилл, давай выпьем по стакану водки и пойдём по бабам, – предложил Модест. – Что мы живём как в монастыре? Хрен с ней, с этой Алёной. – Простовата она для тебя, – поддержал Никольский. – Это всем было видно. Ужасный мезальянс! Дворянин выразил согласие кивком головы. Он надеялся, что сегодняшний вечер будет весёлым. *** Белла точно не знала, как Дмитрию удалось договориться о временном заселении в добротный дом из старого потемневшего дерева на окраине деревни, но догадывалась, что он немало заплатил его законным владельцам. Строение окружал большой забор с двумя калитками. Они обе закрывались на хитрую систему замков, шпингалетов и верёвок, которую не каждый был способен разгадать. Сам дом состоял из одной комнаты, ванной, кухни и прихожей. Шкаф, стол со стульями, трельяж, скрипучий диван, кровать с высокой стопкой подушек и перин, половицы, частенько сотрясающие воздух неприятными звуками… Всё старенькое, но уютное. Слегка пахло пылью, но это можно было исправить при помощи влажной тряпки и проветривания. В первый день Изабелла была очень рада. Ей давно хотелось чего-нибудь тихого, атмосферного, старомодного. Она сделала уборку, проверила вентиляции, плиту и кухонную утварь, разложила привезённые с собой художественные и письменные принадлежности, помылась в жестяном тазу, поспала и настроилась на отдых. А во второй день почувствовала себя не в своей тарелке. Что она будет здесь делать две недели? Это почти месяц! Ну, нарисует деревенский пейзаж, прочитает книгу, соберёт оставшиеся ягоды и цветы, а потом? Голову не покидали мысли о Ксении и Калерии. Наверное, подруга подумала, что она совсем неадекватная: с удовольствием к ней приходила, приносила ей гостинцы, познакомилась с её друзьями и вдруг ни с того ни с сего сбежала. А сестрёнку нужно было взять с собой. Зачем она послушала Дмитрия и оставила малышку на попечении молодого дурака?! Родители бы этому не обрадовались. Дмитрий Сергеевич не разделял чувств жены и наслаждался сменой обстановки. Он познакомился с соседями, сходил на речку и дал себе зарок дарить Белочке цветы каждое утро. – Надеюсь, ты здесь не найдёшь работу, – сказала Белла, сидя на пропитанном солнечными лучами крыльце и смотря на первые пожелтевшие листочки на могучем клёне. – Чем займёмся завтра? Пойдём в лес? – Конечно. Я уже узнал у местных, где здесь самые грибные места, – Дмитрий с переполняющей лаской посмотрел на точёное личико, утопающее в белоснежных прядях. – Тебе, наверное, скучно? Только такой дурак, как я, мог привезти молодую красавицу-жену в деревенскую глушь. Ты достойна большего. Твоё место – не в пыльной избе, а в лучших фешенебельных залах Парижа и Марселя. – Я сама этого захотела, – Белочка оставила невесомый поцелуй на его щеке. – Красота – это не помпезные залы, полные чванливых дураков в костюмах, продав которые, можно было бы досыта накормить всех бедняков империи. Красота – в природе и мелочах. Посмотри на этот клён. Он похож на доброго и мудрого старца, который изредка идеализирует прошлое и ворчит, что раньше было лучше, но на него за это никто не обижается. А облака? Разве они не удивительны? Каждое похоже на перину для великана, нарисованную художником-фантазёром. Жандарм взглянул на небо. Для него облака были лишь густой белой массой и продуктами конденсации водяного пара. И ему стало очень стыдно перед своей нежной, обворожительной, загадочной возлюбленной, до которой всем людям на их грешной земле – расти и расти. – А мне один из мальчишек рассказал, что за речкой живёт настоящая ведьма, – сменила тему Белочка. – Представляешь? Теперь я хочу её увидеть. – Ну нет, мы к ней не пойдём, – засмеялся Дмитрий Сергеевич, нырнув рукой в её волосы и прижав к себе, как редкое сокровище. – А вдруг она превратит нас в лягушек? – Я хочу хотя бы издали взглянуть на неё. Возможно, мне бы это помогло в написании новой мистической повести. Здесь столько интересного! – вдруг воскликнула Белла, больше желая убедить в этом себя, чем мужа. – Я буду на днях варить натуральное домашнее мыло. И на рыбалку нужно сходить, пока не похолодало. – Я рад, – ответил мужчина. – Давно не видел тебя такой воодушевлённой. Пойдём в дом? Я хочу приготовить тушёную картошку с курицей в сметанно-сливочном соусе. Надеюсь, у нас есть все необходимые продукты. – Звучит очень аппетитно, – улыбнулась девушка, погладив его по щеке. Ей казалось, что когда она прикасалась и всматривалась в родные черты, её душа исцелялась, а глупые мысли убегали из черепной коробки, громко топоча крохотными ножками. – Тогда за мной – десерт из кофе, сливок и банана. У нас сегодня просто день живота! От свежего воздуха у неё впрямь разыгрался аппетит. Она поднялась с крыльца, ещё раз посмотрела на клён и приложилась щекой к невзрачной дощатой двери. *** Решение взять Калерию с собой на службу пришло к Измайлову вечером, когда он наблюдал, как девочка чистила зубы, хмуря бровки и крепко держась за край раковины, чтобы не поскользнуться на влажном полу. Но уже через пару минут этой процедуры егоза начала зевать, тереть глаза и попросила подержать её челюсть, пока она не закончит. Прошлой ночью Лерочка плохо спала. Сергей, который расположился в соседней комнате, через стенку слышал звуки её плача, приходил и успокаивал – сбивчиво, нервно, неохотно – как умел. Он думал, что причиной страха подопечной являлась разлука с сестрой и Дмитрием Сергеевичем, но Калерия говорила, что просто видит дурные сны. Измайлов вспомнил, что кухарка сегодня не придёт, потому что вчера наготовила пирогов и тефтелей на день вперёд, а из уроков Калерию ждала только арифметика, которую можно было перенести, и подумал, что девочке будет интереснее в корпусе жандармов. Заодно законы на практике поучит. Конечно, это не понравится ворчунам, вроде Владимира Витольдовича, ну и ничего страшного. Правила созданы для того, чтобы их нарушать. Подопечная с радостью приняла его предложение и пообещала быть тише воды ниже травы. В душе Измайлов надеялся, что ему удастся проявить себя перед Калерией с неожиданной стороны, совершить что-то важное или даже геройское. Сослуживцы над ним потешались, родители считали, что он не на своём месте, даже Дмитрий Сергеевич не всегда воспринимал своего младшего друга всерьёз. И если бы хоть одна живая душа на этом свете считала его отважным витязем и относилась с почтением, Серёжа был бы гораздо счастливее. Но в этот день надеждам старшего унтер-офицера не суждено было осуществиться. Войдя в корпус, он столкнулся с незнакомым парнем лет девятнадцати. – «Опять новобранцев к нам направили», – смекнул Сергей и, увидев, что щегол достал из кармана самокрутку, решил сделать ему замечание: – Молодой человек, здесь нельзя курить. – Да что Вы говорите? – блеснул зеленоватыми глазами новичок. – Где это написано? – В правилах поведения на территории главного государственного полицейского органа. Подойдите к вон той стене и лично с ними ознакомьтесь. – Не разговаривайте со мной в таком тоне, – в голосе собеседника проснулась злость. – Мы ведь с Вами одно дело делаем. – Мне уже ясно, что мы не сработаемся, – процедил старший унтер-офицер. – Не очень-то и хотелось, – улыбнулся юноша и пошёл своей дорогой, задев Измайлова локтем. – Вот сукин сын! – слабого толчка оказалось достаточно, чтобы разбитый после бессонной ночи и позавчерашних силовых упражнений с отягощением Измайлов чуть не повалился на пол. – Как таких озлобленных макак сюда впускают? Ему повезло, что Дмитрий Сергеевич сейчас на отдыхе. Он бы нашёл, что ему ответить! – Ты в порядке? – обеспокоенно спросила Калерия. – Конечно. Ничего. Ещё пять лет послужу и начну таких сопляков на обед без хлеба есть. Измайлов вспомнил свою первую встречу с Дмитрием Сергеевичем. Тогда он – глупый, но донельзя самоуверенный юноша – тоже повёл себя странно. В тот день на полпути к будущему месту работы Сергея ударил по лицу пьяный вдрызг мужчина за отказ отсыпать ему медных пятаков. Настроение молодого человека, конечно, было безнадёжно испорчено. Когда он утирал струящуюся из носа тёмно-алую кровь, ему хотелось одного: плюнуть в небо с вопросами: «Чего висишь? Смеёшься надо мной?» Благо, он быстро понял, что плевок приземлится ему на голову, и отказался от своей затеи. – Я им покажу Кузькину мать, – проскрежетал Измайлов, войдя на территорию главного государственного полицейского органа. На дворе стояла поздняя весна. Деревья утопали в зелени, в лазурном небе раздавались крики вернувшихся на родину перелётных птиц, всё дышало обновлением и молодостью. Но стоило парню подняться на крыльцо, как его смелость сдала позиции. Он понял, что выглядел и мыслил очень нелепо. Пиджак жал ему подмышками, подошвы новых туфель скрипели, дышать было тяжело. Кровь коркой запеклась под носом. Неожиданно взгляд страдальца упал на скамейку, на которой сидел статный мужчина лет тридцати трёх. Униформа на нём сливалась с цветом растущих рядом кустарников, медали на широкой груди поблёскивали в свете солнечных лучей. Незнакомец читал газету и, судя по поднявшимся бровям и приоткрытому рту, сегодняшняя сводка новостей его совсем не радовала. – С ума сойти можно, – высказался мужчина, перевернув страницу. – Что в городе делается… – на этой фразе он невзначай взглянул на застывшего, как каменное изваяние, Измайлова. – Молодой человек, Вы к кому? Вам чем-то помочь? – Нет, спасибо, – ответил тот, еле преодолев себя, чтобы не ляпнуть: «Оставь меня в покое, лучше себе помоги!» – Скользкое крыльцо здесь, – и шмыгнул разбитым носом. – С этой претензией Вам лучше обратиться к уборщице, – без интереса отозвался незнакомец и снова уткнулся в газету. Сергею он сразу не понравился: грубоватый, напыщенный, с сухим, как прошлогодняя трава, голосом. Юноша стал вертеть головой по сторонам в надежде увидеть кого-то более дружелюбного, но территория корпуса будто вымерла. – А Вы давно на службе? – снова обратился Серёжа к своему собеседнику. Что поделать, как говорится, на безрыбье и рак рыба. – Как это? Очень страшно и трудно? – Мне неведомого слово «страх», – на этот раз мужчина не удостоил его взглядом. – Да мне вообще многие слова неведомы, потому что я слегка глуповат. Так что, поговорите с кем-нибудь другим. Измайлов засмеялся, показав ровные зубы. Первое впечатление оказалось обманчивым. Незнакомец одной фразой дал понять, что у него было нечто очень важное – собственное лицо. Неповторимое, харизматичное, узнаваемое, запоминающееся. Это лицо может нравиться, может не нравиться, но оно никуда не денется. Такие люди ярким пятном выделяются на фоне своих серых напарников, друзей и родственников. Они всегда на виду и на слуху. Говорят, как отрезают: так, что становится нечего добавить или возразить, любое дело доводят до конца, держат свои обещания и часто умеют быть настоящими друзьями. – А что насчёт трудностей? – спросил Сергей, подойдя к скамейке. – Я не испытываю трудности, – поняв, что от мальчишки так просто не избавиться, жандарм отложил газету и приготовился к развитию диалога. – Это они меня испытывают уже на протяжении семнадцати лет. – У Вас самобытный юмор, – улыбнулся молодой человек и протянул ладонь для рукопожатия. – Не хотите познакомиться? Меня зовут Серёжа. – Что ни рожа, то Серёжа, – ухмыльнулся мужчина. – Что? – Да ничего. Имя, говорю, хорошее. Моего отца так зовут. Я Дмитрий Сергеевич, – он потряс протянутую ему ладонь. – Корнет, патриот, уважаемый человек, герой империи. И швец, и жнец, и на дуде игрец. – Правда, что ли, герой? – удивился Измайлов. – Ах, ну да, наград у Вас много… – Нет, – засмеялся Дмитрий. – Не воспринимай всерьёз всё, что я говорю. Прости, забыл, я могу перейти на «ты»? – Без проблем. А меня, кстати, сюда работать направили. Скорее всего, к Вам прикрепят как подопечного, – сообщил Сергей и будто возгордился. – Почему ты решил, что ко мне? – было заметно, что Дмитрия Сергеевича данная перспектива совсем не обрадовала. – Не знаю. Просто Вы вроде бы опытный. Слова Измайлова оказались пророческими. И вот он уже почти десять лет шёл рука об руку со своим учителем. Ему бы хотелось стоять за Дмитрием Сергеевичем гранитным утёсом, но пока он дотягивал только до булыжника. Ну ничего, он себя ещё покажет. *** Прижавшись к дверному косяку, Аня наблюдала, как голый по пояс Полонский одной рукой обнимал гитару, а второй – держал тлеющую сигару, остатки пепла с которой сыпались прямо на пол. Рядом с ним стояла полупустая бутылка вина и валялись какие-то маленькие таблетки. Сегодня он впервые за долгое время собрал гостей. Аня не злилась. Несмотря на свой возраст, она многое понимала и смирилась с тем, что с Георгием не будет по-другому. Он так жил с шестнадцати лет и не смог бы полностью изменить себя, даже сильно этого захотев. Его нужно было либо принимать таким: вечно балагурящим, накуренным, пьяненьким, испачканным в глине, с «травкой» в карманах и со множеством бессмысленных знакомств и связей, либо уходить. Во всяком случае, он доказал, что способен на серьёзные поступки и взвешенные решения. А жить обычной семьей с домовитым, тоскливым и твердолобым толстяком – мужем, которого можно было бы одевать в сизые фуфайки и таскать с собой по ярмаркам, Аня никогда не хотела. – О, Анюта пришла, – икнула одна из гостей: высокая коротко стриженная брюнетка, из одежды на которой было только нижнее бельё и рубашка с чужого плеча. – Как погуляла, красавица? – Анечка, зайка, угомони своего молодого… Вернее, старого человека, – подавилась смехом её подруга: опухшая после сна хрупкая блондинка. – Он нам спать мешает своими песнями. – Он в своём доме и может делать что хочет, – заступился за Полонского русоволосый парень в ярком костюме. – Если что-то не нравится, иди на улицу и спи на лавочке. – Кошмар, как тут накурено, – Аня втянула воздух сквозь зубы и, пошатываясь на каблуках, подошла к окну. – Дышать невозможно. Намусорили ещё! – Мы попозже всё уберём, – ответила брюнетка. Анюте очень не понравилось, как последняя себя вела: расхаживала тут в одной рубашке, обращалась к ней, официальной любимой девушке хозяина дома, как к подружке, хотя они даже не были знакомы лично, и решала, когда и что здесь убирать. – Может, я вообще здесь лишняя? – спросила Аня. – Почему ты так решила? – хмыкнула темноволосая нахалка, положив на её плечо красивую руку с ногтями цвета голубиной крови. – Вам и без меня весело. Егор, – позвала Аня и пощёлкала пальцами перед лицом своего возлюбленного. – Ты меня слышишь? Зачем ты так напился? Завтра с постели не поднимешься. – А с такой красавицей незачем с постели подниматься, – брюнетка обняла её и прикусила тронутую светло-розовыми румянами губу. – Повезло нашему Жоржу. Ань, а тебе женщины нравятся? – Отстань от меня, ненормальная, – шикнула Анюта. Её одолевали мелькающие перед глазами чёрные мушки, тошнота и головокружение. – Чего ты злишься-то? – обратился к ней один из мужчин. – Лучше угадай, какая из этих девушек беременна от твоего ненаглядного. – Что? – Аня отреагировала менее бурно, чем он ожидал, потому что приняла услышанное за шутку. И оказалась права. – Ты больной? – не осталась в стороне сонная блондинка. – Эй, что за наговоры? – очнулся Полонский. – У меня только на Анютку встаёт. – У тебя скоро вообще вставать перестанет. Давно не мальчик, а хлещешь в два горла. Аня пошла на кухню, взяла с подоконника бутылку водки и приложила ко лбу. Холод стекла приятно обжёг кожу, мысли прояснились. Потом минуту постояла в раздумьях и легла на пол. В этот момент ей не хотелось видеть никого, включая Егора. Но тот появился уже через полчаса. Он оделся, причесался и стал выглядел очень неплохо. Аня ему даже позавидовала. – Анечка, – позвал мужчина, наклонившись к своей возлюбленной. – Ты почему тут лежишь? Иди в спальню. Хочешь, я тебе постель расстелю? – Я плохо себя чувствую, – девушка встала, схватившись за его руку, и сняла туфли, сразу став ниже сантиметров на пятнадцать. – Пьяная и на таких каблуках! – разозлился Полонский. – Ты однажды себе шею свернёшь! – Слушай, оставь меня в покое, – подняв на него янтарные глаза, потребовала Аня. – Иди к своим старым лярвам! – Они просто мои гостьи. Мы сто лет не собирались всей компанией. Мне не нравится, когда ты начинаешь вести себя как истеричная молодая жёнушка, – Георгий сел на стул, закинул ногу на ногу и томно закурил. – А что это за намёки про беременность? – Они так шутят. Не обращай внимания. – Скажи, чтобы они так не шутили! Мне неприятно это слушать! – Хорошо, скажу, – примирительно кивнул Полонский. – Конфликт исчерпан? – Слушай, а если я забеременею, что мы будем делать? – вдруг задала вопрос Аня и зачем-то укусила себя за кисть руки, оставив на коже след красной помады из смеси брома и йода. – Ань, ты мне такое не говори, ладно? Что-то сразу не по себе сделалось. Пойдём к гостям? – В смысле? – девушка потёрла правый глаз, размазав чёрную подводку, что сделало её похожей на панду. – А кому ещё говорить, если не тебе? – Зачем ты подняла эту тему? Это проверка на вшивость? – Нет… Я просто… – Не делай так, если не хочешь, чтобы я перестал тебе доверять. Рожать ребёнка в твоём возрасте, да ещё без надёжных родственников и своих собственных денег, – это путь в никуда. Не смотри так на меня, ежонок. Ты захотела узнать моё мнение, и я его озвучил. – Понятно всё, – разочарованно оттопырила нижнюю губу Анюта. – Ты иди, я здесь останусь. – Но ты на меня не сердишься? – «для галочки» поинтересовался Полонский. – Нет. С чего бы? И он ушёл, оставив ей пищу для размышлений. *** – Модест, не хочешь варенье? – спросил Константин Борисович, подвинув в сторону внука пузатую стеклянную баночку. – Не хочу, – ответил тот и отправил в рот новую ложку овсяной каши. – А мёд? – И мёд не хочу. – Почему ты так неприязненно держишься? Модест, я ведь тебе не чужой человек, – мужчина с переполняющей нежностью взглянул на угрюмого парня, вид которого кричал: «Меня вчера переехала колесница, а я забыл умереть». – Мы родные по крови и духу. Я тебя люблю, обеспечиваю, многое тебе прощаю… – Конечно, не чужой, – фыркнул Модест, размазывая кашу по золотистой каёмке тарелки. – Вы – мой прекраснейший дедунечка. Я наелся, спасибо. Можно я пойду к Владику? – Ума не приложу, что мне с тобой делать! К тебе не подступиться, не пробиться. Ты ничего не слышишь и не чувствуешь! – повысил голос Константин Борисович. – Пять лет назад я списывал это на твой трудный возраст. Но годы идут, а ты не меняешься! – Я просто хочу сохранить свою юность, – засмеялся Модест и вплёл пальцы в давно нечёсаные отросшие волосы. – Мне всегда шестнадцать. – Весь в своего отца. С ним тоже невозможно было по-человечески общаться, потому что он всё высмеивал! Ты забыл, что мы, дворяне, вкладываем в слово «мужчина»? – Дедушка, давайте без этого, хорошо? – Мужчина – это прежде всего манеры, поступки и воспитание! – Константин Борисович несильно ударил кулаком по столу. – Прекрати издеваться над моими прислужницами! – «Издеваться», – прыснул в ладонь внук. – Какое слово подобрали! – А как это, по-твоему, называется? Ты над ними смеёшься, придираешься и прикрикиваешь. Недавно Настю до слёз довёл! – Потому что Вы набрали в имение каких-то криворуких бездельниц! – не сдержал гнева Модест. – Им бы только спать, есть и перемигиваться с лакеями! – А тебе нужно, чтобы они с тобой перемигивались? – впервые за утро улыбнулся дедушка. – Типун Вам на язык, – скопировал его улыбку воспитанник. – Мне после Алёны на них и смотреть не хочется. Где она теперь, моя золотая девочка?... Константин Борисович перевёл дыхание. Он решил не заводить разговор о том, что позавчера внучок привёл в усадьбу какую-то полуголую девицу явно не голубых кровей. В глубине души он даже обрадовался. Развлекаться с подружками – всё же лучше, чем страдать по жене, от которой второй год не было ни ответа ни привета. Но гостья быстро ушла, а сам Модест заснул в одиночестве. Константин Борисович стократно пожалел, что не отправил своих людей на поиски Алёны и обрёк своего мальчика на такие муки, но в данное время он просто боялся что-то ворошить и исправлять. Это всё равно что поковырять ножом в старой ране, которая вроде затянулась, но иногда гноилась и кровоточила. В лучшем случае Алёна давно сошлась с другим мужчиной и родила ребёнка, в худшем – её уже на свете не было. И зачем Модесту знать об этом? Пусть вспоминает историю своей любви с красавицей-крестьянкой как что-то приятное, светлое и быстротечное. Наверное, все в юности переживали что-то подобное. – Хватит сопли на кулак мотать, – отдал приказ хозяин дома. – Лучше бы взял Владика и погулял с ним по городу, пока погода хорошая. – Издалека начинаете, – закатил глаза парень. – Сказали бы прямо, что хотите, чтобы я в торговую лавку сходил. Вы ещё вчера на это намекали. – Какой ты противный, – в очередной раз сокрушился собеседник. – Вечно создаёшь споры на ровном месте! В торговую лавку я могу послать кого-нибудь из прислужников. А тебя отправляю подышать свежим воздухом, потому что негоже который день дома сидеть. – Да хорошо-хорошо. Но нам с Владиком всё равно где гулять, можем и до лавки дойти. Нужно что-нибудь купить? – Только если тебя это не затруднит. У нас закончилось сливочное масло, чёрный хлеб и сыр. А ещё мне хочется чего-нибудь новенького к чаю. Конфеты и пряники надоели. – Ладно, – сухо согласился Альберт и встал из-за стола. *** – Серёжа, очнись! Серёжа! Да что с тобой?! Молодой жандарм разлепил глаза. Комната понемногу прояснилась, высокие потолки, большие окна и цветастые картины на стенах приобрели чёткие очертания. Всё это показалось ему чужим, но в то же время знакомым. Собственное дыхание шумело у него в ушах, удары сердца отдавались в каждой кости и мышце тела. – Ты так меня напугал! – прозвенел совсем рядом испуганный голосок. Измайлов, превозмогая боль в шее, повернул голову. Над ним склонилась Калерия – маленькая, испуганная, взъерошенная, в помятой ночной рубашке. Он сжал её тёплую ладонь. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты дурак? – уже строже спросила девочка. – Дмитрий Сергеевич постоянно говорит, – прохрипел парень. – Зачем ты себя истязаешь? Куда тебе такие нагрузки? Измайлов вспомнил, что вчера, вернувшись со службы, отказал себе в обеде и отдыхе, и сразу принялся за выполнение силовых упражнений с отягощением. Поднимал пятилитровые бутылки с водой, отжимался от пола, делал наклоны, прыжки и приседания, тренировал осанку. К девяти часам вечера у него закружилась голова и появился горьковатый привкус во рту, но он не обратил на это внимания. В одиннадцать в комнату зашла Калерия, сказала, что он «страдает ерундой» и предложила выпить чаю с вафлями, но жандарм отправил её спать и стал заниматься с удвоенной силой. И вот результат! Он даже не понял, в какой момент потерял сознание. – Вставай, – Калерия помогла другу подняться. – Аккуратнее. Садись на диван. – А сколько время? – Сергей посмотрел на часы, но ничего не понял, ибо цифры в глазах двоились. – Сейчас ночь? Или утро? – Двенадцать часов дня, – девочка села рядом и накрутила на пальчик прядь своих волос. – Как?! – Серёжа чуть не подскочил до потолка. – Я ведь должен быть на службе! Ой, мамочки! – он схватился за голову, и Калерия покатилась со смеху. – Вышестоящие мне точно выговор сделают! И Дмитрия Сергеевича нет, заступиться некому. Надо хоть на неполный день выйти, – Измайлов попытался встать, но боль снова дала о себе знать, заставив его сесть обратно. – Так, – Калерия уткнула руки в бока и стала похожа на сердитую жену. – Никуда ты сегодня не пойдёшь! Что ты там бормочешь? – спросила она, услышав протестный шёпот. – Почему ты такой… Ни к чему неприспособленный? – Вот так сложилось. Зато я простой и добрый. – Не оставляй меня, ладно? – на грани слышимости попросила девочка. – Я так устала от того, что все вокруг меня куда-то уходят, убегают, уезжают или умирают. – Что ты глупости говоришь? – парень обнял её ноющей рукой. – Никуда я не денусь. Мы же подружились. Калерия… Не знаешь, откуда у тебя такое редкое имя? – Белочка рассказывала, что меня назвали в честь бабушки, мамы моей мамы. – А ты не выскажешься против, если я стану называть тебя Лерой? – Хорошо. Сиди здесь, не вставай. Я принесу тебе суп и горячие бутерброды. – Откуда у нас это? Кухарка утром приготовила? – наморщил лоб Измайлов. – Нет. Я! – Калерия гордо вздёрнула подбородок. – Серьёзно? Не знал, что ты умеешь готовить. – Я научилась, когда помогала Белочке. Не подумай, что я подлизываюсь. Мне просто хочется позаботиться о тебе. Ты меня и на службу с собой взял, и в цирк сводил, и мороженое мне часто покупаешь. А я для тебя ещё ничего не сделала. Это неправильно. Белла учила меня, что на добро нужно отвечать добром. – Спасибо, – обронил Сергей. Он не видел смысла начинать тираду под названием: «Ты ребёнок, а я старше, умнее и сильнее. Я о тебе радею, потому что так положено, а в ответ мне ничего не нужно», ибо понимал, что это обидит девочку. Да и зачем отказываться от заслуженной заботы, которую до этого он получал только от родителей? – «Для меня готовят супы и бутерброды, – пронеслась в голове у жандарма шальная мысль. – Подумать только! Это мои первые серьёзные отношения». *** Ксюша сидела под столом, держа в руках портрет светловолосой девушки среднего роста и изящного телосложения. Эта неизвестная красавица напоминала ей Беллу. Она почесала свои покрасневшие от слёз глаза, опустила пальцы в валяющуюся на полу баночку румян и провела ими по губам героини полотна, сделав их нежно-розовыми. Какое бесполезное времяпровождение! Но за последние полторы недели оно стало для актрисы привычным. После бегства Изабеллы она потеряла способность заниматься чем-то важным. Её всё раздражало. Вернувшаяся недавно мать не узнавала свою дочь. Всегда активная, любознательная и весёлая Ксюша теперь не вставала с кровати раньше двенадцати дня, не чернила брови, не румянила щёки, не ходила на прогулки и, самое страшное, пропускала театральные репетиции. Сначала женщина решила, что дочурка поссорилась со своим будущим мужем, и несколько раз попыталась её приободрить и объяснить, что «милые бранятся – только тешатся», но в ответ Ксюша либо отмалчивалась, либо огрызалась. Через пять дней безуспешных попыток достучаться до своего чада, мать махнула на ситуацию рукой. Ксении уже девятнадцать лет, она взрослый человек. До каких пор с неё что-то требовать? Это её бардак в комнате, её упущенные роли, её отношения и её жизнь. Если ей всё равно, то родительнице – подавно. – Бросила меня! – Ксюша подула себе на лоб. Пряди волос взметнулись вверх и снова повисли сосульками. Она давно не принимала ванну. – Струсила, – перед её глазами возникло испуганное лицо Изы, в спешке хватающей сумочку и убегающей из комнаты, будто до этого они не просто спали в обнимку, а полдня занимались грязным сексом. – Ну и пусть катится на все четыре стороны! Мне не нужны предательницы! Ксюше было очевидно, что с Изабеллой они друг другу нравились. Но поведение художницы казалась ей чем-то из ряда вон выходящим. Для неё самой это – новый опыт, поэтому волнение и страх объяснимы, но чего бояться той, кто длительное время открыто жила с женщиной? Уж точно не общественного порицания! Гнева супруга? Это больше похоже на правду, но Ксюша не была нацелена увести Беллу из семьи. Она сама в скором времени собиралась замуж. Муж – это одно: стабильность, сильное плечо, материальное благополучие, а тайная любовница – абсолютно другое: запретный плод, эмоции, страсть, вдохновение. Её мама рядом со своей «лучшей подругой» помолодела лет на десять. Стала иначе относиться к жизни и демонстрировать миру улыбку, полюбила красиво одеваться, ни на кого не кричала, не раздражалась, даже от дочери с нотациями отцепилась. Разве не прелестно? – Мудрёная она, – подытожила юная барыня. – Вращается в богемных кругах, имеет много знакомых из разных слоёв населения, а такая правильная, щепетильная, нудная! Что за идиотские стремления к бессмысленным сложностям? Как по мне, можно делать что угодно, главное, себя не выдавать. Встречались бы украдкой по два – три раза в неделю, а мужья бы ничего и не заподозрили. Такое непросто доказать. Господи, слышал бы папа, что я болтаю! – Ксюша отбросила портрет, встала на ноги и прошлась по комнате. – Опасно это… У Изы муж в полиции служит. Мало ли, что он с нами сделает, если правда раскроется. Но я бы всё равно пошла на риск. – Ксюша! – вдруг прокричала мама из-за двери. – К тебе Володя пришёл! Впустить его? Или сказать, что тебе нездоровится? – Ой, фу, – скривилась девушка и упала на кровать, накрыв голову подушкой. Ей не хотелось видеть ни маму, ни жениха. И вообще, она начала думать, что в доме слишком много людей. В коридоре постоянно стоял шум: прислужницы то общались между собой, то топотали, как слонихи, то гремели тазиками, подносами и прочим барахлом. Как здесь можно было оставаться в гармонии с самой собой? – Пусть заходит, – крикнула Ксения, решив, что лучше лично поговорит с Владимиром пять минут, а затем выпроводит его под благовидным предлогом, чем сделает это через маму. – Вы, пожалуйста, аккуратнее, – донёсся до неё шёпот родительницы. – Да… Она сейчас очень нежная, обидчивая… Не знаю… Да, замкнулась… Володя вошёл в спальню через минуту; так же неспешно и неуверенно, как делал всё на свете. Он был одет с иголочки и держал в руках букет белых роз. – Добрый вечер, моя красавица, – поприветствовал свою невесту молодой человек. – Ты не можешь представить, как я рад нашей встрече! – «Действительно не могу», – подумала Ксюша, понимая, что он ей польстил. Какая она красавица? Волосы грязные, лицо без грамма косметики, платье помятое. – И тебе не хворать, Володь. Спасибо за цветы. Можешь поставить их в вазу на столе. – Ты их даже не понюхаешь? – А зачем мне их нюхать? Несвежие, что ли, принёс? – Что за глупые шутки, Ксения? Просто я знаю, что тебе очень нравится аромат роз. В этот момент Володя напомнил Ксюше Елену Леонидовну: тот же осуждающий тон и те же закатанные глаза. Яблоко от яблони недалеко падает. И как её угораздило связаться с этой пришибленной семейкой? – А знаешь, что мне нравится ещё больше? Когда меня никто не смущает незапланированными визитами на ночь глядя. – Твоя мама предупреждала, что ты в дурном расположении духа, – заметил Владимир. – Может, расскажешь, что случилось? Это связано со мной? – Нет, – начала Ксюша, но вдруг замолчала. Ей надоело уподобляться этому вруну, который вечно всем улыбался и всех расхваливал, пока в его блёклых, невыразительных глазах (особенно если их сравнивать с колодцами бесконечности Изабеллы) читалось: «Я всё делаю правильно? Вы мною довольны? Меня хорошо воспитали?», и его мамашей, которая могла кого угодно придушить той же рукой, что накормила. – Хотя, знаешь, да, связано. Я устала от тебя. От твоих бесхарактерности и услужливости, от твоей деспотичной и узколобой матери, и от наших бессмысленных прогулок. – Ксения, ты хамишь своему будущему мужу! – с выражением ужаса на лице воскликнул гость. – Вообрази, что было бы, если бы это кто-то услышал! Тебе повезло, что я никому не скажу, – он взглянул на возлюбленную с обидой. – Потому что люблю тебя. Сколько раз повторял: не обращай внимания на мою мать. Ей необходимо кого-то поучать и делиться своим жизненным опытом. А ты не поддавайся, пропускай всё мимо ушей. – Я вот так слушаю тебя… – хмыкнула девушка, смерив его взглядом снизу вверх, с начищенных туфель до угловатого подбородка. – И мне становится стыдно за своё поведение. Неплохой ты парень, Владимир. Дельные мысли в голове держишь. Но я хочу, чтобы ты знал… Больше всего на свете она желала выложить жениху всё как на духу: «Я встретила отличного человека. Свою родственную душу, с которой мне приятно и легко. А ты у меня таких чувств не вызываешь». Но ей стало его жалко. Просто жалко и всё тут! Да, маменькин сынок. Да, не умеет быть главой семьи и вряд ли сможет заступиться за жену и детей. Но он её действительно любил. Даже голоса на неё ни разу не повысил. – Договаривай, раз начала, – попросил Владимир. – Что мне нужно знать? – Ничего. Я сама не знаю, что болтаю! На матушку твою обиделась, а на тебе отыгрываюсь. – Я поговорю с ней, попрошу быть с тобой помягче. Она, видишь ли, о другой невестке мечтала. Отсюда-то и все беды. – Я недостаточно хороша для вашей семьи, – Ксения сделала вид, что опечалилась. – Полно тебе, Ксюшенька. Самое главное, что я тебя люблю. И никто более мне не нужен. – «Надоел ты мне со своей любовью», – это, естественно, мысленно, а вслух: – Нам нужно отдохнуть друг от друга. Я не хочу тебя обидеть, но мы слишком много времени проводим вместе. Постоянные беседы, прогулки, посиделки в ресторанах. Одно и то же… Никакого развития, понимаешь? Мне скучно. – Почему ты не сказала об этом раньше? – А что бы изменилось? С моими друзьями знакомиться ты наотрез отказываешься, к моей бабушке в деревню ездить не хочешь – видимо, боишься наглотаться пыли, на ночь у меня не остаёшься… – Не остаюсь на ночь? Ксюша, разве это главное? – голос Владимира был пронизан замешательством. – Я думал, что ты, как и я, не хочешь с этим спешить. – Нам уже по девятнадцать лет, а мы ещё ни разу не целовались при свете полной луны, – нервно засмеялась актриса. – Тебе самому не обидно? Если у тебя ближе к старости спросят, как ты провёл молодость, что ты ответишь? – Ты очень странно себя ведёшь, – парень положил букет на стол и пошёл к двери. – Какая приличная пара станет лобызаться на улице посреди ночи? Для чего? А если кто увидит? Мы – будущие законные супруги, а не бесстыжие любовники. Если всякие дурные мысли в голову лезут, держи их при себе. – Володь, иди домой, а? – попросила Ксюша, боясь, что ещё чуть-чуть, и сорвётся на крик. – Ты такой зануда! – Я и сам собирался уходить. А ты подумай над своим поведением. Видимо, воспитание и манеры нынче не ценятся и принимаются за занудство. *** В Москву Дмитрий вернулся отоспавшимся, посвежевшим, восстановившим свои физические и душевные силы, с масляной улыбкой на лице. Ему бы хотелось, чтобы эти две недели длились бесконечно. Чтобы его сотканная из слёз и нежности девочка с молочными волосами и штормовым взором осталась в тихом домике, пропахшем солнцем, древесиной, кислыми дикими ягодами и уютом. Там она не плакала, не грустила и не злилась. Только болтала, рисовала, читала, писала, улыбалась и растворялась в нём, как мёд в горячем молоке. Ныряла в него, как в озеро, чтобы навсегда остаться на дне. Сказать, что Дмитрий был удивлён произошедшим в ней переменам – значит, ничего не сказать. Никогда ранее Изабелла не отличалась такой податливостью, ласковостью и какой-то… боязливостью. Она вжималась в него, словно он – убежище, и в слезящихся серых глазах в такие моменты можно было прочесть: «Спаси меня, не дай наделать глупостей». При мыслях о скором завершении отдыха их обоих бил мандраж. Они ощущали себя рыбами, которых вот-вот вытащат из воды и оставят задыхаться на земле. Но отсрочить возвращение было нельзя. И вот теперь Дмитрий Сергеевич сидел в коридоре родного корпуса жандармов, пожимал руки сослуживцам и отвечал на их многочисленные вопросы, пока опоздавший на полчаса Измайлов пытался пробиться к нему сквозь толпу. – Здравствуйте, Владимир Витольдович, – кивал головой майор. – Как у меня дела? Угадайте с трёх раз. Справитесь – с меня печенье. И Вам доброе утро, Юрий Владимирович. Да, как видите, я цвету и пахну. А у Вас что новенького? О, Лавров! Ты подрос? Или мне показалось? – Дмитрий Сергеевич! – перекричал собравшихся Измайлов. – Я слышу тебя, Серёж, – улыбнулся мужчина, повернув голову в его сторону. – Здравствуй, бандит, начальник в здании, готовь завещание, начались минуты молчания. – Чего? – весело переспросил парень. – Давайте обнимемся! – Давай как-нибудь потом, – неуверенно ответил майор, но друг уже сжал его в объятиях. – Да аккуратнее, раздавишь! Как прошли две недели? Калерия тебе не надоела? – Она очень хорошая девочка, – Сергей схватился за ручку от двери кабинета и стал раскачиваться взад-вперёд. – Послушная, спокойная, ненавязчивая. Я её даже на службу с собой брал. – Рискованный ты. И даже выговоров не получил? – Нет, обошлось. Смотрите, я вот так могу, – он поставил ноги на ширину плеч, руками достал до пола, разогнулся и ударился спиной об некстати проходившего рядом сослуживца. – Зарядкой нужно дома заниматься, а не на рабочем месте! – гаркнул тот. – Детский сад, штаны на лямках, – засмеялся Дмитрий. – А как Филя? – Больше не болеет. Спасибо большое. Не знаю, что с ним было бы, если бы не Вы. Я его как-нибудь приведу сюда. – Не вздумай. В нашем дурдоме и без животных проблем достаточно. – А как Ваш отдых? Как Изабелла? Расскажите, мне очень интересно! – Мне нечего рассказывать, – ответил Ильин. Он понимал, что общительный, задорный и любопытный товарищ надеялся на более яркий диалог, но у него не было желания делиться подробностями прошедших трепетных и тёплых дней. – Мы с Беллой много читали, готовили десерты, ходили на рыбалку и изучали деревенский фольклор. Сходим в столовую? Я утром позавтракать не успел. – Я Вас к обеду всё равно разговорю, – засмеялся старший унтер-офицер и снова схватился за дверную ручку. – Не нужно здесь качаться, балбес, – Дмитрий сделал вид, что занёс руку для подзатыльника. – Пойдём. Поведаешь мне, как вы с Калерией ходили в цирк. Это куда интереснее. *** Белочка сидела перед зеркалом, заплетала сестре косички, целовала её в макушку и прижимала к себе, пытаясь успокоить свою соскучившуюся душу, но мыслями была далеко отсюда. Если бы кто-то начал расспрашивать её о прошедшем отдыхе, она бы дала такие же скудные ответы, как Дмитрий: «Не знаю», «мне нечего рассказывать», «всё в порядке». Но не из-за желания сделать из прошедших недель тайну. У неё просто ничего не отпечаталось в памяти. Они с мужем спали, ели, разговаривали, смеялись, играли в шахматы. Она учила его рисовать, а он её – красиво выкладывать овощи на тарелку и вырезать узоры на древесине. Много и долго занимались любовью. Белла не проявляла инициативы, но была уступчивой. В её душе сидела надежда, что этим она хоть на толику загладит свою вину перед мужем. Войдя во вкус, она делала по-настоящему чувственные вещи. Чего стоили только те красивые слова, которые она нашёптывала Дмитрию на ухо, в перерывах плетя кружева языком над его ключицами и ямкой под горлом. Но сейчас ей было тошно от самой себя. Ксюшу она предала, Аню потеряла, с дедушкой, братом и племянником не виделась тысячу лет, не убиралась на могилах родителей, Тимофея и Евы с начала лета, надолго оставила сестрёнку на попечении чужого парня… Сплошной мрак и утраты. Не жизнь, а кровоточащая рана, в которой время от времени ковырялись ржавым ножом. Другому человеку при таких обстоятельствах в голову бы не пришло веселиться и заниматься непотребствами. – «Дурная натура, – мысленно подвела итог Изабелла. – Неспроста на меня в деревне собаки лаяли, а один раз за подол платья цапнули. Они на хороших людей не бросаются, а злых за версту чуют. Вот родители были добрыми, а я не в них пошла». – Белочка, почему ты такая квёлая? – спросила Калерия. – Я думала, у тебя будет море впечатлений, а тебе будто всё равно. – Я устала с дороги и соскучилась по дому, – ответила Белла. – Ты на меня не сердишься? Обещаю, если мы с Дмитрием снова куда-то поедем, обязательно возьмём тебя с собой. – Мне это ни к чему. Я лучше снова останусь с Серёжей. – Чем он тебе так понравился? – Он весёлый и милый. – Хорошо, что вы подружились, но вряд ли я ещё раз попрошу его присматривать за тобой. Это неправильно. Он не нанимался в воспитатели, – нашла отговорку Белла. На самом деле её просто-напросто пугала возможная влюблённость сестры в симпатичного молодого жандарма. – Белочки бывают двух видов: противные и очень противные, – съязвила Калерия. – Ты относишься ко второму. Серёжа сам был рад моей компании. Мы вместе делали зарядку, ходили к нему на службу и в цирк. Я чувствовала себя живой, понимаешь? – Не понимаю, – Изабелла уткнулась лицом в ладонь. – Куда уж мне! – Ой, ну тебя. Буду готовиться к уроку истории. – Хочешь, позже сходим на прогулку? Со мной не так весело, как с Серёжей, но всё же. – Хочу, – обрадовалась девочка. – Давай сразу после моего урока? – Да, без проблем. *** – Серёж, ты мучаешь не только меня, но и бедную животинку, – Дмитрий рассеянно взглянул на своего напарника, который сидел на полу и трепал за морду большого пса. – Филя! Иди ко мне. Филя пошёл на голос, зевнул во весь рот и положил голову на колени майора. В глазах у Измайлова в этот момент можно было прочесть одно слово – «предатель». Забыл, видно, кто его каждодневно кормит пирожками. При первой возможности переметнулся к постороннему лицу! – Я ведь просил, чтобы ты его сюда не приводил, – напомнил Ильин, погладив треугольное ухо четвероногого друга человека. – И как ты к моим словам относишься? Я его выкину, ей-богу. Или на колбасу пущу. – Да ладно Вам, – улыбнулся Сергей. – Посмотрите, какие у него глаза умные. – Ты бы его искупал, что ли, – Дмитрий Сергеевич брезгливо обтёр руку об штаны. – Псиной на весь кабинет воняет. – Это не от Фили. Сюда утром Владимир Витольдович заходил, вот запах и оставил. – Остряк. А ты чего расселся-то? Работать сегодня не собираешься? Измайлов посмотрел в сторону окна. На улице стояла непогода. По стеклу барабанил мелкий дождик. Всё вокруг имело приглушенные тона, деревья, дома и прохожие словно были прикрыты невесомым серым покрывалом. Ничего в кабинете не отбрасывало теней, а единственный цветок на столе прикрыл свой бутон. – Я не могу работать, я очень болен, – сообщил Серёжа и спрятал лицо в ладонях. – Знаю я эту болезнь, – вздохнул Дмитрий. – Ленью называется. – Мне вправду плохо, – простонал старший унтер-офицер. – Какая-то тяжесть на душе. Почти невыносимая… Так хочется её сбросить, разрешиться от бремени. А я понятия не имею, как этого достичь. Подозреваю, что всё из-за наших сослуживцев. Сами видите, с кем работать приходится. Цирк уродов на выезде! – Серёж, я тебе ещё семь лет назад говорил, что своё место на службе нужно завоёвывать, – тоном настоящего знатока жизни ответил Дмитрий. – Да, этот путь очень тернист. Но по-другому никак, понимаешь? Думаешь, мне в твои годы было легко? Меня тоже не воспринимали всерьёз. Но посмотри на меня сейчас. Если я всё преодолел, значит, и ты сможешь. – Да что Вы сравниваете! Я никогда не стану таким, как Вы. Я боюсь конфликтов. Стоит кому-то повысить на меня голос, как у меня внутри всё обрывается. Стою, как дурак, глазами хлопаю, не могу слова в ответ вымолвить… Самому от себя противно! Лучше бы Вы меня тогда не спасали. Не доставали пулю. Хоть умер бы как герой! – Что ты несёшь? – мужчина устало помассировал виски. И почему все хорошие люди в его окружении задумывались и говорили о смерти? Что за карма такая?! Мало ему Белюни с её вечными «я бездарность, а значит, недостойна жить», «я ненавижу себя», «я порежу вены, хочу быть рядом с родителями». Он сам скоро от этого с ума сойдёт! – Ещё раз услышу подобное, и я за себя не отвечаю, понял? Точно по голове получишь! Нужно жить, слышишь? Если бы мать много лет назад спросила меня, хочу ли я появиться на свет, я бы тоже ответил отрицательно. Но она этого не сделала. А значит, мне остаётся только смириться. Суть жизни очень проста: родили тебя – корячься. – Когда я Вас слушаю, мне становится значительно лучше, – засмеялся Измайлов, понимая, что надолго запомнит последнюю фразу наставителя. – То, что ты меня используешь в своих корыстных целях и забираешь мои жизненные силы, мне давно известно, – съехидничал Ильин. – Если ты сам сегодня работать не в состоянии, хотя бы мне не мешай, ладно? И встань с пола. – Я не могу встать, у меня ноги затекли, – Серёжа подтянул колени к лицу и уткнулся в них лбом. – Можно я здесь покурю? – Бог с тобой, кури, – согласился майор. После того, как Измайлов подружился с Калерией, Дмитрий Сергеевич стал относиться к нему ещё лояльнее, хотя и догадывался, что это могло обернуться против него. Не ровен час этот бездельник ему на шею сядет и ножки свесит! – Спасибо, – повеселел Серёжа и достал из кармана папиросы и спички. Подкурить ему удалось не сразу, пальцы дрожали. Дождь на улице усилился. Небо налилось свинцом. Из оконных щелей потянуло ароматами прелой листвы и грибов. В кабинете стало приятно дышать, даже невзирая на затянувший всё вокруг табачный дым. Откуда-то издалека донеслись грустные крики улетающих птиц. *** – Иза! Подожди! – окликнула Ксения худую фигурку, медленно обволакивающуюся осенней вязкой полутьмой. – Наконец-то я тебя встретила! Изабелла застыла как вкопанная. Она не чувствовала холода, не чувствовала капающего на волосы дождя, не чувствовала запаха отцветающих цветов, не чувствовала даже материи вокруг. И Ксюша, и её мягкий голос с нотками удивления казались ей сплошной бутафорией, достойной театральной сцены. – Здравствуй, – выплыла из тумана Ксения. – Ты куда пропала? Я тебе писала, ты не отвечала. – Мы с мужем ездили на отдых, – ответила Изабелла. – Знаешь, я нарочно решила прогуляться неподалёку от твоего театра. Понадеялась, что ты по счастливой случайности окажешься здесь, и заметишь меня. Я хотела извиниться за то, что тогда сбежала из твоего дома. И за то, что уехала, не попрощавшись, – сказав это, барышня почувствовала, как немыслимая тяжесть скатилась с её плеч, словно лавина с горы. – Если честно, я тоже хотела попросить у тебя прощения, – Ксения положила ладонь на предплечье подруги, отметив, что отдых пошёл Изабелле на пользу: она стала ещё краше, милее и женственней. – У нас всё было хорошо, пока я не полезла к тебе с глупыми вопросами: почему смущаешься, почему взгляд отводишь… – Пожалуйста, не надо, – вздрогнула Белочка. – Хорошо-хорошо. Я создала проблему на ровном месте и смутила тебя. Прости. Обещаю впредь следить за языком. Можешь смотреть на меня сколько захочешь и как захочешь, – засмеялась актриса и пошатнулась на каблуках. – Холодновато здесь. Пойдём в театр? Я проведу тебя в гримёрную, там у ребят есть печенье и алкоголь. – Поздно уже, – поёжилась Белла, вспомнив события многолетней давности, когда она собиралась идти вместе с Евой в компанию, где много шуток, песен, вина и табака, а её будущий муж грустно просил: «Не ходи к ним, Белочка. Останься дома. Они все мрази». – Пойдём ко мне в гости? Я угощу тебя пирогом с вишней, познакомлю со своей младшей сестрой, а может, и с мужем, если он уже вернулся. – Не знаю, – покривилась Ксения. Поведение Изабеллы вновь показалось ей нелогичным. То она наотрез отказывалась знакомить её со своим супругом, то вдруг сама предложила. – Домашние посиделки с пирогами и детьми – не моя стезя. Давай нормально отметим наше перемирие, повеселимся? – Хорошо, я пойду к твоим ребятам, – согласилась Изабелла. – Только ненадолго. И пить не буду, сразу предупреждаю. – Ну и прекрасно! – сразу оживилась подруга. – Не будешь, так не будешь. Просто посидишь с нами, поговоришь. Есть такая закономерность: чем с большим количеством людей мы общаемся, тем умнее становимся. – Может быть, – скривила душой Белочка, которая до сих пор верила шутливым словам отца: «Люди – идиоты. Будешь к ним часто прислушиваться, станешь такой же». Как бы там ни было, вскоре девушки сидели в гримёрной. Ксения от души веселилась, а Изабелла тушевалась. Здравый смысл причитал, что ей здесь нечего делать, и что она должна была уйти домой сразу после того, как попросила прощения у подруги. – «Надо что-то делать, так ведь нельзя, – подумала Белочка, подперев ладонью подбородок и задумчиво посмотрев на Ксюшу. – Что в ней особенного? Не красавица, не наделена редкостным талантом, как Ева. У нас много общих интересов, но разве это главное? Ксюша ничем не лучше Дмитрия. Да о таком мужчине, как мой супруг, мечтает любая женщина!» Наверное, ей стало бы легче, если бы она поняла, что совсем охладела к Дмитрию. Что его прикосновения и поцелуи её уже не волнуют и не возбуждают. Но нет. Прошедшие две недели убедили её в обратном, – были и мурашки, и трясучка, и удовольствие. – «Я просто потаскуха, – сделала вывод Белла. – Блудница вавилонская! Мне уже хоть мужчина, хоть женщина… Всё равно. Таких раньше на кострах сжигали! И правильно делали!» К ночи Ксения сильно опьянела. Её голова была будто чугунной, перед глазами мелькали блики, тело расслабилось. Актриса не имела привычки буянить или идти в разнос. Обычно, напившись, она ложилась на диванчик и засыпала. Так случилось бы и в этот раз, но Белочка решила, что не оставит подругу в гримёрной. А если Ксюшу утром в таком виде найдёт кто-то из руководителей? А если ей среди ночи станет плохо, а поблизости не окажется ни воды, ни таблеток? – Сюда никто не придёт раньше девяти утра, – попыталась успокоить художницу одна из девушек. – А даже если придёт, ничего страшного. Руководители не люди, что ли? Не понимают, что с каждым хоть однажды такое случалось? – Если Ксюша появится в таком виде перед матерью, у неё будут большие проблемы, – поддержал её один из парней. – Не подводи свою подругу под монастырь. – Нет, ребята, – настояла на своём Белла. – Пьяный человек должен отсыпаться дома. Так безопаснее. Я сама её отвезу и уложу, иначе у меня душа будет болеть. – Белла права. Я домой поеду, – подала голос Ксения. – У меня мама понимающая, наказывать не станет. А может, её и дома нет. Она приобняла Изабеллу за талию, опёрлась о хрупкое плечо, и так они вышли из театра. Холодный воздух подействовал на Ксюшу отрезвляюще, ей стало стыдно. Теперь Иза подумает, что она – разнузданная алкоголичка, которую в пьяном угаре только ленивый не поимел! А она была девственницей и напивалась всего раз в три-четыре месяца! К глазам подкатили слёзы. – Ты чего? – спросила Белочка. – Всё хорошо, Ксюш. – Мне перед тобой неловко. – Я не страдаю ханжеством. До самого дома Вирджиния-Кларисса-Эсфирь отчитывала саму себя, а Иза безмолвно это слушала. *** Над силуэтами деревьев высилась растущая луна. Она завораживала, притягивала к себе взгляд, светилась изящно, тонко, независимо – будто утверждая себя полноправной хозяйкой людских судеб. В ночной тишине леса был различим каждый шорох, стрекот и вздох. Алёна осторожно ступала по мокрой после недавнего дождя траве. Изогнутые тени ветвей кустарников лежали на подоле её старенького ярко-синего платья, корзина с цветами в руках истончала нежнейший аромат. Девушка старалась не терять из поля зрения ставший для неё родным дом. Тётя Оля полчаса отговаривала её от ночной прогулки, но она настояла на своём, потому что подозревала, что более удачного времени для сбора последних цветов, шишек серой ольхи и ягод можжевельника у неё не будет. Днём других дел предостаточно. Завтра, например, нужно будет навести порядок в кладовке и налепить побольше пельменей. – Кажется, это то, что мне нужно, – обрадовалась девушка, увидев в траве голубой цветок, но тут же вскрикнула и упала на землю. – Мамочки! Волк! Но вместо серого лесного разбойника из кустов показалась остроглазая лисица. Она без интереса посмотрела на Алёну, вильнула рыжим хвостом и побежала своей дорогой. Травница перевела дух и принялась собирать выпавшее из опрокинутой корзины добро. – Хорошо, что эти красавицы редко нападают на людей, – прошептала она. – Только если чувствуют исходящую от них опасность. Наверное, прогуляюсь к речке. Девушка подняла голову, и её голубые глаза заслезились от красоты неба. Ей захотелось обрести крылья и полетать над землёй. Она перестала замечать, что жила в очень ограниченном пространстве. В лесном коконе, не имеющем отношения к остальному миру, существующем по своим собственным правилам и законам. А ведь где-то далеко продолжала развиваться цивилизация, проводились мероприятия, устраивались демонстрации, печатались газеты, менялась мода. Интересно, преобразился ли большой, красивейший и мрачный Петербург? А кипучая, гордая и хлебосольная Москва? – Лучше об этом не думать, – мотнула головой Алёна. Прихрамывая, она побрела по тропинке, но, услышав позади хруст веток, резко обернулась. Девушка повертела головой по сторонам. Страх змеёй заполз под кожу, дыхание сбилось. Поблизости никого не было. Обругав себя за трусость, она продолжила свой путь, но у неё появилось стойкое чувство, что кто-то смотрел ей в спину. – «Господи, помоги, – пронеслось в русоволосой голове. – И от дома-то я далековато ушла. Нужно разворачиваться и идти назад, от греха подальше». Вдруг по лесу прокатился зловещий хохот. Алёну точно насквозь прошибло! Обмякнув, она упала на траву и закрыла глаза. Настало время приготовиться к худшему. Ветки снова захрустели под чужими тяжёлыми шагами. На побледневшую щёку легла сильная рука. – Алёна! Ты как? Испугалась, да? Травница открыла глаза и увидела знакомого темноволосого парня. – Иосиф? – пролепетала она – Вставай, – он помог ей подняться. – Как ты? В порядке? – Ты как здесь оказался? – почесала в затылке девушка. – Ты же должен быть в городе до зимы. – Решил сделать сюрприз, навестить семью. Ты не рада? – Рада… Но зачем пугать? У меня чуть сердце не остановилось! – Прости меня, дурака. Пошутить захотел. Бедняжка, ты вся дрожишь! – Ёся быстро снял с себя кафтан и набросил на плечи Алёны. – Так будет теплее. Она вдруг ударила его кулачками в грудь и разрыдалась. Чёрное плетение ветвей над головами, кружащие в выси совы и вороны слушали звуки чужой реакции на боль, Иосиф, опешив, гладил шелковистые волосы, вздрагивающую спину и красивые слабые пальцы подруги. – Да что с тобой? – спросил он через несколько долгих минут. – Успокойся, – и тыльной стороной ладони вытер слёзы со смущённого девичьего личика. – Я больше никогда не стану так шутить, честное слово. Или ты не из-за меня? Может, родители чем обидели? Ты мне скажи, я на них управу найду. Соскучился я по тебе, Алёнка. В городе столько девушек… Блондинок, брюнеток, рыжих, русых, худеньких, полненьких, сероглазых, кареглазых, зеленоглазых. Все разодетые, расфуфыренные, манерные. Но какие-то… Обычные. А ты особенная. – Ну, хватит, – потупила глаза девушка. – Пойдём домой. Крепкие объятия, нежные жесты, ощущение защищённости, запах табака и мужского одеколона напомнили ей о муже, и её сердце начало болезненно колыхаться под рёбрами. – А я тебе подарок привёз, – сообщил Ёся, когда они побрели к избе. – Правда? Какой? – Небольшое украшение. Ты такая задумчивая. Снова муж из головы не выходит? – Какая тебе разница? – вопросом на вопрос ответила Алёна. – Да никакой, просто я чувствую несправедливость. Настоящие мужчины влюбляются в истеричек, которые их не ценят, а хорошие девушки – в идиотов и слюнтяев, которым они не нужны. Тебе самой не обидно? Судя по твоим рассказам, супруг у тебя… Никакой. – Как ты сделал такой вывод? – удивилась девушка. – По каким «моим рассказам»? Я о нём ни одним плохим словом не обмолвилась! – Мне прямых утверждений не надо. И без них всё понятно. Он не знает, что такое любить женщину. Не умеет быть мужем. Родители рано умерли, вот недостаток воспитания и даёт о себе знать. Его нельзя назвать зрелым человеком, опорой, защитником. Какой-то болезный мальчик… – Замолчи сейчас же! – прикрикнула Алёна и до боли сжала ладонь спутника. – Ладно, не сердись, – откачнулся Иосиф. По правде говоря, его раздражал сам факт, что Модест даже спустя столько времени постоянно всплывал в их разговорах. Призрак отца Гамлета, твою мать! Сидел в своём Петербурге под боком у дедушки, наверное, уже на другой женился, и не догадывался, как бедная Алёна страдала! – О, мы уже на месте. Они зашли в избу. Там, как обычно, было уютно, пахло свежим хлебом, печка испускала из себя жар, на стенах трепетали тени от пламеней свечей, от корыта с замоченным бельём шёл пар. – Тётя Оля! Архип! Вы не представляете, кто к нам приехал! – заголосила Алёна, не боясь разбудить детей. – Ну что там ещё, – послышалось сонное ворчание. – С таким трудом засыпал, – через минуту на лестнице показался Архип. – Алёна, ты почему так поздно гуляешь? Иосиф! Сынок! Ты ли это? – даже в полутьме было заметно, как потеплел взгляд мужчины. – Как? Откуда? Надолго ли? Иди сюда, я тебя обниму, родной! Оленька, просыпайся! Встречай дорогого гостя! Алёна лучисто улыбнулась. Она почувствовала себя счастливой. *** Дмитрий Сергеевич сидел за столом, погрузив пальцы в волосы, наморщив лоб и уставившись на кипу бумаг, разгребать которую у него не было ни сил, ни желания. Его мысли путались одна в другой, напоминали клубок дождевых червей, сфокусироваться на чём-либо было нереально. Да что там, он почти забыл, как дышать, и всему виною была Изабелла, которая вчера не вернулась домой. Ильин знал, что не простит себя, если с ней что-нибудь случится. Почему она вообще ушла? Куда? К кому? Что он сделал не так? – Ну и дерьмо, – проговорил жандарм и достал папиросу. Подкурить удалось с третьей попытки. Руки не слушались. – Я ума не приложу, где её искать. У неё и друзей-то нет. Только тот музыкант Алексей. Надо наведаться к нему, спросить. Или… – страшная догадка кольнула под сердцем. Внутренности сжались и перекрутились, как выстиранное бельё. – Нет, бред какой-то! Ну, попили они вместе чай, пока меня дожидались, и что? Измайлов бы так не поступил! Он мой друг. Хотя чем чёрт не шутит… И Белла в последнее время вела себя подозрительно, – спички выпали из рук, а за ними – и папироса изо рта. – Я себя этими рассуждениями загоню в угол! Нужно сначала во всём разобраться. Зачем Белле этот оболтус? С ним без валерьянки общаться невозможно! Но зато он не разваливается так, как я, – Дмитрий засмеялся и попытался поднять папиросу, катая её по столу и оставляя на нём небольшие прожоги. – Помоложе, поздоровее… Зрение не испорчено, спина не отнимается, старые ранения не кровоточат. Он посмотрел на часы, показывающие половину восьмого утра. Приходя на службу, Серёжа всегда первым делом наведывался в кабинет к своему наставнику, дабы пожелать ему доброго утра, но сегодня опаздывал. Подозрения майора увеличивались с каждой секундой. Сергей появился в тот момент, когда Дмитрий думал пройтись по корпусу и поспрашивать сослуживцев, не видели ли они его товарища. Волосы парня были взъерошены, одежда измята, и весь он имел разбитый вид. Будто не спал всю ночь. – Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, – поздоровался старший унтер-офицер. – Как у Вас дела? У меня вот не очень, – он тараторил так быстро, что Дмитрий едва успевал улавливать суть его слов. – Я снова проспал. – Да тише ты, – простонал мужчина. – Голова раскалывается. – С похмелья, что ли? – звонко рассмеялся Измайлов. – У меня такое было неделю назад. Ничего, сейчас позавтракаем, легче станет. Кстати, не знаете, что за консилиум в коридоре собрался? Хмыри какие-то, первый раз в жизни их вижу. – Понятия не имею. Спроси у кого-нибудь ещё, – Дмитрий Сергеевич сцепил пальцы в замок до хруста костяшек. Боже, каких трудов ему стоило делать вид, что он не распадался на кусочки! – Ой, нет. Если позволите, я вообще сегодня из кабинета не выйду. Дел у меня нет, в округе, слава богу, всё спокойно. А со всякими уродами я сталкиваться не хочу. Лучше с Вами поболтаю и в морской бой поиграю. Только Вы сегодня неразговорчивый, – светлые глаза парня вперились в лицо наставника: осунувшееся, побледневшее, почти помертвелое. – Случилось что-то? – У меня есть к тебе серьёзный разговор, – собрался с духом Ильин. – Изабелла… – от одного имени его едва не подкосил обморок. Он не получал от неё вестей всего-то десять часов, но они ощущались как десять лет. Она – не просто его жена. Она – гораздо больше: обожаемый, сокровенный, хранимый бриллиант. – Белочка… Она ночевала у тебя? – Чего? – переспросил Сергей. – Только учти, если ты мне соврёшь, я об этом узнаю. А потом поставлю тебя к стенке и расстреляю, – Ильин подавился смехом. – Вы белены объелись? – Измайлов попятился к двери. – Я пойду. – Стоять! – Дмитрий Сергеевич повысил голос на пару децибел, но этого оказалось достаточно, чтобы сослуживец застыл по стойке смирно, точно его пригвоздили к полу. – Если Вы меня ударите, я позову охрану, – испуганно пробормотал Серёжа, понимая, что сам драться с товарищем не сможет: силы неравны. – Я обещаю, что пальцем не трону ни тебя, ни Беллу. Просто скажи мне правду. – Как Вам такое в голову пришло? Какое отношение я имею к Вашей жене? Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Не ожидал… За кого Вы меня принимаете? – Да ни за кого я тебя не принимаю. Просто уточнил. Можешь идти. – Что, даже не извинитесь? – на свой страх и риск спросил Измайлов. – Оставь меня в покое, – раздражённо отозвался Ильин, мысли которого снова закипели, как адское варево в колдовском котле. – Мне сейчас не до тебя и не до разъяснений с извинениями! – Знаете, почему у Вас нет друзей? – выдержав паузу, поинтересовался Сергей. И на всякий случай приблизился к выходу ещё на несколько шагов. – Потому что Вы – вовремя недобитый черствяк, не умеющий ценить хорошее к себе отношение. – Да-да, я именно такой. Если на этом у тебя всё, будь добр, уйди и не мешай мне думать. – Да пошёл ты, – процедил Сергей и уже через мгновение пожалел об этом. Тело как шомполом пронзило. Вот кто его за язык дёрнул?! Дмитрий плавно выгнул бровь, но более в лице не изменился. – Ты соображаешь, КОГО только что послал? – спросил он. Измайлов не ответил и пулей вылетел за дверь. Добежал до главного входа, отдышался, прислонился к стене. До сегодняшнего дня он никогда не испытывал страха перед своим учителем. Но теперь внутри него поселилась уверенность, что его будут ждать неприятности. В лучшем случае Дмитрий Сергеевич перестанет с ним общаться и прикрывать его перед вышестоящими. А в худшем… Да что угодно может быть! *** Изабелла проснулась в большом кресле от звуков чужих стенаний – сидящая на подлокотнике Ксюша плакала навзрыд. В комнате пахло чистотой, из окна тянуло предрассветной прохладой, на полу была разбросана верхняя одежда. Со сна Белочка плохо могла говорить вслух, поэтому устремила на подругу вопросительный взгляд. В ответ Ксения ударила по спинке кресла и со злостью заявила: «Поверить не могу, что ты спишь, пока я плачу!» Белла потёрла глаза. За всю свою жизнь она плакала бессчётное количество раз, но никогда не нависала рано утром над ухом спящего человека, громко воя. Наоборот, старалась уйти в другую комнату или на улицу. – Ты на меня злишься? – всхлипывая, спросила Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – Нет… – натужно ответила Белла. – Я домой пойду. До глубокой ночи она ухаживала за своей пьяной сердечной зазнобой: подносила ей воду и успокоительные, делала ей примочки на лоб, открывала и закрывала вентиляции. Когда Ксюша умиротворённо засопела, радетельница собралась уходить, но так устала, что заснула прямо в кресле, не раздеваясь и не умываясь. – Спасибо тебе, – поблагодарила актриса. – Ты такая милая, я от тебя в восторге. – Не за что, – буркнула Изабелла и прижала ладонь ко лбу. – Давай чаю попьём? С очень вкусными булочками? А потом я провожу тебя до дома. Куда спешить-то? Твой муж всё равно на службе. – Да какие булочки… Я повеситься хочу, – чуть слышно ответствовала гостья. – Как я покажусь на глаза Дмитрию? Как оправдаюсь за свою оплошность? – Что ты заладила как попадья! – Ксюша одним махом опустошила стакан воды. – Скажи честно, ты чего-то боишься? Муж тебя бьёт? – Пальцем не трогает. Зато морали читает. – Ну, это нестрашно, переживёшь. Я не понимаю, в чём проблема. Подумаешь, у подруги переночевала! Так что, будем пить чай? Или, может, ты ванну хочешь принять? Белочке хотелось и пить, и есть, и помыться, и ещё поспать пару-тройку часов, но она продолжала сидеть в кресле, не зная, что предпринять. Может, Ксюша была права, и она делала из мухи слона? За всё время их брака с Дмитрием вчера был первый раз, когда она не вернулась домой после прогулки. Разве это повод для ссоры? Со многими такое случалось. Правда, обычно в юношестве. Но раз она в шестнадцать лет упустила социализацию, засев под цветастой юбкой Евы, придётся навёрстывать упущенное на третьем десятке. – Я приму ванну, – кивнула девушка. – Если ты позволишь. – Да о чём разговор! Почему ты такая стеснительная? Будь как дома! Я тебе халат принесу. Через двадцать минут Изабелла терзала кожу мочалкой до красных пятен, растворяла мыло в горячей воде и дочиста умывала лицо, избавляясь от щедрого слоя чёрной подводки. Её знобило, по позвоночнику бегали мурашки. Когда она смыла с себя пену и, укутавшись в пушистый белый халат, вышла из ванной комнаты, гостеприимная хозяйка уже дожидалась её за столом, на котором стояли две кружки чая, бутерброды, булочки и варенье. Повернувшись на звук шагов, Ксюша невольно задержала взгляд на своей очаровательной подруге. – Чего ты так смотришь? – засмущалась Белочка, усевшись за стол. – Ничего, – Ксюша нервно заломила пальцы. – Просто тебе без косметики намного лучше. – Спасибо, – хмыкнула художница, повертев кружку с чаем. – Иза, можно спросить? – лениво произнесла Вирджиния-Кларисса-Эсфирь и, не дождавшись ответа, продолжила: – Я тебе нравлюсь как женщина? – Чего? – вздрогнула собеседница. – Перестань «чегокать»! Зачем ты притворяешься дурочкой? Что непонятного я спросила? Мы обе знаем, что ты неравнодушна к слабому полу. Ты сама это не отрицаешь. И я имею право знать, если нравлюсь тебе. – Нет, Ксюш, – Изабелла упёрла ладони в стол и слегка наклонилась, приблизив лицо к девушке. – Ты мне не нравишься. – Слишком простовата для тебя, да? Лицом не вышла? – Глупости. Ты очень симпатичная барышня. Просто… Я не могу на тебя засматриваться. Не имею права. Как там у Пушкина? Я другому отдана; я буду век ему верна. – Вот у меня тоже скоро появится муж, – как в забытье прошептала Ксюша и наступила кончиком туфельки на ползающую по полу букашку. – И что? Получается, это всё, конец? Мне даже взглянуть ни на кого, кроме него, будет нельзя? Никаких комплиментов, подарков, тайных встреч, поцелуев украдкой? Вокруг столько красивых, обаятельных, талантливых людей. Весь мир – как огромнейший банкетный стол, где ты можешь выбрать себе любой лакомый кусочек. А выйти замуж… Это… Я даже не знаю, как выразиться! Как уйти домой в разгар грандиозного мероприятия, прихватив с собой одно-единственное пирожное. – Ты ещё многого не понимаешь, – ответила Белла, помешав ложечкой остывающий чай. – В жизни есть гораздо более интересные и приятные вещи, чем промискуитет. По-настоящему глубоким, одарённым и увлечённым людям плевать на все эти интриги, тайны, подарки и поцелуи. Они выше этого, потому что всегда сосредоточены на чём-то более важном. Ты играешь в театре, мечтаешь о путешествиях, много читаешь. Неужели тебе этого недостаточно, и ты всё равно хочешь тратить время и нервы на всякую блажь? – Работоспособность, вдохновение и расположение духа напрямую зависят от удовлетворённости личной жизнью, – сделала умозаключение Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – Откуда взять силы на театр и путешествия, если тебя никто не любит, не ласкает и не делает подарков? Как оставаться деятельной, дружелюбной и спокойной, если живёшь под одной крышей с нелюбимым человеком? Не стоит недооценивать эту сторону жизни, Иза. Всё начинается с любви и ею же заканчивается. – Твоя позиция тоже имеет место быть, – не стала спорить Изабелла, внутри которой ещё не до конца умерла романтичная пятнадцатилетняя девочка, что встречала рассвет на крыше после своей первой взрослой ночи с Евой. – Но я считаю, что всё это – вздор. Можно прожить и без ласк, и без комплиментов, и без подарков. Главное, чтобы у тебя были цель и кто-то родной, надёжный и мудрый рядом. А таким человеком может стать не только возлюбленный, но и друг или родственник. Если бы мои родители были живы, я бы не строила отношений ни с мужчинами, ни с женщинами, а просто всегда была бы рядом с ними. – Тебе никто не говорил, что ты слишком умна? – Ксюша прищурилась, закусив губу. – Тяжело тебе, наверное, жить. Девушка должна быть красивой и глупой. Прямо как я. – Не говори так о себе. Если бы ты была глупой, я бы с тобой не сдружилась. – Я неспроста начала данный разговор, – актриса взяла ещё теплый заварочный чайник и подлила в фарфоровую кружку собеседницы крепкий чай с пряным ароматом бергамота. – Мне кажется, я начинаю влюбляться в тебя. – Ну, Ксюша, – Белочка засмеялась и, сделав новый глоток бодрящего напитка, накрыла руку подруги своей ладонью. – Брось. – Это очень жестоко с твой стороны, – насупилась Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – Я тебе душу открыла. Со мной такое впервые! Я забываю обо всём, даже о том, что ела на обед и сколько часов спала – все мысли заняты лишь тобой. Незадолго до твоего приезда я поссорилась с Владимиром, потому что он начал меня раздражать… – Он тебя всегда раздражал. Это не моя вина. – Да, но теперь я сравниваю его с тобой и понимаю, что он тебе в подмётки не годится. Ты лучше всех, кого я когда-либо знала! Я так обрадовалась твоему возвращению в Москву, что напилась впервые за полгода. Выходит, мне не стоит надеяться на взаимность? Изабелла уронила голову на стол. Как всё сложно! Ей было до невозможности жаль и себя, и Ксюшу. Почему она – не такая не обременённая моралью, как Модест, которому даже беременность невесты не помешала завести любовницу? – Я не уйду от мужа, даже если захочу. Я не имею на это права! Он неоднократно спасал мою жизнь! Он меня всегда защищает, лечит, заботится… – И что? Ты его об этом не просила, а значит, ничего ему не должна. – Всё, хватит, – Белла резко встала из-за стола и на мгновение уловила взгляд подруги на своих обнажённых коленях. – Я пойду домой. – Подожди, Иза! Я не хотела тебя обидеть! Останься хотя бы до обеда! Я позову ребят, будет очень весело. А если ты против компании, вдвоём посидим. – Да не могу я расслабляться и веселиться, пока Дмитрий и Калерия переживают и гадают, где я провела прошлую ночь! Её начала раздражать непробиваемость Ксюши, в которой всё чётче просматривались черты человека, что всегда жил для себя, а потому не приобрёл привычки о ком-то думать. Кроме того, она волновалась, что Дмитрий сам начнёт во всём разбираться, и в скором времени в дом ввалится полк жандармов. – Вот торопыга! – вспомнила Ксения слово из лексикона своей покойной прабабушки. – У тебя волосы мокрые, не успеешь выйти на улицу, как сразу заболеешь! Хочешь, я одолжу тебе свою шаль? Ты ничего не поела, возьми с собой булочки. Они очень вкусные, сестру угостишь. – Спасибо, но мне ничего не нужно, – со щемящим сердцем ответила Белочка. – Только не подумай, что я снова от тебя сбегаю, хорошо? Ты знаешь мой адрес, мы сможем увидеться на днях. Но сейчас мне, правда, пора идти. Вирджиния-Кларисса-Эсфирь промолчала. Она начала привыкать к тому, что Иза постоянно исчезала, и догадывалась, что так будет до тех пор, пока она не возьмёт ситуацию в свои руки. *** Оказавшись в родной усадьбе, Белла неожиданно столкнулась с Модестом. Судя по его влажным волосам и полотенцу на плечах, он недавно вышел из ванной, а теперь пил кофе, развалившись в кресле. Рядом с ним сидела довольная Калерия. Она листала новую книгу в красивой обложке и гладила сонную кошку. – Наконец-то госпожа Изабелла Кастильская почтила нас своим присутствием, – фыркнул парень, заметив застывшую в коридоре старшую сестру. – Модест! – выдохнула Белла, наскоро сняла туфли и подбежала к нему. – Ты приехал! Господи, как давно мы не виделись! – её правая рука легла на худую спину брата с выпирающими лопатками, а левая – начала аккуратно разглаживать складки на его чёрной рубашке. – Я тоже рад тебя видеть, Белка, – пальцы Модеста успокаивающими движениями прошлись по плечам сестры. – Вот, появилось свободное время, решил вас навестить. Привёз много подарков и вкусностей. Потом посмотришь, сумки в столовой. Вот только… Твердолобая моя, где ты шаталась? Я приехал в пять утра, а встретил меня один Дмитрий Сергеевич. Он не спал всю ночь, потому что ты вчера не вернулась с прогулки. Разве можно так поступать с мужем? – Я ночевала у подруги, – ответила Белла, чувствуя себя последней дрянью. Из-за неё Дмитрий пошёл на службу с головной болью и резью в глазах! Ей-то хоть бы хны, и поспала, и умылась, и позавтракала, а у него весь день всё будет валиться из рук! – Она плохо себя чувствовала, я за ней присматривала, а потом не заметила, как уснула. – Да какая подруга, – пренебрежительно хмыкнул Модест. – Так и скажи, что любовницу завела. Я тебя не выдам, не бойся. – Нет, – ответ прозвучал тихо, но твёрдо и спокойно. Белла ни на минуту не поколебалась, лишь пристальнее посмотрела в глаза напротив. – Я не такая, как ты. – Белла, не бери в голову, – поддержала сестру услышавшая разговор Калерия. – Модест всегда сначала говорит, потом думает. Зато подарки привозит замечательные! Посмотри, какая книга. А ещё он не один приехал… – Ну-ка тише! – пригрозил девочке пальцем молодой человек. – Я сам расскажу. Белка, угадай, кого я с собой привёз? – Дедушку? – предположила Белочка. – Нет, он отказался. Да и меня сначала не хотел отпускать. До сих пор боится, что я, оставшись без надзора, пойду в разнос. – Владика? – Угадала! – просиял Модест и закричал во весь голос: – Сынок, иди сюда! Вскоре из дальней комнаты вышел очаровательный малыш в жёлтом комбинезоне и тёплых гетрах. Он держал в руках леденец и с интересом осматривался вокруг большими ясными глазёнками. Увидев отца, он улыбнулся от уха до уха и поправил вихор на голове. – Подойди ближе. Смотри, это Белла, твоя тётя. Выражение лица Владика стало ещё дружелюбнее, а взгляд – доверчивее. Он послушно засеменил к красивой девушке с доброй улыбкой, а когда та его обняла, зажмурился от удовольствия, – руки у неё были теплее солнышка и мягче пуха. – Какой красавец, – прошептала Белочка. – Как вырос! – Он очень славный, – не осталась в стороне Калерия. – Воспитанный, не избалованный. Я ему несколько русских-народных сказок прочитала, он так внимательно слушал! – Так здорово, вся семья в сборе, – восхитилась Изабелла. – Только дедушки не хватает. – Без него лучше, – отозвался Модест, которому праотец надоел как сто чертей. – Побудем в спокойствии, уюте и тепле, без укоров и придирок. Как вы смотрите на то, чтобы к вечеру испечь ягодный пирог? – Очень хорошо смотрим, – за всех ответила Изабелла. – И Дмитрий обрадуется, когда вернётся. Вы пока идите на кухню и доставайте продукты, а я переоденусь и к вам присоединюсь. *** – Я ещё раз повторяю, что ночевала у подруги, – сказала Изабелла, выдерживая полный подозрения взгляд мужа и даже не думая опускать голову или прятать глаза. – Её зовут Ксюша, я тебе о ней рассказывала. – Не понимаю, что с тобой происходит, – вырвалась из уст Дмитрия Сергеевича фраза, которую он за время совместного проживания с Белюней озвучивал уже десятки раз. – Раньше ты такой не была. Думаю, здесь не обошлось без чужого дурного влияния. Почему ты не отправила мне записку из дома подруги? – Ксюша неважно себя чувствовала. Я за ней ухаживала до позднего вечера, а потом села отдохнуть в кресло и уснула. – Надо же, как трогательно. Стесняюсь спросить, ваша история с Евой начиналась с такой же дружбы? – он понял, что «хватил лишку», когда глаза жены наполнились слезами. – Из-за того, что у меня в юности были отношения с девушкой, ты будешь попрекать меня каждой новой подругой? А я-то думала, что ты у меня нормальный. Всё, – Белла отвернулась от мужа с явным намерением выйти из комнаты. – Оставь меня в покое. Твои подозрения нелепы. – Стой! – Дмитрий схватил её за руку. – Я не хочу тебя потерять, – в голубых глазах застой страха и злости сменился пеленой нежности. Он желал, чтобы жена навсегда запомнила это; как то, что за летом наступает осень, или как то, что соль всегда солёная, а сахар – сладкий. – Я. Не. Хочу. Тебя. Потерять. Ты – моя единственная отрада в жизни. Я лечил и растил тебя не для того, чтобы… – Отпусти! – испугалась Белла. Слова супруга показались ей оскорбительными. Она что, свинья, которую выкормили на убой? Или собака, которую приучили сидеть у ног хозяина и не открывать пасть без команды? – Не веди себя как дикарь! – Будь разумнее. Твоим друзьям и поклонникам нет до тебя никакого дела. Если ты перестанешь с ними общаться, они ничего не потеряют и быстро о тебе забудут. А я тебя люблю. Так было и будет всегда, – он шептал сдавленно, кое-как заставляя себя дышать, и очнулся лишь в тот момент, когда Белочка укусила его за плечо. – Чёрт! Зачем ты это сделала? – Промывай мозги кому-нибудь ещё! Мне твоя чушь не нужна! Её дальнейшие слова были прерваны страстным поцелуем. Дмитрий не смог больше сдерживаться. Одной рукой он обхватил Беллу за талию, а вторую запустил в её белоснежные волосы. Изабелла опустила пушистые ресницы и попыталась его оттолкнуть, но когда поцелуи перешли на ключицы, прерывисто вздохнула и засмущалась, боясь обронить новый звук. Она до сих пор не понимала всех своих чувств к Дмитрию. Ей было ясно лишь одно: он – единственный мужчина, на которого её разум и тело реагировали вот так. Но почему? Что в нём такого? Ведь дело не только в длительном развитии отношений, привязанности и заботе – об этом она не раздумывала, ложась с ним в постель. И не во внешности – ей встречались более привлекательные господа. Зато ни в ком больше она не наблюдала такой внутренней силы, энергетики и шарма. Дмитрий умел воздействовать на людей, хотя сам не всегда это замечал. И сейчас… Ей полагалось на него злиться. И она делала это, правда, – в её груди всё кипело и взрывались бомбарды от негодования, – но вместе с тем дрожала и прижималась к крепкой ладони, едва та переместилась на её бедро, а затем – под платье. – Не надо, – попросила Белочка. Во-первых, она не привыкла заниматься любовью, не уладив разногласия, а во-вторых, на дворе был белый день, и в комнату могли зайти Модест или Калерия. – Пожалуйста… Я не готова. – Ты это говоришь после того, как мы пять минут целовались, шурша одеждой? – Дмитрий мазнул губами по трём родинкам на обратной стороне тонкой девичьей шеи. – Перестань! – Изабелла окончательно пришла в себя. В её сознании всплыла болезненная фраза: «твоим друзьям нет до тебя никакого дела». Как она могла обжиматься с супругом после такого удара под дых? Никакой гордости! – Белка, напомни, где у нас полотенца… – вдруг раздался голос вошедшего без стука Модеста. – Ой, простите! Я не знал, что ты здесь не одна. – Отцепись! – крикнула Белла и предприняла новую попытку вырваться из хватки супруга. – Модест, постой! Она надеялась, что брат ей поможет; что, заметив, что ей не нравится происходящее, спросит Дмитрия Сергеевича, какого чёрта он делает, и попросит отпустить её. Но Модест искривил губы в подобии улыбки и ушёл. – Дурочка, – улыбнулся Дмитрий и разжал руки. Изабелла одарила его обиженным взглядом и побежала за Модестом. – Подожди! Почему ты мне не помог? – В смысле? – удивился родственничек. – Ты видел, что я была не в восторге от происходящего! И слышал, как я просила тебя остаться! – Ты странная, – обронил Модест. Изабелла не собиралась делать из мухи слона и выставлять себя жертвой, а Дмитрия – мерзавцем, но данная ситуация стала для неё показательной: она поняла, что даже если бы муж не просто продолжил её целовать, невзирая на протесты, а перёшел к более активным действиям, брат бы не встал на её защиту. – Странная? А если бы Дмитрий меня насиловал, ты бы тоже промолчал? – Белка, он твой муж! Выбирай выражения! – И что? Мужу всё на свете позволено? – И после этого ты будешь отрицать своё странное поведение? Тебе всюду мерещатся сложности и опасности. Ты даже в родных людях видишь злодеев. Супруг решил не продолжать ссору и успокоить тебя поцелуем – какая трагедия! Нужно срочно это очернить и опошлить! Белочка, ей-богу, наведи порядок в своей голове, – парень погладил сестру по плечу и поправил её волосы. – Мы с Владиком собираемся пойти в сад, можешь к нам присоединиться. Сказав это, он ушёл, а Белла тихо заплакала. *** Через два дня Дмитрий Сергеевич сидел на скамейке возле корпуса жандармов и наблюдал, как рождался новый день. Чернильная синева неба уступала место жемчужно-розовой красоте, чтобы потом расцвести бирюзой морской лагуны. Всё вокруг стремительно наполнялось звуками: щебетали синицы и жаворонки, подавали голоса собаки, чихали, кашляли и о чём-то переговаривались ранние прохожие. Ильин поёжился от холода и достал яблоко из стоящей рядом коробки. Она была полна разных фруктов, которые он приобрел больше для жены, нежели для себя. Белюня уже не злилась на него за недавний инцидент. Ему удалось убедить её, что он всего-навсего хотел сгладить конфликт и не стал бы принуждать её к близости. Но в тот же день Изабелла слегла с простудой, мигренью и слабостью, обвинив в этом свою прогулку от дома Ксюши до усадьбы с влажными волосами и без головного убора. Дмитрию Сергеевичу ничего не оставалось, кроме как снова взять на себя заботу о жене. Он накупил для неё лекарств и разных вкусностей, и решил, что сегодня уйдёт со службы пораньше. – Доброе утро, – вдруг прозвучало справа. Дмитрий скосил взгляд. Рядом с ним уселся Измайлов. – Здравствуйте, молодой человек, – ответствовал майор. – Мы сейчас воссоздали сцену нашего знакомства, – усмехнулся старший унтер-офицер. – Помните, много лет назад Вы так же сидели на этой скамейке, а я подошёл и завёл диалог? Дмитрий Сергеевич? Вы со мной не разговариваете, да? – Если ты решил пойти на мировую, потому что боишься, что я буду тебе мстить, то успокойся, я выше этого, – заверил Дмитрий, который никогда не воевал с заведомо слабыми и считал, что так поступают только ничтожества. – Нет, – мотнул головой Измайлов. – Я хочу попросить прощения. Честное слово, я осознал свою вину. Давайте общаться как раньше? – Ладно, – кивнул Ильин. – Если Вы не готовы к примирению, я всё пойму и подойду к Вам позже. – Серёж, мне плевать, – бросил майор. – На меня? – уточнил молодой человек. – На то, с кем общаться. Голова другим занята. – Понятно всё с Вами. – Хочешь яблоко? Или грушу? – предложил Дмитрий. – Не хочу, сами ешьте, – огрызнулся Сергей. – Тогда просто присмотри за коробкой, если не сложно. Мне нужно отойти. – Ладно, – как можно спокойнее ответил Измайлов, хотя в его голове уже родился коварный план. *** – Михаил Александрович, хотите виноград? А персики? Посмотрите, какие сочные! Владимир Витольдович! Постойте! Будете фрукты? – Измайлов, ты меня ни с кем не перепутал? – удивился суровый полковник, подойдя к сослуживцу. – С чего такая щедрость? Отравить меня захотел? – Нет, – захохотал Сергей, с трудом удерживая коробку. – Берите, не сомневайтесь. Я знаю, что мы частенько бранились, но всё равно хочу Вас угостить. – Груши – просто мёд! – вставил свои пять копеек крутящийся рядом Юрий Поляков. – Угощайтесь, пока есть возможность. – Ну ладно, – Беркутов взял в руки первый попавшийся персик и нерешительно поднёс ко рту. – Спасибо, Сергей. Не знал, что ты такой добрый. – Что Вы, доброта и щедрость – мои главные достоинства! Ещё яблоко попробуйте. Тот самый фрукт, что свалился на голову Исаака Ньютона, прежде чем учёный успел подумать: «Какая скотина трясёт яблоню?!» Арсений Петрович! Вы же друг Дмитрия Сергеевича, да? – окликнул Измайлов темноволосого жандарма с царственной осанкой и необъятной грудной клеткой. – Упаси бог! Какие у этого сноба могут быть друзья? – откликнулся тот. – В целом Вы правы. Но это Вам от него, – Сергей подошёл к сослуживцу и вручил ему апельсин. – Кушайте, укрепляйте здоровье. – Серьёзно? Спасибо. – Ооо, Анатолий Лавров! – фальшиво улыбнулся Измайлов, заметив младшего унтер-офицера, который, как и многие другие, издалека увидел сей пир на весь мир и решил присоединиться. – Вот кого я действительно рад видеть! Как поживаешь? Кстати, интересная стрижка. Проспорил кому-то? А если серьёзно, поскорее надень шапку, чтобы прикрыть этот позор. – Измайлов, вот где у меня твои шуточки, – Анатолий провёл ребром ладони по горлу. – Советую подумать о том, каким идиотом ты выглядишь, когда так себя ведёшь. – Почему ты со мной так разговариваешь? Слишком смелым стал? – пошёл в наступление Сергей. У него не ладились отношения с молодыми сослуживцами. Да и с великовозрастными – тоже. У него вообще ничего ни с кем не ладилось, и он к этому давно привык. Но сегодня был такой паршивый сам день, что сам бог велел на ком-нибудь отыграться. – Ну допустим, – полуулыбнулся Лавров. – А что ты мне сделаешь-то? – Что здесь происходит? – осведомился появившийся из ниоткуда Александр Черкалин. – Опять Лавров с Измайловым сцепились? Каждую неделю одно и то же, как вам не надоедает? – в отличие от своих напарников, молодой человек пребывал в благодушном настроении. Его глаза блестели, на губах играла озорная улыбка. – А чем так вкусно пахнет? Фруктами? – Да, бери, если хочешь, – Измайлов поставил коробку на ближайший к нему стул. – Здесь груши, персики, яблоки, апельсины и виноград. – Ничего себе! А какой повод? У тебя день рождения? Серёжа не успел дать ответ, как вся троица повернула головы на звук тяжёлых шагов. По коридору, оставляя за собой шлейф одеколона и мощной харизмы, двигался Дмитрий Сергеевич. Подойдя ближе, он окинул собравшихся незаинтересованным взором и обратился к Черкалину: – Хорошо, что ты здесь. Мне нужно показать тебе новую форму для заполнения бумаг. – Дмитрий Сергеевич, пожалуйста, не портите малину! – взныл молодой человек, возведя руки к потолку. – Сейчас Измайлов с Лавровым подерутся, а потом про бумаги поговорим, – после он плюхнулся на стул, надкусил яблоко и вперился взглядом в разворачивающееся действо. – Начинайте, ребят. – В смысле? – Дмитрий медленно повернул голову в сторону спорщиков. В его голубых глазах вспыхнул жутковатый огонёк. – Вы, лоботрясы, совсем из ума выжили? – Измайлов первый начал! – заявил Анатолий. – Я просто мимо проходил, а он прицепился! – Слушай, названный сынок, – Ильин свёл брови к переносице, поджал губы и буквально припечатал Сергея взглядом к месту. – Ты мне надоел хуже горькой редьки! На тебя в последнее время весь коллектив жалуется. Мало того, что ты работаешь из рук вон плохо, так ещё хамишь взрослым и опытным сослуживцам! Что произошло, объясни? Я давно тебя знаю и помню, что раньше ты таким не был. – Да не надо меня воспитывать, Дмитрий Сергеевич, – лениво протянул парень. – Как умею, так и работаю. Выше головы не прыгаю, звёзд с неба не хватаю. Как привык, так и общаюсь. Можно подумать, Вы за время службы никому слова плохого не сказали. – Поздновато уже тебя воспитывать, – уныло качнул головой майор. – Я хочу тебе помочь, потому что чувствую, что твои поступки – не следствие плохого характера, как думают остальные. У тебя на это есть свои причины, которые ты почему-то не озвучиваешь. Всё дело в разногласиях с напарниками? Или дома что-то случилось? – Да что дома? – пробормотал Измайлов и с неприязнью взглянул на Лаврова и Черкалина, которые по-прежнему стояли рядом и грели уши. – У меня там всегда всё одинаково: каждый сам за себя. Оставьте меня, Дмитрий Сергеевич. Вам же плевать, с кем общаться. Идите к Владимиру Витольдовичу или Арсению Петровичу. – Серёж, ты понимаешь, что сам себе делаешь хуже? Тебя полгода назад уже хотели перевести на службу в другой город. Не забыл, кто тебя спас от этой незавидной участи? – Благодарности ждёте? – это прозвучало так насмешливо, что даже немые слушатели Анатолий и Александр побледнели и втянули головы в плечи. – Спасибо от всего сердца. Весьма признателен. С меня причитается. Век не забуду Вашей доброты. Что там ещё полагается говорить? Не могу вспомнить, – Сергей устремил на собеседника взгляд, в который вложил весь свой неизрасходованный потенциал и буйство молодости. – Не жду. Просто ставлю перед фактом: больше я за тебя вступаться не буду. Решай свои проблемы самостоятельно. Ты давно не маленький мальчик. У меня в твоём возрасте не было ни попечителей, ни советчиков. Возможно, именно поэтому я стал дельным человеком, а не олухом царя небесного. Подожди, это что, мои фрукты? – только сейчас он заметил наполовину пустую коробку на стуле. – В каком смысле «Ваши»? – опешил Черкалин. Измайлов опустил голову как перед гильотиной. После последнего разговора с Дмитрием Сергеевичем им овладела бессильная злость. Он забыл про все огульные обвинения, попросил прощения и предложил перемирие, а его учитель и друг даже не удостоил его взглядом, буркнув: «Да мне плевать». Спасибо, очень приятно! Серёжа всегда думал, что Дмитрий Сергеевич выделял его из числа остальных сослуживцев. Ведь не просто так он ему давал советы, делился с ним печеньем, кофе и табаком, а однажды даже спас ему жизнь. Но, как выяснилось, это было иллюзиями, и безответственный, чудаковатый напарник значил для Ильина не больше, чем выжатый лимон. Но разве это повод мстить ему таким низким способом? Сергей плюхнулся на стул и накрыл голову руками. Да он намного хуже барышень, которые, желая насолить мужу, но боясь ответного наказания, незаметно добавляют в его еду кошачью шерсть и прочую гадость! Измайлов понял, что теперь их дружбе с Дмитрием Сергеевичем придёт конец. Он сполна расплатился за свою немощность. Очевидно, что ему не место рядом с таким доблестным и крепким человеком. Ильину омерзительны слабаки, опускающиеся до гнусных выходок и не умеющие стоять за свою честь. Но что ему делать? Снова попросить прощения? Смешно, надоело, да и Лавров с Черкалиным ехидничать начнут. А, может, сгорел сарай, гори и хата? – Я угостил товарищей, – отчитался Измайлов. – Вы же не против? Дмитрий Сергеевич вскинул брови. Он давно не чувствовал себя настолько растерянным. – Сергей, я никогда не был скрягой, и если бы ты предложил мне поделиться фруктами с сослуживцами, я бы не воспротивился. Но ты даже не посчитал нужным что-то у меня спросить! – Что Вы из блохи верблюда делаете? Вы человек обеспеченный, можете себе сколько угодно персиков и груш позволить. А ребята дома недоедают, для них это как манна небесная. – С какой радости мы недоедаем? – не промолчал Черкалин. – Я от тебя такого не ожидал. Дмитрий Сергеевич, простите. Я не знал, что это Ваши фрукты. – Да брось, – махнул рукой Дмитрий. – Ешь на здоровье. Измайлов, я с тобой позже поговорю, – увидев, что парень не отреагировал на предупреждение, он наклонился к его уху и прошептал: – Между прочим, эти фрукты я купил для заболевшей Изабеллы. Сергей покраснел и мигом перестал улыбаться. Как он мог не вспомнить о вечно болеющей жене своего сослуживца, над которой тот трясся, как над хрустальной куклой? – Дмитрий Сергеевич, я не подумал… – Сомневаюсь, что ты вообще умеешь думать. – Я всё возмещу, правда. – Я этот лепет даже слушать не желаю! Иди работать, дубина стоеросовая. Погоди, а чего от тебя вином пахнет? – Я винограда переел, – быстро нашёлся молодой человек. – Серёж, сейчас начало рабочего дня. Тебе мозг вынули? – Да ничего мне не вынимали! Это правда виноград! – Всё, скройся с моих глаз. Винограда он переел! *** – Познакомься, Ксюша, это мой младший брат, Альберт-Иоанн-Модест, а это – сестрёнка, её зовут Калерия, – лепетала Белочка. – Плохо, что ты не предупредила о своём визите. Нам нечего поставить на стол. – Брат младший, а выше тебя на две головы, – засмеялась гостья, подойдя к Модесту. Она ожидала, что тот поцелует её руку в знак приветствия, но молодой человек покривился и отошёл. – У вас такой большой и красивый дом! Настоящие царские покои! – А тебе завидно? – вопросил Модест. – Небось сама в хижине живёшь? – Ты чего? – ошалела Белла. – Кто тебе позволил так общаться с моей гостьей? – Не обращайте на меня внимания. Я просто не выспался и хочу есть. Пойду завтракать, – через силу улыбнулся парень и ушёл в столовую. Изабелле очень не нравились произошедшие в брате перемены. Она помнила, что когда у него оставалась надежда на весточку от Алёны, он не был столь бесцеремонным и колючим. А сейчас будто на весь женский род озлобился. – Ты не против, что я пришла? – запоздало поинтересовалась Ксения. – Ты говорила, что мы встретимся попозже, но я не смогла ждать. Мама снова уехала, а мне так не хочется сидеть дома! – Не против, – потёрла лоб хозяйка имения. – Пойдём в мою комнату. – Это картины твоего отца, да? – гостья указала на мрачные полотна, украшающие стены коридора. Изабелле показалось, что изображённые на них мужчины и женщины взирали на них с осуждением. Будто знали, о чём они недавно беседовали и какие мысли держали в своих головах. – Очень красивые, но такие… Странные и тёмные. Непонятно, почему ты хочешь ровняться на отца. Мне твой стиль нравится гораздо больше. – Мне так многие говорят. Пойдём, хватит здесь стоять. Модест прислонился к дверному косяку и стал наблюдать за дальнейшим развитием чужого диалога. В его руках была кружка с дымящимся чаем, пар щекотал ноздри, пальцы жгло, но он этого не замечал. Ему сразу не понравилась Ксения. Вот бывает же такая беспричинная антипатия с первого взгляда! Вертлявая, наглая, глазки востренькие, и всё бегают… И из-за неё Изабелла оставила Дмитрия Сергеевича одного на всю ночь? – Белка, ты болеешь, – напомнил парень. – Какие тебе гости? – Я нормально себя чувствую, – слабым голосом ответила сестра. Эти слова были ложью. Она боролась с тошнотой и жаром, но выпроводить Ксюшу не могла. – Ты еле на ногах держишься, – Модест подошёл к Белочке и сжал в кулак рукав её платья, почувствовав жалость. Бедняжка снова была вынуждена скрывать свои шрамы на руках. – Я уложу тебя в кровать. – Не трогай меня, – зашипела Белочка, одёрнув руку. У неё поперёк горла стояла чрезмерная опека мужа, а теперь ещё и брата. Сколько можно?! Они скоро ей в рот начнут заглядывать и в ванную комнату за ручку отводить! – А тебе, Ксения, совет на будущее: прежде чем идти в гости, всегда интересуйся у хозяев дома, могут ли они тебя принять. – Не надо так со мной разговаривать, – ядовито изрекла Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – Я пришла не к тебе, а к Изе. И я не знала, что она не одна. Модест уткнулся в сгиб локтя. Что за дурацкое трёхбуквенное производное от величественного, сложного и красивого имени? – А ты хотела, чтобы она непременно была одна? Стесняюсь спросить, чем вы планировали тут заниматься без свидетелей. – Модест! – от возмущения у Белочки помутилось в голове. – Что ты себе позволяешь?! Ты приехал в гости, будь добр, веди себя соответствующе, – она едва не прибегла к фразе: «Тебя сюда никто не звал!», но вовремя осеклась. Всё же она любила брата гораздо больше, чем Ксюшу, и не хотела портить их и без того неидеальные отношения. – Это тебе должно быть стыдно, дорогая сестричка. Ты развела бардак не только в усадьбе, но и в своей личной жизни. – При чём тут моя личная жизнь? Ты всё неправильно понял! – не выдержав, Белла разрыдалась. Она поняла, что после такого ералаша нога Ксюши больше никогда не ступит на территорию её имения. – Мы просто подруги! – Допустим, я тебе верю, – Модест протянул к сестре руки, будучи почти уверенным, что та не захочет с ним обниматься, вырвется и убежит, но Белочка никак не отреагировала и продолжила стоять соляным столпом. – Но разве правильно говорить мужу, что ты больна и весь день будешь лежать в постели, а после его ухода устраивать дружеские посиделки? Он о тебе беспокоится, а ты здесь веселишься. Разве это не обман? – Что за домострой? Белла – не рабыня! – крикнула Ксюша. В этот момент она до конца уверовала в свою влюблённость. Ей стало до боли в дыхательных путях жаль маленькую сильную девочку Белочку. Как же у неё много проблем из-за промытых мозгов и якобы близких людей! Изу было сложно охарактеризовать: она жила мечтами и прошлым. Она не была похожа ни на дворянок, ни на крестьянок, ни на своих сверстниц, ни на взрослых женщин. У неё более чуткая душа, в которой на месте шрамов распустились настоящие цветы. Она носила в себе целую галактику, которую временами являла взору обывателей – нате, держите, ничего не скрыто. О её красоте и гениальности мечтала каждая вторая девушка. А о чём же мечтала сама Изабелла? Несложно догадаться. О настоящей жизни. Жизни, где весело, интересно и свободно. Где можно ощущать что-то, помимо боли и запаха масляных красок. Вряд ли она напрямую признается в том, как ей хочется развеяться: смеяться, проводить время с отличными ребятами каждую неделю, а не раз в пятилетку, наряжаться в красивые платья и посещать чудные места, а не в старом отцовском свитере ходить в аптеку за лекарствами. Заботливый и умный муж повёз молодую красавицу-жену на отдых в деревню! Господи, помыслить смешно! Это же настоящий плевок в лицо, а Белочка ничего не понимала! Она достойна гораздо большего: самых красивых городов и самых масштабных мероприятий. Но окружающие не могли или не хотели ей этого дать. Бедняжка загнала себя во множество рамок и сходила с ума. От неё только и слышалось: «Так нельзя» и «так не положено». Любовница – грязно, уйти от мужа – недопустимо, жить одной – тяжело. Да никто не знает, как положено, а как – нет! Никому не давалась инструкция при рождении, ни один человек не учил правил. Почему она не могла выбросить мусор из своей красивой головушки и позволить себе быть счастливой? – Не рабыня, согласен, – ответил Модест. – Но очень внушаемая девушка, которая не может отличить хорошее от плохого. И ей не нужны такие мутноватые подружки. Вы знакомы не бог весть сколько, а она уже то не ночует дома, то нарушает постельный режим и врёт домочадцам о своём хорошем самочувствии. – Модест, умоляю, хватит! – горло Белочки заболело от крика. – Да что «Модест»? – брат посмотрел на неё одновременно со злостью и сочувствием. – Растянула одну и ту же песню! Я пообещал Дмитрию Сергеевичу, что целый день буду о тебе заботиться. Он вернётся, что я скажу? Что ты тут распивала чаи с подружкой? Я не хочу его обманывать. Все эти визиты подружек должны заранее обговариваться с супругом. И это не я придумал, так было веками. Если он разрешит – прекрасно, я больше рта не раскрою. Но пока он ни о чём не знает, я против. Учись быть ЗА мужем, ёлки-моталки! – завершил парень свой монолог ёмким крестьянским выражением. – Не дай боже тебе жениться во второй раз, – промолвила Изабелла. – Ладно, Иза, я пойду, – вздохнула Ксюша. – Ты, когда выздоровеешь, сама ко мне приходи. – Нет, ты останешься! Ты не должна уходить из-за какого-то идиота! – Этот идиот – твой родной брат, желающий тебе только добра, – напомнил Альберт. – Скажи, я хоть раз принял решение, которое плохо на тебе сказалось? Хоть раз дал тебе дурной совет? – Вспомни, сколько гадостей ты мне за всю жизнь наговорил? Да и сейчас я напраслину от тебя терплю. Ксюша, не уходи! – снова взмолилась Белла. – Он нам всё равно не даст покоя, – отрезала актриса. – Увидимся попозже. Она начала обуваться, а Изабелла тянула к ней руки сквозь пелену слёз в глазах. Почему ей постоянно не везло? Какого чёрта несчастья сыпались ей на голову, как камни с горы? – Ксюша! Куда ты?! Постой?! Я пойду с тобой, подожди! – Да никуда ты не пойдёшь! – рявкнул Модест, сверкнув глазами из-под бровей, как он изредка умел. – Что за концерт по заявкам?! Немедленно успокойся! Иначе я всё расскажу Дмитрию Сергеевичу. Совсем, смотрю, распоясалась! Тут недалеко дети, почему они должны слушать твои вопли бурого медведя в жаркую погоду? – Я через окно сбегу, понял?! И никогда больше сюда не вернусь! Мне нечего делать в доме, где мною все помыкают! – Этот дом – единственное место, где о тебе заботятся, дурочка! – непринятие сестрой этого до безобразия простого факта казалось Модесту дикостью. – Зачем ты от меня отворачиваешься? Правда глаза колет? Мне живётся сложнее, потому что меня нигде не любят. Даже в петербургской усадьбе! Ты, конечно, сейчас начнёшь это отрицать и говорить, что дедушка души во мне не чает, но мне-то лучше знать. Он относится ко мне больше снисходительно, чем любовно. И здесь, в своём родовом имении, я – тоже не очень желанный гость. – Модест, клянусь, я всегда тебе рада… – Да не божись, полно! Родители меня всегда любили меньше, чем тебя. Оно и понятно: я – не такой талантливый, грамотный и начитанный. Мною нельзя было гордиться и хвастаться, – парень задрал голову, не позволив слезам выкатиться из глаз. Большую часть своей жизни он был очень шумным: в детстве заливисто смеялся, показывая всем розовый рот с крохотными молочными зубками, стучал серебряными ложками по столу, носился по комнатам, с грохотом сбивая на своём пути цветочные горшки, в юности – выкрикивал стихи с балкона, разбивал бутылки об пол, рыдал навзрыд, в перерывах между всхлипами слыша: «Я его в сумасшедший дом отправлю!» и «Кирилл, принеси ему воды, а то охрипнет», вышагивал по длинному коридору, нарочно громко стуча ботинками, и воображая себя королем… Но в этот момент он был очень тихим и искренним; почти таким же, как в тот вечер, когда, сидя на пропахшем табаком и черёмухой чердаке, среди старых книг и пыльных платьев, шептал держащей его за руки Алёне: «Я люблю тебя, моя нежная и неповторимая». – Вера видела во мне душевнобольного калеку и источник проблем, – продолжил рассказчик. – Алёнушка меня любила до паморока, но я её упустил… Знаешь, я до сих пор тайно молюсь о её здравии. Я верю, что она жива, и что у неё всё хорошо. – Конечно, жива, – заставила себя улыбнуться Изабелла. – Ведь ты получал от неё письмо. Просто уехала. Даст бог – когда-нибудь свидитесь. – Владик меня любит. Зато его родная мать, наверное, проклинает. А это очень страшно, – голос Модеста сломался, будто по щелчку пальцев кого-то свыше. – Я всё это рассказываю, чтобы ты уяснила, как тебе повезло. В твоей жизни было очень много невзгод и потерь, но и любви в было ней столько, что хватило бы на несколько океанов. – Да что ты несёшь? Залез в какие-то дебри, – Белла рухнула в кресло. – Разве я прибедняюсь? Жалуюсь, что Дмитрий меня не любит? Ко мне всего-навсего подруга в гости пришла! При чём тут чувства, везение и потери? – Я видел, как вы друг на друга смотрели, – заявил Модест. Он хорошо запомнил этот взгляд, потому что сам так смотрел на Алёну. – Если тебя никто не остановит, ваша дружба перетечёт во что-то то большее. – Но ты сам говорил, что я могу завести любовницу! – напомнила Белла, чтобы указать брату на его двуликость. – Тогда говорил, а сейчас – не говорю! Ты не умеешь врать и не сможешь долго скрывать свой роман. Правда очень скоро всплывет, и Дмитрий Сергеевич потребует развода. Думаю, не стоит объяснять, в каком дерьме ты тогда окажешься. Эта Ксюша ногтя его не стоит! Где ты с ней познакомилась? В каком-нибудь кабаке, где собирается всякий сброд? – Нет, на культурном мероприятии. Она играет в театре, не имеет вредных привычек и живёт с мамой. Не говори о ней плохо. – Актриса? Ну, всё ясно. Почти то же самое, что публичная женщина. Я о ней вовсе говорить не хотел, но ты не оставила мне выбора. Порядочные люди не приходят в гости без приглашения и не хамят едва знакомым людям с порога. Выбрось её из головы. Белла изогнула уголки губ в улыбке, вспомнив, что папа о подобных советах отзывался очень резко: «Просто перестань волноваться», «просто полюби себя», «просто расстанься с ним», «просто выбрось из головы», «просто стань толковым человеком». Это всё замечательно, но… Как? Если вы такие умники, растолкуйте всё подробно, разложите по полочкам. Какие шаги нужно предпринять, как действовать? Иначе это – детский лепет, пшик в воздух, бессмыслица». *** Но не прошло и недели, как Белочку настигла новая беда. Вечером, вернувшись домой с речки, на берегу которой она четыре часа рисовала пейзаж в прохладных тонах, девушка услышала гомон из столовой. Первым делом она подумала, что Дмитрий Сергеевич пригласил в гости своих сослуживцев, но быстро отмела эту версию, ибо раньше он никогда так не делал. Она прислушалась к голосам. Один из них – звенящий и молодецкий – явно принадлежал Модесту, а другой – могучий и хрипловатый – был знаком ей отдалённо, но пустил по коже ворох неприятных мурашек. Вскоре к этой адской какофонии присоединился девичий визг, и Белла распахнула двери столовой. За столом плечом к плечу сидели Модест и Георгий Полонский. А на коленях последнего, обняв красивыми руками жилистую шею, устроилась Аня. Вся троица пребывала в состоянии сильного опьянения. На столе стояли бутылки из-под вина, салаты, сухарики, слегка заветренные фрукты, сушёная рыба и полная до краёв пепельница. – Модест, – позвала Изабелла, не поверив в ужас происходящего. – Как это понимать? – О, Белка пришла, – хлопнул в ладони брат и потянулся к своему стакану. – Присоединяйся к нам. Егор, налей моей сестре вина. – Так она вроде непьющая, – ответил Полонский. – Здравствуй, Изабелла. Прекрасно выглядишь. – Эй, я вообще-то здесь, – моментально отреагировала Аня. – Закрой пасть, – процедила Изабелла, зло взглянув на своего старого недруга. Брат сопроводил её реплику пьяным хохотом. – Модест, что эта парочка здесь делает? – снова спросила она и мучительно закашлялась – столовая была ужасно прокурена. – Не начинай, – Модест опустошил стакан и откинулся на спинку стула. – Я пригласил к нам своих московских друзей. – Тебе мозг вынули? – вспомнила Белочка одну из метких фраз Дмитрия. – Ты знаешь, что они меня предали! И ты такой же, как они? Расселись тут вместе… – Они пришли не к тебе, а ко мне, – отрезал Модест, забыв, как недавно выпроводил из усадьбы Ксюшу, которая тоже пришла к Белле, а не к нему. – Не хочешь с нами сидеть – не надо. Иди в свою комнату. – Да вы… вы… – Белла не смогла подобрать слов, чтобы охарактеризовать этих людей. Родители умерли, Ева умерла, Тимофей умер, Алёна пропала, а у них – безудержное, чёрт возьми, веселье! Бедлам какой-то! Настоящий дурдом! Пляски на костях, пир во время чумы! А самое мерзкое, что если она сделает им замечание, они напомнят, что это С НЕЙ что-то не так. Ведь для них все вышеперечисленные происшествия – «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Белла сползла по стене, подтянула колени к лицу, уткнулась в них лбом и громко заплакала, как и полагалось всем душевнобольным. Вслушавшись в её всхлипывания, можно было разобрать слова: «Предатели» и «за что?» – Ты что так расстроилась? – с не свойственной пьяному человеку серьёзностью поинтересовался Георгий. – Не плачь, мы уже уходим. – Да вы только пришли! – возразил Альберт. – Она сейчас успокоится! Белочку не знаете, что ли? Ей поплакать – как дурному с горы покатиться. – Я никуда не пойду, – Аня поставила на стол свой бокал и стала выковыривать из салата кусочки ветчины. – Я ещё потанцевать хотела, – и одним движением закинула ногу на ногу, царапнув пол острым каблуком. Её короткая юбка поднялась выше колен, и мужчины на пару мгновений забыли обо всём на свете, чуть не захлебнувшись слюнями. – «Уроды», – подумала Белла. – Ань, ты почему здесь в обуви ходишь? – кое-как обратилась она к девушке: слова тонули в плаче. – Кто потом полы-то мыть будет? У меня прислуги нет. – А во что мне переобуваться? Ты мои тапочки выбросила. – Нет, ты их просто не нашла. – Хватит ссориться, – встрял Модест. В этот момент в столовую осторожно и чуть-чуть неповоротливо зашёл Владик, которого молодой отец перед этим оставил в спальне со словами: «К папе пришли гости, не мешай». Мальчик зевнул, вопросительно взглянул на сидящую на полу Белочку и оживился, заметив яблоки и абрикосы на столе. Он был таким милым, что все собравшиеся улыбнулись, а Полонский на долю секунды пожалел о том, что не завёл своих детей. – Опять будешь у папы закуску подворовывать? – спросил Модест. – Ладно, иди сюда, проказник. Владик подошёл ближе, взгромоздился на колени родителя и уткнулся лицом в его прокуренную клетчатую рубашку. – Будешь сухарики? Или абрикос? – язык парня заплетался, но глаза по-прежнему излучали любовь. – Салаты не предлагаю, они для тебя слишком острые. – Зачем ты на ребёнка перегаром дышишь? – разозлилась Белла. – Какие сухарики? Хочешь, чтобы он себе зубы сломал? Никто не свете не понимал, как ей было плохо, и как она устала конфликтовать со всеми окружающими: начиная от родственников и заканчивая сослуживцами Дмитрия. И, как обычно, когда муж был ей очень нужен, его не было дома. У него на службе – своя отдельная жизнь, в которой ей не находилось места. Там друзья, интересные беседы, казусы, приключения. А ей в этой золотой клетке хотелось удавиться. *** – Дмитрий Сергеевич, отгадайте загадку, – сказал Измайлов, попутно что-то усердно малюя на мятом клочке бумаги. – Что общего у секса и нашего рабочего дня? – Понятия не имею, – отозвался майор. Вид у него был почти страдальческий, а в глазах читалось: «Господи, за что мне это?» – Я, конечно, могу подумать, но не хочу всякую похабщину озвучивать. И тебе не советую. – Вот и Лавров не догадался. А ответ такой: чем ближе к концу, тем приятнее, – засмеялся Серёжа, склонив голову над рисунком. – Ты-то откуда про секс знаешь, Измайлов? – подхватил его смех полулежащий на двух стульях Анатолий. – Читал, что ли? – Ой, кто бы говорил! С тобой в голодный год за мешок картошки никто переспать не захочет. – Я не пойму, что за перевозбуждение под вечер? – твёрдо, но вместе с тем, добродушно вопросил Ильин. – Успокаивайтесь. Посмеяться, конечно, полезно... Голову прочищает. Но нужно знать меру. Да и вышестоящие скоро придут. Внезапное известие о визите руководителей было единственной причиной, по которой Дмитрий Сергеевич до сих пор сидел в надоевшем ему кабинете, а не лежал на диване в обнимку с женой. Лавров и Измайлов решили скоротать время ожидания в его компании, объяснив это тем, что он здесь «единственный хороший человек». – Опять эти черти старые, – выпалил Измайлов, быстрее заработав карандашом по бумаге. – Нечего им тут делать! Пусть отправляются к себе на родину, в Чёртово городище. И Лаврова заберут. Он с ними одной породы. Открывает дверь руками, хотя мог бы копытом. – Да что ты ко мне привязался, ирод?! – вспылил Анатолий, кинув в сторону Сергея скомканную салфетку. – Гляди, ещё обратишься ко мне за помощью! – Ой, нужен ты мне как собаке пятая лапа, – парировал старший унтер-офицер. – Дмитрий Сергеевич, у меня идея: давайте дверь изнутри подопрём шваброй, чтобы эти хмыри не смогли сюда зайти? От них всё равно ничего хорошего не дождёшься. – Нельзя, – ответил наставник. – Они с проверкой придут. Может, это к лучшему. Происходящее здесь не поддаётся никакому описанию! Молодые жандармы не чувствуют себя личностями, потому что их незаслуженно задвигают на дальний план! Только сидят на скамейке как бедные родственники и курят под лестницей! А ведь среди них есть достойные парни, из которых в будущем могут получиться новые Жеромы Компаньоны и Жаны Пьеры Анри. – Спасибо большое, – засиял Сергей. – Это не про тебя, не надейся, – растоптал его надежды бессердечный Лавров. – И не про меня. Из нас уже ничего толкового не выйдет. Мы – просто будущая пища для пороха. – Вот зачем ты такое говоришь? – Анатолий, в самом деле, – Ильин кинул на младшего унтер-офицера соколиный взгляд. – Не расстраивай товарища! Ты утрируешь. Я считаю вас разумными, смелыми, честными и выносливыми молодыми людьми. А это – очень важные качества, без которых на службе делать нечего. Не нужно себя недооценивать. – Вот за это я Вас бесконечно уважаю, – улыбнулся Измайлов, и маленькая родинка на его правой щеке подпрыгнула вверх. – Вы всегда всех поддержите, успокоите, наставите на истинный путь. Если бы у меня спросили: «Ты за справедливость или законность?», я бы ответил: «Я – за Дмитрия Сергеевича». Зачем нам какое-то руководство, если Вы сами можете всё контролировать? – Я-то? – недоверчиво переспросил майор. – Куда там! – А что? Думаете, не сможете? – Вряд ли. У меня другая стезя. – А я говорю, сможете! – Ври больше. – И вовсе я не вру! Понимаете, я не люблю вышестоящих не только за их строгость, но и за высокопарность, – парень потёр руки и глянул в окно. – В их речах очень много патетики. Вот какое слово знаю! В газете на прошлой неделе вычитал, – он поздновато понял, что «патетика» не впишется в его дальнейший монолог, но понадеялся, что слушатели не ткнут его носом. – Слушаешь, и плеваться хочется. Я считаю, что свои мысли нужно выражать проще. Так, чтобы всем было интересно. Без всяких метафор, намёков и сравнений. «Лучше обсуждать это на холодную голову», «трезвость рассудка не должна мешать пылкости и доблести сердца». Что это? Зачем? Мы ведь не литераторы. Чего они добиваются? Пытаются выделиться и спрятать своё истинное скудоумие? Но это как вырыть яму самому себе. Всем известно, что там, где есть напыщенность, нет толковости. – Ты прав, – согласился Дмитрий Сергеевич и достал из кармана мундштук. – Они очень высокого мнения о своих достижениях, вот и стараются подать это позабористей, поувлекательней. А получается наоборот, – он закурил и выпустил сквозь губы первую струйку дыма. – Бог с ними. Чем быстрее они придут, тем скорее уйдут обратно, и я отправлюсь домой. Перед Белочкой неловко. Она снова начала чувствовать себя покинутой. – Я Вам деньги за фрукты принёс, – сообщил Измайлов. – Правда, не хотел при Лаврове отдавать. Но раз речь зашла о Белле… – Я не возьму, – отказался мужчина, уронив пепел в складку своего сюртука. – Почему? Возьмите, мне так будет спокойнее. – Брось, я уже забыл про эту историю. – Ну, не хотите как хотите! Я журавлика дорисовал. Лавров и Ильин взглянули на результаты трудов независимого художника и прыснули от смеха. На них смотрела непропорциональная, неровно заштрихованная птица с длинным клювом, короткими перьями и изогнутой, будто змея на голове Медузы Горгоны, шеей. – Замечательно, Серёж, – сделал умозаключение Дмитрий. – У нас проверка на носу, а у тебя на уме какие-то журавлики! – не дожидаясь ответа, он стал раздумывать над беседой с руководством, потому что точно знал: эти люди найдут, к чему придраться. *** – Что делаешь? – спросила Алёна, заглянув в комнату Иосифа. Парень забрался с ногами в кресло-качалку, чиркнул спичкой, закурил и перевернул страницу объёмной старой книги. – Да так, картинки смотрю. Тут полуобнажённые женщины. – Хам! Не вздумай мне это показывать! – Я и не собирался, – Иосифу хотелось пошутить о том, что «на неё он бы посмотрел с гораздо большим удовольствием», но он отговорил себя от глупой затеи. – А чего ты стоишь-то? Садись рядом. Принести тебе компот? – Нет, не утруждайся, – прихрамывая, Алёна двинулась к креслу, и сердце молодого человека дрогнуло от жалости. – Я хотела кое о чём спросить, но не знаю, прилично ли это. – Спрашивай, – ни секунды не раздумывая, согласился друг. – Если вопрос неприличный, мне будет вдвойне приятнее на него ответить. – Тебе не кажется, что тётя Оля снова беременна? – Мама? Беременна? Тебе виднее. Я в таких делах несведущ. – Неужели ты ничего не замечаешь? Её часто тошнит, она медленнее делает работу по дому, жалуется на головокружения. Я сама это испытывала, когда… – Ну всё, не начинай, – перебил подругу Иосиф. Он помнил, что потеря ребёнка – отдельная рана в её душе. – Значит, ты мне не помощник. Жаль. Я думаю, может, их с Архипом как-нибудь по-особенному поздравить? Например, песню сочинить? – Да, ещё из царь-пушки нужно пальнуть, – съехидничал Ёся. – Ты не рад? – последовал изумительный в своей наивности вопрос. – А чему радоваться, Алёнка? Одним больше, одним меньше… Родители давно не придают большого значения появлению в семье детей. Четвёртый? Вырастет, будет помощником. Шестой? Ничего, в тесноте, да не в обиде. Восьмой? Да пускай бегает! – Зря ты так. Родители вас всех очень любят. Я бы ни за что на свете не стала жить с людьми, которым наплевать на своих детей. Я не теми нитками пошита. – Им не наплевать, но… – Иосиф жадно затянулся дымом. – Только не говори им, что я здесь курю. Я неоднократно думал об этом. Вот вырастут мои любимые братья и сестрички, и что потом? Где и как они будут жить? Чем заниматься? Последуют моему примеру: поедут в город перебиваться случайными заработками? Дрова рубить, поля пахать, скотину пасти и тяжести таскать, чтобы к двадцати годам обзавестись мозолями на ладонях и постоянными болями в ногах и спине? К труду-то они с малолетства приучены, а больше ничего не умеют. В глуши живут, людей боятся пуще огня. Выходит, это потолок? Всё, чего они заслуживают? – Ох, что тут сказать! Пусть тётя Оля извинится за то, что родила вас от любимого, работящего и верного крестьянина, а не от князя или барона. Не подумала о том, что у вас, бедолаг, не будет возможности сидеть в роскошных палатах и есть заморскую икру большими ложками, – Алёнушка зябко передёрнула плечами. – Ты всё перевернула с ног на голову! Экая негодница! Я никогда не завидовал избалованным дочкам и сыночкам, родившимся с золотыми ложками во рту. Они смешны. Не знают, где что растёт, не могут вбить гвоздя в стену, думают, что телёнок – это сын кобылы. Но и рожать детей, как котят, полагаясь на авось и не позаботившись об их будущем и каком-никаком денежном благополучии, тоже не есть хорошо. Алёна задумалась и провела языком по дёснам. Её родители руководствовались той же инструкцией: вот тебе жизнь, а что с ней делать – решай сама. Раз мы выжили, то и ты выживешь. Но она не держала на них зла. Твёрдо знала – они её любили, а это главное. – Ты чего загрустила, красавица? – поинтересовался парень, докурив. – Я просто поделился с тобой своими мыслями. – Я не знаю, почему загрустила… Ничего не знаю. – Эй, Алёнка! Совсем, смотрю, ты здесь закисла. Никаких друзей, отдыха и впечатлений. Родители в таком жизненном укладе не видят ничего страшного, но ты – молоденькая, красивая девушка, и просто-напросто себя губишь. Я, когда уезжал, думал, что ты хотя бы с деревенскими парнями познакомишься, чтобы они тебя байками да частушками развлекали. – Ёся, ради бога! Зачем ты говоришь пошлости? – У нас очень разные понятия о пошлостях. Слушай, хочешь, съездим в Москву? Или в Петербург? Хотя нет. С Петербургом я переборщил. Слишком сильно по карману ударит. – А что мы там будем делать? – Даже если мы просто погуляем и посмотрим на людей, ты развеешься на год вперёд. Да и мало ли занятий в большом городе? – Нет-нет, – тряхнула головой Алёнушка. – Там у меня очень много воспоминаний. – Не срачка, так болячка, – грубовато бросил Ёся. – Подумаешь, воспоминания! У меня в Москве тоже был роман с одной девицей. Мы побывали во многих парках и скверах, посетили все торгушки, и даже, прости за подробности, занимались любовью на набережной. И что мне прикажешь делать? До конца жизни туда не приезжать? – Ты другой. Ты быстрее всё забываешь. Мне приятно, что ты хочешь мне помочь. Но не стоит, правда. Я смирилась с тем, что мои шрамы не заживают. – Можем к сестре твоего благоверного наведаться, – предложил молодой человек. – Только представь, как она удивится! – Чур тебя! Она очень впечатлительная, с ней так нельзя. Ни предупреждения, ничего… – Мне кажется, ты меня побаиваешься. Думаешь, что я буду к тебе приставать. Но так нельзя. Если человек живёт в постоянном страхе и уверенности, что все на свете хотят ему навредить, к нему в самом деле начинает притягиваться плохое. – Я тебе доверяю, Ёся, но это странно. Просто так везти меня в Москву, оплачивать дорогу, еду, развлечения… Я ведь тебе не жена, не невеста, не родственница. И ты – не какой-нибудь боярин, чтобы деньги разбазаривать. Тебе надо новую фуфайку на зиму купить, а то старая обносилась. А представь, что подумают твои родители, когда мы вместе уедем в город? У их поколения другие нравы: провели время вместе, за руки подержались – всё, уже жених и невеста. – Ты думаешь, я настолько дурак, что не смогу всё объяснить собственным родителям? И мои деньги – точно не твоя забота. Если я что-то предлагаю, значит, могу это себе позволить. – Нет, прости, – приняла решение Алёнушка. – Я понимаю, что тебе хочется отблагодарить меня за всё, что я делаю для вашей семьи, но это ни к чему. Вы дали мне гораздо больше. Я очень совестливая девушка. Я не смогу уехать так далеко с чу… – она хотела сказать: «с чужим мужчиной», но вовремя исправилась: – с другом. Я потом буду чувствовать, что поступила неправильно. И тёте Оле не смогу в глаза смотреть. – Я тебя волоком не потащу, но учти, что предложение будет в силе ещё неделю. Хорошенько всё обдумай, можешь даже с мамой посоветоваться. И вот ещё что: в Москве ты сможешь продать всю связанную тобой детскую одежду, сваренное мыло и заготовки на зиму. Там людей много, встанешь у какого-нибудь павильона, и у тебя за час всё с руками оторвут. А на заработанные деньги купишь колдовские штучки: обереги, талисманы, жезлы… А ещё лучше, платья и косметику. Но это ты сама решишь. Преобразишься, расцветёшь, по-новому на себя взглянешь. – Это ты интересно придумал, – заметила девушка. – Конечно! Такой шанс заработать деньжат далеко не каждый день даётся, – продолжил подуськивать Ёся. Но взгляд у него был распахнутым и добрым, без хитрости и озорства. – Но ведь торговля – непростое дельце. Там нужно уметь общаться с людьми, красиво описывать товар. А у меня язык не подвешен. Вот Модесточка смог бы. – В общем, я буду считать, что ты не отказалась, – перебил парень, не желая слушать новый монолог о характере и достижениях Модеста. – Но я и не согласилась. – Ты пока теряешься в сомнениях, и это нормально. Но я надеюсь, что тебе хватит недели, чтобы окончательно определиться. Ждать дольше я не могу.