Глава Одиннадцатая «Трагедия»

«Я так люблю тебя, что даже небрежен и равнодушен, ты такая своя, точно всегда была моей сестрой, и первой любовью, и женой, и матерью, и всем тем, чем была для меня женщина. Ты — Та Женщина». Борис Пастернак, из письма Марине Цветаевой. «Проснулся я, и нету ног, бежит на грудь слеза. Проснулся я: несут венок, и я закрыл глаза». Иосиф Бродский.

– Ань, а что за херня? – спросил Полонский, заглянув в пустую кастрюлю. – Тебе не хватило целого дня, чтобы приготовить поесть? В ответ на претензию Аня накинула на голову одеяло и плотнее вжалась в диван, на котором лежала уже четвёртый час. – Ты оглохла? – продолжил мужчина, зайдя в спальню. – Я вообще-то с тобой разговариваю. – Я сплю, – буркнула Аня из своего убежища. – А какого чёрта ты спишь в шестом часу вечера? Ночью ты чем занималась? Аня, мы уже разговаривали на эту тему. Меня не устраивает, что ты ничего не делаешь по дому и считаешь это нормальным. – Хватит меня пилить. Проголодался? Доешь вчерашние щи или сделай себе яичницу. Это дело десяти минут. А я не собираюсь каждодневно плясать на кухне. Я тебе не прислужница. – В таком случае назревает другой вопрос: зачем мне тебя здесь терпеть? В глубине души Георгий осознавал, что перегибал палку. Как закоренелый холостяк, он привык заботиться о себе самостоятельно. Мог и ужин приготовить, и в доме убраться, и одежду постирать. Но снова и снова цеплялся к несносной девчонке, пытаясь её расшевелить. А та, в свою очередь, из кожи вон лезла, показывая свои гордость и упрямство. Нарочно испытывала его терпение. Он смирился с тем, что пигалица не мыла пол, не протирала пыль, трясла волосами на кухне и раскидывала одежду по углам, но она пошла дальше и испортила дорогой диван, на покупку которого он откладывал деньги целый год! Вчера пролила на обивку кружку морса и только посмеялась: «Ой, ничего страшного, потом протру». – Я могу уйти, – прервал размышления Полонского голосок «маленькой стервы». Но она знала, что Егор её не выгонит. Он просто не имел на это права, потому что пообещал Евдокии Егоровне заботиться о её внучке. – «Куда там, – мысленно усмехнулся Полонский. – Уйти! Ты намертво ко мне прилипла». – Мне не хочется для тебя ничего делать. Ты меня раздражаешь, – гневно заявила Аня. – Бездушный грубиян! Я беременна, слаба, а тебе наплевать. Ведёшь себя так, будто я нагуляла этого ребёнка. – Анют, беременность – не болезнь, – заметил мужчина. – Она не освобождает тебя от дел. И не преувеличивай. Например, вчера я о тебе позаботился: не дал тебе поднять полное ведро воды, – поняв, что это прозвучало глупо, он решил разрядить обстановку шуткой: – Да ты вообще давно ничего тяжелее моего члена в руках не держала. Сквозь напряжённые черты лица девушки начала проступать улыбка. Через минуту она уткнулась в подушку, трясясь от смеха. Довольный своим ходом Полонский тоже не удержался от улыбки. – Вот как с тобой ссориться? – спросила Аня. – Ты на всё отшучиваешься. – Никак, – Георгий вдруг наклонился и мазнул рукой по её щеке. Анюта замерла, смотря на него из-под ресниц. Это было особое утончённое удовольствие. – Ты не заметила, что мы постоянно спорим, но ни разу всерьёз не скандалили? – Заметила. У них обоих, вправду, словно был барьер в головах. Несмотря на множественные перебранки, они никогда не опускались до грязных оскорблений и рукоприкладства. Хотя, возможно, это было впереди? Ведь обычно после рождения ребёнка всё в корне менялось; либо в хорошую, либо в плохую сторону. Но Аня была почти уверена, что ничего хорошего её не ждало, поэтому просто терпела, пока терпелось, и боялась. *** А на другом конце Москвы Дмитрий Сергеевич помогал Изабелле подобрать наряд для посещения предстоящей выставки картин одного художника. Для Белочки это был первый запланированный выход в свет после чёрной хандры. – По-моему, вот это платье очень красивое, – сказал Дмитрий, взяв в руки женственный ярко-красный наряд со шлейфом. – Не желаешь примерить? Белле неописуемо нравились его заботливость и нежность. С ним было очень приятно общаться. От каждого его слова, сказанного красивым, чуть хрипловатым голосом, пространство будто наполнялось мягкостью и теплом. Её душа словно кружилась в розовом, неосязаемом вальсе, а на лицо накатывала улыбка. – Белюня, ты меня слышишь? – задал новый вопрос Дмитрий. Глупый, даже не догадывался, отчего она впала в ступор. – А? Да, конечно. А это тебе как? – девушка провела ладонью по розовому платью в стиле ампир. – Ткань очень лёгкая. Тебе в нём холодно будет. Вот, посмотри, – он снял с вешалки сиреневый свитер крупной вязки, удлинённый до состояния платья. – В нём ты точно не замёрзнешь. – Ну нет! Слишком простовато. Я же пойду на выставку, а не в булочную. – Мы добавим немного аксессуаров, и платьице приобретёт праздничный вид. Я как раз купил тебе новые серёжки и цепочку. От упоминания цепочки Беллу передёрнуло. Теперь это украшение ассоциировалось у неё с Корниловым. Но она быстро стряхнула с себя злость. – Спасибо. – Я тоже хочу новые серёжки, – нежданно-негаданно заканючила крутящаяся рядом Калерия. – Я подарю тебе их на следующей неделе, – пообещал жандарм. – Обойдёшься, – отрезала Изабелла, с укором взглянув на младшую сестрёнку. – Не забыла, что мы в прошлом месяце уже подарили тебе колечко? А ты, Дим, зря покатаешь её капризам. По мере взросления аппетиты Калерии заметно возросли, и девушке это не нравилось. Она сама не мечтала о драгоценностях до пятнадцати-шестнадцати лет. Рисовала картины на террасе в заляпанных красках свитерах и горя не знала. – Не ворчи, – улыбнулся Дмитрий. Он любил Калерию почти как родную дочь. Ему нравилось о ней заботиться, и если бы не занятость на службе, он бы делал это гораздо чаще. – Вот повзрослеешь, и будешь покупать что хочешь, – привела ещё один аргумент Белочка. – А Дмитрий Сергеевич изо дня в день своей жизнью рискует не для того, чтобы мы потом нацепили на себя побольше барахла. – Именно для этого, – опроверг её слова служитель закона. – Мне самому ничего не нужно. Есть неизменная униформа, парочка рубашек, штаны, туфли, и достаточно. Главное, чтобы вы выглядели и одевались отлично. Смотря на это, я буду чувствовать настоящее удовольствие. – Спасибо, наш рыцарь, – засмеялась Белочка и присела в реверансе. – Когда я вырасту, я стану женой Серёжи, – сделала заявление Калерия. – Он мне не будет ни в чём отказывать! – и покраснела как спелая помидорка. – Золотко, я не хочу тебя расстраивать, но если ты станешь женой Серёжи, добрая половина вашего семейного бюджета будет уходить на еду, – не удержался от комментария Дмитрий. – Вот именно, – поддержала Изабелла. – Лучше бы об учёбе думала, а не о женихах. – А я что, не думаю? – справедливо возмутилась девочка. – Вчера вот выучила стихотворение Ломоносова «Утреннее размышление о Божием Величестве». Хотите, расскажу? – Конечно! – ответила Белочка. – Мы с удовольствием послушаем. Начинай, солнышко. Только не торопись и не проглатывай окончания слов. Калерия вышла на средину комнаты, поправила волосы, выбросила вперёд руку и с выражением продекламировала: – Уже прекрасное светило простерло блеск свой до земли и Божия дела открыло! Старшая сестра горделиво улыбнулась. Всё было хорошо. Даже очень. Но надолго ли? *** Алёна не слышала ничего, кроме гулкого биения сердца где-то в ушах. Замерев у окна, она ждала. Чего? Да чёрт его знал. Неизвестности. Божьей благодати или кары небесной. Несказанной милости или мировой войны. Дверь позади громко хлопнула, и девушка утонула в колких мурашках. Единственное, что смогли прошептать её обветренные и потрескавшиеся губы, это тихое: «холодно». – Ну здравствуй, – вспорол слух смутно знакомый голос. Альберт-Иоанн-Модест вальяжно вошёл в комнату, заполнив всё пространство тяжёлой энергетикой, от которой бедняжке стало трудно дышать. – Глазам своим не верю! Блудная жена объявилась. Он посмотрел на девушку из-под упавших на лоб волос. Она мало изменилась. Всё тот же хрупкий и тонкий силуэт, всё те же острые плечи и неправильная осанка. Только кончики золотистых косичек были оборваны и сухи после тяжёлой дороги. – Честно скажу, я давно потерял надежду встретиться с тобой, – Модест старался говорить как можно спокойнее, но голос всё равно дрожал. – Модест, – наконец выдохнула Алёна и развернулась, намереваясь кинуться ему на шею. – Стой на месте! – в ту же секунду рыкнул муж, словно дьявол из преисподней. – Не смей трогать меня, пока я сам этого не захочу! От испуга ноги девушки подкосились, как у шарнирной куклы, и она рухнула на пол, ободрав колени. Модест приблизился и склонил голову, разглядывая её уставшее, но по-прежнему нежное и кроткое лицо. Алёне показалось, что на неё уставились две слюдяные лужицы. – Думала, я обрадуюсь тебе? Эти четыре слова были для Алёны как пули, одна за другой вошедшие в висок. Она сглотнула горьковатую слюну и уронила одинокую слезинку на подол платья. Наивная дурочка! Бесстрашная глупышка! Серьёзно, на что она понадеялась? Зачем пришла сюда? – Что же ты молчишь? – спросил супруг и, протянув к ней ладонь, схватил за подбородок. – Мамочки… – прошептала бедняжка. События последних проклятущих дней никогда не выйдут у неё из головы! Страх и обида будут струиться по её венам даже после смерти. Ей так хотелось простого человеческого тепла и спокойствия! Хотя бы одно подаренное объятие, и всё бы как рукой сняло. Словно прочитав мысли жены, Модест провел пальцами по её щеке. Алёну снова прошибла дрожь. Он был странным и неожиданно сильным. От него пахло миндальным одеколоном, а его дыхание обжигало точно жар от камина. Красивые пальцы, унизанные кольцами с камнями цвета голубиной крови, сползли на её шею и остановились там, где билась крохотная жилка. Модест играл со своей бывшей (или нынешней?) возлюбленной, как кот с мышкой, перед тем, как ту съесть. – Ну что, рассказывай. Как ты жила всё это время? – Плохо, – пискнула Алёнушка. – Обижали тебя? В рабстве держали? Били? Насиловали? – Нет, – замотала головой девушка. – Тогда почему плохо? – губы молодого барина искривились в сардонической улыбке. – Потому… Потому что… – она судорожно проглотила всхлип. – Тебя не было… – Повтори ещё раз, – поступил приказ, который Алёна не стала выполнять. Вместо этого она просто смотрела на своего первого и последнего возлюбленного. Она всегда была единственным человеком, который видел в этом рано повзрослевшем худощавом парне с извечными цепями на шее и синяками под глазами что-то по-настоящему особенное. Стремилась проникнуться сочувствием к безвольному лоботрясу, прожигающему жизнь табаком и нападками на других в попытках скрыть свои глубокие душевные раны. Всё правильно. Верно. Молчи. Никому ничего не показывай, иначе ударят именно туда; никому, кроме меня. Потому что я – своя. А ещё потому, что я очень настойчива и до последнего буду просить тебя раздеться; но не до нижнего белья, а прямо до сердца. Алёна вдруг резко подскочила, подалась вперёд и без предупреждения напала. Ей не хотелось дожидаться, пока это сделает Модест. Он и так всегда и везде лидировал, и настала пора его немного осадить. Она поцеловала мужа. Пока не жадно, не дико и не развязно. Просто обхватила своими губами его верхнюю губу и потянула на себя воротник бархатного фрака, но этого оказалось достаточно, чтобы Альберт пошатнулся и широко распахнул глаза, серое небо в которых сразу разразилось грозой. – Какого чёрта ты… – только и смог сказать он. – Хитрая стерва! Алёна не дала ему прийти в себя. Очертила взглядом линию подбородка, быстро перевела взгляд на острые скулы, отметила их бархатистость, и снова прильнула к знакомым губам. Более глубоко. Более страстно. Словно утверждая себя полноправной хозяйкой. Модест против воли расслабился и переместил руки на узкие девичьи плечи, медленно сползая вниз, прежде чем понял, что отвечал на поцелуй с не меньшей силой и любовью. *** – Ну что, бриллианты души моей, добры молодцы, боевые орлы, вредители, оболтусы, расхитители моего кофе и табака, ученики не превзошедшие учителя, кто-нибудь из вас желает сегодня задержаться на час-полтора и помочь мне навести порядок в кабинете? – спросил Дмитрий Сергеевич, тепло взглянув на своих молодых сослуживцев. – Я! – подскочил на стуле Измайлов. – Тебе нельзя. Ты после ранения. – Да бросьте, я отлично себя чувствую. Остальные присутствующие понурили головы и спрятали глаза. Безусловно, они уважали Дмитрия Сергеевича, но торчать в его кабинете после завершения рабочего дня им не хотелось. Это у Измайлова не было личной жизни, а их дома ждали жёны и дети. – Я тоже могу, – всё-таки сдался Лавров, когда молчание затянулось. – Замолкни, – моментально отреагировал Сергей. – Всем плевать, что ты можешь. Помогать Дмитрию Сергеевичу буду я. На правах его самого верного друга! – А чего ты мне рот затыкаешь? Снова поссориться захотел? – Лавров, не испытывай моё терпение, иди вон отсюда. Иначе я тебе, ей-богу, чем-нибудь тяжёлым в лоб дам. – А ну-ка, не ссорьтесь! – осадил своих подопечных Ильин. – Серёж, я знаю, как ты собираешься убираться. Опять одной и той же тряпкой протрёшь пол и дверцы шкафов, выбросишь в мусорное ведро мои бумаги с важными заметками и развалишься на стуле с гордым видом. Нет, лучше иди домой и отдохни. – Да не хочу я домой! – взгляд Измайлова: распахнутый, не завешенный волосами, был очень искренним. Он редко смотрел на кого-то вот так: без озорства и лукавства. – Что мне там делать? В потолок плевать? Или с мамой соленья на зиму закатывать? Можно я останусь? – Ну хорошо. С тобой спорить – себе дороже. Я принесу ведро тёплой воды, тряпки, и приступим. Этим, по-хорошему, должна уборщица заниматься, но мне не хочется впускать её в свой кабинет. – Негоже немолодую женщину тревожить, – поддержал Сергей. – У неё других дел достаточно. Кстати, Дмитрий Сергеевич, не желаете перекусить? Я могу сбегать в торговую лавку. – Нет, спасибо, – отказался Дмитрий, но Серёжа всё равно довольно быстро скрылся из виду, а вернулся через двадцать минут с нагруженной покупками сумкой. Ильин тем временем принёс всё необходимое для уборки. – Только посмотрите, что у меня есть, – расплылся в улыбке Измайлов, убрав застёжку с сумки. – Конфеты, печенье, сухарики и булочки. – Здорово, – мельком взглянул на всё это добро майор. – А для меня что-нибудь купил? – поинтересовался он только затем, чтобы увидеть виноватое выражение лица подопечного и услышать: «Вы же не просили!» – Сейчас поищу, – откликнулся Измайлов и снова засунул нос в покупки. – Упс. Ничего, – но тут же засмеялся. – Да шучу! Я знаю, что Вы не очень любите выпечку, поэтому купил Вам фруктов. – Серьёзно? Неожиданно. Спасибо, конечно, но с чего такая забота? – Погодите. Я ещё не закончил. Я не вспомнил, какие именно фрукты Вы любите, поэтому выбрал яблоки. Но на случай, если они Вас не устроят, взял ещё груши и апельсины. – Это лишнее. – А если груши и апельсины Вам тоже не понравятся, я купил ещё абрикосы и какие-то странные чёрные ягодки. Не помню, как они называются. После этого всего Вам наверняка захочется пить? Правильно? – Наверное. – Поэтому я взял компот. И тёмное пиво. А что? Вдруг Вы пожелаете расслабиться после уборки? А ещё обычную воду на всякий случай принёс. Всё устраивает? – Я повторю вопрос… – Ох, голова дырявая! Самое главное забыл. Вот Вам табак и маленькая баночка мёда в подарочной упаковке. – Боже мой, Сергей! Это в честь чего? – Перестаньте. Я ведь не из вышестоящего руководства, мне для того, чтобы сделать подарок своему сослуживцу и другу, повод не нужен, – старший унтер-офицер взял со стола первую попавшуюся ему на глаза бумажку, смял её в шарообразное подобие и с многозначительным «Опа!» кинул по направлению к мусорному ведру. – Видели? Я попал! – «На этом листе были важные подсчёты», – подумал Дмитрий, но вслух ничего не сказал. – А ещё я благодарен и предан тем, кто спасает мне жизнь, – напомнил Измайлов и вздрогнул от рвущих душу воспоминаний. Тот день никогда не выйдет у него из памяти. Наверное, даже через много-много лет, когда он, будучи дряхлым стариком, будет лежать на кровати, готовясь умирать (если, конечно, его раньше не убьют на очередном задании), его последним воспоминанием станет не мама, не жена и даже не дети, а Дмитрий Сергеевич. Человек, едва не получивший него пулю. – На моём месте так поступил бы каждый, – стушевался Ильин. – Не нужно других на Вашем месте. Все они – дураки и мерзавцы, – улыбнулся Сергей. В его глазах не было привычной смешливости и игривости. Взгляд у него был… Каким-то смазанным как на портрете, который небрежно нарисован одним чёрным карандашом, без использования красок. – Я перед Вами в неоплатном долгу. Но, скажите, неужели Вам совсем-совсем не было страшно? Ведь Вы могли погибнуть вместо меня. Разве это того стоило? Я – бездарь и лентяй. Моя смерть расстроила бы только моих родителей и собаку. А наши сослуживцы бы, наоборот, посмеялись. Мол, дураком жил, дураком и умер. Это же надо пойти на задание, забыв пистолет! Но Вас-то все любят и уважают. С Вашей гибелью московский корпус жандармов лишился бы единственного достойного человека. А Изабелла? Как бы она была без Вас? – Знаешь, что по этому поводу говорил итальянский историк Гай Саллюстий Крисп? В сражении те больше всего подвергаются опасности, которые больше других одержимы страхом. Смелость – всё равно что стена. Помнишь нашу первую встречу? Тогда я сказал, что слово «страх» мне неведомо, так же как и многие другие слова, потому что я слегка глуповат. – Да, помню, – Измайлов снова улыбнулся, и собеседник ответил ему тем же. – На самом деле я просто-напросто был вынужден забыть о нём. Лет через десять ты тоже к этому придёшь. Страшно, нестрашно… Какая разница? Работать-то всё равно нужно. Мы заболтались. Давай приступать к уборке. *** Аня металась по кухне, как быстрокрылая свиристель, наклевавшаяся забродившей рябины. Стук каблуков её сапожек неприятно отдавался в висках у сидящего на стуле Полонского. В одной руке он держал папиросу, а второй – катал глиняный шарик. С его лица не сходила улыбка, а Аню это злило до белых глаз. – Всё, картошку я выбрасываю, – заявила она, схватив со стола полную еды сковородку. – Готовь себе сам. А то хорошо устроился, я погляжу! Нашёл бесплатную кухарку! – Делай что хочешь, – равнодушно ответил мужчина. – И посуду потом помоешь, понял?! – Без проблем. Девушка сжала кулаки до треска суставов. Какого хрена он оставался таким спокойным?! Ей хотелось накала страстей, криков и ссор с битьём посуды. Хотелось разнести к чёртовой матери весь дом, а затем ударить сожителя по лицу. Хотелось втянуть в эти разборки всех их знакомых. Хотелось танцевать на острие ножа, потому что жить по-другому она не у-ме-ла. Всё, чему она научилась от своей во всех смыслах больной матери, – это орать, плакать, цеплять на себя множество украшений и спать со всеми подряд. Иногда Аня на полном серьёзе желала, чтобы Георгий разбил ей нос или сломал руку. Чтобы потом она смогла, умываясь слезами и кровью, прибежать к Белле или к другой подруге, и весь оставшийся день истерить и жаловаться на жизнь. Чтобы Полонский разыскал её и попросил прощения, а она бы его отвергла, зная, что попозже он снова придёт. А если не придёт, она сама приползет к его дому и будет сидеть на крыльце – одинокая, пьяная и злая. Девушка осознавала, что подобные мысли – очень страшны, неправильны, и так жить нельзя. Но ей до скребущих судорог в глотке нравилась эта «неправильность». Вот только Георгий не был агрессором. Он никогда не нападал первым, а если она заносила ладонь для удара, лишь усмирительно прижимал её к стене. – «Я женщин не бью, – сказал он однажды. – Если только по заднице». – Оладьи я тоже выкину, – приняла новое волевое решение Аня и потянулась к накрытой полотенцем тарелке. – Даже не думай, – встрепенулся Полонский. На картошку ему было плевать, а вот эту вкуснятину он планировал съесть вечером с мёдом. – А что тут думать, – ещё сильнее распалилась Анюта и понесла тарелку к мусорному ведру. – Я же сказал, нет! – повысил голос мужчина и схватил её за локоть. – Убери руки! – дёрнулась она, но в душе возликовала. Ей всё-таки удалось вывести его на эмоции! То-то же! – Ань, давай спокойно поговорим, – предложил Георгий, отпустив её, положив ладони на колени и чуть подавшись вперёд. – Ты понимаешь, что совсем с ума сходишь? Чем тебе помешала еда, глупая? Выбросишь оладьи, а чем ужинать будешь, не подумала? – Ты меня жизни учить собрался? Много на себя берёшь, Егор. Оставайся здесь со своими оладьями, раз они тебе так дороги, а я пойду. – Куда? – уточнил Полонский, хотя это не имело значения. Он знал, что сегодня не выпустит девчонку из дома. Если не останется других вариантов, просто запрёт её в комнате, потому что ему осточертели её гулянки. Хотя дрыхнуть до шести вечера, а потом щёлкать семечки и пялиться в потолок – тоже не лучшее времяпровождение. Господи, почему она такая проблемная?! – К любовнику, – солгала Аня. – А, даже так, – присвистнул Георгий, а про себя подумал: – «Кому ты нужна, беременная, нищая и душевнобольная?» – Да! – крикнула девушка и вдруг расплакалась как ребёнок. Она не могла понять одного: зачем этот идиот забрал её из дома бабушки, если ему плевать на неё с высокой колокольни? Даже если предположить, что Белла или Дмитрий Сергеевич показали ему письмо (сам Егор на вопросы об этом упрямо отмалчивался), он мог послать их куда подальше. Мол, отныне это не мои проблемы, я умываю руки. Зачем было поддаваться и повторно связываться с нелюбимой женщиной? Ребёнка от неё он не хотел, жил сам по себе. Когда она болела – лечил, когда просила о помощи – не отказывал, но все её жалобы игнорировал, а разговоры на тему «что между нами?» обрубал на корню. Смотрел на неё как на стену, а чаще вообще не смотрел. По сути, она просто не вписывалась в его личное пространство. Но ведь раньше всё было по-другому. Если он так долго жил с ней, значит, она ему чем-то нравилась. – Какого хрена ты ревёшь? – Егор, я так больше не могу. – Да чего ты от меня хочешь?! – не выдержал Георгий. Он не видел в своём поведении ничего ужасного. Как сожитель он – что-то среднее, если сравнивать его с другими мужчинами. Не такой идеальный, как Дмитрий Сергеевич, но и не такой чёрствый и безмозглый, как женихи его богемных подруг. Как раз под стать Аннушке. Девушка наклонилась и положила голову на его плечо. Из её красивых губ вырвалась совсем неожиданная фраза: – Женись на мне. *** Модест носил Алёну на руках из одного угла комнаты в другой, не обращая внимания на её протестный лепет: «Поставь меня, тебе ведь тяжело!» Иногда он останавливался, чтобы поцеловать её в губы – молча, крепко и настойчиво. Реже – замирал у окна со столь растерянным выражением лица, будто собирался сбросить предмет своего обожания, нервных расстройств и тихого алкоголизма со второго этажа. За дверью спальни хныкал Владик, а чуть дальше, через стенку, не находили себе места Изабелла и Калерия. Сначала они отнеслись к новости о возвращении Алёны с недоверием, позже – с неописуемым восторгом. Им было неважно, что дальше будет с ней и Модестом, самое главное, что она жива. Белла надеялась, что беглянка расскажет им увлекательнейшую историю о своих приключениях, но та предпочла отложить это на потом и отдать всю себя соскучившемуся мужу. И, судя по тому, что они уже третьи сутки не выходили из комнаты, (а может и выходили, но Белла этого не видела) совсем скоро по усадьбе должна была пролететь новость об их воссоединении. Изабелла до конца не могла понять всех своих чувств и мыслей, касающихся этой ситуации. С одной стороны, очень здорово, что Модесту и Алёне удалось испытать столь сильные чувства и пройти испытание временем, а с другой, где ручательство, что история с предательством молодого мужа не повторится? Модест уже привык к одиночеству и свободе. Ему будет очень сложно снова себя перестроить. Дмитрий Сергеевич не раскрыл подробностей обстоятельств, при которых ему довелось выйти на след Алёны. Сказал лишь, что её друг обратился в полицию по поводу кражи, а дальше пошло-поехало. Белла хотела разговорить супруга, но он возвращался домой очень поздно и сразу ложился спать, из-за чего она печалилась и думала, что другая женщина на её месте давно бы озадачилась разводом. А какая разница? Муж что был, что нет. Зато Модест и Алёна сейчас были далеки от проблем и тоски. Молодой дворянин не верил своему счастью. Весь его мир был в одной девушке, лежащей у него на руках. Ему казалось, что ещё миг – и он умрёт от бешеного биения сердца в груди, от жара во всём теле, от невозможности вобрать в лёгкие побольше кислорода, от распирающих изнутри чувств, от томления и кипучей лавы в венах. Алёна жадно целовала его щёки, плечи, шею, тонкие ключицы, а её небесного цвета глаза в это время горели точно в лихорадке. – Какая у тебя бледная кожа, – зашептала она, когда Модест уложил её на кровать и лёг рядом, позволив во всех подробностях разглядеть своё лицо. – Под глазами синяки… Весь осунулся. Плохо тебе было, мой хороший? – её ресницы стали влажными, сплелись в длинные чёрные стрелочки. – У тебя наверняка было немало подруг. Неужели ни одна из них не смогла о тебе как следует позаботиться? – Не было, – ответил супруг, положив руки на её плечи и медленно ведя вниз, до груди и рёбер. Кровать казалась ему настоящей плавильней. Жарко, чёрт возьми, как же жарко. – Я слишком сильно тосковал по тебе. Так и не смог ни с кем сойтись. Пальцы Алёны беспомощно комкали простыню и тут же разглаживали складки. Она не знала, куда себя деть, как пережить происходящее и как принять столько срасти и сладости сразу. – Я боялась, что больше никогда тебя не увижу, – пролепетала девушка и тяжело сглотнула. Горло пересохло, сухой бражный воздух заполнивший комнату был слишком груб для такого небесного создания. – Состарюсь, и ничегошеньки о тебе не узнаю… – она вплела пальцы в волосы возлюбленного. Замерло время, замерло сердце. – У меня никого не было… Совсем никого. Ко мне сватались, но я не хотела. – Тише-тише, – Модест погладил её по голове, прошёлся пальцами по выпирающему позвоночнику. Его прикосновения были нежнее лебединого пуха и весенних солнечных лучей. – Не вспоминай… Не думай. Всё хорошо. Теперь рядом с тобой любимый муж. На самом деле ему было очень интересно узнать, как и чем Алёнушка жила без него. Он представлял, как через пару дней наденет белую рубашку, галстук и чёрные штаны, прикажет кухарке заварить крепкий чай, сходит в торговую лавку за свежими пирожными, и они всей семьей сядут за стол – обмениваться новостями и улыбаться. Но пока ему не хотелось выпускать жену из объятий и контактировать с кем-то, кроме неё. – Я снова вся в твоих засосах, – простонала Алёна, когда Модест уложил её на себя и перевернул их обоих – распалённых, тяжело дышащих, сплетенных – на бок. На задворках сознания забилась мысль о том, что после нескольких суток непрерывных любовных баталий она может забеременеть, но её это совсем не испугало. Даже наоборот. Ребёнок от Модесточки был бы для неё прекраснейшим подарком судьбы. И тётя Оля нагадала, что она родит доченьку… Тётя Оля… Архип… Иосиф… Девушка почувствовала, как в её горле образовался ком. Она снова до основания разрушила свой привычный жизненный уклад. Как семья Беляевых будет без неё? А если у Ольги появится ещё один малыш? А главная помощница её оставила! Когда она сможет приехать, чтобы объясниться с ними? Отпустит ли её Модест? И примет ли обратно в петербургскую усадьбу Константин Борисович? Как она станет общаться с прислужниками? Чем ей придётся заниматься целыми днями? Ведь на территории имения нет ни зверинца, ни огорода. Только сад, но осенью и зимой в нём делать нечего. Алёна давно отвадилась от праздности и не понимала, как раньше могла спать до одиннадцати утра и вдоволь сидеть над книгой, шитьём или вязанием, пока за неё всё делали другие люди. – Модесточка, Алик, Альбертик, любимый, – со слезами на глазах обратилась к аристократу жена. – Что с нами будет? Мы просто забудем все обиды и начнём жить как раньше? Разве это возможно? Ведь мы повзрослели, изменились… – Тсс, – муж прислонил палец к губам, попросив её соблюдать тишину. А потом опустился вниз и стал выцеловывать дорожку от выпуклых рёбер до низа гладкого живота. Алёна распахнула глаза, в которых виднелся бесконечный свет, закинула руки за голову и схватилась за спинку кровати. Губы возлюбленного были беспощадными, дыхание – порывистым, пальцы – беспокойными, и от этого всего она казалась себе растекшейся патокой или размякшим весенним снегом. Попытки что-то сказать терпели крах, изо рта выходили лишь стоны. Когда-то она думала, что Модест – центр её Вселенной. Но глубоко ошиблась. Он – вся её Вселенная. *** – Дмитрий Сергеевич. Вы меня слышите? Просыпайтесь. Мягкий чужой голос вошёл в пелену тяжёлой, душной дремоты, как нож в подтаявшее сливочное масло. Дмитрий насилу приоткрыл налитые свинцом глаза, отлепил голову от стола и, тщетно пытаясь что-то разглядеть спросонья, спросил лишь: – Ты кто? – Позвольте представиться, Сергей Фёдорович Измайлов, старший унтер-офицер, боевой орёл, добрый молодец, оболтус, вредитель… Как Вы ещё меня называли? – за этим ответом последовал заливистый хохот, от которого голова майора едва не раскололась надвое. – Да тише, дурак! Так и оглохнуть можно! Что ты здесь делаешь? – В Вашей берлоге убираюсь, – Измайлов потянулся и стал складывать разбросанные на столе книги в аккуратную стопку. – Не трогай ничего. Тут всё лежит как мне надо. – О, кофе, – встрепенулся Серёжа, заметив большую кружку полную остывшего, но ещё ароматного напитка. – Я попробую? – но, отхлебнув, поморщился. – Ох, Дмитрий Сергеевич, вот объясните мне кое-что, как очень образованный человек человеку менее образованному, но пытливому и смекалистому. Вы живёте, слава богу, в достатке. Украшения у Вас изысканные, парфюм приятный, покупаете книги в красивых переплётах, жену одеваете как фарфоровую куколку, любо-дорого посмотреть. Но почему Вы пьёте такую бурду?! – Да вроде нормальный кофе, – пожал плечами ещё не до конца проснувшийся Ильин. – Вы серьёзно? Это не кофе, а, как бы помягче сказать… Дерьмо какое-то! Я бы его и врагу не предложил! Вот я варю прекраснейший кофе из цельных зерён, добавляю туда побольше сахара и чуть-чуть апельсинового сока. Дороговато, конечно, но на себе незачем экономить. Напиток получается кисло-сладким, необычным и очень бодрящим. А если ещё чайную ложку вина туда влить – вообще песня! Сразу и расположение духа улучшается, и головная боль уходит. А Вы хлещете свою гадость с утра до вечера, а потом ходите недовольный. – Серёж, прекрати трещать как сорока! Слова вставить не даёшь! – взмолился Дмитрий. – Разве ты не собирался сегодня уйти домой пораньше? – Пораньше? – с видом полного, но мнимого непонимания округлил глаза Сергей. – Боже упаси! Я, наверное, вообще здесь ночевать буду. – Это с чего вдруг? – Если расскажу, не будете смеяться? – парень пристально на своего собеседника. Тот выглядел уставшим, но не грустным. Казалось, поспи он часа на два дольше обычного, всё было бы иначе. Но для жандарма, особенно для настолько опытного, смелого и деятельного, долгий сон всегда был непозволительной роскошью. – Не буду. – Точно-точно? Обещаете? – Измайлов, смех продлевает жизнь, а я не хочу жить долго. Если я сейчас-то разваливаюсь, представляешь, что со мной будет годам к семидесяти? – Ой, какие у Вас шутки глупые! Ничего Вы не разваливаетесь! – С глупцами служить – самому глупцом быть. Так о чём ты хотел рассказать? – Я понимаю, что это прозвучит странно, но… У меня в доме живёт какая-то дрянь. – Серёж, это не дрянь, а твоя родная мать. Я, конечно, знал, что ты её недолюбливаешь, но не думал, что настолько, – прокомментировал Ильин и, вопреки данному товарищу обещанию, задорно рассмеялся. – Да ёшкин кот! – старший унтер-офицер тоже не смог удержаться от улыбки, но через миг обиженно насупил брови и оттопырил нижнюю губу. – Не буду больше с Вами ничем делиться. – А меньше? – уточнил Ильин, задыхаясь от хохота. – Ладно, не обижайся. Я не со зла, ты же знаешь. Рассказывай дальше. Я постараюсь быть серьёзнее. – Можно я здесь покурю? – из вежливости спросил Сергей и потянулся к лежащей на кипе бумаг трубке. Наставник ему никогда в этом не отказывал. – Это моя трубка. Мне не жалко, но разве ты не брезгуешь? – Ой, я Вас умоляю! Мы сто лет бок о бок служим, уже всем, чем возможно, обменялись. Вы же из моей кружки пили, моим полотенцем руки вытирали, моим мылом умывались. Чего гнушаться-то? В моём доме происходит что-то странное. В первую очередь – в старом, как дедов тулуп, шкафу в моей спальне. Всё началось около недели назад, когда меня впервые разбудил скрип его открывающейся дверцы. Ни о каком сквозняке речи быть не могло, в комнате стояла духота… – Старая мебель частенько издаёт разные противные звуки, – перебил Ильин. Он не очень хотел дослушивать этот детский лепет, потому что никогда не верил в мистику и считал, что всему на свете можно найти рациональное объяснение. – Я человек не робкого десятка, – выдал Измайлов, забыв, как на одном из задержаний, услышав стрельбу, выпрыгнул из окна первого этажа и спрятался в кустах. А потом сослуживец сказал ему, что бояться было нечего, ибо стреляли в воздух. – Но в тот момент меня затрясло. Появилось навязчивое чувство, что за мной кто-то наблюдал. Лишь спустя полчаса я смог пересилить себя, закрыть глаза и забыться сном. – Ты бы с матерью поговорил. Может, она заходила в комнату и что-то искала в шкафу? – Нет, в нём лежат только мои вещи. Да и мама не стала бы шататься в потёмках по дому, как привидение. На следующую ночь история повторилась. Сами посудите, Дмитрий Сергеевич: весь день всё нормально, никакого скрипа и шорохов, а именно ночью, в районе трёх часов, дверь начинает открываться! Разве не странно? – Эх, Серёжа. Фантазировать ты научился, а выполнять мужскую работу по дому – нет. Смажь петли двери подсолнечным маслом, кремом или парафином – одним словом, чем-нибудь скользким и жирным, и спи спокойно. – Да Вы дослушайте! – вспылил Измайлов. С каждым словом товарища его проделка неумолимо приближалась к провалу, и ему это совсем не нравилось. – На третью ночь я отчётливо услышал шаркающие шаги в спальне. У меня чуть сердце из груди не вырвалось! Кто это мог быть? Филя тоже проснулся и начал рычать. – А дальше что было? – спросил Дмитрий, чувствуя свой нарастающий интерес к рассказу. – Я широко распахнул глаза и уставился на шкаф. Видимо, наивно предполагал, что если на него смотреть, всё образуется. И через минуту шаги действительно прекратились. Зато на кухне что-то со звоном разбилось. – Почему ты не зажёг лампу? – Я не мог встать. Тело от страха онемело. И вот после той ночи необъяснимых явлений в нашем доме стало ещё больше. Даже днём сами по себе открывались входные двери, падали кружки, тарелки, ложки, моя расчёска пропала, а потом неожиданно появилась на том же месте, где я её оставлял. По стенам начали шмыгать тени, хорошо заметные боковым зрением, – Измайлов говорил заинтересованно, нетерпеливо, горячо, без передышки, будто на сцене перед множеством зрителей. – В моей спальне теперь стоял неизвестно откуда взявшийся аромат одеколона, которого у меня никогда не было. – М-да, чертовщина, – протянул майор, умом всё ещё пытаясь найти объяснения всему, что описал сослуживец. – Я советую тебе начать вести дневник наблюдений. – А вчера... – Серёжа набрал в грудь побольше воздуха, приготовившись к кульминации повествования. – В коридоре ни с того ни с сего вдруг вспыхнула занавеска! Вы представляете мою реакцию? Сижу на кухне, ужинаю, и вдруг в ноздри ударяет запах гари! – Правда, что ли? – Дмитрий прищурился и прикусил карандаш. – Самое ужасное, что я даже сказать об этом никому не мог! Меня бы все посчитали сумасшедшим, даже родная мать. – «Да мне, если честно, тоже не верится в услышанное», – подумал Дмитрий. – А в три часа ночи как по расписанию дверь шкафа снова открылась, и я услышал чужое хриплое дыхание. И вот тогда, открыв глаза, я впервые увидел ЕГО… Это было подобие человека. Сгорбленное высокое существо с длинными конечностями, костлявыми пальцами и редкими волосами… – Серёжа сделал зловещее лицо, округлил глаза и замахал руками. Ильин вздрогнул. Он не был напуган, скорее обескуражен. Рассказ напарника не укладывался у него в голове. – А потом… – хотел продолжить Измайлов, но вдруг запрокинул голову и рассмеялся; просто и здорово, как крестьянин. – Ой, Дмитрий Сергеевич! Поверили, да? А я пошутил! Обманули дурака на четыре кулака, на щелбан и на подушку, на зелёную лягушку! – Ну и зачем? – уточнил майор, и с лица его друга сползла улыбка. – По-твоему, это смешно? До сих пор детство в одном месте играет? – Вы обиделись? Да я просто так… Хотел Вас немного взбодрить. – Шёл бы ты лучше домой! Ерундой страдаешь! – повысил голос Дмитрий Сергеевич. Но, заметив жалостливый взгляд сослуживца, смягчился. – Ладно, по фантазии ставлю тебе твёрдую пятёрку. Я не до конца поверил, но заслушался. – Правда? Эх, нужно было мне не в полицию идти служить, а романы писать! А по натуре очень ранимый, творческий, романтичный. А здесь прямо тоска зелёная. Только от Вас позитив и идёт, – старший унтер-офицер наклонился и приобнял друга за плечи. – Слушайте, а куда вы с женой на выходных собирались? На выставку? Можно я с вами пойду? Не хочется дома скучать. – Почему бы и нет, – улыбнулся Дмитрий. – Только надень что-нибудь понаряднее нашей бессменной униформы. – Я парадный камзол надену. Ладно? – Это чересчур. Мы ведь не на бал пойдём. Подойдут обыкновенная белая рубашка и штаны. – Хорошо, – засмеялся Серёжа. – Я уже представляю этот вечер! Будет интересно. *** – Вы снова вместе, да? – спросила Изабелла, до половины наполнив свою любимую кружку чайной заваркой. Рука дрогнула, на столе образовалась лужица, и у девушки появилась возможность ненадолго отвернуться за салфетками. – Ты не рада? – задал встречный вопрос Модест. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу Алёна. Бывшая крестьянка ни разу не взглянула на свою золовку и, видимо, не желала принимать участия в разговоре. Словно чего-то очень стыдилась, боялась, или всё сразу. – Даже не знаю, – Белла хотела улыбнуться, но у неё вышла мученическая гримаса. – Не жизнь, а бардак. То расходитесь, то сходитесь. Алёна, прости за нескромный вопрос, но ты не боишься повторного предательства мужа? – Перестань! – прикрикнул Модест. Ему вмиг захотелось оказаться подальше от старшей сестры и своего родового имения. После того, как Белка связалась со своей актрисулькой, она превратилась в идиотку: то устраивала истерики на ровном месте, то молчала несколько дней подряд, то принимала абсолютно абсурдные решения, то теперь настраивала против него Алёнушку. И почему родители всегда считали свою первую доченьку самой доброй и милосердной? Да внутренне Белла во сто крат злее и неприкаяннее его, своего младшего брата! – Изабелла, в самом деле, – вмешался Дмитрий Сергеевич. – Оставь ребят в покое. Разные семьи живут по-разному. Их вариант тоже имеет место быть. Они многое пережили, настрадались, осознали свои прошлые ошибки и вновь обрели друг друга. Что здесь зазорного? У Модеста на языке крутилось напоминание, что Белочка сама неоднократно прогоняла Еву, а потом принимала обратно, но в присутствии Дмитрия он не решился об этом заговорить. – Действительно, – с двусмысленной улыбкой отозвалась Белочка. – Аня сожительствует с возрастным наркоманом, Модест и Алёна хотят склеить давно разбитую чашку, я вообще начала забывать, что у меня есть муж, потому что тебя, Дима, никогда нет дома. Но ничего страшного, конечно, не происходит. Всё чинно и благородно. – Зачем ты утрируешь? Всё у нас наладится, – жандарм говорил мягко и спокойно. – На выходных все вместе пойдём на культурное мероприятие. Чем не повод для радости? И со службы я сегодня вернулся раньше обычного. Ты не заметила? – Не злитесь на Изабеллу, – решилась подать голосок Алёна. – Она права. В отношениях мужа и жены не должно быть скандалов, измен и побегов. Мы с Модестом наворотили нехороших дел, – девушка понимала, что основная вина в случившемся лежала на её муже, но ведь и она могла бы быть мягче и мудрее. – Но я думаю, нам нужно попробовать начать всё сначала. Вдруг получится? Изабелла поднесла кружку к губам и поморщилась: она добавила в чай слишком много сахара. Не дом, а притон маразма! «Вдруг получится»? Серьёзно? Что за безответственность?! А о Владике эта сладкая парочка подумала? А о Константине Борисовиче? Почему они должны наблюдать за их цыганскими страстями? – Что за неуверенность? У нас обязательно всё будет хорошо, – Модест улыбнулся, но как-то… Изломанно. Было видно, что он очень изнурился и хотел спокойствия. Алёна крепче сжала его пальцы и подумала о том, как ей повезло. У неё есть человек, которому она безоговорочно дорога. Который её любил, хотел и ждал даже по прошествии длительного времени. Это ли не настоящее богатство? Сегодня утром она встретилась с Иосифом. Тот сам подошёл к усадьбе и потребовал разговора. Алёна точно не знала, откуда у него адрес, но подозревала, что Дмитрий Сергеевич дал. Она рассталась с названным братом полюбовно и, как была уверена, не навсегда; сказала, что попозже они с мужем вместе приедут к Беляевым в гости, да и вообще, всю оставшуюся жизнь будут дружить семьями. Иосиф немного огорчился, но всё понял. Алёна ему всю плешь проела своими рассказами о Модесте и их неземной любви. Разве теперь, когда у неё появилась возможность снова быть со своим законным супругом, она могла уехать? Ёсе оставалось лишь пожелать им счастья. – А что вы тут делаете? – вдруг нарушил немую сцену (куда там попали герои гоголевского «Ревизора»!) зашедший в столовую Владик. Безразличный взгляд серых глазёнок на стены, стол и заварочный чайник, и заинтересованный – на отца, тётю и на неизвестную русоволосую девушку в красивом платье. Данный контраст был виден чётко, как линия горизонта. – Сынок, – Модест присел перед малышом на одно колено и смахнул с его личика волосы. – Мне нужно тебе кое-что рассказать. – «Бедный ребёнок», – подумала Белочка. – Ты помнишь свою маму? – продолжил молодой отец. Владик не испугался серьёзного разговора. Он покачивался на носочках и напевал что-то своё. – Нет, – наконец ответил мальчик. – Ох, что мы наделали! – с трагической патетикой вздохнула Алёна. Изабелла поняла, что ей не хочется дальше смотреть на этот цирк, и ушла, задев брата шлейфом длинного белого платья. – Белюня! – воскликнул Дмитрий Сергеевич. – Моё сокровище, мой маленький принц, мой комочек счастья, – забормотал Модест, целуя пальчики сына. – Я не знаю, как тебе объяснить… – Я сама, – откашлялась Алёнушка. – Владик… Очень жаль, что ты меня не помнишь. Когда я уехала, ты был совсем маленьким. Но я твоя мама. И я вернулась, чтобы отныне и навсегда быть рядом с тобой и папой. Малыш принялся переминаться с ноги на ногу. Он не знал, какой реакции от него ждала эта милая девушка. По большему счёту, ему было всё равно, что происходило вокруг, лишь бы его кормили, давали спать по ночам и не ругали за шалости. И лишь бы папа был рядом. И если неожиданно объявившаяся мама не заберёт себе всё внимание его любимого отца, то пусть остаётся. – Хорошо, – пролепетал он и стащил со стола яблоко. Модест и Алёна обменялись влюблёнными взглядами. У них всё налаживалось. *** – Ты вправду не понимаешь, что сделала эта коротышка? – заложив худые руки за спиной, спросил музыкант Виктор Бурьянов у своего друга – художника-любителя Петра Евсюкова. – Петь, это твоя выставка, твой вечер. Сегодня ты должен быть заявить о себе, а что в итоге? Появилась она и… Только посмотри на это! – и указал рукой вправо. Там собралась толпа, в центре которой стояла крохотная, красивейшая и совершенно невыносимая Белочка. На ней было розовое платье в стиле ампир (которое она смогла надеть только после получаса пререканий с Дмитрием, свято уверенным в том, что если она выйдет в столь лёгком одеянии из дома, то насквозь простудится и сляжет с жаром), но всем вокруг казалось, что она и бы и в нищенских лохмотьях выглядела по-королевски. Девушка была овеяна аурой нежности и женственности. Словно всю ночь спала в постели из лепестков роз, а утром умывалась чистейшей росой и ею же завтракала. Ну не могли живые люди из плоти и крови ТАК выглядеть! Виктору Бурьянову с самого начала вечера хотелось подойти к ней вплотную и спросить: «Где такие, как ты, водятся? На другом конце света?!» – Да, все взгляды устремлены на неё, – ответил Пётр. – Но мне не обидно. Она этого заслуживает. Воистину неземной красоты девушка. – Залюбовался, олух царя небесного! Ишь, как рот разинул! Ты же за проведение выставки из своего кармана приплатил, блаженный! Теперь до конца месяца будешь есть перловку с хлебом! – Не отвлекай! Дай насмотреться на неё вдоволь. Сама Изабелла чувствовала себя попавшим в западню кроликом. Её со всех сторон окружили восторженные люди в пёстрых нарядах, что-то говорили, пытались её обнять, просили автограф, а она только выставляла вперёд ладони в попытках защититься и бормотала: «Ну что вы, дорогие! Отчего я вам всем нужна? Подождите, не нужно меня трогать, я совсем растерялась». Это прекратилось только после вмешательства Дмитрия Сергеевича – он взял жену за руку, вывел из толпы и спрятал в своих объятиях от всего мира. – Не понимаю, что сегодня на них нашло, – поделилась Белочка, немного успокоившись. – Обычно публика реагирует на меня менее бурно. Наверное, всё дело в моём платье. Ты был прав, нужно было надеть что-нибудь другое. Здесь же были Модест, Алёна, Калерия, Сергей Измайлов и Вирджиния-Кларисса-Эсфирь – последняя пришла отдельно от семейного подряда, потому что считала своей обязанностью быть в курсе всех культурных мероприятий. Встреча с Изабеллой оказалась для Ксении неожиданностью, а уж при виде её мужа ей стало совсем неловко. Девушка догадывалась, что он харизматичен, крепок и силен, но чтобы настолько… Она никогда вживую не видела таких мускулов, переливающихся под натянутой тканью рубашки, и косой сажени в плечах. Актриса почувствовала себя пятилетней девочкой, которую привели в стационарный зоопарк посмотреть на медведя. Нет, этот противник ей не по зубам. И хотя она хороша собой, носит утончённые платья, укладывает волосы, два раза в день чернит брови и румянит щёки, и пользуется дорогими духами, она не сможет отнять у него Изу. Да он их обеих уничтожит своей аурой живой мощи и властности! – «Довелось ведь этому маленькому ангелу выйти замуж за какого-то мужлана! Больше чем уверена, что в повседневной жизни от него слова ласкового не дождёшься! – подумала Ксюша. – Мне такой типаж хорошо знаком. Резкий, холодный, помешанный на работе неандерталец! Ещё и потомственный жандарм! Да у него руки по локоть в крови, а Белла ничегошеньки не понимает. Дурочка! Называет его самым безгрешным, верным и порядочным человеком в своей жизни!» Модест же, едва заметив «ту самую актрисульку», сразу устремился к Дмитрию, дождался пока Изабелла отойдёт припудрить носик, коснулся его руки и заговорил сбивчивым шёпотом: – Дмитрий Сергеевич, видите ту темноволосую барышню в давно вышедшем из моды синем платье? Её зовут Ксения. И она хочет занять Ваше место в сердце и жизни Белочки. Не смотрите так удивлённо! Я знаю, о чём говорю! Он вёл себя как сумасшедший. То раскачивался на носочках, то резко останавливался. Его успевшие намокнуть от волнения передние пряди светлых волос начали липнуть ко лбу, словно леденцы к языку на морозе, а взгляд серых глаз метался, не в силах остановиться на озадаченном лице служителя закона. – А, та подруга? – Дмитрий опёрся правой рукой о столик с закусками и постарался говорить безапелляционным тоном. – Ну, пусть попробует. – В смысле? Что Вы такое говорите?! – Модест, я не вижу в ней соперницу. К тому же, я очень хорошо знаю свою жену. Белла не пойдёт на измену. Это противоречит её убеждениям и воспитанию. В голове у Модеста зашумела кровь и отдалась болью в затылке. Сердце застучало в бешеном ритме. Разъедающее, словно серная кислота, чувство мало-помалу овладело каждой клеточкой организма. Неужели Дмитрий Сергеевич ничего не понимал?! – Послушайте, Белла – душевнобольной человек. Она внушаема, доверчива и временами откровенно глупа. Ей очень просто заморочить голову так, что она перестанет понимать, что для неё хорошо, а что – плохо; кто её любит, а кто – использует в своих целях. Посмотрите повнимательнее на эту дамочку! Нервная, вертлявая, глазки хитренькие, востренькие. Сразу понятно, что ничего доброго от неё ждать не стоит. – Пожалуйста, помедленнее, – попросил слушатель. И почему ему, неторопливому, спокойному и рассудительному, так «везло» на взбалмошных, суетливых и нахальных товарищей?! То Серёжа трещал над ухом как сорока, то Модест! – Дмитрий Сергеевич, я всегда на Вашей стороне, – дворянин стиснул левое плечо жандарма. Ему с трудом удавалось собрать мысли в предложения, тело затряслось от внезапного холода, но быстро вновь покрылось испаринами пота. – Я всегда буду Вам другом. Эта лярва заинтересовалась нашей Белочкой только из-за её известности и красоты. С её помощью она надеется заявить о себе. Хитрая сучка! А Вы – единственный, кто по-настоящему заботится о моей сестре. Не родился ещё человек, которому она была бы нужна сильнее. Ради всего святого, не позвольте ей наделать непоправимых ошибок! Не отдавайте её в чужие руки! – С ума сошёл? Об этом не может быть и речи! – отрезал Дмитрий. И голос его был таким твёрдым и авторитетным, что Модест окончательно убедился – что бы он ни говорил ранее, он не отдаст Беллу ни простому смертному человеку, ни чёрту, ни дьяволу, ни богу. – Изабелла – навечно моя. Я её муками вылечил и вырастил. – Что делать-то будем?! – нетерпеливо уточнил младший брат «одной из лучших художниц настоящего времени». – Не хотел говорить, но раз пошла такая пьянка… Белочка уже однажды завела со мной беседу о том, что хотела бы уехать в Европу. Я уверен, здесь не обошлось без влияния Ксюши. Только, пожалуйста, не выдавайте меня! – Даже так! – восклицание ударилось о стены зала и отлетело эхом. – Я придумал, как уладить нашу проблему. Одним выстрелом убью двух зайцев. – У-убьёте? – не сразу сообразил вмиг побледневший дворянин. – Смотри и учись,– Дмитрий Сергеевич похлопал его по плечу и пошёл к Измайлову. Тот стоял у одной из картин в компании счастливой, как прибитый дождём полевой цветок после засухи, Калерии. Она держала друга за руку и заглядывала ему в глаза с таким трепетом, что майор понял – эта симпатия останется с ней надолго. Что поделать, все в нежном возрасте проходили через подобное. Сам Дмитрий в двенадцать лет был влюблён в свою учительницу литературы и тайком подкладывал в её сумочку веточки сирени. – Ты знаешь картину Александра Иванова «Явление Христа народу»? – спросил Сергей у девочки. – Конечно, – ответила та. – Было бы странно не знать об этом полотне, особенно когда твоя старшая сестра – известная художница. – В левом углу на ней можно увидеть старика в светло-серой набедренной повязке. Помнишь? А в воде отражается красная повязка. Я недавно прочитал, что, возможно, в эскизах художника этот предмет был алым, а в финальном варианте он просто забыл изменить цвет. – Ух ты! Как интересно! А расскажи ещё что-нибудь? – На знаменитом полотне «Последний день Помпеи» среди толпы Карл Брюллов изобразил свою возлюбленную – графиню Юлию Самойлову. И не единожды: искусствоведы считают, что её образ воплощается в различных девушках на картине минимум четыре раза. Представляешь? – история отскочила у Измайлова от зубов, потому что сегодня он с девяти утра до шести вечера читал энциклопедию, в которой особое внимание уделялось великим художникам и их работам. – Какой ты умный! – улыбнулась Лерочка. Глядя на эту идиллию, Ильин даже подумал отказаться от своего «коварного плана», достойного пятнадцатилетнего гимназиста со скудной фантазией, но потом решил идти до конца. – Сергей, можно тебя на пару слов? – спросил он, подойдя к сослуживцу. – Да, – согласился тот. – Калерия, никуда не уходи. Я ещё не рассказал тебе о возможной смене пола персонажа на картине Фёдора Рокотова «Портрет неизвестного в треуголке». О чём Вы хотели поговорить? – обратился он к другу, когда они отошли подальше. – Сергей, помнишь, как ты сказал, что до бесконечности благодарен и верен мне? – Конечно. А как иначе? Если бы не Вы, меня бы уже на свете не было. – Дело в том, что я хотел обратиться к тебе с просьбой, – Дмитрий посмотрел на пляшущее пламя свечей в одном из канделябров, стараясь привести в порядок мысли. Хаотичные движения огня успокоили и подбодрили его. – Я слушаю, – Серёжа обратил на него до крайности заинтересованный взор. – Видишь вон ту стройную брюнетку в тёмно-синем платье? Соблазни её. – Ч-чего? – Сергей отшатнулся так, словно перед ним вдруг возник как минимум французский военачальник Жиль де Рен. – Вы выпили, что ли? Или просто шутите? – Нет, я серьёзно. Начни за ней ухаживать, заинтересуй. Словом, сделай так, чтобы она в тебя по уши влюбилась. И чтобы это была не одна ночь любви, а роман хотя бы на месяц. – Дмитрий Сергеевич, Вы меня прямо-таки обескуражили. Зачем Вам это? – Какая разница? Если прошу, значит нужно. – Да не хочу я! – звонко и нахально заявил парень, ещё раз стрельнув глазами в сторону незнакомки. – Не в моём вкусе дамочка! – Ох, как заговорил! «Не в моём вкусе»! Тебе что, щи из неё варить? Впрочем, как хочешь. Я могу попросить Лаврова. – Лаврова? Не смешите! Его отвергнет даже труп бабки-маразматички! Ладно, я попробую. Но Вы же понимаете, что это не только от меня зависит? А если я ей не понравлюсь? – А ты возьми и понравься, – всё тем же тоном ответствовал Дмитрий Сергеевич. – Главное, запомни, что женщина соблазняется нежностью, заботой, флиртом и комплиментами, а не странными историями, громким смехом и шутками про конокрадов. – Да знаю я, – буркнул товарищ. – «У меня ведь кроме Насти, с которой мы давно расстались, и женщин-то толком не было! Вечно в делах, заботах… Всё заново вспоминать придётся!» – с опозданием пронеслось у него в голове. – Если всё получится, я продвину тебя по службе. И деньжат подкину на всякие радости. – Нет, деньги я не возьму, – мотнул головой Серёжа. Ему вдруг стало тошно и неприятно. – Дмитрий Сергеевич, а Вам не кажется, что всё это гадко? – Честно? Ещё как кажется, – признался Дмитрий. Отрицательные эмоции так и тянули его вниз, норовя лизнуть оголённые нервы. – Никогда бы не подумал, что опущусь до подобного! Но на кану моё благополучие. И вообще, посмотри на ситуацию под другим углом. Вдруг ты со временем сам влюбишься в эту девушку? А что? Она молода, хороша собой и образованна. – Всё-всё. Я пошёл знакомиться. Держите за меня кулаки, – вздохнул Измайлов и поплёлся к таинственной незнакомке. – Чуть не забыл, её зовут Ксю… – вспомнил Ильин, но не договорил, потому что в этот момент его шею обвили лебяжьи руки жены. – Как ты? – полюбопытствовала она. – Не заскучал? Я увидела одну очень интересную картину... Изабелла замолкла и неверяще распахнула глаза. Внутри у неё всё похолодело. Ксения! Она тоже здесь! А рядом с ней… Господи! Только не Сергей Измайлов! – Что с тобой, Белюня? – спросил Дмитрий Сергеевич и почувствовал себя чудовищем. Ему хватило десяти минут, чтобы сделать несчастными аж четырёх человек: Ксению, которой ухаживания от Измайлова были нужны как собаке пятая лапа, Сергея, которому всегда были чужды грязные авантюры, Калерию, испытывающую хоть и детскую, но всё-таки симпатию к молодому жандарму, и, главное, Беллу. Но с другой стороны, что ещё ему, законному супругу, оставалось предпринять в данной ситуации? Остаться не у дел? Ждать, пока Белочка заявит о своём желании уйти? Во-первых, он её до чёртиков любил, а, во-вторых, рядом с Ксюшей она загнётся. – Ничего, – губы Изабеллы испортила акулья ухмылка. – Пойдём, я представлю тебя своей подруге. Она, оказывается, тоже здесь. Сергей, как я вижу, с ней уже познакомился. – Может, не будем им мешать? – Мы не займём у них много времени. Когда супруги подошли к беседующим, Измайлов целовал руки Ксюши, попутно шепча, как обворожительно она выглядит, а актриса полыхала щеками и хлопала ресницами. У Белочки от этого зрелища предательски защипало в глазах. Да, она будет полной дурой, если станет предъявлять претензии подруге, ведь между ними ничего не было, кроме парочки поцелуев в щёчку и одного вечернего сна в обнимку, но, чёрт побери, Ксения ведь говорила, что любит её! Даже с Владимиром рассталась! Предлагала ей сбежать в Европу, начать новую жизнь. Сколько же длится её любовь? И сколько стоят обещания? – Здравствуй, Ксения, – промолвила бедняжка. – Не знала, что ты здесь. Рада тебя видеть. Познакомься, это Дмитрий, мой муж. Дмитрий, это Ксения, моя подруга. – Добрый вечер. Очень приятно, – сухо кивнула Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – Взаимно, – заставил себя улыбнуться майор. – Должен сказать, что Дмитрий Сергеевич – не только муж Изабеллы, но и мой сослуживец и наставник. И я у него на очень хорошем счету. Правда? – встрял в диалог Измайлов. – Да, – не поколебался Ильин. – Серёжа – очень смелый и умный парень. Я на службе без него как без рук. Ксения, настоятельно советую Вам с ним подружиться. – Перестань, – не в силах сдерживаться, Белочка дёрнула супруга за рукав рубашки. – Давно ты подался в сводники? – Я просто пытаюсь быть дружелюбным. Махнув на всё рукой, Белла оставила компанию и пошла по направлению к выходу. Пусть они делают что угодно! На полпути она вспомнила, что забыла Калерию, но успокоила себя тем, что с сестрёнкой остались Модест, Алёна и Дмитрий, и не стала возвращаться. Муж догнал её через пять минут. – Постой, Белюня. Почему ты ушла? – Просто захотела домой. Вечер был мягким и приветливым. На землю опускались первые снежинки. Вокруг царствовал покой, лишь вдалеке слышался детский смех. Зажигались огоньки в окошках домов, люди брели по тротуарам; кто-то шёл с работы, кто-то спешил на свидание, а кто-то просто прогуливался. – Тогда я пойду с тобой. Только попрощаюсь с Сергеем, Модестом, Алёной, и заберу Калерию. Подожди меня здесь. – О, если бы ты отпустил меня умереть! – завела старую песню о главном Белочка, но вдруг осеклась, заметив торчащие из кармана пальто мужа бумажки; нет, не деньги, а именно маленькие бумажки с рваными краями. – Что это, Дим? – Ничего интересного. – Ну дай посмотреть, – заканючила Белла, и в памяти Дмитрия вспылили моменты, когда она так же просила его показать ей шрамы от пулевых и ножевых ранений. – Хорошо. Здесь записаны названия твоих последних картин. А ещё всякие термины вроде «акцента», «валёра», абриса» и «моделировки». Ты очень часто используешь их в своей речи, а я их так же часто забываю, что мне очень не нравится. Вот я и решил сделать себе шпаргалки. – Боже… – прошептала Изабелла. – Ты серьёзно? – Да. А что такого? – Это очень сильно… До мурашек. Взгляды супругов встретились. Дмитрий провёл ладонью по щеке Беллы и, прежде чем она успела что-то сообразить, притянул её к себе, сгрёб в охапку и впился в бархатные вишнёвые губы, делясь с ней кислородом. Он не был нежен. Мужчина целовал её, как оголодавший зверь, напавший на свою добычу. Как завоеватель, заявляющий права на то, что ему по праву принадлежало. Закрыв глаза и схватившись бледными пальцами за воротник чужого пальто, Белла ответила на поцелуй. *** Через несколько дней Модест, Алёна и Владик приехали в Петербург, где их встретил Кирилл с ошеломляющей новостью. – Константин Борисович по твоим стопам пошёл, – начал Никольский, глядя на изнурённого молодого барина. – Закрутил роман с прислугой! Он не придал большого значения возвращению Алёны. Отреагировал так же, как Изабелла: жива, здорова, и слава богу. В глубине души Кирилл всё ещё считал, что для Модеста эта девушка слишком простовата. Ещё нужно разузнать, чем она занималась после своего бегства из столичного имения. Явно не только в подушку рыдала! Вышла замуж бесприданницей, без кола и двора, полностью на обеспечение мужа, лишила Владика родной матери, истрепала нервы Константину Борисовичу, да ещё такую суету из-за одной-единственной измены навела! – Роман с прислугой? – засмеялся Модест. – С тобой, что ли? – Да типун тебе на язык! – отмахнулся Никольский и заметался по столовой, будто его ткнули в спину шилом. – С Натальей Крахмалёвой! – Хм. Это которая вечерами в его спальню чай носила? Симпатичная, светловолосая, розовощёкая, пухленькая? Да ей же лет тридцать! – Двадцать восемь, – поправил Кирилл. – Он что, старый дурень, совсем из ума выжил? – Модест сдавил виски и сдвинул брови к переносице. – Это проверенная информация? Не сплетни? – Какие там сплетни! Позавчера господин сам объявил о начале их отношений! – Матерь божья заступница! Выносите, святые угодники! – схватился за голову любимый внук знатнейшего и богатейшего петербургского господина. – Вот это мы попали! Как кур в ощип! Кирилл, мой бесценный друг, налей мне, пожалуйста, чаю. А лучше, чего-нибудь покрепче. – Приставил к ней двух служанок, – проворчал Никольский, распахнув дверцы одного из настенных шкафчиков и достав оттуда бутылку красного вина. – Одел её в шелка да драгоценности. Она теперь ходит по усадьбе, как надутая гусыня, смотрит на всех свысока! – Если служанок приставил, значит, вправду, всё серьёзно, – Модест взял лежащее на столе яблоко и откусил большой кусок. – Такой почести даже моя Алёна не удостоилась. Но ты-то что так переживаешь? – худые скулы аристократа вяло двигались. – Разве на тебе это отразилось? – Конечно! – заявил Кирилл громче, чем следовало бы. – Моё влияние в усадьбе значительно ослабилось! Не ровен час, превращусь в мальчика на побегушках для этой кикиморы! Ты не понимаешь, какой это удар под дых? – его взгляд то затухал, то разгорался с новой силой. Лучший друг хозяина имения пребывал в полнейшем душевном раздрае. – Вздор! Лучше подумай, чем их отношения могут обернуться для меня! А если дедушка оставит ей половину наследства? Он в последние годы стал очень внушаемым. Она ему что-нибудь напоёт, надавит на жалость, а он растает, как коровья лепёшка на солнцепёке, и подпишет что угодно… – от этих мыслей и слов молодому дворянину стало противно. Будто образы и буквы в голове засочились чёрной смолой и заполнили сознание. – Бери выше! – сдержав циничный смех, отозвался Кирилл. – Если она ему ребёнка родит, тебе от наследства останутся рожки да ножки. – Ребёнка?! Может ли это быть?! – А почему нет? Они два дня из спальни не выходили! Думаешь, чем они там занимались? Книжки читали? Или в шахматы играли? Начинающаяся истерика сумасбродного светловолосого красавца была прервана появлением самой Натальи Крахмалёвой. Она впрямь выглядела привлекательно. Ни дать ни взять – царская невеста или главная наложница падишаха. Овальное лицо девушки было обрамлено светло-русыми волосами, волнами спускающимися на неширокие плечи. Густые ресницы отбрасывали тень на в избытке покрытые румянами щёки, а серо-голубые глаза смотрели тепло и дружелюбно. Она была одета в плотно прилегающее по фигуре красное платье. – Доброе утро, – произнесла крестьянка и поклонилась Модесту. – Завтракаете? – «Пошла к чёрту!» – хотел прикрикнуть Кирилл, но нацепил на лицо улыбку и заговорил елейным голосом: – О, возлюбленная нашего дражайшего благодетеля! Очень рад тебя… Ох, простите, Вас, видеть! Могу быть чем-то полезен? Что-то Вы поздно в столовую пришли. Чем всё утро занимались? Хотя нет, не говорите! Не хочу слышать! – Брось, Кирилл, – улыбнулась молодая женщина. – Со мной можно и на «ты». – «Ну нет, – подумал Модест. – Я сделаю всё возможное, чтобы изгнать её отсюда!» *** – Дмитрий, сколько можно? Мне надоела твоя опека! – заявила Изабелла ранним утром, яростно расчёсывая свои спутанные волосы. – Пей чай, – ответил Дмитрий, поставив на трюмо полную кружку ароматного напитка с мятой, мелиссой, календулой и молоком. – Кстати, ты замечательно выглядишь. – Спасибо, – засмущалась Белочка, но через миг заставила себя стать серьёзной. – Ты не даёшь мне спокойно вздохнуть! Никуда меня одну не отпускаешь! – Тортик будешь? – Да какой тортик?! Ты соображаешь, о чём я говорю? Хотя, знаешь, давай кусочек. – Вот и хорошо. К полудню закапаю тебе масло в нос. Ты вчера тяжело дышала. Иди ко мне. Белла закатила глаза, но подошла и села на знакомые колени. – Ты моя отрада, ты же знаешь, – Дмитрий зарылся носом в пахучие мягкие локоны и положил правую руку на точёные девичьи бёдра. Белла приобняла широкие плечи, а он оставил запутанную цепочку поцелуев на царственной шее. – Центр моего мира, любовь всей моей жизни. Каждый наш поцелуй навечно запечатлён в моей памяти, будто закреплён печатью. А твои руки – моё самое родное и уютное место на земле. – «Я это всё уже сто раз слышала, – изнеможенно подумала молодая барыня. – Господи, за что ты меня ТАК любишь?» – Можно я вечером пойду на концерт? – спросила она вслух. – Я пораньше вернусь со службы, и пойдём туда вместе, – супруг крепче прижал её к себе, стал кутать и качать в объятиях. – Вот опять! Ты всегда так поступаешь! – Как? Белюня, ты снова пытаешься сделать из меня тирана. Маленькая дурёха! Да он бы отпускал её куда угодно, будь она немного самостоятельнее, уравновешеннее и здоровее, и будь люди вокруг не такими озлобленными и завистливыми! Почти каждая вылазка мышки из дома оборачивалась простудой, нервным срывом или «обетом молчания», и Дмитрий чертовски от этого устал. А теперь ещё Ксения на горизонте замаячила! Он с самого начала чувствовал, что с этой «подругой» что-то не так, а разговор с Модестом и личное знакомство с актрисой полностью развеяли его сомнения. – Всё, ничего мне не нужно! Никуда я не пойду! Буду сидеть в комнате и писать новую картину. Доволен? Знаешь, так непривычно… Был полный дом гостей, а сейчас – никого. Пусто, тихо… – Я тоже успел привыкнуть к Модесту и Владику. Надеюсь, в скором времени они снова приедут. Белла подумала о том, что нехорошо поступила с Алёной; даже не обняла её и не поздравила с возвращением. Но она была озадачена этой ситуацией, а сердечная зазнобушка Модеста тоже не поспешила пойти с ней на контакт. В нормальных семьях подобные вопросы улаживаются с помощью чайных посиделок за круглым столом, но их семья таковой никогда не являлась. – Ты ночью была шикарной, кстати, – вдруг сказал Дмитрий. Он преувеличил. Их сексуальная жизнь никогда не была бурной или разнообразной. Изабелла словно исполняла священный долг, не без удовольствия, но и без сильного рвения. Она уже перестала стесняться и частенько ложилась спать раздетой, как бы демонстрируя предварительную готовность удовлетворить желания супруга, всегда отвечала на его ласки, но сама их не инициировала. Дмитрий с благодарностью принимал это и старался лишний раз её, хрупкую, миниатюрную и кроткую, не беспокоить. – Правда? – девушка покраснела до корней волос и спрятала глаза, в которых можно было прочесть: «Ни слова больше об этом, иначе я провалюсь сквозь землю!» Она считала, что с каждым днём всё сильнее повреждалась в рассудке. Отдавала всю себя законному мужу, но постоянно думала о Ксении. Ужас! Может, и хорошо, если Ксюша начнёт встречаться с Измайловым. Он интересный парень, и это поставит точку в их непонятных «отношениях». *** – Что за прелесть этот смородиновый пирог! – заявила Наталья Крахмалёва, поставив на стол пустую тарелку. – Какая в этом году хорошая ягода уродилась. – Конечно, хорошая! – гаркнул Кирилл. – Кто под неё чернозём таскал и чуть спину не сорвал? Кто поливал всё лето? Явно не ты, Наташ. Модест нервно засмеялся. Он всегда старался находиться поближе к Никольскому, ибо тот был единственным, кто его понимал. Остальные же не видели в романе Константина Борисовича с крестьянкой ничего плохого. – Зачем ты злишься? – изобразила из себя полную невинность молодая женщина. – Что я такого сказала? Да, я не работала в саду… – Вот именно! Молчала бы! Везде тебе нужно свои пять копеек вставить! «Ой, какая хорошая ягода в этом году уродилась!», «Какие яблоки крупные! Так много собрали!» Ещё бы не много! Девки всё лето возле яблонь спины гнули! Я в центр ездил, лекарства от вредителей покупал. А ты и тогда нихрена полезного не делала, только кружки с чаем по спальням разносила, а сейчас и подавно! Барыня выискалась! Не думай, что ты много значишь для Константина Борисовича. Я даже не могу посчитать, какая ты у него по счёту. – Кирилл! – попытался урезонить своего соратника молодой аристократ. Он очень боялся, что дедушка накажет Никольского за длинный язык. А сам Кирилл, напротив, ничего не страшился. Если господин ополоумел настолько, что ради какой-то Натальи будет готов навредить тому, кто на протяжении десятилетий верен ему как пёс, он сам уйдёт из имения. – Всё в порядке. Я знаю, когда остановиться. – «Нужно поговорить с дедушкой, – подумал Модест. – Как долго будет продолжаться холодная война в усадьбе? Не слишком ли высокая цена для одного романа?» За короткое время Константин Борисович очень изменился. Отныне он интересовался только своей Дульцинеей. Даже на возвращение Алёны отреагировал спокойно, без вытаращенных глаз, театральных вздохов, восклицаний и поздравлений. А когда внук и правнук сказали, что соскучились и хотели бы провести с ним время, извинился и отложил это на потом. Владик расстроился, Модест смирился. Во время болезни и сразу после смерти отца он не любил петербургскую усадьбу; её стены, вычурность, дороговизну и постоянных обитателей. Но со временем привык и даже стал считать всё это источником счастья. А сейчас же имение стало для него просто пристанищем, где он жил со своей семьёй, и будет жить дальше, если не произойдёт что-то из ряда вон выходящее. А дедушка… Конечно, Модест любил его, но время от времени задумывался и понимал, что, возвращаясь в Петербург, никогда не возвращался именно к нему. Он бы приехал сюда, даже если бы на месте дедушки был кто-то другой, а все эти ссоры и нравоучения очень утомляли, так что Модест был рад уезжать к сёстрам или уходить на прогулки; особенно в последнее время. И если бы у него спросили, с кем он, например, хочет отправиться на отдых, он бы выбрал Алёну, сына, Белку, Калерию, Кирилла, даже Дмитрия Сергеевича, но не дедушку. Со всеми вышеперечисленными ему было легче, чем со своим попечителем. – Я пойду, – сказал Модест и сорвался с места. В коридоре он увидел такую картину: прислужники выносили из его спальни одежду и мебель. Лица у них были растерянные и грустные. – Зачем вы это делаете?! – с угрозой спросил аристократ. – Модест Владиславович, – один из мужчин отвесил ему поклон. – Константин Борисович пожелал отдать Вашу спальню Наталье Викторовне. – Нет, он бы не посмел! – Вам он пообещал выделить другую, ещё лучше прежней. – Кирилл! – заголосил парень, набрав в грудь побольше воздуха. К счастью, верный друг не заставил себя долго ждать. Он появился менее чем через пять минут, и в его светло-карих глазах читались две фразы: «В усадьбе хорошо всё, кроме соседей» и «ну что ты орёшь, наказание моё?» – Кирилл, это произвол! Дедушка распорядился отдать мою спальню своей любовнице! – Как? Серьёзно? – непонимающе взглянул на собравшихся Никольский. Услышанное показалось ему бредом. В усадьбе комнат – как у дурака махорки. Зачем Константину Борисовичу и его разлюбезной коханочке понадобилась именно обитель Модеста? – Что теперь делать?! – схватился за голову дворянин. – Что делать, что делать… Снимать штаны и бегать. – Ну я ему устрою! – изнемогая от злости, прорычал Модест и двинулся в кабинет попечителя. – Погоди! Туда сейчас нельзя! – Мне плевать! – Да стой же, неугомонный! Алёна! – позвал прислужник. Ситуация выглядела абсурдно, но это цветочки, если сравнивать с тем, что происходило в имении до отъезда Веры. Тогда, предчувствуя очередной нервный срыв беспутного, своенравного и экзальтированного юноши, Кирилл звал на помощь сразу двух его девушек – невесту и любовницу, и те, охая и причитая, успокаивали своего мил-сердечного друга, просили его не танцевать полуголым на столе, терпеливо ждали, пока он наплачется, или уводили его с балкона под громко выкрикиваемые матерные стихи. – Да отстаньте от меня! – парень побежал по коридору и вскоре ворвался в кабинет дедушки, застав того за разбором собственных драгоценностей. Ха-ха! Конечно, чем ещё он мог заниматься! Чахнущий над своим златом царь-Кощей! Ларцы были открыты, в них поблёскивало множество дорогих перстней, цепочек и брошек. А в руке Константин Борисович как раз держал кольцо с красными каменьями, подаренное ему любимым внуком и главным наследником на юбилей. – В чём дело, Модест? – поинтересовался дедушка. – Почему ты вошёл без стука? Модест вздёрнул брови. Внутри у него всё похолодело. – Вы ещё помните своего единственного сына?! – закричал он. Его серые глаза смотрели с такой болью, что Константин Борисович весь сжался, побледнел и замешкался. – Конечно, – лгать не пришлось. Он бережно хранил память о Владиславе и Дарье; о красивых, чутких, понимающих, бесконечно влюблённых, рано ушедших и оставивших после себя таких же чудаковатых, но талантливейших и красивейших детей. – Осенью я ездил в храм, ставил свечку за упокой его души. – Тогда почему обижаете меня, его ребёнка?! Модест спрятал лицо в ладонях и стал медленно оседать на пол. Через миг комнату расколол его несдержанный крик. Идиот! Зачем он снова высыпал пуд соли на свою кровоточащую рану?! Кто просил его вспоминать родителей?! Неужто нельзя было воззвать к совести дедушки при помощи другого аргумента?! – Да что с тобой?! – испугался Константин Борисович, вскочил на ноги и, уронив на пол две шкатулки, быстрым шагом подошёл к внуку. – Посмотри на меня! Кирилл! Иван! Михаил! Никита! Кто-нибудь! Принесите воды и успокоительных! – Зачем Вы распорядились отдать мою спальню своей любовнице?! Внутренне Модест понимал, что данную ситуацию можно было охарактеризовать названием пьесы Шекспира «Много шума из ничего». Он не был привязан к своей обители, более того, был бы даже рад перебраться с Алёной и Владиком в другую спальню, более просторную и богатую. Но при иных обстоятельствах. – Из-за этого ты устроил истерику? Раньше ты жил там один, но сейчас к тебе вернулась жена, да и Владик подрос. Я подумал, что вам там будет тесно, и решил выделить вам другую комнату: побольше, посветлее и покрасивее. А Наталья меня поддержала и сказала, что будет рада перебраться в вашу прежнюю спальню. – А меня, значит, спрашивать не нужно? – Хватит кричать, – Константин Борисович терпеть не мог скандалы на своей территории. Если бы на месте внука сейчас был кто-то другой, он бы спустил его с крыльца со словами: «на улице ори и характер показывай». – Давай спокойно поговорим. Модест, ты осознаёшь, что неправильно себя ведёшь: слишком остро на всё реагируешь, обижаешься на всех и вся без причин, часто плачешь? Что совершаешь неадекватные поступки? Которые… Ну, отличаются от поступков здоровых людей? Ты готов признать, что тебе нужна помощь? – Вы снова хотите сказать, что я ненормальный? – Модест громко засмеялся. Кислород с болью проник в лёгкие, на языке разлилась горечь, тело задрожало, а из глаз выкатились несколько финальных слезинок. – Юродивый? Блаженный? Опасный для окружающих? – Вот видишь, тебе нельзя ничего сказать, ты всё воспринимаешь в штыки и переиначиваешь мои слова по-своему. Я не пытаюсь тебя оскорбить или обидеть. Я всегда желал тебе только добра… – Все в имении здоровы, а я – нет? Простите сердечно, – дыхание парня было частым, по вискам текли бисеринки пота, в горле першило до хрипоты. – Как говорится, в семье не без урода. Знаю, Вы мечтали о деятельном, спокойном и умном внуке. А получили меня. Экая неудача! Я Вам очень сочувствую, правда! Зря я, наверное, приехал… Завтра же вернусь в Москву. Слож-но. Как же, чёрт возьми, сложно жить! Взять судьбу в свои руки он не мог, на большие шаги у него не хватало сил, а маленькие ни к чему не приводили, детские мечты и стремления были давно разрушены и забыты, а строить взрослые он не научился. – «Ну уж нет! Хватит поездок! – подумал Константин Борисович. – Он после Москвы совсем шальным становится! Будет сидеть дома! И нужно отдать приказ забить окно в его новой спальне, чтобы не сбежал». *** – В моей жизни было очень много любви, – Изабелла опустила длинные ресницы с едва заметными кристально-чистыми капельками слёз и отрешённо добавила: – Незаслуженной. Родители всегда называли её своей любимой доченькой (что было очень несправедливо по отношению к постоянно слушающему это Модесту), папа посвящал ей картины, Ева её боготворила, посвящала песни и каждый свой вздох, Дмитрий, наверное, попросту не помнил времени, когда не любил её. Его отрада, гордость, источник его сил, центр его мира; его воздух, солнце и звёзды. О своих многочисленных поклонниках и поклонницах Изабелла старалась не думать. Их чувства – это не любовь. Но тем не менее, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что если бы у них имелась хоть малейшая надежда на её расположение, они были бы безразмерно счастливы. – Я ничуть этого всего не достойна, – пролепетала девушка. – Любовь и забота близких, врождённые таланты и красота, успех и признание не помогли обрести мне самого главного – душевного равновесия и интереса к жизни. Дмитрий Сергеевич понимающе покачал головой, не переставая перебирать мокрые после ванны волосы жены. Тяжело ли ему было это слушать? Не то слово. Был ли он удивлён или рассержен? Совсем нет. – Мой бесценный, чудесный и самый родной человек. Моя опора, защита, поддержка на все времена, целый неотъемлемый мир… Я очень устала, – Белла хотела приподнять голову, чтобы взглянуть в голубые, как холодный спасительный родник в жаркий день, глаза, но поняла, что сейчас это будет выше её сил. – Мне не на что жаловаться, у меня никогда не было серьёзных причин для самоубийства. Даже смерти родителей… Это ведь естественно, да? Каждый рано или поздно должен через это пройти. Гораздо страшнее, когда сами родители хоронят детей. Но жить мне не нравится. Просто не нравится, и всё тут! Неинтересно, муторно, скучно, трудно и совершенно бессмысленно. Ещё в раннем детстве я осознала, что не просилась в этот мир, а однажды прямо спросила маму, зачем она меня родила, но не получила чёткого ответа. – Белюня, милая, послушай, – голос Дмитрия был хриплым, как у задыхающегося путника в пустыне. Мысли бегали в черепной коробке, сталкивались, причиняя ему почти нестерпимую боль, и пищали множество вопросов. – Я не могу, не хочу, не выдерживаю. У меня нет сил двигаться, чувствовать, разговаривать, слушать, врать себе и другим, что всё изменится. Я готова встать на колени и умолять каждого, кому я дорога, дать мне уйти. Подожди, ты плачешь? – Белла с тревогой дёрнулась, освободившись из его рук, которые обнимали её так бережно, словно она – настоящее сокровище, а не поломанная вдоль и поперёк дурочка. – Нет, что ты! – Дмитрий отвернул лицо, что было не очень-то вежливо. За всю свою жизнь он плакал всего три-четыре раза. Но иногда с ужасом представлял, как будет рыдать на её похоронах. Он пытался оттянуть неизбежное. Боролся с ветряными мельницами, бесцельно тратил силы. Такие, как Белочка, никогда не жили долго. Если бог есть, он посылает на землю своих лучших ангелов на очень непродолжительное время. Негоже им долго ходить среди простых смертных и смотреть на всю эту грязь. – «Она невероятно красивая, бесконечно одарённая, странная, одинокая, и я обожаю её, – с грустной улыбкой подумал мужчина. – Очень жаль, что ей так не комфортно быть той, кем она является. Не думаю, что без неё у меня будут силы оставаться в этом мире». *** На следующий лень Дмитрий Сергеевич узнал, что на службе его повысили до подполковника. Он воспринял новость спокойно. Никакой радости или страха перед новыми обязательствами. Просто кто-то здесь – ефрейтор, кто-то – ротмистр, а он вот теперь подполковник. Зато Сергей Измайлов пришёл в восторг и в качестве подарка принёс другу охотничьего щенка. – Вот, это Вам, – с улыбкой сообщил парень. – Я назвал его Герцогом, но можете переименовать. Животинка осматривалась вокруг глазами-бусинками, мотала из стороны в сторону большой головой с треугольными ушами, виляла обрубком хвоста и нюхала воздух мокрым носом. – Серёж, ты дурак? – безэмоционально спросил новоиспечённый подполковник. – Зачем мне собака? За ней ухаживать нужно, а у меня времени нет. – Да полно, – простодушно засмеялся старший унтер-офицер. – Какие ухаживания? Это ведь не молодая невеста. Просто выводите его на прогулку утром и вечером, и оставляйте ему побольше еды и воды перед уходом на службу. – У меня кошка живёт. Вдруг они не поладят? – Да посмотрите, какой он милый, – Измайлов приподнял щенка над головой. – Кошка его обязательно полюбит. И Вы полюбите. – Не было печали, так черти накачали, – вздохнул Ильин. – Ладно, спасибо. Чего уж теперь? Не заставлять же Серёжу нести этот своеобразный подарок обратно! Заберёт, будет кормить, воспитывать и дрессировать. – Вот и превосходно! А сегодня я за ним присмотрю, пока Вы работать будете, – пообещал Сергей и принялся доставать из сумки принесённый с собой обед. Он не ел уже два часа и очень грустил по этому поводу. – Вы какой-то печальный. Или мне кажется? Дмитрий предпочёл отмолчаться. Кто угодно бы печалился, если бы весь минувший вечер слушал монологи любимейшей жены о том, как она не хочет жить. – Что это за пельмени? – вдруг рассердился Измайлов. – В них совсем нет мяса. Ильин из интереса заглянул в его тарелку. – Серёж, это вареники. – Да? А я-то думаю, что с ними не так! Ну и зачем они тогда нужны? Ещё я тесто с картошкой не ел! – Возьми мои бутерброды. – Да что Вы, я не могу! – Не стесняйся. А я твои вареники, которые не пельмени, доем, так и быть. Ладно, что мы всё о еде да о еде? Лучше расскажи, как твои отношения с Ксенией? – Ой. На выходных мы ходили гулять. – Правда? И как? – Дмитрию Сергеевичу было очень сложно сдерживать свой интерес, но и опускаться до уровня бабки-сплетницы он не хотел. – Пока мне нечем Вас порадовать, дражайший друг. Она закрыта и холодна. Вроде бы и не против проводить со мной время, но постоянно витает в облаках. Словно о ком-то другом думает. Ответьте, пожалуйста, честно, я обещаю, что никому не скажу: это Ваша любовница? Вы решили от неё избавиться, когда поняли, что всё слишком далеко зашло? Серёжа боялся разочароваться в своём сослуживце. Дмитрий Сергеевич всегда был для него примером для подражания. Но других вариантов ему на ум не приходило. – Нет, я не такой гнилой, как ты думаешь. – Да я ничего не думаю! Я прекрасно к Вам отношусь. Но эта просьба – мягко говоря, странная. Не в Вашем стиле. Вот я и пытаюсь понять…. – Можешь не пытаться. Всё равно не докопаешься до истины. – Сплошные загадки! Но в нашей авантюре есть свои плюсы. Моя мама очень довольна тем, что у меня наконец-то появилась подружка. Просит, чтобы я пригласил Ксюшу к нам домой. Но я этого делать не буду. Ещё чего не хватало! Нужна она мне! Прямо как собаке «здрасьте»! Кстати, о собаке. Куда Герцог делся? – Да вот же он! – ответил Ильин, увидев, как щенок грызет ножку стула. – Ох, Измайлов! Я ещё не успел забрать его домой, но он уже принёс мне проблемы! – Он ещё маленький, ни к чему не приспособленный, – умильно улыбнулся Сергей. – «Да, весь в тебя», – подумал сослуживец. – Я буду держать его на руках, не беспокойтесь. Ах да, я сегодня видел нашего глубокоуважаемого Владимира Витольдовича. Он поинтересовался, как у Вас дела. Зря Вы к нему на свадьбу не пошли, он Вам это обязательно припомнит. – Да плевал я на него. – А вот Черкалин там присутствовал. По секрету сказал, что блюда были так себе. Ничего удивительного. Беркутов ведь за копейку удавится. Для него и собачьи какашки – шоколадные конфеты. Эх, помню, как я хорошо поел на Вашей свадьбе! – Мне бы твою веселость, – вздохнул Ильин. – А я давно говорю, Вам нужно пересмотреть своё отношение к жизни; легче всё воспринимать, чаще улыбаться. Я вот утром вылил на себя два ведра тёплой воды, выпил три чашки кофе с добавлением апельсинового сока, принёс Вам собаку, и великолепно себя чувствую. Прямо окрылился, готов горы свернуть! Да я вообще всегда на службу бодрым прихожу! Мне совесть не позволяет быть хмурым в стенах этого чудесного заведения, – Измайлов обвёл рукой пространство вокруг, но было видно, что он уже с трудом сдерживал смех, – где нас учат быть настоящими мужчинами: физически развитыми, выносливыми, смекалистыми… – Какой ты всё-таки артист, – прокомментировал Дмитрий и засмеялся впервые за сутки. *** – Модест, я бы хотела навестить семью Беляевых, – сообщила Алёна мужу ближе к вечеру, когда страсти в имении улеглись, сплетни затихли, а прислужники разошлись по своим комнатам. – Давай в следующем месяце? – поднял на неё глаза Модест. – Но ведь это нескоро! Они, наверное, переживают, места себе не находят. – Радость моя, ты можешь оставить меня хотя бы на пять минуточек? – Ну не будь таким… – Каким «таким»? Алёна, у тебя в час по сто просьб, и только две-три из них – нормальные. Остальные – уж прости, какая-то блажь. Ты не видишь, что происходит в поместье? Не чувствуешь, как я раздосадован? Лучше бы поддержала меня! Алёнушка села на угол кровати и сложила руки. Она чувствовала себя здесь лишней. Ни Константин Борисович, ни прислужники, ни даже Владик не обрадовались её возвращению. Всем было на неё наплевать. Раньше хоть Модест был её отрадой, а теперь и его точно подменили. Из благородного, степенного и гордого внука знатнейшего и богатейшего господина он превратился в какую-то мелкую сошку. Сплетничал, плёл интриги, рассуждал, какая разница в возрасте между мужчиной и женщиной приемлема, а какая – нет. Ну, появилась у Константина Борисовича возлюбленная, и что теперь? Со свету его за это сжить? Пусть поживёт в своё удовольствие на старости лет. – В чём поддержать? В травле родного дедушки? Модест, тебе самому от себя не противно? Ты не думал за него порадоваться? – Порадоваться?! А если он отпишет своей Дульцинее всё наследство и оставит меня, прости за выражение, с голым задом, что ты мне посоветуешь делать? Тоже от счастья до потолка прыгать? – Откуда ты это взял? Кирилл голову промыл? Алёне всё больше и больше не нравилась дружба Модеста с Никольским. Зачем семейному, благовоспитанному молодому парню нужен взрослый беззаботный и бессемейный мужчина? Что у них может быть общего, помимо поливания грязью Константина Борисовича, который их обоих полжизни на себе тянул? – Константин Борисович никогда так не поступит. Всем известно, что ты давно стал самым важным человеком в его жизни, – попыталась успокоить своего избранника девушка, но неожиданно рассердилась: – А даже если бы и поступил… Нельзя быть таким жадным, Модест. Он уже надарил тебе нарядов и украшений на целое состояние. Если ты их продашь, сможешь безбедно жить до самой старости. Но тебе этого мало. Тебе зачем-то понадобилось всё имение. – Что значит «зачем-то»? – У вас с сёстрами есть родовая старинная усадьба в Москве. Её двери открыты для тебя в любое время дня и ночи… – Что ты сравниваешь, Алёна! Эти имения – небо и земля. Алёна почувствовала себя в ловушке. Как она могла полюбить настолько нахрапистого и алчного человека? Ему всегда всего недоставало. По этой причине он забил несколько шкафов одеждой. Поэтому хотел заполучить всё имущество Константина Борисовича. Поэтому когда-то давно изменил сначала Вере Павловне, а затем и новой законной жене. – Ты уверен, что сможешь управлять поместьем? – настроение Алёны испортилось, терять ей было нечего, поэтому она решилась продолжить разговор. – Поддерживать здесь порядок, следить за прислугой? – она и сама знала ответы на свои вопросы. Нет, Модест не сможет. Во-первых, он ничего не умел и ничему не учился. А, во-вторых, он – душевнобольной. Таким противопоказана организаторская деятельность. – Ты изменилась, – вдруг совершенно спокойным голосом заметил супруг. – Нахваталась дерзости у Беляевых? В начале нашей истории я полюбил тебя за твои мягкосердечность, великодушие и чуткость. А сейчас в тебе ничего этого нет. – Уверен, что только за это? Может, за слепую покорность? Алёна вытянула вперёд красивые руки и взглянула на украшающие их золотые и серебряные браслеты. Зачем она их надела? Кого она пыталась обмануть? Ей хотелось облачиться в простой сарафан и пройтись по рынку, а затем спуститься к реке, посмотреть на замёрзшую воду, прижаться щекой к шершавому стволу дерева, послушать пение птиц… Не следить за осанкой, причёской и чистотой одежды. Не ощупывать каждые полчаса шею, уши и пальцы с мыслями: «Надеюсь, все украшения на месте! Хоть бы ничего не потерялось!», не останавливаться у любой отражающей поверхности, рассматривая своё отражение, потому что жена молодого барина должна всегда выглядеть безукоризненно… – Знаешь, Модест, первые дни после моего возвращения были прекрасными. Ты согласен со мной? Мы пребывали в восторге, упоении. А сейчас, когда всё прошло… Мне снова страшно. – Тебе тоже кажется, что мы стали чужими? – Да. Вот Ольга, Архип, Иосиф… Они нормальные. У них не было денег, драгоценностей, прислужников, но им это всё никогда и не было нужно. Они дружные, добрые, работящие. Никогда не сидят без дела, нигде не пропадут, стоят друг за друга горой. На таких людей нужно равняться. – И что ты предлагаешь сделать? Снова пожить отдельно друг от друга? Но ты же понимаешь, что этим мы только всё усугубим? – Не знаю, Модест. Я не умею принимать серьёзные решения. Я – всего лишь глупенькая молодая девушка. Но разойтись мы не сможем, потому что я, кажется, беременна. *** – Герцог, сидеть! – Изабелла погладила щенка по голове и слегка придавила к земле, заставив его выполнить команду. В другой руке она держала заранее подготовленное лакомство. – Вот, хороший мальчик. Белочке сразу понравился новый член семьи. Она всегда любила кошек, но не могла не признать, что собаки интереснее: с ними можно бегать, играть и забавляться, в то время как кошки предпочитают просто валяться на диване пузом кверху и мурчать. – Король Лилипутии при поддержке всего государственного совета немедленно подписал указ, который обязывал жителей деревень, находившихся в радиусе девятиста ярдов от столицы, каждое утро доставлять на королевскую кухню шесть быков, сорок баранов и другую провизию для моего стола, не забывая о хлебе, вине и чистой воде для питья, – вслух прочла Калерия отрывок из «Приключений Гулливера» – книги, которую ей во время последней встречи посоветовал Серёжа. – Кошмар! Куда столько жрать-то! Ой, прости, Белочка. – Да ничего, – засмеялась старшая сестра. – Как тебе роман? Ты ведь уже на второй главе, да? – Так себе, – скривила носик девочка. – Скучно, некоторые моменты непонятны. Но Серёже нравится, значит, я тоже дочитаю, чтобы у нас были общие темы для разговора. Кстати, что за девушка была с ним на выставке? Не твоя ли подруга? – Да, она, – ответила Белла. Они с Ксенией давно не виделись и не переписывались. Наверное, обе понимали, что в этом уже не было смысла. У Беллы – семья, у Ксюши – новые перспективные отношения. Зачем они друг другу? Но Белочке всё равно было горько. Иногда она вспоминала, как мило они болтали за чаем, как гуляли и спали в обнимку… Она видела в Ксюше свою родственную душу. – Фу! – зло фыркнула Калерия. – Зачем ему такая страшная и старая нужна? – Сестрёнка, Ксюша моложе меня. – Да? Значит, её яркий макияж старит. Выглядит лет на тридцать. Слушающий этот диалог Дмитрий Сергеевич не смог сдержать улыбку. Они сидели на скамейке в центральном парке. Дорожки засыпало снегом, кругом стояла тишина, нарушаемая лишь лёгким гулом ветерка. От стройных, освещённых зимним солнышком стволов берёз и осин рябило в глазах. Вдалеке виднелось покрытое льдом озеро. Жандарм был рад видеть жену улыбчивой и довольной, а та, в свою очередь, радовалась, что осень закончилась. Муж понимал её чувства, так как знал, что Белюня до сих пор хотела быть рядом с отцом, и каждая осень для неё – персональный маленький ад. Дело не в надвигающихся холодах и увядающей природе. Просто это время, когда не стало Владислава Константиновича. – Герцог, дай лапу, – сказала Белла. – У меня есть для тебя вкусная колбаска. А ты, Дим, передай Серёже спасибо за такой чудесный подарок. Дмитрий улыбнулся в ответ. Сегодня он был немногословен. – Смотрите, кто идёт! – вдруг закричала Калерия. Белочка повернула голову в сторону. К ним приближались Сергей и Ксения. – Дим, пойдём отсюда, – быстро зашептала девушка. – Что-то случилось? Ооо, здравствуйте, друзья! – «Ну всё, не успели», – мысленно простонала Белла. – Вот так встреча! – широко улыбнулся Измайлов. – Очень рады вас видеть! На нём был парадный мундир, и Дмитрий Сергеевич рассмеялся в кулак. Дурачок, а ещё говорил, что хочет уйти со службы. Да он гордился своей сферой деятельности как никто другой! Ксения же для прогулки выбрала коротенькую шубку. Возникало ощущение, что она очень старалась выглядеть «как с картинки»: волосы уложены, макияж отточен, драгоценностей с избытком. Никакой небрежности и непринуждённости. – Добрый день, – поздоровалась актриса. – Белла, тебя в кои-то веки вывели на прогулку? Она осознанно пошла на конфликт, потому что Дмитрий её раздражал. Вот даже сейчас… Он спокойно сидел на скамейке, ничего плохого не делал, но аура у него была тяжёлой, нехорошей. Таким мужчинам следует находиться рядом с крупными, высокими, громкими и резкими «бой-бабами», которых отовсюду видно и слышно; которые и домочадцев на место поставят, и скандал закатят, и «коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут». Но не с крохотными и хрупкими аристократками. – Ксюша сегодня не в духе, – сгладил неловкий момент Измайлов. – Ничего, мы сейчас разок-другой по парку пройдёмся, а потом в ресторан отправимся, она и подобреет. Правда? – он улыбнулся своей спутнице, но та в ответ одарила его взглядом средневекового палача. Ксюша не испытывала сильного интереса к молодому служителю закона. На первой встрече она отметила его манеры, спокойствие и лёгкость в общении, поэтому согласилась продолжить знакомство. Но как партнёра для долгосрочных отношений его не рассматривала. – Белла, почему ты такая молчаливая? – задала новый вопрос Вирджиния-Кларисса-Эсфирь и села рядом с подругой. – Она сегодня не в голосе, – ответил за супругу Дмитрий. – Я не с Вами разговариваю, – отсекла актриса. – Ксюша, не надо, – вздрогнула Белочка. – «Ну и чего они тут торчат? – подумала Ксения, переводя взгляд с Дмитрия на Сергея и наоборот. – Не видят, что ли, подруги встретились? Могли бы отойти, дать нам поболтать о своём. Никаких понимания и тактичности!» – Хорошо выглядишь, – вслух сказала она. – Почему ты так быстро ушла с выставки? – Мне стало нехорошо, – виновато улыбнулась Изабелла. – Не хочешь на днях прийти ко мне в гости? Мы сто лет не общались. – Не знаю. У меня теперь забот прибавилось. Вот, новый член семьи появился, – Белла наклонилась и взяла на руки подрагивающего от холода Герцога. – «Совсем запугали бедняжку, – с грустью подумала Ксения. – Она скоро и в ванную будет с опаской отлучаться». – Дмитрий Сергеевич, можно с Вами поговорить с глазу на глаз? – вдруг промолвил Измайлов. – Хорошо, – согласился Ильин. – Изабелла, что происходит? – насела на Белочку Вирджиния-Кларисса-Эсфирь, едва мужчины отошли на пять-шесть метров. – Почему ты меня избегаешь? – А ты сама не понимаешь? Изабелле не хотелось разговоров. Да и вообще, ничего не хотелось, кроме как закрыться в своей комнате и сидеть там месяцами; убираться, читать, рисовать. Чтобы никто на неё не давил, не предъявлял ей требований; чтобы не нужно было куда-то ходить и с кем-то взаимодействовать. Она и сегодня-то выбралась из дома только ради мужа и сестры. – Нет. – Ксюш, какой смысл в наших встречах? Я замужем, у тебя отношения… – Какие у меня отношения? С кем? С Сергеем? Мы просто друзья. – За такой дружбой обычно всегда следует что-то большее. – Не в нашем случае. – А Сергей об этом знает? – О чём? – продолжила строить из себя дурочку Ксения. – Господи, Иза, по-твоему, если я с ним погуляла пару-тройку раз, то теперь должна непременно пойти под венец и родить ему тройню? Кто вбил тебе в голову всю эту дурь? – Нет, конечно. Просто заранее предупреди Серёжу, чтобы он не строил долгосрочных планов с твоим участием. – Ты поговорила с мужем о своём возможном отъезде в Европу? – спросила актриса нарочито-громким голосом. – Ксюша, тише! – шикнула Белочка. Герцог, словно почувствовав её волнение, соскочил на землю и начал бегать кругами. – Я не смогу оставить Дмитрия! Он очень хорошо ко мне относится… – Опять начинаешь! Видела я, как он к тебе относится. Беззастенчиво хвастается тобой, как дорогой игрушкой! Выставляет тебя напоказ! – Перестань! – Зачем ты так упорно строишь из себя счастливую жену? Мне можешь на этот вопрос на отвечать. Главное, себе ответь. Вирджиния-Кларисса-Эсфирь не сводила глаз с подруги, и на неё давила жалость. Изабелла – удивительно красивая девушка с ярким, умным, трогательным, неоспоримо выдающимся лицом, но её круги под глазами, искусанные губы, бледная кожа, небрежный макияж (Белла не снимала его со вчерашнего вечера и нанесла сверху новый слой), худоба, нервные движения рук и частые болезни складывались в единый пазл под названием «несчастливая в браке дама». – Чего ты в шарфе опять? – спросила Ксения. – Приболела. Дмитрий посоветовал надеть. – Иза, тебе не кажется, что ты слишком молода, чтобы обрастать болячками? Ты начала это делать лет на сорок раньше положенного времени. Я уверена, что у тебя нет ничего серьёзного, а корень всех твоих простуд и неврозов – обыкновенная усталость от серой жизни и от нелюбимого мужа, помноженная на жажду внимания. Белочка и сама знала, что у неё «нет ничего серьёзного». Иначе она бы давно богу душу отдала. Но виновники её постоянных мигреней, дрожи в руках, хрипов в лёгких, тошноты и нервных срывов – не Дмитрий, а дурная наследственности и подвижная психика. – Женщина, у которой в личной жизни всё ярко, красиво и гармонично, не может так много болеть и постоянно пребывать в унынии, – не унималась Ксюша. – Это взаимоисключающие вещи, понимаешь? Неужели сидеть в парке на лавочке лучше, чем кататься на лодке под палящим солнцем, петь песни и пить коктейли? Тем временем Измайлов разговаривал со своим наставником: – Видите, Дмитрий Сергеевич? Процесс охмурения идёт. Вы довольны? – Да. Молодец, хвалю, – ответил Ильин и хлопнул его по плечу. – Мне кажется, я начинаю нравиться Ксюше. Только вот… – Что? – Я пригласил её в ресторан, но с деньгами у меня туговато. – Понял, – кивнул Дмитрий и, осмотревшись по сторонам, передал другу несколько купюр. – Возьми. Удачи тебе. *** – Ты осознаёшь, что совершаешь неадекватные поступки? – голос дедушки звучит громко и надсадно, словно он толкает речь на важнейшем городском мероприятии. Модест смотрит на него сквозь пелену слёз. Говорить ему трудно, будто в горле находится большое яблоко. Всё тело почему-то чешется и болит. – Ты умеешь поддерживать порядок? Ты вообще хоть на что-то способен? – кричит Алёна, и душа молодого барина рвётся в клочья: от неё он точно не ожидал такого удара в спину! – Я заберу у тебя Владика, – всё тем же жутким тоном сообщает дедушка. – Куда тебе ребёнок? Ты сам должен находиться под постоянной опекой. – Я не отдам сына! – кричит Модест. – Нет! Никогда! Он мой! – Если он тебе так дорог, зачем ты выжил из усадьбы его мать? – уже не зло, а ехидно интересуется дедушка. – Почему лишил малыша возможности воспитываться в полной семье? – Я полюбил Алёну… Неожиданно в комнату вплывает Изабелла. – Полюбил? – смеётся она: мягко, даже мило. Будто не осуждает, а лишь удивляется безответственности и глупости своего младшего брата. – Тогда почему после её возвращения ты не чувствуешь себя счастливым? – Дело не в Алёне, Белка, – отвечает Модест. С сестрой ему разговаривать легче и приятнее, чем со всеми остальными. – Мне с самим собой плохо. Какая-то пустота внутри… Модест закричал и… Проснулся. Его сильно тошнило. Малейшее движение – и перед глазами начинали плыть разноцветные пятна. Холодный пот сменялся ознобом, сердце колотилось очень быстро, горло раздирал кашель, как у больного с открытой формой туберкулёза. – Папа? – послышалось справа. Модест повернулся и столкнулся глазами с заспанным Владиком. Малыш барахтался в двух одеялах, как птенчик в гнезде, и не понимал, что заставило отца закричать среди ночи. – Мой мальчик, – выдохнул Модест и обнял сына. – Я тебя разбудил? Прости. Сон нехороший приснился. Тебе тепло? Есть не хочешь? – Нет. Всё хорошо, пап. Слева заворочалась Алёна. Обычно супруги не брали Владика в свою постель, но сегодняшняя ночь стала исключением. Было очень холодно, и они побоялись, что малыш замёрзнет. – Модесточка, что такое? – спросила девушка. В эту минуту она выглядела такой растрёпанной и настоящей, боже… – Подать воды? – Прости меня, – попросил Модест. – Я не должен был тебе грубить. И, конечно, я не хочу с тобой расставаться. Что за абсурд! Куда я денусь от своей законной и любимой супруги, которая скоро подарит мне второго ребёнка? – Это ещё нужно проверить. Я могу ошибаться, – зарделась Алёнушка. Тошнота и слабость могли быть признаками обычного нервного потрясения. Она старалась не думать о том, что с ней произошло до новой встречи с Модестом, но память частенько подкидывала ей картинки прокуренного кабака, тесной комнатушки с грязным матрасом и хохочущих похитителей. Серьёзной душевной травмы у Алёны не осталось, потому что с ней не успели сделать ничего ужасного. Значит, ей нужно было порадоваться своему везению и жить дальше. Всякое бывает. Старики вон какие войны и пытки переживали, и ничего. – Можем поехать к Беляевым через неделю, – промолвил Модест. – Мне самому интересно лично с ними познакомиться. – Правда? Спасибо большое! – Я ненадолго отлучусь, – улыбнулся парень, встал с кровати и стал одеваться; очень быстро, словно куда-то опаздывал. Его осенила идея, которой он срочно захотел поделиться с Кириллом. Через десять минут Модест дошёл до нужной комнаты. Никольский, как оказалось, не спал. Сидел на кровати, укутавшись в плед, и дочитывал очередную книжонку – английский роман, похожий на детскую сказку. При появлении Модеста он прислонил руку ко лбу и неслышно выругался сквозь зубы. – Кирилл, нам нужно поговорить, – с порога начал молодой дворянин. Его глаза бегали из стороны в сторону, дыхание было шумным. – Сейчас три часа ночи, – Кирилл вымученно указал на красивые деревянные часы с мерно покачивающимся маятником. – Этот разговор можно отложить до утра? – Дослушай, олух! Я знаю, как избавиться от Натальи. Это метод мужа моей старшей сестры; умнейшего, кстати сказать, человека. – Модест, – Никольский дождался, пока господский внук сядет рядом, и положил руку на его плечо. – Я уже пожалел, что сказал тебе ту глупость по поводу наследства. Конечно же, Константин Борисович всё оставит тебе. Ты – его самый родной человечек. И никаких детей у него не будет. Чего смеяться-то? Он уже прадедушка. – Замолчи и слушай дальше. – «Несносный мальчишка!» – мысленно выплюнул Кирилл. – Мы должны привести в имение нового мужчину, от которого она потеряет голову. Молодого, состоятельного и красивого, – Модест вздёрнул изящные брови и полуулыбнулся. В его глазах читался вопрос: «правда, гениальная идея?» – Глупость, – разлепил губы Никольский. Ему адски не хотелось во всё это вмешиваться и принимать на себя чужую головную боль. Что это, чёрт возьми, за дворцовые интриги и тайные заговоры местного разлива?! Но он так же понимал, что сложившаяся ситуация не могла пройти мимо него, потому что он – не просто один из великого множества прислужников, а важное лицо в усадьбе. – Думаешь, Наталья настолько глупа, что променяет самого Константина Оболенского на какого-то другого мужчину? – попытался объяснить он. – Ты бы предпочёл фрейлину королеве? – Мой бесценный друг, я предпочёл крестьянку дворянке. – А, ну да. Глупый вопрос. – Так что, ты со мной? – Модест протянул ему свою бледную и узкую ладонь. – Ты понимаешь, что подводишь меня под монастырь? – задал встречный вопрос Кирилл. – Если Константин Борисович прознает о нашем плане, тебя он просто-напросто отправит в московское родовое поместье, а меня – в деревню, на каторжные работы, а то и в реку на корм рыбам. Раньше он боялся мне навредить. Но в последнее время наши отношения заметно испортились. – Да что ты выдумываешь! – Модеста вдруг прошибла дрожь. А Кирилл вспомнил, как он и Дарья Григорьевна боролись с одной из прежних женщин господина – с капризной и крикливой Екатериной. Как давно это было! Модест тогда только-только родился… А сейчас вот стоял перед ним – стройный, смазливый, напомаженный, нервный, невыносимый – и подбивал его строить козни. – Модест, я думаю, дело не в наследстве, – озвучил Кирилл свою версию происходящего. – В тебе говорят ревность и обида. – Что ты несёшь? Посмотрите-ка, знаток выискался! – Не обижайся. – Я бы посмотрел на тебя, если бы твой родственник на старости лет учудил подобное! Где-то очень глубоко в душе Модест осознавал, что ему лучше угомониться; хотя бы до тех пор, пока дедушка не сделает что-то из ряда вон выходящее. Потому что прошлые выходки оного никоим образом не изменили его жизнь в худшую сторону. Да, ему вместе с Алёной и Владиком пришлось перебраться в новую спальню, но она в самом деле оказалась лучше предыдущей. И скандал на тему «почему у Вашей любовницы есть личные служанки, а у моей жены – нет?!» Модесту тоже устроить не удалось – дедушка справедливо ответил, что Алёна может обращаться с просьбами ко всем обитателям усадьбы. – Модест, – Кирилл так старался стать ближе к сыну своей любимой Дарьи Григорьевны, что даже застегнул верхнюю пуговицу на его рубашке. – Константин Борисович хотел запереть тебя в психиатрической больнице, но не сделал этого. Грозился забить окно в твоей новой спальне, но передумал. – Какое благородство! Пойду ему в ножки поклонюсь. – Я не об этом. Просто… Не мути воду. Не нарушай спокойствия. Поведение Никольского показалось Модесту идиотизмом. Сначала выложил ему всё как на духу, подкинул повод для волнения: тебе, мол, от наследства «рожки да ножки останутся», облил грязью Наталью, а теперь, когда он, Модест, нашёл реальный способ решения их общей проблемы, спрятался в кусты. – Если ты струсил, так и скажи, – сардонически засмеялся молодой аристократ и вышел из комнаты, оставив прислужника в одиночестве. *** – О, здравствуй, старый пёс. Чего так долго не открывал? – поинтересовался у Полонского музыкант по имени Костя, ввалившись в захламлённую и прокуренную прихожую. – Ну и свинарник у тебя! Анютка перестала убираться? Он знал, что сожительница Георгия, несмотря на свою любовь к выпивке и увеселениям, была довольна чистоплотной. В доме всегда присутствовали свежие полотенца и чистое постельное белье, и отсутствовали пыль и грязная посуда. А сегодня здесь как Мамай прошёл. – Её нет уже третий день, – ответил Полонский, закрыв за гостем дверь. – Проходи на кухню. Есть будешь? Могу яичницу пожарить. – Как нет? А куда она запропастилась? – Костя с трудом поверил услышанному. За это время все в компании Георгия настолько привыкли к Анютке, что уже не представляли их отдельно друг от друга. Они часто ссорились и говорили о разрыве, но никто не верил, что они когда-то на это решатся. Особенно после того, как Аня на очередных посиделках заявила, что не пьёт, потому что ждёт ребёнка. – А мне откуда знать? – Полонский поёжился от холода и пошёл в спальню, дабы надеть свитер. Он долго старался отучить «маленькую стерву» от гулянок, но всё было бесполезно. Поэтому ему пришлось смириться. Она периодически уходила на день-два, скиталась непонятно где и с кем, а потом возвращалась. Георгий не наседал на неё с расспросами; живая, здоровая, трезвая, и ладно. Догадывался, что она ему изменяла, но не сердился, ведь сам не был образцом верности. – В смысле? Она же твоя любимая девушка! – Как заговорил! – простужено засмеялся Георгий. – Ты зачем пришёл-то? Чтобы мою личную жизнь обсудить? – Нет, – подхватил его смех визитёр. – Выпить с тобой хотел. Вот, водку принёс, – и достал из-за пазухи запотевшую бутылку. – Я не буду. Расположение духа не то. – Из-за Ани, да? Я думал, что у вас всё к свадьбе идёт. – Чего-чего? – Жорж, внеси, пожалуйста, свои глаза обратно. Они у тебя сейчас вывалятся. Что вылупился-то? В конце концов, вы уже который год вместе, и она ждёт от тебя ребёнка. – Ребёнка… – Георгий помрачнел, побледнел и ссутулился, будто глубоко несчастный человек, покорный своей злодейке-судьбе. – Пусть он сначала родится. Я посмотрю и… Если он не будет на меня похож, я пошлю Аню куда подальше. Надоела она мне. Постоянно ноет, постоянно чем-то недовольна! Ума нет от слова совсем. Вот Ева… Ева была другой. – Ну ёлки-палки, – вздохнул Костя, протёр первый попавшийся на глаза стакан и наполнил его водкой. – Может, она изменится, поумнеет? – Кость, у неё даже образования нет! Она не читала ничего сложнее русских-народных сказок. С чего вдруг ей меняться и умнеть? – Зато ты начитан дальше некуда, – засмеялся гость, который знал, что Полонский даже «Сто двадцать дней Содома» Маркиза Де Сада полгода мусолил. – Ребёнок может быть похож на мать, а не на отца. А то и на бабушку или дедушку. Об этом ты не подумал? – Ну, хоть что-то от отца всё равно будет. Губы, нос, брови. Не знаю. – Даже если так, это станет заметно не раньше чем через полгода. – Ничего, я подожду. – И все эти полгода будешь мотать нервы на кулак и себе, и Ане? Георгий издал многозначительный смешок. Он открыто предлагал Анютке прервать беременность и понятия не имел, зачем она всё-таки решила рожать. Для кого? Для него, сожителя, которому плевать? Для себя? Так ей этот ребёнок тоже нужен как зайцу курево. Что она ему сможет дать? Как будет воспитывать? – С чего ради? Я её никоим образом не тревожу. Но и помогать не собираюсь. А если она начнёт катить на меня бочку: оскорблять, язвить, гнусавить и повышать голос, вовсе попрошу её оплачивать половину затрат на ребёнка. Пусть берёт деньги на пелёнки, распашонки, погремушки и лекарства где угодно. Многие девушки её возраста из простых семей подрабатывают поломойками и посудомойками. Скажешь, что я сволочь? Возможно. Но я очень устал. Вот ради такой девушки, как Изабелла, можно и костьми лечь: полностью её обеспечивать, одевать как королеву, кормить деликатесами и носить на руках. Ведь она чиста сердцем и душой, благородна, добра, умеет любить, уважать и ждать, и ценит хорошее отношение к себе. Аня же – пустышка. Какой смысл вкладываться в неё, если в ответ не получишь ничего, кроме насмешек? – Знаешь, – задумался Костя. – Все семьи живут по-разному. Ты её и так избаловал. Она сидит на твоей шее, ничего толком не делает, не слушается, постоянно с тобой спорит… – Вот и я о том же. – Пеленки и распашонки можно шить из своих старых вещей. И деньги тратить не придётся. Да и лекарства… Наши бабки детей травами да растираниями лечили. Ну, первая пролетела, вторую крылом позвала, – засмеялся молодой мужчина и снова наполнил стакан. – Ты точно не будешь? – Точно. И всё же неспокойно. Она обычно всегда возвращалась через день-два, а тут уже третьи сутки пошли. Как сквозь землю провалилась. Если не объявится к вечеру, схожу к Алексею. Может, у него сидит, дурында. *** – Дмитрий, мне пришло письмо от брата, – сообщила Изабелла мужу. – Они с Алёной хотят поделиться со мной какой-то важной новостью. Ты не будешь против, если мы с Калерией съездим в Петербург? Дмитрий Сергеевич окинул её жалостливым взглядом. Он был согласен почти на что угодно: пусть едет куда хочет, если это поможет ей почувствовать себя лучше. Бедная Белочка была в глубокой тягости; словно всё её существо погрузилось в непроглядную тьму, где она осталась с собой один на один. – Белюня, душа моя, я всегда пойду тебе навстречу. Конечно, поезжайте. Но ответь мне всего на один вопрос: тебе хоть немного стало легче? – Да, – кивнула Белла. Она врала, потому что не хотела расстраивать супруга. Он хороший. Очень. Вот, принёс щенка, приготовил ужин и дал ей денег «на мелкие расходы». – Спасибо за заботу. Ты не сможешь отлучиться со службы, чтобы мы съездили в столицу вместе? – Нет, – виновато улыбнулся Дмитрий. – Почему? У тебя ведь очень высокое звание. Разве ты не вправе делать всё, что захочешь? Вот если бы я была подполковником, я бы вообще не ходила на службу! – Недолго ты была бы подполковником, – засмеялся супруг. – Изабелла, но я тебя очень прошу. Без глупостей, хорошо? Следи за своим состоянием. – Да я вообще могу не ехать. Мне просто не хочется расстраивать брата. Да и интересно, что у них с Алёной за новость. – Вариантов немного: либо развод, либо беременность. Дай бог, чтобы второе. – Так быстро? – недоверчиво протянула Белла. Её напрягали разговоры обо всём, что было связано с беременностью и детьми, потому что она до сих пор помнила о своём выкидыше. А Модест, конечно, мог бы быть поумнее и не затаскивать Алёну в кабалу бесконечных забот сразу после их воссоединения. Вдруг дверь отворилась, и в комнату вбежала Калерия. – Ура! – звонко закричала она. – Мы поедем в Петербург! Наконец-то! Хоп, хэй, эгегей! – девочка налетела на старшую сестру и так сильно сжала её в объятиях, что та ойкнула. – Не забудь взять с собой учебники и тетради, – Изабелла сдвинула брови к переносице, стараясь казаться строгой. – Поездка не освободит тебя от учёбы. В дороге будем повторять положительные и отрицательные числа, координаты на плоскости и пропорции. – Ладно, – разочарованно протянула Калерия и поплелась к выходу. – И не закатывай глаза! Я всё вижу! – крикнула ей вслед сестра. – Дим, ты, главное, здесь не скучай. Я не хочу, чтобы ты вечерами сидел в пустой усадьбе и надумывал себе всякие ужасы. Сходи в театр, цирк, зоопарк; или с Сергеем на рыбалку. Думаю, он будет рад составить тебе компанию. – «Хотя куда там, – засмеялся внутренний голос. – У него личная жизнь бьёт ключом. Ему не до друзей». – Я что-нибудь придумаю, – уклончиво ответствовал Дмитрий. *** «Простите, Изабелла Владиславовна, но Вы нам тут совсем не нужны. Вы – самородок, но из-за Вас могут погибнуть подающие большие надежды художники», «они скорее откажутся от своих стремлений, чем осмелятся соперничать с Вами», «зачем Вы пришли сюда и забрали себе всё внимание публики?», «Никак не успокоитесь? Пытаетесь подрожать отцу? Когда Вы оставите его в покое? Не знаете, что мёртвых тревожить нельзя?», «Ты не стоила и ногтя Евы. На чужом горбу в рай въехала!», «Своими эфемерностью, нежностью и красотой ты способна растопить любое сердце, но внутренне ты – неблагодарна и злобна». Белла держалась за голову, словно опасаясь, что как только она отнимет руки, её череп треснет пополам, как глиняный сосуд. Воспоминания давили. Мысли душили. Чувства убивали. И как жить дальше? Уже и обстановку меняла, и новые впечатления получала, и с интересными людьми знакомилась, и выставки проводила, и медикаменты пила… Всё равно ничего не помогало. Если и становилось лучше, то всего на день-два, а после снова начинался адский круговорот: слёзы, истерики, бессонница, мигрень… Жизнь для неё – как алкоголь. А она всегда говорила алкоголю «нет». – Боже, как Вы красивы! Словно спустившийся с небес ангел! Как Вас зовут? Изабелла открыла глаза. Последние два часа она сидела на полу, скукожившись и тяжело дыша, будто с минуты на минуту ожидала обрушения потолка или другой беды. – Изабелла, – представилась она. – Я старшая внучка Константина Борисовича и сестра Модеста. На неё смотрела совсем молоденькая девчонка, на вид лет семнадцати. Невысокая, худенькая, с жиденькими волосами и юркими глазёнками. – «Очередная прислужница, – догадалась Белла. – Боже милостивый, сколько здесь людей! Ходят, разговаривают, расспрашивают… На что мне это? Ох, как сердце болит. Умереть бы… От одной мысли об этом становится так спокойно». – Оль, отстань от Белки, – прозвучал совсем рядом голос Модеста. – Не видишь, что ли, плохо ей? Белла попыталась встать на ноги. От этого действа её голова вновь закружилась, словно она долго каталась на карусели. – Что-то ты совсем бледненькая, – вздохнул брат и заботливо обнял её за плечи. – Не хочешь прилечь? Или, может, тебе чай принести? Девушка уронила голову ему на грудь. Лицо свело судорогой, но слёз не было. – «Сил нет смотреть, как она мучается, – подумал Модест, погладив её по волосам. – Никакой благодати в бедняжке. Красота приносит ей только боль, а острый ум и одарённость стократно усугубляют душевные проблемы». – Белочка, у тебя что-нибудь болит? – вслух спросил он и обратил внимание на руки сестры: они были белее снега и намного холоднее льда. – Подскажи, родная, как тебе помочь? – Как ты на папу похож, – острые скулы Беллы разрезали лучики улыбки. – Одно лицо! Я скучаю по нему. Ладно, не будем о грустном. Со мной всё в порядке, Модест. Честно-честно. Просто голова немного кружится. – Точно? Ну, пойдём к остальным. – «Мне бы до тридцати лет дотянуть, – подумала Белочка прозрачными глазами глядя на пышный подол своего чёрного бархатного платья с алыми атласными лентами. Чёрт, она уже одевалась так, словно носила траур по самой себе! – Помогу Дмитрию дослужиться до высочайшего звания, – всё-таки я его источник сил, – выращу Калерию и спокойно уйду. С лёгким сердцем и чистой совестью. Не хочу небо коптить». Они с Калерией приехали в Петербург на рассвете, когда блёклое солнце выглядывало из-за туч, а небо постепенно окрашивалось в голубой цвет, и сразу были встречены дедушкой, Модестом, Алёной и уймой прислужников. Изабелла находилась в какой-то прострации, смотрела на происходящее как на театральную постановку, актёры которой почему-то казались ей знакомыми. Она не понимала, как Модест жил в этой обстановке. Как справлялся с постоянным шумом и мельтешением людей перед глазами, в конце концов, как не боялся, что кто-нибудь из толпы подстроит против него заговор, или захочет его отравить? Даже Кирилл… Модест готов был на него молиться, а у Беллы он совсем не вызывал доверия. Очень хитренький, пронырливый, легкомысленный. О таких говорят: «и вашим, и нашим за копейку спляшем». Поначалу радующаяся поездке Калерия быстро переняла настроение сестры и сейчас тоже была хмурой, из-за чего Изабелла очень на себя злилась. До чего же она отвратительна! Сама несчастна до мозга костей и близких делала такими же. – «Соберись, тряпка, – мысленно приказала себе девушка. – Возьми себя в руки! Родственники не должны видеть, как тебе плохо!» – Как думаешь, зачем я вас пригласил? – с таинственным видом спросил Модест. – Не томи. Что за важная новость? В этот момент к ним подошла Алёна. За руки её держали Калерия и Владик. – Белочка, тебе нездоровится? – взволнованно поинтересовалась бывшая крестьянка, увидев, как побледнели скулы и губы её золовки. – Всё нормально. Просто до сих пор не могу прийти в себя после дороги. Кстати, отлично выглядишь. Тебе очень идёт это светло-зелёное платье. – Правда? – покраснела Алёнушка. – Спасибо большое. Вокруг снег и холода, а я решила принарядиться во что-нибудь летнее. – Общий сбор в коридоре! – прогремел голос Константина Борисовича. Все присутствующие сорвались со своих мест и выстроились в шеренгу, как на военной службе. Лишь Белла не стала спешить и приковыляла к остальным через минуту-другую, когда из глубины коридора уже показалась царственная фигура дедушки. – «Как их много, – снова подумала барышня, оглядев пёструю толпу. – С ума сойти. Интересно, если бы они прямо сейчас начали бунт, как скоро от усадьбы не осталось бы камня на камне?» На лице вышедшего к своим людям Константина Борисовича расписались важность и торжественность момента. – «Чему он радуется? – пронеслось в голове у Изабеллы. – Жена, сын и невестка умерли, половина приближённых и друзей умерла. Всех похоронил, остался болячками обрастать да небо коптить, но улыбка до ушей – хоть завязочки пришей». – Модест, – обратился господин к своему любимому внуку. – Объявляй. Модест взял Алёну под руку и вышел на середину коридора. Белле начинал надоедать этот цирк, и Калерия, судя по закатанным глазам и оттопыренной нижней губе, разделяла её мнение. – У нас с женой будет второй ребёнок, – улыбнулся парень, и толпа разразилась рукоплесканиями. – В честь этого события сегодня вечером состоится грандиозный пир. – «Боже, моя голова, – Белочка схватилась за плечо стоящей рядом девушки, чтобы не упасть. – Она сейчас взорвётся. Мне срочно нужно поспать. Дмитрий был прав. Алёна беременна». – Но это не всё, – Константин Борисович так быстро снова вылез на передний план и забрал себе внимание публики, что Белле даже стало обидно за своего младшего брата и его жену. – У меня тоже есть новость. Наталья! Стоящий по правую руку от барина Кирилл проглотил вставший в горле ком. Он нутром почуял, что дело запахло жареным, и обратил взор на Модеста. Тот весь сжался и перестал дышать. Из глубины коридора показалась фигура Натальи. Несколько прислужников отвесили ей поклоны, но Кирилл по-прежнему стоял как каменный. На молодой женщине было бальное платье со шлейфом, а голову украшала декоративная диадема. Она встала слева от Константина, и Белла на миг подумала, что они очень даже неплохо смотрятся вместе. – Если кто-то ещё не знает, это Наталья, моя любимая женщина, – начал хозяин поместья. – И в общем, – он вдруг покраснел как мальчишка. – Мы решили пожениться. Карие глаза Кирилла потемнели и стали похожи на падевый мёд. Он попытался сделать вдох, но вместо этого остатки воздуха выбило из лёгких, а тело едва не согнулось пополам. Модест схватился за руку Алёны и стал оседать на пол. – Внук, что с тобой? – забеспокоился Константин Борисович. – Мне послать за доктором? – Этого не может быть… – прошептал парень. Остальные присутствующие кидали друг на друга рассеянные взгляды и пожимали плечами. Они привыкли к тому, что их господин большую половину жизни был холостяком, и едва ли могли представить, что он вдруг на старости лет женится. И… На ком? На безродной крестьянке, с которой знаком около полугода! Чем она его так зацепила? Ведь в поместье бывали дамы намного интереснее, умнее и красивее. – Модест, – позвала Изабелла и вышла из шеренги. – Что такое? На тебе лица нет. Кирилл молчал. Он знал, что слова тут не помогут. *** – Константин Борисович, нам нужно поговорить! – Оставь меня в покое, Кирилл, – во властном голосе Константина послышались почти истеричные нотки, что было для него абсолютно нехарактерно. – «Нет, на этот раз он мне рот не заткнёт», – подумал Кирилл. Всем его существом овладели чувства обиды, несправедливости и горечи. – Помнится, Вы раньше даже галстук для выхода в свет без моего совета выбрать не могли. А тут вдруг совершенно единолично приняли решение о свадьбе. Что с Вами стало, господин? – Что ты имеешь в виду? – усмехнулся Константин Борисович. Он сидел в обшитом алом бархате кресле, положив на подлокотники унизанные браслетами и перстнями руки, и, судя по застывшему взгляду холодных глаз, Кирилл интересовал его примерно так же, как крушение корабля Луиза в Великобритании в тысяча восемьсот пятидесятом году. Никольскому захотелось крикнуть, что при разговоре принято смотреть на собеседника, а не сквозь него, но у него не хватало сил даже на привычную язвительность, что тоже была унаследована от господина. – Вы не думаете ни обо мне, ни о внуке, ни о правнуке, ни об общественности. Если бы я не был так умён, я решил бы, что эта женщина Вас приворожила! Представьте, как отреагируют на вашу свадьбу в высшем свете! – Кирилл, бриллиант души моей, меня сейчас стошнит от твоего лицемерия. Думаешь, я не догадываюсь, чего ты на самом деле добиваешься? – И чего же?! – выкрикнул Кирилл громче, чем того позволяла субординация. – Давайте, скажите прямо! Я жду! Он устал. Боже милостивый, как же он устал! У него в душе – выжженная пустошь. А Константин Борисович по-прежнему не понимал… Этот старый пень, наверное, никогда ничего не сможет понять. Просто с ног до головы увешенный украшениями сноб, который всем своим видом просил, чтобы его не трогали! – Ты жаждешь власти, Никольский, – Константин впервые за очень долгое время обратился к своему старому другу по фамилии. – Ты – как Модест, только намного взрослее, а значит, продуманнее и изворотливее. Ты ждёшь не дождёшься, когда усядешься в это кресло, – он с силой хлопнул по подлокотнику, – и развесишь по всей усадьбе свои портреты. Несмотря на своё, мягко говоря, неблагородное происхождение, ты лелеешь надежду стать вторым Константином Оболенским. Последняя фраза откровенно развеселила прислужника. Он не видел смысла сдерживаться, поэтому запрокинул голову и захохотал – громко, заливисто, от души. Константин, смотря на этот эмоциональный всплеск, даже не изменился в лице. – «Господство развращает, – вспомнил Кирилл слова Модеста. – Многие знатные горожане, дожившие до возраста дедушки, трогаются умом и начинают делать и говорить странные вещи». – Далась мне эта усадьба, – вслух высказался он. – Сидите здесь сами до скончания времён! Если не нужен я Вам стал, отпустили бы меня восвояси! Нашли бы себе другого дурака, согласного десятилетиями служить Вам верой и правдой! А вообще, лучше бы о своём внуке позаботились. Бедный мальчик страдает от непонимания и недостатка внимания. Но Вам, конечно, не до этого. У Вас есть дела поважнее. Вам на старости лет приспичило жениться на первой встречной! – Слушай, Кирилл, ты понимаешь, С КЕМ разговариваешь? В моих руках находится ни много ни мало – вся твоя жизнь. – Хотите от меня избавиться? Устранить? Да пожалуйста! Только сделайте это лично, а не через третьих лиц. Кирилл осмотрелся вокруг в поисках опасных для жизни предметов, заметил сверкающие острые ножницы, схватил их и вложил в правую руку сбитого с толку Константина. – Какого чёрта ты делаешь? – спросил тот, изогнув брови почти так же изящно, как Модест. – Если у Вас есть послание для Дьявола, я готов его передать, – Кирилл сглотнул слюну и направил пальцы господина со сжатой в них опасной вещицей к своей шее. – В этом имении вообще есть психически здоровые люди? – спросил Оболенский в пустоту, а затем крикнул в коридор: – Слуги! Заберите Никольского. Через минуту в спальню набились высокие и сильные мужчины, и сразу взяли под руки лучшего друга хозяина имения. – Нет! – вдруг прозвенел молодецкий голос Модеста. – Отпустите Никольского! – Внук, иди к себе, – отсёк Константин Борисович. – Не смейте трогать Кирилла! Вскоре на шум прибежали испуганные девки и Алёна. – Что здесь происходит? – спросила последняя. Наверное, если бы она знала, что в усадьбе будет настолько неспокойно, то стократно подумала бы, прежде чем уезжать от Беляевых. Там из проблем были только детские крики и грязная посуда, а здесь – каждодневные скандалы, от которых её уже мутило. – Если Кирилл уйдёт, я уйду вместе с ним! – разорялся Модест. – Модесточка, тише, – взмолилась его верная жена. А мысленно сокрушилась: – «Я жду ребёнка, испытываю слабость, а всем на это плевать! Кричат средь бела дня, как дикие, даже не пытаются обо мне позаботиться!» – Ты сильно изменился, – задумчиво кивнул хозяин усадьбы, глядя на своего главного (или уже нет?) наследника. – Мне это не нравится. Слуги, ещё раз повторяю, уведите Никольского! – Уберите свои грязные лапы от моего единственного друга! – почти со слезами на глазах просил Модест. Случайную потасовку прекратила Изабелла. Как только она вошла в комнату, все мужчины, за исключением Константина Борисовича и Модеста, замешкались и потупили взоры. Девушка показалась им… Слишком прелестной? Бред! Но другие слова подобрать было сложно. Маленькая, хрупкая, нежнейшая, с молочной кожей, пухлыми губами, большими печальными глазами и соболиными бровками… Все дамы, которых они до этого видели в имени, были обыкновенными, а она – какой-то другой. – Почему вы кричите? – спросила она тихим, похожим на затухающее пламя свечи, голосом. – Дедушка приказал схватить Кирилла! – ответил брат и, воспользовавшись всеобщим ступором, взял друга за руку и вывел из окружения слуг. – Да, потому что он ненормальный! – заявил дедушка. – Слышал бы ты, что он мне наговорил двадцать минут назад! Понятно, от кого ты перенял полное неуважение ко мне и к моим решениям! – Большинство Ваших последних решений – это маразм! – Хватит! – потребовала Изабелла; так властно и твёрдо, словно всю жизнь провела в этом поместье. – Что вы здесь устроили? Родные по крови люди, а договориться друг с другом не можете! Модест, Алёна, идите в свою комнату. Вас ждёт сын. А Вас, дедушка, – молодая невеста. Некрасиво оставлять её в одиночестве. – Внучка, тебе не кажется, что… – начал Константин Борисович, но взгляд любимицы покойного Владислава буквально пригвоздил его к месту. Откуда в ней появилась такая сила духа? Когда и где она научилась за пару секунд сглаживать конфликты? Видимо, брак со служителем закона наложил на неё свой отпечаток. – Что я много себе позволяю? – договорила за него Белла. – Нет, не кажется. – А чему Вы удивляетесь? – засмеялся Модест, заметив ошарашенные глаза дедушки. – Перед Вами – жена одного из лучших жандармов Москвы! Уж как Дмитрий Сергеевич нашу красавицу любит! Как любит! Сказать страшно! Жить без неё не может! – Отныне я полностью в Вашей власти! – взволнованно выдохнул один из мужчин и рухнул перед Беллой на колени. – Я ничтожный раб. О, зачем Вы так восхитительны?! Кирилл последовал его примеру и стал неторопливо опускаться на пол, но был остановлен взбеленившимся господином: – Перестаньте немедленно! Что за клоунада! Изабелла – замужняя женщина! Быстро разойдитесь по своим комнатам! – «Идиоты», – коротко подумала Белла, приподняла подол платья и ушла восвояси. *** – Ёся, подай мне ленточки, пожалуйста, – попросила Дарьюшка старшего брата. – Держи, – Иосиф не знал, какие именно ленточки нужны сестрёнке, поэтому передал ей всю коробочку с материалами для рукоделия. – Спать ещё не хочешь? – Неет, – плаксиво протянула девочка. – Смотри, какой браслет получился. – Ух ты! Очень красивый. Мастерица наша. Иосиф посмотрел в окно. Там стояла студёная тишь и белел снег. Деревья были как хрустальные. Удивительно, как быстро в этом году зима вступила в свои полноправные владения! В доме было очень уютно. На столе горела лампада, отбрасывая на стены причудливые тени, пахло свежим хлебом и компотом, а из трубы валил дым. И всё-таки очень не хватало Алёнушки. Она появилась в семействе Беляевых так же внезапно, как и ушла из него. Ольга, Архип, Иосиф и другие многого не успели ей сказать. Но каждый раз Ёся думал: «Знала ли она, насколько сильно они к ней прикипели?» Наверное, нет. Иначе не бросилась бы в объятия мужа-предателя. – Мам, я выйду на улицу, покурить? – спросил парень. – Сиди! Целыми днями дымишь, рот не закрывается! Я уже дверь на все замки закрыла, нечего по ночам по улице шастать. Ольга тоже грустила, но старалась не показывать вида, так как знала, что её настроение быстро передавалось детям. А ещё она снова была беременна. – Я не хочу нового братика или сестричку, – ни с того ни с сего заканючила Дарьюшка. – «Правильно, я тоже не хочу, – подумал Иосиф. – Зачем плодятся, непонятно. Как кролики! Уже ведь и здоровье подводит, и возраст», – но вслух сказал: – Помолчи. Иначе сейчас спать пойдёшь. Вдруг снаружи послышалось повизгивание полозьев саней и хруст снега. Иосиф моментально напрягся и навострил уши. Кого это принесло на ночь глядя? Папу? Но ведь он только что уехал. – Сынок, ты ждёшь гостей? – спросила мама. – Нет. – Тогда кто это может быть? Господи, и отец, как назло, уехал за дровами! – Откройте, – раздался звенящий голосок с улицы. – Это Алёна! – Ура! – воскликнула Даша. – Алёнушка! – всплеснул руками Иосиф и бросился открывать дверь. Девушка влетела в дом, словно снежный ангел: воздушная, лёгкая, пахнущая морозцем, с белоснежными хлопьями в волосах и на шубке. На её лице сияла улыбка. Ёся вспомнил, что в их доме она никогда так не улыбалась, и испытал одновременно досаду и облегчение. Он хотел, чтобы Алёна была счастлива. А для неё счастье – быть рядом с мужем. – Наша милая девочка! Как мы рады тебя видеть! – подбежала к гостье Ольга. – Как ты? Всё хорошо? Тебя никто не обижает? Ты похудела, – и только тут она заметила стоящего за спиной девушки светловолосого и худощавого молодого человека в почти королевской шубе. – Тётя Оля! Иосиф! Дашенька! Здравствуйте, мои дорогие. Я тоже очень рада нашей встрече. Это мой муж, – представила Алёна своего спутника. – Альберт-Иоанн-Модест Владиславович Оболенский. Ошарашенная, ревизоровская пауза длилась около десяти секунд, а затем Ольга сжала парня в объятиях и расплакалась. – Чудо-то какое, – бормотала женщина в перерывах между всхлипами и охами. – Красавец неписанный! Словно двойник Владислава, царство ему небесное! Модест молчал и слабо отвечал на объятия. Он был наслышан от Алёны, что Беляевы – старые друзья его покойных родителей, но у него не было желания обсуждать с ними маму и папу. Просто… Зачем? Чтобы послушать, какими добрыми, умными и талантливыми те были? Он это уже знал. Белка была бы рада лишний раз предаться воспоминаниям и пустить ностальгическую слезу, но не он. Ему надоело грустить. К тому же, по мере взросления, Модест всё чаще задумывался о том, что родители поступили по отношению к ним, своим детям, очень эгоистично. Мама наплевала на предостережения докторов и сбежала из больницы, а папа пил как не в себя, прекрасно понимая, чем это могло закончиться. Они не хотели лечиться, не делали всё возможное, чтобы избежать трагического конца и подольше побыть со своими детьми, не думали, что с ними, осиротевшими и обездоленными, будет дальше. Отец однажды прямо сказал: «Поскорей бы умереть. Устал я от всего». И после такого возносить их на Олимп, как это делала Изабелла, – глупо. – У Вас очень милый дом, – улыбнулся молодой человек, осмотревшись вокруг. Это была лесть. Он не понимал, как здесь можно жить, да ещё с кучей детей. На головах друг у друга сидеть? Никакого личного пространства! – Ох, что же мы в дверях стоим. Проходите, садитесь за стол. Дети, просыпайтесь! – крикнула Ольга. – Алёнушка приехала! Не прошло и десяти минут, как гостью со всех сторон облепили мальчики и девочки разных возрастов. Модест, глядя на эту картину, погрустнел и почувствовал себя виноватым. Будто он не свою законную жену вернул обратно, а выкрал чужую девушку из любящей семьи. – А где Архип? – поинтересовалась Алёна. – В лес за дровами поехал. Скоро вернётся. Алёнушка, а у нас новость есть… – Ох, Модесточка, как же мы запамятовали! – взбудоражилась девушка. – Заноси подарки! Иосиф смотрел на подвижного, ладного, бойкого и манерного аристократа, и смиренно качал головой. Что говорить, ему в подмётки не годились ни сам Ёся, ни те парни, которых он пробовал посватать к Алёне. В бледной коже, острых скулах, белоснежных прядях волос и в блестящих в матовом свете лампады оживлённых глазах дворянина было что-то странное, будто намекающее на то, что перед тобой – не самый хороший и простой человек, но все страхи, подозрения и предрассудки заглушались его харизмой и манкостью. – Мы привезли вам сладости и украшения. А ещё мужчинам – шапки да рукавицы, а девушкам – платки и палантины, – ворковала Алёна, разбирая сумки. – Тёть Оль, вот это Архипу отдадите, он будет в восторге. Мы его дожидаться не станем. У нас времени нет. – Как? – удивилась женщина. – Вы разве не останетесь на ночь? – «Боже упаси, – мысленно усмехнулся Модест. – Где здесь спать-то? На полу?» – Нет. Нас ждут сын и Константин Борисович. А ещё сёстры Модеста из Москвы приехали. Вы только не обижайтесь, хорошо? – виновато опустила глаза гостья. – Ладно. Но я, конечно, не так планировала с тобой встретиться. Давайте хотя бы поужинаем? У нас есть пирог с ягодами. – Модесточка, можно? – Алёна обратила на мужа умоляющий взор, а тот подумал, что дома с ней серьёзно поговорит. Чёрт знает что такое! В имении полнейший бедлам, нужно срочно приводить в исполнение план по избавлению от Натальи, Кирилл тоже на взводе, а Алёнушке всё нипочём! Заладила как попадья: «Надо ехать к Беляевым, они переживают!» Он всеми правдами и неправдами уговаривал её отложить поездку на недельку-другую, но куда там! В итоге согласился заехать лишь на полчасика. Догадывался, что жена обиделась, но что поделать, если у него просто НЕ БЫЛО времени на разъезды и посиделки? И вот, не успели приехать, как началось: «оставайтесь на ночь, оставайтесь на ужин». Господи, о каких пирогах могла идти речь в такое время? – Хорошо, – с тяжёлым сердцем согласился Модест. – Но недолго. – Ох уж эта молодёжь. Всё спешат-спешат, – засуетилась Ольга, кидая влюблённые взгляды на детей, Алёну и Модеста. Господи, как последний был похож на Владислава! Прямо как встреча с частичкой прошлого! – Ёся, что ты стоишь? Принеси пирог, а я пока самовар поставлю. Посидим, поговорим, новостями поделимся. А там, глядишь, и Архип приедет. Модест сел за стол, снял шапку и тяжело вздохнул. Он понял, что быстро всё это закончить не получится. *** – Это кто? – Как «кто»? Внук Константина Борисовича Оболенского. – Внук? Родной? Боже милостивый! От кого? Разве у него есть дети? – Был сын. Умер давно. Я его никогда не видел, он сюда не приезжал. Но, говорят, он был очень красивым и талантливым; то ли картины писал, то ли музыку, то ли всё сразу. – А от чего умер? – Да тише ты! Вон, на нас уже смотрят. Болел он сильно. – Ууу… Жалко. Внук, кстати, тоже красавец. А что за мужчина рядом с ним стоит, не знаешь? – Как не знать? Кирилл Никольский. – Мне это имя ни о чём не говорит. – Да что ты как с луны свалился?! Прислужник это. – Мама дорогая! Что же получается, какой-то прислужник самого господского внука за шею обнимает?! Где такое видано?! – Тише-тише! Вдруг услышат! Никольский – не «какой-то». Ему в усадьбе всё позволено. – Кирилл, о чём они толкуют? – между тем спросил Модест у своего «бесценного друга». – А пёс их знает, – тот встрепенулся, повернул голову в сторону беседующих, и от этого нехитрого действа многочисленные украшения на его шее и одежде зазвенели, как ярмарочные бубенцы. – Скажи, чтобы заткнулись, у меня голова болит, – жеманно простонал аристократ, опустился в большое дубовое кресло и принял позу мыслителя, приложив к виску два пальца. Холод перстней приятно обжёг кожу. – Эй, там! Усохните! Молчок, губы на крючок! У господина голова болит. Гости моментально затихли и синхронно поклонились. – Благодарствую, яхонтовый мой, – Модест болезненно усмехнулся; с недавних пор он всё делал болезненно. – Ох, как неспокойно в усадьбе стало! Дедушка словно с цепи сорванный. У меня иногда возникает ощущение, что мы все здесь под смертью ходим. Зачем ты в шарф закутался? Сними, я тебя толком не вижу. Мужчина сконфуженно почесал шею. Он носил шарф, чтобы скрыть небольшую ранку, оставшуюся после своих недавних «выкрутасов» с ножницами перед барином, и не хотел, чтобы его соратник об этом знал. – Мне холодно. А ты почему в одной рубашке ходишь, без пиджака? Франтишь? Смотри, простудишься, я тебя лечить не буду. – Ай, ладно, – махнул рукой светловолосый красавец. – У нас есть дела поважнее. Ты, наверное, понял, что этих мужчин я привёл сюда для воплощения в жизнь своего гениального плана, – он говорил нервно, быстро, немного неразборчиво, с примесью мрачной насмешки и какой-то крамолы. Случайный свидетель мог бы подумать, что он пьян до зелёных чертей, но Кирилл точно знал, что сегодня его друг не пил ничего крепче чая. – Из них нам нужно выбрать одного. Самого достойного. И свести его с Натальей. – Модест, а можно откровенно? – вспылил Никольский, беглым взглядом окинув стоящее в десяти метрах от них сборище. – Нужно. – Где ты их нашёл, таких старых и страшных?! Они во всём проигрывают Константину Борисовичу! Мне страшно представить, сколько нужно выпить бедной Наталье, чтобы воспылать к кому-то из них интересом! – Самый умный, что ли? – рассердился дворянин и дёрнул собеседника за шарф, отчего Кирилл удивлённо захлопал ресницами и хрипловато закашлялся. – Взял бы и сам предложил кандидатуру получше! – Ты прекрасно знаешь, что я не желал во всём этом участвовать. – Ну и пошёл к чёрту! – выплюнул Модест, оттолкнув от себя мужчину. – Да погоди ты меня посылать, – смягчился Кирилл. Он боялся испытать на себе гнев господского внука. Чёрт возьми, это смешно! Он, зрелый и сильный мужчина, который мог задать трёпку любому в поместье, боялся худощавого мальчика с болезненным взглядом и с извечной дрожью в холёных руках. Но вспыльчивость – второе имя этого белобрысого чертёнка. После двух его последних нервных срывов в усадьбе стало значительно меньше тарелок; Модест бросал их в прислужников, не щадя никого: ни людей, ни коллекционный фарфор. – Знаешь, кто не проигрывает дедушке? – «Не знаю и знать не хочу! – хотел крикнуть Кирилл. – Избавь меня от этих интриг!» – но разлепил губы, чтобы бросить короткое: – Кто? – Ты, – ответил Модест и захохотал. От этого смеха Кирилла бросило в жар, а затем в холод. Он понимал, что сын его некогда любимой Дарьи Григорьевны просто-напросто сходит с ума, и никто не в силах ему помочь. – Ты хочешь… Чтобы я… – Да, хочу. – Нет! Я – лучший друг Константина Борисовича! Его правая рука, его опора на все времена, человек, заменивший ему сына! Я не могу… Мне нельзя его предавать! – Поздно. Ты давно на моей стороне. – Модест, не заставляй меня. – «Лучший друг Константина Борисовича»! Ты сам в это веришь? Кирилл, ты – замечательный, обаятельный, весёлый и умный человек; но, увы, ненужный своему многолетнему покровителю. Ты превозносишь паче Христа того, кто плюёт на тебя с высокого дерева. И не только на тебя! Дедушке вообще ни до кого и ни до чего дела нет. Я не знаю, что это: какое-то расстройство, банальная усталость, или он просто зажрался. Мы все живём как сорняки: сутками в безделье, ссорах и истериках. – «Нешто в этом Константин Борисович виноват! – подумал мужчина. – Лучше бы отцепился от дедушки и занялся воспитанием своего сына. Вот кто действительно живёт и растёт как сорняк, так это Владик. Очень способный, ласковый, милый мальчик, а отец губит его своим бездействием и нежеланием чему-либо обучать». – Ты со мной не согласен? – не желал успокаиваться Модест. А потом резко вскочил с дивана, опустился на корточки и почти упал на пол. По его лбу покатились капли пота, из глаз хлынули слёзы, а руки сжались в кулаки так сильно, что чуть сухожилия не порвались. Плохо. Как же, мать твою, всё плохо. – Модест? Господи, что с тобой?! Парень не сразу осознал, что Кирилл рывком поднял его на ноги, прижал к своему плечу и закрыл пиджаком от любопытных глаз. Он не мог ответить. Слёзы лились нескончаемым потоком. В памяти поочерёдно всплывали образы мамы, папы, Евы, Тимофея… Страдальца разрывало от боли и трясло от отвращения к самому себе. Но смуглая рука соратника обнимала его очень крепко, а тихий шёпот мало-помалу приводил в чувства: – Тише. Всё хорошо, слышишь? Тебе станет лучше. Верь мне. *** – Чего квёлый такой? Опять полночи не спал? – Дмитрий Сергеевич стукнул папкой по столу и посмотрел на Измайлова, который вертелся на стуле, как на раскалённой сковороде, и зевал во весь рот через каждые две минуты. – Ой, не спрашивайте, – отозвался товарищ, но его вид буквально кричал: «Спрашивайте, конечно! Мне не терпится поделиться своим негодованием, это я для вида возникаю». – Наверное, на юбилей к Пронину ходил? – предположил подполковник. – Вы же прекрасно знаете, что я на всякие мероприятия без Вас не хожу. С кем мне там общаться? С нашими идиотами? На кой ляд они мне сдались? – Сергей сделал мазохистски широкий глоток кофе из повидавшей жизнь кружки с отбитой ручкой. – Просто вчера к родителям гости приезжали, вот мне и пришлось сидеть с ними за столом до двух часов ночи. – Ну, стол-то хоть хороший накрыли? – Как бы помягче сказать. Как будто мама где-то нашла скатерть-обрыганку с самыми вредными на свете блюдами: десять видов майонезных салатов, курица с картофелем и сыром, макароны с грибами… Не заставляйте меня вспоминать! До сих пор живот болит! Дмитрий выпустил изо рта нераскуренную сигару, подался головой вперёд и громко засмеялся. – Вам смешно, а мне – хоть святых выноси! – ответно усмехнулся товарищ. – В гробу я видел этих гостей, честное слово! Вечно сидят до последнего, будто им в нашем доме мёдом намазано! Мамина подруга, кстати, заявила, что собирается поехать в Западную Германию. Вот людям делать нехрен, правда? Только бы и разъезжали по своим Германиям да Франциям. На родине им не сидится! А как попросишь взаймы – так у них никогда денег нет! – Ой, не говори, – резко погрустнел Ильин. Слова Серёжи заставили его вспомнить о том, что Изабелла тоже уехала, и сейчас он снова вернётся в пустую усадьбу. Ну, как в пустую… Почти. Валентина Петровна и Герцог всегда были с ним. – Только о себе все думают. – А Вы чего домой не идёте? Поздно уже. На улице темнота, хоть глаз выколи. – Я Фролова жду. Он должен принести мне документы на подпись. Кстати, ты не знаешь, куда подевалась моя коробка с карандашами? Измайлов вздрогнул, точно от удара, а выражение его лица стало таким растерянным и испуганным, словно ему сказали: «на неделе тебя поведут на расстрел, но пока – отдыхай». Он выбросил злосчастную коробку в мусорное ведро в самом начале рабочего дня! Почему-то решил, что та была пуста. – Не знаю. – Вот незадача. Чем же мне подпись ставить? Сходи, пожалуйста, за чернилами… – Дмитрий не договорил, потому что в кабинет, постучавшись, вошёл тот, кого он ждал. – Добрый вечер, – поздоровался полковник Олег Фролов. – Дмитрий Сергеевич, вот бумаги. У Вас, смотрю, тоже замученный вид. Понимаю. Такое чувство, что наши сослуживцы – идиоты, каких только свет видывал! Хотя, что скрывать, так оно и есть. Измайлов тем временем пытался незаметно подойти поближе к мусорному ведру и вспоминал, как неделю назад нарисовал этими самыми карандашами карикатуру на своего наставника. Тот отреагировал ожидаемо: «Серёж, ты совсем дурак? Долго ещё собираешься надо мной смеяться? Я серьёзными делами занимаюсь, а ты меня отвлекаешь. Страхолюдину какую-то нарисовал, прости господи. Или ты хочешь, чтобы у меня на самом деле была такая большая голова и маленький нос?» – Только и могут своими званиями кичиться, а на деле – пустоцветы, – зачем-то решил развить тему недовольства сослуживцами Фролов. – КичИться, Олег Викторович, – поправил ударение дотошный в вопросах письменной и речевой грамотности Ильин. – Ой, не умничайте. Вон, у Измайлова вообще в речи окающий диалект проскакивает. – Не обижайте мальчишку, Олег Викторович. Его и так жизнь обидела – ему с нами, великовозрастными педантами, работать приходится. Что-то мы заболтались. У Вас случайно при себе карандаша нет? Сергей, какого чёрта ты делаешь? – только сейчас Дмитрий обратил внимание на старшего унтер-офицера, который рылся в мусорном ведре, как проворный енот. – Да где же… О, вот! Что Вы спросили? – вздрогнул тот и вытянулся по стойке смирно. – Я… Ничего, – от неожиданности найденная коробка карандашей выпала у него из рук, и парень, перехватив недоумевающие взгляды сослуживцев, не придумал ничего лучшего, чем выдать: – О, Дмитрий Сергеевич, смотрите, коробочка валяется! Прямо как Ваша! *** – Эй, ты! Выпусти меня! – потребовала Аня, ударив кулаком по двери. – Во-первых, я тебе не «эй», – ответил из коридора Полонский. – А, во-вторых, прекрати буянить. – Ты не имеешь права меня запирать! Я тебе что, шавка дворовая? Ещё бы ошейник на меня нацепил! – Надо будет – нацеплю, – хмыкнул Георгий и ушёл. Аня заметалась по комнате. Плакать не хотелось. Она была не расстроена, а рассержена. С какой радости Полонский стал пытаться её воспитывать и заявлять на неё свои права? Сегодняшним вечером она, как обычно, нарядилась, накрасилась и собралась на очередную гулянку, но это обернулось криками и домашним арестом! – Если ты меня не выпустишь, я здесь всё разнесу в щепки, понял?! – снова выкрикнула девушка. Но воплощать свою угрозу в жизнь она не собиралась. Зачем? Ей же потом придётся убирать устроенный погром. Ещё немного побегав из угла в угол, Аня опустилась на колени и принялась с силой молотить кулаками по полу, вопя: – Помогите! Спасите! Меня муж бьёт! Усилия оказались напрасными, но настолько вымотали бедняжку, что она легла на кровать, свернулась клубочком и мысленно прокляла всё на свете. Ей больше не хотелось за кого-то цепляться и что-то налаживать. Даже жить не хотелось. Будто душу из тела вырвали. – Ненавижу тебя! – в последний раз крикнула она и, прикрыв глаза, стала погружаться в сон. А проснулась среди ночи от сильной опоясывающей боли. Будто живот перетянули грубой верёвкой. Аня откинула одеяло и вскрикнула, увидев пятно крови на простыне. Мысли бушевали, но она догадалась, в чём дело. Что ж, этого следовало ожидать. Ссора с Георгием, нервное напряжение и резвые танцы накануне сделали своё дело. Новый спазм заставил Аню согнуться пополам и всхлипнуть. Она помассировала живот, но это не принесло облегчения. – Егор! – позвала бедняжка и для пущего эффекта столкнула с прикроватной тумбочки незажженную масляную лампу. Упав, та создала жуткий грохот. – Помоги! Через минуту послышались направляющиеся к спальне шаги и последовавший за ними голос: – Ань, сейчас глубокая ночь. Хватит уже. Ложись спать. – Мне больно, – обмякнув на постели, простонала девушка. – Кровь… На простыне… – Не придумывай. Вот и всё. Два слова – как два гвоздя, вбитых в крышку гроба. Да и с чего бы Егору ей помогать? В эту самую минуту он становился свободным. Сразу две его главные проблемы – «несносная девчонка» и её ещё неродившийся ребёнок – погибали в холоде, страхе и одиночестве. Аня из последних сил засмеялась. Она удивлялась, насколько тяжёлые судьбы у мамы, папы, Беллы и Модеста, а получилось так, что самая тяжёлая судьба – у неё самой. Ничего и никого не увидела, очень рано осиротела и очень некстати пристрастилась к алкоголю и гулянкам. Связалась с любовником своей покойной матери, и вот теперь уходила, не дожив и до двадцати лет. Нестрашно. Все мучения, страдания, истерики и слёзы останутся позади. А впереди лишь пустота: необъятная, неизведанная и такая манящая. Аня почти потеряла сознание, как вдруг услышала скрип двери. – Ань, если хочешь, перебирайся в мою спальню, там теплее. Ань? Что с тобой? Георгий подошёл к постели, увидел кровь и, поняв всё, ненадолго застопорился. Ребёнок… Тот самый ребёнок, которого он не хотел. Аня теряла его. – Егор, – прошептала страдалица. – Мне холодно, – и вдруг красивые, похожие на крылья какой-то экзотической бабочки, глаза безвольно закатились. Он так и будет стоять? Просто сжимать кулаки, шумно дышать и ждать, что будет дальше? Неужели она настолько ему безразлична? Но Георгий вдруг накинул на неё одеяло, подхватил на руки и вынес из комнаты. – Сейчас, Анютка. Потери. Аня прижалась к нему, как желторотая пташка, которую вытащили из грязной лужи и отогрели в ладонях. А, положив руку на чужую грудь, вздрогнула; сердце Георгия колотилось быстро-быстро, как поршень в паровой машине. Он боялся… Боялся за неё. – Потери, родная, потерпи. Всё будет хорошо, – шептал мужчина, пальцами свободной руки перебирая её волосы. – Мы выйдем на улицу, и я найду извозчика. – Прости меня, – попросила Аня. Слёзы чертили дорожки по её измождённому лицу, на языке ощущался металлический привкус. – Я не должна была так себя вести. Это был протест. Мне просто было обидно… Что я тебя люблю, а ты меня – нет. – Я люблю тебя… Люблю, – выдохнул Полонский и отвёл взгляд в сторону, боясь, что она заметит слёзы и слабость на дне его чёрных дьявольских омутов. Он говорил правду. Не врал о своих чувствах. Он её любил. Любил, чёрт возьми! Мерзавку, стерву, истеричку, распутницу такую! Это глупо! Несправедливо! Чёрт знает, за что! Наверное, виной всему был их первый поцелуй. Тогда они словно отравили им друг друга… *** – Что происходит в поместье? – спросила Изабелла у брата ранним утром, когда тот учил сына писать и пил кофе. – Что ты имеешь в виду? – лениво уточнил Модест. – Кирилл ходит как в воду опущенный, остальные прислужники на взводе, ты постоянно задумчив и перестал уделять внимание своей беременной жене. Как это понимать? – Тебе кажется. Владик, как успехи? Почему у тебя буквы такие кривые? Так дело не пойдёт. Смотри, как нужно. – Ты меня за дуру держишь? – разозлилась Белочка. Больше всего на свете она желала узнать, что творилось в голове у родственничка. Пока она совершенно не понимала его поведения и мотивов. Зачем он позвал их с Калерией в Петербург и сообщил о беременности Алёны в торжественной обстановке, если эта новость не оказалась для него радостной? Зачем вообще принял Алёну обратно, если остыл к ней? Почему стал так много времени проводить с Кириллом? – Вы с Никольским строите козни против дедушки? – предположила девушка. – Хотите разлучить его с Натальей? Не молчи! – Зачем ты при Владике озвучиваешь всякие глупости? Но малышу не было дела до взрослых разговоров. Он просто наслаждался времяпровождением с папой и звуками его голоса. – Тебе-то самой нравится его идея женитьбы на какой-то посторонней крестьянке? – Модест отложил письменные принадлежности, пересадил сына на другое колено и приготовился к недолгому, но трудному разговору. – Почему посторонней? Они давно знакомы. Мне кажется, если он принял твою Алёну, то и тебе стоит принять Наталью. Это будет справедливо. – «Я бы послушал, как бы ты пела про справедливость на моём месте! – мысленно засмеялся Модест. – Тебе-то о наследстве беспокоиться незачем. Живёшь как у Христа за пазухой». – Сестрёнка, не лезь в мои дела, хорошо? – вслух попросил он. – Они для тебя слишком серьёзны. Сиди дальше в своём маленьком мирке из грёз, книг и картин. – С радостью, братец. Только когда дедушка снова на тебя разгневается и выставит за дверь, не нужно плакать у меня на груди и уповать на помощь моего мужа. – Не выставит. Я об этом позабочусь. – Своими руками всё рушишь. Ладно, я пойду к Калерии. А через полчаса в спальню зашёл Кирилл и сделал то, чего Модест совершенно не ожидал, – бухнулся ему в ноги и поцеловал руку. – Что на тебя нашло? – опешил аристократ. – Со мной можно вести себя проще. Мы же друзья. – Мне удалось убедить Константина Борисовича отсрочить свадьбу, – сообщил Никольский. И если бы его эмоциональная чувствительность была выше, он бы непременно разрыдался. – Правда? – Модест улыбнулся, но как-то… Смутно. Он снова начинал подумывать, что зря всё это затеял. Но отступать было поздно. Уже даже Кирилл воодушевился и перестал корчить из себя моралиста. – Да, теперь у нас гораздо больше времени для осуществления нашего плана. – Как тебе это удалось? Что ты ему наговорил? – Сослался на тебя. Дескать, тебе будет проще принять его женитьбу через месяц-другой, а ещё лучше – через полгода. Он тебя очень любит. Я думаю, тебе будет под силу даже уговорить его бросить Наталью. Только делать это нужно издалека, ненавязчиво и тактично. – Пока я буду разводить тактичность, Наталья всю усадьбу к своим рукам приберёт. Владик, – Модест наклонился к сыну и стал перебирать его маленькие пальчики. – Не говори прадедушке о том, что слышал здесь, хорошо? Не предавай папу. – Не скажу, – пообещал мальчик. – А что с соблазнением, Кирилл? – Ради всего святого, не требуй от меня невозможного! Наталья на меня не поведётся. Мы слишком хорошо друг друга знаем. Да и потом, я – всего лишь прислужник, а Константин Борисович – знатный дворянин. Да, я моложе и симпатичнее, но это всё равно небо и земля! Может, сам попробуешь? – Думай, что говоришь! Я женатый человек! Иногда Модест думал, что был бы не прочь завести любовницу. Просто ради встряски и новых эмоций. Но понимал, что это несбыточно, ведь он всегда на виду у дедушки, сильно ограничен в свободе перемещений, да и Алёна очень быстро обо всём догадается. А он не хотел снова терять её. Ни при каких обстоятельствах. – На днях приглашу в поместье учителя для Владика. Нарочно выберу кого-нибудь помоложе, покрасивее и пообщительнее. А дальше дело за малым, – нашёлся молодой человек. – Ой, не нравится мне это! – начал было Кирилл, но тут в комнату вбежала Алёна и безо всяких церемоний упала мужу в ноги. – Алёнушка! – удивился тот. – И ты туда же?! Да что с вами сегодня? Владик не выдержал и засмеялся. – Модесточка, мне плохо! – пожаловалась девушка. – Меня очень ранит твоё поведение: ты не уделяешь мне внимания и уходишь от разговоров. У меня пусто в душе и тяжело на сердце. – «Одни эгоистки кругом! – разочарованно подумал Модест. – Что Белка, что Алёна. «Мне плохо» – и хоть весь мир пополам тресни! А кому здесь хорошо?! Мне? Кириллу? Прислужницам? Обе как сыр в масле катаются, постоянно в тепле и добре, а плачутся посильнее Ярославны!» – Алёна, хватит, – промолвил он. – Я обескуражен новостью о свадьбе дедушки, поэтому веду себя странно. Но ты тут ни при чём. Я по-прежнему тебя люблю. – И как долго ты будешь обескуражен? Меня съедает душевная боль, я не могу избавиться от ощущения собственной ненужности. Мне хочется, чтобы у нас всё было как раньше. – «Меня ранит», «меня съедает», «мне хочется». Я, я, я! Заладила! А обо мне здесь хоть кто-нибудь подумал? Спросил, чего я хочу? – И чего же ты хочешь? – полюбопытствовал Кирилл. – Чего, чего. Перестать пить пустой кофе, – заявил аристократ и несильно ударил кружкой по столу. – Принесите мне пирожные! *** – Дмитрий Сергеевич! Подполковник обернулся на голос. К нему подошёл Беркутов. – Доброе утро, Владимир Витольдович. Чем обязан? – Точно доброе? Вы проверяли? Чем докажите? – Ну, понятно. Выкладывайте, что случилось. – Ваш любимчик сегодня пришёл на службу в пьяном виде! – Мой… Кто? У меня никогда не было любимчиков. Вы имеете в виду Сергея Измайлова? – Надо же, как Вы догадливы! – Он просто мой сослуживец. И Ваш, между прочим, тоже. Я за него не отвечаю и не имею никакого отношения к его развлечениям и ошибкам. – То есть, Вы не примите меры? – Бросьте. Какие меры я должен принять? Поставить его в угол коленями на горох? Лишить сладостей на неделю? Если сильно пьян, пусть отправляется домой и проспится. Думаю, с каждым в молодости хотя бы однажды случалось что-то подобное. Будьте снисходительнее. Беркутов проворчал что-то вроде: «Со стеной разговаривать и то проще» и пошёл своей дорогой. А Дмитрий Сергеевич отправился на поиски бедового товарища, которые оказались непродолжительными. Измайлов сидел в коридоре прямо на полу, с бутылкой вина в руке, и никак не отреагировал на приблизившегося наставника. – Сергей, вставай, – попросил Ильин. – Пол холодный, заболеешь. Пойдём в кабинет. Зачем же ты напился в начале рабочего дня? – Оставьте меня, – апатично ответил Измайлов. Он смотрел таким взглядом, что Дмитрию стало не по себе. Глаза у него были словно стеклянными. Хрен поймёшь, из-за чего; может, слёзы, может, последствия выпитого, а может пылинка попала. – Послушай, если у тебя случилось что-то серьёзное, я имею право знать. – Помните, как я однажды в порыве гнева сказал, что Вы – самый ужасный человек в моей жизни? – парень отхлебнул из бутылки. Вино растеклось на языке кисловатыми виноградными нотками. – Теперь я окончательно в этом убедился. – И в чём же я перед тобой провинился? – Меня бросила Ксения, – сообщил Сергей. – Ксения? Это… А! – Дмитрий почувствовал себя полнейшим идиотом. Откровенно говоря, он уже забыл и об этой девушке, и об авантюре, в которую впутал сослуживца. Весь погряз в делах и заботах о супруге. – Она выходит замуж за давно влюблённого в неё дворянина. Скажете, что Вы ни при чём? Но ведь если бы не Вы, я бы её не знал! – Ничего не понимаю! У вас же до романтических отношений дело не дошло. Вы просто гуляли и общались по выходным. Ты говорил, что она тебе совсем не нравится. Тогда почему так отреагировал? Всё-таки проснулись чувства? – Да какие чувства! – взвыл Измайлов. Кто бы мог подумать, что его наставник глуп как пробка? В этом «я ничего не понимаю!» – его главная проблема. Просто застегнувший душу на все пуговицы чурбан, на уме у которого – только служба и околофилософские рассуждения. А, ну ещё Белочка. Что ни заявление – то Белочка! Не мысли, а сплошная беличья каша в голове! – Просто она в очередной раз заставила меня убедиться в собственной никчёмности. Не смотрите так. Не надо… Ну да, я – никто. У меня нихрена нет и уже не будет. Меня даже от службы неоднократно хотели отстранить. Много лет назад от меня ушла невеста, а ещё я до сих пор делаю две ошибки при написании слова «норовит» и не могу избавиться от дурацкого окающего диалекта. Смешно, да? Позорище, – Измайлов отставил бутылку подальше. Он понимал, что уже близок к «смертельной» дозе, а валяние на полу родного корпуса в его планы не входило. – И звуков выстрелов я боюсь, и смех у меня отвратительный… – Смех-то… Вроде нормальный, – заметил Дмитрий Сергеевич. – Я всегда завидовал Вам, потому что Вы – весь такой идеальный, успешный, смелый, сильный, умный и порядочный. А я Вам в подмётки не гожусь. – «Какая же у него каша в голове!» – с сочувствием подумал Ильин. – С чего ты всё это взял? В чём мой успех, Серёж? Мне идёт пятый десяток, но у меня нет ни друзей, ни детей, ни нормальной семьи. Я полностью зависим от девушки, которая никогда не питала ко мне сильных чувств, и каждый день ссорюсь с сослуживцами. Что мне принесли мои смелость, сила и порядочность? Чего я добился, кроме множества орденов и медалей, которые мне не нужны? Что нажил, кроме болезней? – Вы так легко об этом говорите! – А чего мне напрягаться? Я – не ты, у меня нет злопыхателей, которые обо мне постоянно судачат и норовят сглазить, – мужчина улыбнулся: мягко, с блеском в глазах, чуть сощурившись. – В том, что моя жизнь сложилась именно так, а не иначе, виноват только я. Нашёл, кому завидовать! Помнишь заповедь «не сотвори себе кумира»? – Это белая зависть, Дмитрий Сергеевич. Не подумайте дурного. На протяжении долгого времени Вы были единственным, кто меня поддерживал, обращал на меня внимание и подталкивал остальных помочь мне… – Да перестань, – попросил подполковник. – Я не должен был тебя в это впутывать. Просто… – «просто ты так зациклился на Белочке и на боязни её потерять, что из умного, отважного и добропорядочного мужчины превратился в юродивого мальчишку», – додумал он. – Я не обижаюсь, – в глазах у Серёжи сверкала почти собачья преданность. Казалось, если бы Дмитрий Сергеевич попросил его сделать его что-то совсем из ряда вон выходящее, он бы без раздумий согласился. – Но не подходите ко мне пару дней, хорошо? – Конечно, – на этот раз Ильин улыбнулся в пол силы. На душе у Измайлова потеплело, хотя в самом начале разговора он очень хотел ударить своего бравого товарища по лицу. Чтобы не повадно было! Нечего его использовать! – Только впредь не напивайся. *** Сегодняшним утром Наталья Крахмалёва осознала, что боится ходить по коридорам усадьбы без сопровождающих. Уж слишком много недоброжелателей у неё появилось; от завистливых прислужниц до злого Модеста Владиславовича. Несмотря на своё неблагородное происхождение и необразованность, она не была глупой, поэтому понимала, что со стороны их отношения с господином впрямь выглядели неприлично. Даже для нейтрально настроенных жителей имения она была авантюристкой, позарившейся на чужие деньги и дворянскую фамилию, но не простой влюблённой девушкой. Чего уж говорить о Модесте, который, как догадалась Наталья, боялся потерять наследство. Наталья не могла назвать их чувства с господином неземной любовью. Они просто друг другу понравились и как-то спелись. Она готовила ему мягкие вафли и кофе без сливок, а он рассказывал ей о красоте Тадж-Махала и сентиментализме в русской литературе. Она лечила его от мигреней и простуд, а он заново учился играть на клавесине, зная, что ей это очень нравится. Она получила щедрого и доброго покровителя, а он – красивую и молодую женщину рядом. Свадьба была инициативой Натальи. Ибо негоже ей, воспитанной и порядочной, ходить в любовницах. Крестьянку-бесприданницу Алёну Кузнецову, значит, взяли в законные супруги, а она чем хуже? Непродолжительное время Наталья встречалась с Константином украдкой, но после намекнула: либо мы узакониваем отношения, либо прекращаем это всё. Понимала, что в ответ на такую наглость барин мог выгнать её из поместья, но даже это было лучше, чем дальнейшая жизнь во блуде. Но Константин Борисович пошёл навстречу своей возлюбленной; кроме того, сказал, что ему понравилась её принципиальность. Даже некоторые дворянки были готовы спать с ним без всяких обязательств, а она, Наталья, – простая девушка из деревни, а такая умница! Как поняла Наталья, Константину было нужно обыкновенное спокойствие. После смерти сына он только и делал, что варился в каверзах внука и его компании, и очень от этого устал. Если ему каждый вечер будет подносить кофе и желать сладких снов миловидная и ласковая жена, он станет самым счастливым человеком на свете. А что до любви, то Наталья сомневалась, что Константин вообще когда-то кого-то по-настоящему любил. Молодой женщине была нужна хотя бы одна союзница. Сначала она видела её в Алёне, но позже поняла, что эта пигалица, несмотря на статус жены господского внука, ничего в поместье не решала и не имела своего мнения. Просто златокудрая птичка на тоненьких ножках. А вот старшая сестра Модеста Владиславовича – совсем другое дело. Эта девушка не выходила из мыслей Натальи уже несколько дней кряду. Да, Изабелла – всего лишь гостья, но что-то подсказывало Наталье, что если она с ней подружится, всё изменится в лучшую сторону, и её никто не тронет даже после того, как аристократка уедет обратно в Москву. Хрупкая и тоненькая девочка-веточка, овеянная аурой нежности и женственности, обладала необъяснимым даром влияния на всех и каждого. Охочие до сплетен прислужницы с упоением пересказывали друг другу, как вся мужская половина усадьбы, за исключением Константина Борисовича и Модеста, упала к ногам Изабеллы Владиславовны, стоило ей только зайти в зал, как она заткнула дедушку одной фразой и как усмирила брата одним взглядом своих иконописных глаз. Кирилл Никольский назвал её «дамой неописуемой красоты», а один из гостей Константина Борисовича сказал, что готов возвести храм в её честь. В ней было что-то такое, чего не было больше ни в ком на свете. И Наталья догадывалась, что дело здесь не только в ангельской внешности, но и в мощной энергетике, которую Белла, по словам Модеста, переняла от «своего сильного и смелого мужа, который её так любит, что сказать страшно! Жить без неё не может!» – «Да, она очень красива, – думала Наталья, двигаясь по длинному коридору к нужной комнате. – При первом взгляде на неё даже я потеряла дар речи. Представляю, что было бы, если бы она жила здесь постоянно! Мужчины бы каждый день устраивали из-за неё побоища! Её вообще лучше держать подальше от других людей. В каком-нибудь музее под табличкой: «Так выглядит шедевр. Трогать руками запрещено!» С такими мыслями она постучала в двери спальни. – Войдите, – раздался нежный голосок оттуда. – «Фух, не ошиблась», – с облегчением подумала крестьянка и вошла. Изабелла сидела на кровати и изучала какую-то книгу. На ней был чёрный шёлковый халат, делающий её похожей на летучую мышь. Он идеально облегал её фигуру и открывал лишь бледную шею и острые ключицы. Распущенные светлые волосы струились по острым плечам. – Оу, – хмыкнула дворянка и вздёрнула бровки. – Наталья? Чем обязана? – Я… – Наталья даже растерялась. Что ей здесь нужно? По дороге она, казалось, успела в мелочах продумать их диалог. А сейчас её будто кислорода лишили. – Я хотела поговорить с Вами. – Можно на «ты». Ты ведь теперь член нашей семьи, – уголки губ Беллы приподнялись в еле заметной улыбке. – Проходи, садись. – Спасибо, – пролепетала Наталья. Благодарность прозвучала не так, как она себе представляла. Да всё, чёрт возьми, было как-то не так! – «О чём нам разговаривать? – подумала Изабелла. – Зачем она сюда притащилась? Ни минуты покоя! Ходят, надоедают, расспрашивают… Пропадите вы все пропадом! Завтра же уеду домой!» – Как ты себя чувствуешь? – спросила крестьянка и сразу мысленно обругала себя дурой. Ответ на её вопрос был написан на грустном и уставшем лице господской внучки. – Знаешь, я очень рада, что мы познакомились. Долгое время я знала о тебе только благодаря рассказам Константина Борисовича. Почему ты так редко сюда приезжаешь? – Плохо переношу дальнюю дорогу, – ответила Белочка. Ха-ха! Да если бы не Модест, она бы здесь вообще не появлялась. Зачем ей сдались эти интриги старого двора? – Жаль. Мне бы хотелось почаще с тобой видеться. Ты кажешься мне очень интересной. А ещё я вижу, что ты, в отличие от Модеста, не желаешь мне зла. – Модест тоже не желает. Он безобиден, но если ты вправду собираешься стать женой нашего дедушки, я настоятельно советую тебе с ним подружиться. – Не подскажешь, как это сделать? – Для начала попробуй ему что-нибудь подарить. Он очень падок на украшения и наряды, – посоветовала Белла, сделала глоток чая и вдруг почувствовала тошноту. Да что такое! Эти чёртовы проблемы с желудком точно вгонят её в гроб до тридцати лет! Ничего не объяснив собеседнице, она пулей вылетела в коридор, добежала до ванны и склонилась над раковиной, засунув два пальца в рот. Вот и всё. Единственная радость за два минувших дня в виде завтрака – блинов с мёдом и ягодами – вышла из больного тела. Головокружение. Темнота. *** Запах спирта и примочек. Испуганные глаза брата и сестры. Кровать. Бьющий по зрачкам свет. Туман в голове. Она вроде спала, а вроде и нет. Но потеря сознания без особой причины – это явно что-то новенькое. Спасибо недоеданию. Белочка была бы рада нормализовать своё питание, но… Как? Она не ела, потому что её тошнило. А тошнило её, потому что она не ела! – Белка, как ты? – взволнованно спросил Модест, опустив на лоб старшей сестры свою прохладную ладонь. – Всё нормально. – Всё нормально было, когда я контрабандным пойлом отравился. А ты у нас – создание очень изнеженное, за тобой глаз да глаз нужен. Вот, выпей. Это лекарство от тошноты. – Не стоит, я хорошо себя чувствую, – Изабелла попыталась встать, но почувствовала знакомое головокружение и легла обратно. – Белочка, будешь яблочко? – предложила Калерия. – Оно немытое, – испугался Модест и забрал фрукт из рук младшей сестры. – Дмитрий Сергеевич говорил, что все фрукты для Белки нужно предварительно обдавать кипятком. – Перестань, – попросила Белочка. – Что за глупость? Я же не тяжелобольная! – Да, но если с тобой что-нибудь случится, твой муж нас всех с землёй сравняет. Мне проблемы не нужны. Поэтому пей лекарство и отдыхай, а через полчаса тебе принесут овсяную кашу на молоке. Белла закатила глаза и подула на разгорячённый лоб. Прядки волос взметнулись вверх, стало легче, но ненадолго. Сказать, что эта забота стояла ей поперёк горла – значит, ничего не сказать. Большинство женщин мечтают о надёжном и безразмерно любящем супруге, за которым они будут как за каменной стеной. Но они не учитывают одного факта – эта стена оградит их не только от проблем и невзгод, но и от всего остального: от друзей, от самореализации, от новых впечатлений и эмоций. От свободной и насыщенной жизни. Быть той, кого любят до беспамятства, и играть роль певчей птички в золотой клетке или чудесного цветочка в шикарном саду – хорошо лишь до поры до времени. В один «прекрасный» момент ты задумываешься над происходящим и осознаешь, что ничего из себя не представляешь. У мужа – работа, увлечения, друзья и своя жизнь, а у тебя – уйма подарков, упущенные возможности, забытые стремления и тотальное непонимание: «что я буду делать, если он уйдёт? Или если с ним что-нибудь случится? Я ведь без него шагу ступить не могу!» Изабелла не злилась на Дмитрия. Ева обращалась с ней точно так же. Да и для родителей она была крохотной бабочкой с хрупкими крылышками, которую никто не смел тронуть. Может, она сама виновата: не сумела правильно себя поставить, показать свой характер. Да чего уж теперь? – О чём с тобой говорила Наталья? – спросил Модест. – Мы не успели поговорить. Мне резко стало плохо, – ответствовала сестра, глядя на толстое оконное стекло, через которое застенчиво пробивались солнечные лучики. – Вот стерва! Захотела втереться к тебе в доверие! – Почему ты так реагируешь? – Потому что я её ненавижу! – Боже, да по какой причине ты её ненавидишь? Что такого ужасного она тебе сделала? Тот разрыв с Алёной очень дурно на тебя повлиял. Ты озлобился на весь женский род. – Чепуха! – Ты теперь на дух не переносишь, когда женщина начинает что-то решать, делать и высказывать своё мнение. Пока рядом с дедушкой был Кирилл, тебя всё устраивало. Но вдруг появилась вероятность, что часть власти перейдёт к женщине, и тебя от этого вывернуло наизнанку. Успокойся, Модест, – Белле стало жаль брата. Она видела, что он извёлся дальше некуда. Наверное, уже забыл, когда в последний раз спал спокойно. – Буду откровенна, я тоже не в восторге от решения дедушки. Мне кажется, что играть свадьбу в его возрасте – нелепо. Лучше бы он уделял побольше внимания правнуку и почаще ездил в храм, ставить свечки за упокой душ сына и невестки. Но последнее слово всё равно останется за ним, понимаешь? Ты не сможешь на него повлиять. – Не смогу, говоришь? Как бы не так! – засмеялся Модест. Глупенькая Белочка. Она всегда его недооценивала. – Отстань от них! Живи своей жизнью! Займись своей семьёй! У тебя маленький сын и беременная жена, а ты, прости за выражение, ерундой маешься. Но Модест знал, что не отступит. А Белочка знала, что на днях вернётся домой. *** Аня сжимала одеяло тонкими пальцами и улыбалась. Она давно не чувствовала себя такой счастливой. Её хотелось жить. Дышать. Чувствовать. Георгий сидел рядом и гладил её по голове. – Зачем ты это сделал? – спросила девушка, заглянув в его лицо. Этот разговор назревал слишком долго; с того самого дня, как у неё едва не случился выкидыш. – Ты мог сказать доктору, что нам не нужен ребёнок, – продолжила она. – Мне бы сделали чистку, и нас бы более ничего не связывало. Ты бы разом избавился от всех своих проблем. Ту сцену она запомнила в мельчайших подробностях. Полупустой коридор богоугодного заведения, шум ветра за окном, седовласый мужчина в очках с круглой оправой и его реплики: «У Вашей подруги угроза выкидыша, но мы можем помочь», «Вы хотите сохранить плод?» Сама Аня тогда лишь осматривалась вокруг глазами побитой собаки, потому что знала – последнее слово останется за Георгием. За мужчиной. Так было всегда. Она – слабое звено и не вправе лишний раз открывать рот. А потом разрыдалась, потому что страх и обида достигли своего апогея. Она всегда боялась боли, крови и операций. Хотя роды – тоже, мягко говоря, неприятный процесс. Ещё неизвестно, что хуже! В тот миг, когда Аня мысленно молила Всевышнего о своей смерти, Полонский открыл рот, чтобы озвучить решение: – Да. Мы оставим ребёнка. Четыре слова поразили будущую маму в самое сердце, и она уткнулась в руку возлюбленного, как прирученная ласковая кошка. Время шло, Аня восстанавливалась. Сегодня Георгий забрал её домой, и тут её ждал очередной сюрприз: в комнатах был идеальный порядок. Ни соринки, ни пылинки. И огромный букет цветов на столе. Аня не верила своему счастью. Разве такое могло быть? Её душевные раны словно полили мёдом. Но… Надолго ли? – Я увидел, что этот ребёнок для тебя очень важен, – ответил Полонский. – И убить его… Обидеть тебя, – он зажмурился до боли в глазах, – я не смог. – А тебе он по-прежнему не нужен? – задала новый вопрос Анюта. Она понимала, что нарушала идиллию, но решила расставить все точки над i. Лучше сейчас услышать горькую правду, чем дальше теряться в догадках. Георгию стало больно; словно внутренности узлом скрутились. Всё верно. Для него ничего не изменилось. Он не хотел становиться отцом, и был бы очень рад, если бы Аня нашла сердобольного парня, готового взять её, беременную, под своё крыло. – Анют, тебе необходимо спокойствие. Давай отложим все серьёзные разговоры на потом? – Егор, – Аня положила руки на живот, будто пытаясь защитить своего будущего малыша от всех невзгод. – Я хочу определённости. Сейчас я нахожусь в подвешенном состоянии. Я тебе не жена, не невеста… Я даже не знаю, что с нами будет после родов. Ты не даёшь чёткого ответа ни на один из моих вопросов. Полонский снова почувствовал себя отъявленным мерзавцем. Чувства Ани были донельзя просты и понятны, наверное, любому человеку. Какой нормальный мужчина скажет своей беременной женщине: «Посмотрим, что будет дальше? Не хочу загадывать». Мерзость! – Ты до сих пор сомневаешься, твой ли это ребёнок? Егор, я бы не стала о таком лгать! – Я верю тебе. Успокойся. Ты останешься со мной. Ты – моя возлюбленная. Никто больше мне не нужен, – о свадьбе Георгий всё-таки решил не говорить. Ну не представлял он себя женатым! – Правда? – Аня не могла осознать… Такие важные слова – и все ей? – Правда, – утвердительно кивнул Полонский. Она обняла его со слезами счастья на глазах. Он обречённо повесил голову. *** Когда Белла и Калерия приехали в Москву, Дмитрий Сергеевич был на службе. Сидя в усадьбе, Белочка рассматривала купленные для мужа подарки и с ужасом осознавала, что хотела в первую очередь встретиться не с ним, а с Ксюшей. Это было неправильно, глупо, смешно. Но это было так. Они очень давно не обнимались, не смеялись, не обменивались новостями... Их последнюю встречу испортили Дмитрий и Измайлов. Чёртовы мужчины! Наплевав на всё, Изабелла решила наведаться к подруге до возвращения мужа. Просто чтобы сказать, что она её не забыла и не хочет переставать общаться. Наверное, чувства всё-таки взяли верх на разумом. Хоть она и корчила из себя счастливую жену, симпатия никуда не делась. К четырём часам дня Изабелла подъехала к усадьбе актрисы. На её счастье, та оказалась дома: сидела во дворе в компании одной из своих служанок и читала книгу. На появление Изы она отреагировала неоднозначно: хмыкнула, полуулыбнулась и в качестве приветствия лишь кивнула головой, удержавшись от объятий. – Ксюша, я очень рада тебя видеть, – сказала гостья, мазнув взглядом по чужим покатым плечам, белым рукам, роскошным украшениям и узловатым пальцам, которые сжимали томик стихов Ивана Баркова с пометкой «для взрослых». – Могу сказать то же самое, – прохладно ответила Ксюша. – Где пропадала? – Ездила в Петербург, в гости к дедушке и брату. – Ааа. Ну и как там столица нашей необъятной империи? – Столица по-прежнему мрачновата, туманна и неприветлива, – Белла села рядом со своей собеседницей. – Но чертовски красива. Я привезла тебе подарок, – с этими словами она достала из сумочки небольшой бюст Фёдора Волкова. – Подарок? Интересно. А кто это? Какой-то писатель? – Нет. Фёдор Григорьевич Волков, русский актёр и театральный деятель, который создал первый постоянный русский театр. Я думала, ты знаешь. Ведь это твоя стезя. – Как-то не довелось. Но спасибо, – процедила Ксения, а про себя подумала: – «Неужели нельзя было выбрать нормальный подарок? Духи, румяна, перчатки, серёжки! В конце концов, если сама не догадалась, попросила бы брата подсказать, что он обычно дарит своим подружкам». – Да, не угодила. – Да что ты! Очень полезная вещица! Со мной на улице частенько пытаются познакомиться всякие бесперспективные и страшненькие мужчины, а этот бюст такой тяжёленький, что я могу его достать, замахнуться, и их всех как ветром сдует. Художница облегчённо засмеялась. И кто после этого скажет, что у Ксюши плохое чувство юмора? – Как твои отношения с Сергеем? – Давай про него потом, – судя по тону актрисы, молодой служитель закона интересовал её примерно так же, как Подольский пожар. – Лучше ответь, ты поговорила с мужем? – Нет, – Белла вцепилась в лавочку. Ей стало нехорошо. Хотя… Когда ей вообще было хорошо? – Ничего другого я не ожидала. И по этой причине я хочу сообщить тебе новость. Я выхожу замуж за Владимира. Он меня простил. Белла открыла рот, как рыба на суше. Сердце заныло. В глазах защипало. Да что с ней происходило?! Ксюша всё сделала правильно: одумалась, трезво оценила ситуацию и решила сочетаться браком с человеком, который был готов её до конца жизни любить, оберегать и обеспечивать. Сама Белочка всё равно не собиралась уезжать с ней в Европу. Это была совершенно абсурдная идея, заранее обречённая на провал. – Что ты молчишь? – спросила Вирджиния-Кларисса-Эсфирь. – Совсем нечего сказать? – Я рада за вас, – сквозь боль улыбнулась светловолосая красавица. Все говорят, что жалеть себя – низко и отвратительно. Возможно. Но что ещё остаётся, если ты по жизни – несчастный человек, пусть и окружённый деньгами и благами? В родителях души не чаяла, но они очень рано умерли. Еву любила, но и та последовала за ними. Вышла замуж за достойного мужчину, но почти принудительно. Наконец-то после длительного перерыва встретила свою родственную душу, но не имела никакой возможности быть с ней вместе. – Не ври, – скрепя сердце попросила Ксюша. – Я вижу, что ты расстроилась. – Да, немного, – просипела Белочка. – Что ж, тогда я кое-что скажу. Катя, уйди, – обратилась актриса к служанке. Та поклонилась и направилась в усадьбу. – Мы давно могли бы быть счастливы вдвоём. Без всяких Дмитриев, Сергеев и Владимиров. Эти мужчины не нужны ни тебе, ни мне. Я предложила тебе на рассмотрение замечательный вариант нашего совместного будущего. Но ты отмахнулась от него, как чёрт от ладана! – Ксюш, ты ведь знаешь, почему я так поступила. – Ох, сейчас опять начнётся! «Тебе хорошо, ты свободна», «у меня муж», «я не могу бросить Дмитрия», «он очень много для меня сделал», «я переживаю за младшую сестру». Тех же щей, да пожиже влей! Ты – так же свободна, как и я. Да-да, не удивляйся! Ты – не жена Генриха Восьмого, обезглавливание за супружескую неверность тебе никогда не грозило; как и забивание камнями или тюремное заключение. – Дело не в наказании! Просто так нельзя. – Да никто не знает, как можно, а как нельзя! Никому при рождении не давалась инструкция! По-твоему, лучше всю жизнь просидеть под боком у нелюбимого мужа, чем один раз поговорить с ним по душам и попросить о разводе? По щекам Изабеллы катились слёзы. Тихий плач норовил перерасти в истерику. – Не рыдай, Иза. Ты сама всё испортила. Я старалась ради нас, но усилий одного человека тут оказалось недостаточно. Теперь я буду коротать свои дни со слюнтяем, который отчитывается маме о каждом своём шаге, а ты – с чёрствым сухарём, который держит тебя в ежовых рукавицах, – по венам Ксении разливался жар. Ей до безумия хотелось дать себе полную волю и высказать художнице абсолютно всё, что она думала о её поведении. – Ксюша, посмотри на это с другой стороны. Владимир может дать тебе очень многое, а я – нет. – Да, верно. Ты ничего не можешь дать ни мне, ни кому-либо ещё. Разве что свою красивую внешнюю оболочку. Я ошиблась в тебе. Наведи порядок в своей голове, Иза. И перестань корчить из себя героиню лирической трагедии или ценный приз, который недооценён. Цена тебе – копейка. Всё, разговор окончен. На свадьбу я тебя не приглашаю. Будь счастлива настолько, насколько это возможно в твоём положении, – закончила Ксения и ушла, оставив подругу заходиться в плаче на скамейке. *** Через час Белла плакала уже дома. Её трясло, грудь разрывало от боли, и очень скоро она начала просто выть в подушку раненым зверем. Такая громкая и неконтролируемая истерика ранее у неё была, пожалуй, только после смерти отца. – Белочка, что происходит? – кричала Калерия за дверью. Она дёрнула ручку. Заперто. Плач всё усиливался. – Открой мне, слышишь?! Пожалуйста! Сестричка! К счастью, в этот момент со службы вернулся Дмитрий Сергеевич и с порога был посвящён в курс дела. Глава семьи не удивился происходящему. Это уже было закономерностью: каждый день его жены – это слёзы и мытарства, а он постоянно должен был что-то делать, чтобы ей помочь. Надоело. Если Белла постоянно плачет, она явно несчастлива. Как и он. – Мы приехали из Петербурга, всё было хорошо, – начала объяснять Калерия. – Потом она сказала, что хочет навестить подругу, и уехала. Вернулась в слезах. – Ах, вот оно что! – смекнул Дмитрий. Значит, дело было в скором замужестве Ксении. Как же всё это мерзко! Пока он в поте лица работал, вчитывался в бумаги до рези в глазах, пререкался с сослуживцами, ходил под пулями, получал ножевые ранения, пропитывался кровью, порохом и усталостью, чтобы потом купить любимой жёнушке лекарства и наряды, эта самая жёнушка втихомолку страдала по малолетней актрисульке из погорелого театра. Как он докатился до такого позора? – Белюня, открой, – попросил Дмитрий, постаравшись, чтобы его голос прозвучал строго. – Мне нужно с тобой поговорить. Ответа не последовало. – Вот чёрт, придётся дверь выламывать. – Может, не надо? – испуганно спросила Калерия. – Золотко, отойди подальше. Дмитрий Сергеевич разбежался и выломал дверь с одного удара – годы тренировок не прошли даром. Его глазам предстала печальная картина: Белочка лежала на полу, трясясь, всхлипывая и молотя кулаками по половицам. – Девочка моя! – жандарм бросился к ней, поднял на руки и понёс в сторону кровати. Злость на супругу рассеялась. Как вообще можно злиться на человека, пребывающего в таком состоянии? Изабелла сцепила руки за спиной мужа так крепко, что ему даже стало больно, и начала плакать в его плечо. Дмитрий сел на кровать. Рядом с ним опустилась Калерия. – Что с тобой? – спросила девочка, погладив сестру по спине. – Хочешь, я сделаю тебе чай? – Золотко, оставь нас ненадолго, – попросил Дмитрий. – Я успокою Беллу и позову тебя. – Хорошо, – согласилась воспитанница. Рыдания и рывки Белочки стали слабнуть. Конечно, Дмитрий не догадывался, что дело было не сколько в Ксении, сколько в сказанных оной прощальных словах. То, что другой человек назвал бы необоснованным хамством, на которое не стоило обращать внимание, ранимая художница приняла очень близко к сердцу. – Тише, милая. Тише, моя маленькая любовь, – шептал Дмитрий. – Что случилось? Кто тебя обидел? Да я его с лица земли сотру! – Я не могу… Мне очень плохо. Изабелле снова стало казаться, что она просто использовала этого сильного, смелого, великодушного и уважаемого всеми человека. Чувство вины… Тяжёлое, отвратительное и очень страшное, потому что от него никуда не деться. Ведь она почти ничего не давала ему взамен. Глаженные рубашки, начищенные запонки и отутюженные брюки? Редкие завтраки и ужины? Но он мог бы получить всё это от другой, куда менее проблемной женщины; да и сам о себе умел заботиться. Ласку и теплоту? Но она была скупа на телячьи нежности. Она просто существовала, приносила ему уйму проблем и иногда говорила: «Спасибо, что ты у меня есть». Она вправду была благодарна ему до глубины души, но… Жить-то всё равно не хотелось. Каждый день одно и то же. Каждый. Идиотский. День. Она просыпалась и засыпала с болью. Ела прошлое с утренней кашей и вечерним супом, ложка за ложкой. Проталкивала стоящие комом в горле старые потери, обиды и травмы. Носила на руках и ногах пудовые гири психозов. От неё скоро ничего не останется. Только выпотрошенные внутренности, сломанные птичьи косточки и звёзды, что когда-то были запутаны в волосах. – Ну что ты, душа моя. Посмотри на меня. Да, вот так, – руки Дмитрия легли на талию жены, скользнули вниз и задели чувствительную кожу. Белла не сопротивлялась; даже наоборот, шумно задышала и положила свои ладони сверху. Ей захотелось почувствовать себя живой и нужной. Знакомые пальцы нырнули под ткань её платья и очертили внутреннюю сторону бёдер. Девушка подалась вперёд и плотнее прижалась к мужу. Её голова по-прежнему покоилась на его плече. Сильная рука поползла выше. Изабелла закусила нижнюю губу, чтобы не сорваться, а Дмитрий не торопился переходить к чему-то более серьёзному. Гладил, распалял, возбуждал, но не более. – «Это оказалось проще, чем я думал, – отметил мужчина. – О, у неё уже и слёзки высохли». Изабелла подняла глаза и потянулась за поцелуем, который получила сразу же. Супруг поцеловал её трепетно и чувственно, желая окончательно успокоить, а после прошептал в приоткрытые нежно-розовые губы: – Давай переберёмся в другую комнату. С целой дверью. И я обязательно сделаю всё, что ты захочешь. *** – Дмитрий Сергеевич, что с Вами происходит? – спросил Арсений Петрович, сверля своего сослуживца взглядом. – Ваша работоспособность значительно снизилась, Вы не в силах ни на чём сосредоточиться… – Это заметно? – зачем-то уточнил Ильин. – Каюсь, виноват. – Да к чему мне Ваше покаяние, дражайший? Это неслыханно! Один из лучших московских служителей закона деградирует буквально на глазах! О чём Вы думаете? Дмитрий Сергеевич сделал глоток остывшего чая. Напиток лёг в желудок предательским комом и наотрез отказался рассасываться. – «Я думаю о том, что у моей жены – у моей бесконечной любви, моего источника сил и единственной радости в жизни – возможно, серьёзная душевная болезнь, – мысленно ответил он и посмотрел в окно. Там улица и дома переливались от неяркого света хрусталиками снежинок. – И мне наплевать, что происходит в корпусе». – Что Вы отмалчиваетесь? Дмитрий Сергеевич, я ведь эти претензии не с потолка беру. Я намедни слышал, как Вы общались с подозреваемым… Это тихий ужас! Если бы я не знал Вас так хорошо, то решил бы, что Вы пребывали в состоянии алкогольного опьянения. Вы еле языком ворочали! – Не смейте так разговаривать с Дмитрием Сергеевичем! – вдруг раздался звучный голос слева. Там, около книжной полки, стоял Измайлов. Дмитрий вздрогнул. Он совсем забыл о своём верном союзнике. – Как Вам не стыдно?! – злость растеклась по венам молодого жандарма, как раскалённая лава, вызвав трясучку и почти физическую боль. – Где Ваши тактичность, понимание и сочувствие? – Не вмешивайся, – попытался урезонить его Ильин. – Дмитрий Сергеевич мне неоднократно жизнь спасал! На одном из последних заданий ребёнка из-под обломков дома на руках вынес! Гимназистку у насильника отбил! Да если я все его подвиги начну перечислять, мне дня не хватит! А Вы хоть что-нибудь полезное в жизни сделали? Только и можете в тёплом кабинете сидеть и бумажки подписывать! – Сергей Фёдорович, на полтона ниже, пожалуйста, – на удивление спокойно попросил Арсений Петрович. Ему нечего было сказать в своё оправдание. Измайлов ничего не приукрасил. Все прекрасно знали, что Ильину неведомы такие понятия как «страх», «нерешительность» и «брезгливость». – Я не умаляю заслуги Дмитрия Сергеевича. Он, безусловно, герой. Поэтому мне вдвойне обидно… – Хватит вам! – выкрикнул подполковник. Он, как и прежде, не считал себя героем. Его позиция оставалась нерушимой и простой как пять копеек: «Я просто делаю свою работу. Вот кто-то выпекает хлеб, кто-то – пишет картины, кто-то – проводит операции, а я борюсь с преступностью и помогаю мирным горожанам. Ничего особенного». – Вы мне рот не заткнёте, – снова обратился Серёжа к Арсению Петровичу. – Я никому не позволю оскорблять Дмитрия Сергеевича! Он – единственный, кто всегда готов меня выслушать и поддержать. Кто верит в меня и мои начинания! Кто умеет как красноречиво молчать, так и говорить неприглядную правду! Нам всем повезло, что мы служим бок о бок с таким человеком! – Послушай, Измайлов, я не люблю, когда на меня кричат, – уже с явной угрозой прошипел Арсений Петрович. – Я сразу начинаю возбуждаться… – Срамота-то какая, – впервые за день засмеялся Ильин. – Возбуждаться, Арсений Петрович, нужно не здесь, а дома, с женой. – Да не в том смысле! Измайлов хлопнул ладонями по коленям и захохотал до слёз из глаз. – Ну вас, дураков, – сказал Арсений и, смущённый, ушёл. – Как я его? – Сергей уставился на своего наставителя в ожидании похвалы. – Двумя фразами заткнул! Но Вы, конечно, тоже отожгли. – Не ожидал от тебя такого, – ухмыльнулся Ильин. – Дмитрий Сергеевич, я хочу с Вами помириться. – А разве мы ссорились? Измайлов пожал плечами. Прямой ссоры между ними не случалось, но напряжение в общении всё-таки было заметно. – Простите, что назвал Вас самым ужасным человеком в своей жизни. Не знаю, как у меня язык повернулся! Это полная блажь, потому что Вы для меня – больше, чем любой кровный родственник. Я бесконечно счастлив просто от того, что Вы есть, и что мы живём не в параллельных, а в одном мире. Ёшкин кот, красиво сказал, правда? Даже гордость за себя взяла! – Спасибо, Серёж, – искренне поблагодарил своего далеко не идеального, но самого родного ученика подполковник. – Ты меня тоже прости. Я не должен был впутывать тебя в свою афёру. Мне жаль, что Ксения так поступила с тобой. Но не принимай это близко к сердцу. Уверен, ты ещё встретишь женщину своей мечты. На крайний случай… Вон, у нас Калерия подрастает! – Я, кстати, хотел бы её навестить, – улыбнулся Измайлов. – Думаю, ей будет приятно. – В чём проблема? Приходи сегодня к нам на ужин. Белла тоже обрадуется. А то она сидит в комнате, скучает, даже новых людей не видит, – Дмитрий допускал, что «новые люди» успели осточертеть Белочке ещё в петербургской усадьбе, но Серёжа – не нервный Модест, не придирчивый Константин Борисович и не один из чванливых прислужников, а добрый, милый и смешливый друг семьи. Может, хоть в его обществе она взбодрится? – А можно? – А почему нет? Заодно моё повышение по службе отметим. Ты ведь хотел. – Тогда я после службы зайду в торговую лавку, куплю фруктов и конфет, чтобы не идти в гости с пустыми руками, и сразу к вам. *** – Это моя последняя картина. Называется «Солнечный маскарад», – улыбнулась Изабелла, подойдя к полотну, на котором светловолосая тонконогая девочка лет десяти запускала в небо воздушного змея. – И вправду очень солнечно, – вынес вердикт Измайлов, которому при первом взгляде на картину захотелось лета, тепла и кваса из дубовой бочки. – А предпоследнюю можно увидеть? – Ой, она не получилась, – смутилась девушка. – Как «не получилась»? – Серёжа не поверил словам подруги, ведь Дмитрий Сергеевич говорил, что абсолютно все её работы – шедевры. – Это она? – спросил он, заметив, что Белочка смотрит на натюрморт с арбузом, виноградом и подсолнухами в правом углу столовой. – Очень даже красиво. Ярко, свежо, аппетитно. Кстати, об аппетите. Когда мы будем есть? За окном давно стемнело, дымный налёт теней слился в однотонное полотно. Но на дорогах и проспектах ещё можно было заметить идущих с работы, спешащих на свидания или прогуливающихся людей. А в усадьбе было очень тепло и уютно, трещали поленья в камине, пахло древесиной и предстоящим вкуснейшим ужином. Калерия играла с Герцогом, Дмитрий Сергеевич нарезал хлеб, Валентина Петровна вертелась около хозяина, задевая его ноги пушистым хвостом. – «Свинина праздничная», – прочитал Дмитрий надпись на упаковке мяса, которое сейчас дымилось на сковородке. – О, Серёж, это про тебя, когда ты приоденешься. – Что Вы ко мне прицепились? – засмеялся парень. – Не надо обижать Серёжу, – вставила своё слово Калерия. Девочка была очень рада появлению своего единственного друга в поместье, а вот Изабелла куксилась, потому что, во-первых, не понимала, что нашло на мужа; ведь он знал, что она ещё не пришла в себя после поездки в Петербург и хотела бы немного одиночества и спокойствия. Почему нельзя было пригласить сослуживца в гости, например, через неделю? А, во-вторых, её всё больше напрягала симпатия Лерочки к старшему унтер-офицеру. С самой Калерией всё было понятно, она неразумная девочка, но почему Дмитрий и Сергей этому потакали? Какими дураками нужно быть, чтобы не понимать, что Лере нужно думать об учёбе, книжках и прогулках, но точно не о без пяти минут зрелом мужчине! Но Белла знала, что никогда не озвучит свои мысли вслух по одной причине – ей надоело быть самой злой в семье. Дмитрий никогда ни на кого не кричал, всегда был мягок и милостив, Модест часто бывал дёрганным и шумным, но к сёстрам относился с добротой и заботой, а она – мегера, которая только и могла истерить, жаловаться на жизнь и влезать в чужие взаимоотношения. Белочка вспомнила мамочку и мысленно попросила у неё прощения. Нередко она, старшая дочь, тоже считала её злыдней. Папа – хороший: и отлынивать от учёбы разрешал, и спать в одиннадцать часов вечера не гнал. А мама – плохая, и у неё кучей требований и ограничений: уроки пропускать нельзя, с чумазыми дворовыми ребятами общаться нежелательно, режим дня лучше не нарушать… И только став совсем взрослой, Белла начала понимать родительницу. – Да, не обижайте Серёжу! – подхватил Измайлов. – Калерия, пойдём, поможем Дмитрию Сергеевичу. – Не нужна мне ваша помощь, – крикнул Дмитрий. – Думаешь, Серёж, я не помню, как ты на постоялом дворе решил пожарить яичницу и заляпал всю кухню маслом? Изабелла подошла к мужу и обняла его со спины, сразу почувствовав безопасность и родное тепло. И, казалось бы, всё было хорошо, но боль снова сжала её внутренности в своём кулаке. Она искала дешёвое утешение в том, кто был готов ради неё свернуть горы. Да кто она такая, чтобы так поступать с Дмитрием?! Любая другая женщина превозносила бы его паче Христа! – Сергей, а почему Вы пришли без своей подружки? – спросила Белла у гостя. Измайлов мгновенно напрягся, а вместе с ним и Калерия. Дмитрий вздрогнул и высыпал на мясо чуть больше специй, чем было указано в рецепте. – А зачем мне её сюда тащить? – начал на ходу соображать молодой жандарм. – Она ведь не моя возлюбленная. Мы просто гуляли по выходным. Да и вообще, она скоро выйдет замуж за какого-то аристократа. – И Вас это не расстраивает? – Изабелла шумно сглотнула, нервно облизнула губы и поняла, что трясётся как в лихорадке. Чёрт! Ей срочно нужно было принять настойку валерьяны. – Белюня, мне кажется, твои расспросы не очень тактичны, – заметил Дмитрий Сергеевич. – Лучше сядь за стол, я сделаю тебе чай. – Но здесь же все свои, – дворянка продолжила смотреть на Измайлова, показывая, что разговор не закончен, и она всё ещё желала удовлетворить своё любопытство. – Нет, – ответил парень, мысленно обругав Ильина за то, что тот не дал ему напутствий на случай такого развития событий. – Она мне не нравилась. – Тогда зачем Вы предложили ей познакомиться? – не отступала Белочка. Внутри у неё всё нарастало ощущение, что супруг и его сослуживец знали что-то, чего не знала она. Что она стала жертвой какой-то авантюры. Подобное девушка чувствовала, когда Ева изменила ей с Полонским. Тогда она похоронила свои «беспочвенные (ничего подобного!) страхи на глубине души, но не в этот раз. – Меня попросили, – сболтнул Измайлов, но тут же поймал на себе пробирающий до костей взгляд Дмитрия. – Кто? – уточнила Белла. У неё был хриплый голос, воспалённые глаза и неровный цвет лица. И вела она себя так, словно от ответа на этот простенький вопрос зависела вся её дальнейшая жизнь. – Я пошутил. Никто меня ни о чём не просил. Ксения приглянулась мне внешне, но характерами мы не сошлись. Вот и весь сказ. – Белюня, что на тебя нашло? – спросил Дмитрий, коснувшись шеи жены и подушечками пальцев почувствовав бешеное биение чужого пульса. – Зачем ты досаждаешь нашему гостю? Давайте поговорим о чём-нибудь более интересном. – Думаешь, я ни о чём не догадываюсь? – сорвалась Изабелла, смотря на него пронзительно-больным взглядом. В её голове крутилось одно-единственное слово: «Надоело». Все эти гости, родственники, приятели, несостоявшиеся возлюбленные… Знакомые и новые места, стены, улицы, проспекты, слова, чувства, действия. У неё не осталось сил абсолютно ни на что. – Что ты имеешь в виду? – изобразил полную невинность Дмитрий и потянулся за заваркой. У Беллы накопилось множество претензий и вопросов, но она решила не продолжать ссору; не забивать себе голову и не искать ответы, которые ещё сильнее испортят ей настроение. – Простите, но я пойду к себе, – промолвила она. – Мне нездоровится. – Изабелла, я Вас обидел? – оторопел Сергей. – Простите. Я могу уйти, только не расстраивайтесь. – Нет, нет! Вы ни при чём. Просто у меня разболелась голова. А вы отдыхайте, веселитесь, празднуйте. Только посуду потом уберите со стола. Если бы повод для посиделок был более веским, она бы осталась. Но Дмитрий сам не любил отмечать свои повышения по службе, а подарок ему она уже сделала – новый костюм и туфли. – «Что за язва! – в сердцах подумала Калерия, и её лицо из розового стало синюшно-бледным. – У нас был такой замечательный вечер, а она взяла и всем испортила расположение духа!» – Не уходи, – попросила девочка гостя. – Нашей Белочке постоянно что-то не нравится. Серёжа остался, разрезал торт и уже через десять минут увлечённо рассказывал гостеприимному хозяину, как ему в мягком месте трут штаны от новой парадной униформы, и что он не знает, как решить данную проблему. *** Изабелла сидела на подоконнике. Она так и не уснула. Смотрела на заснеженную улицу и слушала, как в столовой веселились Дмитрий, Сергей и Калерия. И зачем они звали её посидеть с ними? Они не вписывалась в их компанию. Да и вообще, никуда не вписывалась. Дмитрий зашёл в спальню в двенадцать часов ночи и сразу заключил жену в объятия, из которых ей долго пришлось выбираться, шепча: «Перестань, давай поговорим». Конечно, можно было отложить разговор до завтра, но Белла не видела в этом смысла. – Это ты подговорил Сергея познакомиться с Ксенией? – напрямую спросила она. – Я видела, как он на тебя посмотрел. – Я, – ответил Дмитрий. Во-первых, он и так о многом не говорил супруге и устал чувствовать себя лживым мерзавцем, а во-вторых, ему было интересно посмотреть на её реакцию. – Ты так спокойно в этом признался. Но зачем, Дим? – Ты сама можешь ответить на этот вопрос. – Боялся, что я уйду к ней? Но ведь ты всегда говорил, что доверяешь мне! – заявила Белочка, но внутренний голос противно усмехнулся: «Если бы он знал, как ты спала с Ксюшей в обнимку, и как вы обговаривали совместный отъезд в Европу, он бы так не говорил». – Это была подстраховка. Я понадеялся одним выстрелом убить двух зайцев: подобрать Измайлову подружку, чтобы он не чувствовал себя одиноким на фоне женатых сослуживцев, и отвадить от тебя Ксению. Но сейчас понимаю, что повёл себя глупо. – Дмитрий, ты унизил не только меня, но и своего друга. Ильин поджал губы. Да, он попал впросак. Но зачем разворачивать дискуссию? Ведь в итоге никто не пострадал: Серёжа отнёсся к произошедшему как к приключению, Ксения дала согласие на брак перспективному и любящему её мужчине, а Белюня осталась с родным мужем. – Знаешь, а ведь твои опасения не были беспочвенными, – вдруг заявила аристократка и засмеялась; громко, открыто, почти истерически. – Я хотела уехать с Ксюшей в Европу, чтобы начать там новую жизнь. – Что? – Что услышал. Она предложила, а я почти согласилась. Только не знала, как с тобой поговорить. Ксюша мне очень нравилась. И эта симпатия была глубоко взаимной. По телу жандарма прошлась внезапная дрожь, лёгкие точно опалило огнём. Он знал это. Чувствовал. Но оказался совершенно не готов услышать собственными ушами. – Теперь ты меня бросишь? – уточнила Изабелла. В её душе не было ни злости, ни обиды, ни страха. Лишь тупое равнодушие. – Подашь на развод? Дмитрию не хотелось делать ничего из вышеперечисленного. Вместо этого он положил ладонь на фарфоровое плечо возлюбленной. Белочка напряглась, потому что поняла, что сейчас он скажет что-то настолько плохое, что она пожалеет о своём рождении на свет. Хотя зачем лукавить? Она и так жалела об этом с пятнадцати лет. – Что ж, Изабелла, – Дмитрий собрал в простеньких двенадцати буквах разочарование всего мира. – Настала моя очередь высказаться. Я начну издалека. Я посвятил твоей семье около тридцати лет своей жизни. Я помогал Дарье Григорьевне, поддерживал Владислава Константиновича, присматривал за Калерией, мирил Модеста и Константина Борисовича... – Пожалуйста, не вспоминай об этом. – Успокойся, – Дмитрий Сергеевич медленно погладил чужие белокурые волосы, похожие на щупальца мёртвых медуз. Его любимая и красивейшая жена, его звездочка, упавшая в руки одинокого романтика, смотрела на него взглядом подстреленной лани. Вот до чего он её довёл, изувер проклятый! – Я тебя не ругаю, не кляну. Но, знаешь, если бы хоть один человек на свете во всех подробностях узнал, как я дрожал над тобой до и после нашей свадьбы, как оберегал тебя, успокаивал, лечил, более не замечая вокруг никого и ничего, он бы подумал: «наверное, она ему однажды жизнь спасла. Или он искупает огромнейшую вину перед её родственниками. Иначе зачем ему это всё?» Дмитрий вспомнил дни, когда перебивался с перловки на гречку и мятный чай без сахара, потому что все деньги уходили на лекарства для супруги. – «Вы от такого питания скоро ноги протянете», – шутили сослуживцы, предлагая ему булочки и фрукты, от которых он отказывался, ссылаясь на то, что «плотно позавтракал дома». Как спал по три-четыре часа в сутки, потому что ночи напролёт следил за самочувствием своей подопечной… Всё это прошло мимо Беллы. Она тогда с трудом соображала и упивалась своими страданиями по людям, которые относились к ней в сотни раз хуже, чем он. Можно ли было упрекать её в этом? Наверное, нет. Но осадок остался. – Я долгое время считал историю любви твоих родителей недостижимым идеалом, – продолжил жандарм. – Дескать, это такие отношения, до которых всем нам – расти и расти. Все прочие любови – тленны, незначительны и конечны, и только их чувства – особенные: прекраснейшие и бесконечные. А сегодня точно озарение снизошло… С чего я это взял? Подозреваю, что после таких слов ты пошлёшь меня куда подальше, но я бесстрашен, поэтому… – он набрал в грудь побольше воздуха. – Я любил тебя ничуть не меньше, чем Владислав Константинович любил Дарью Григорьевну. – Да как ты смеешь! – выражение лица Беллы стало таким, будто на её глазах свершилось неслыханное богохульство. – А теперь ближе к делу. Родители, поклонники, Ева, да и я сам настолько заморочили тебе голову рассказами о том, как ты чудесна, талантлива и неповторима, что ты потерялась, – Дмитрий не хотел опускаться до неприкрытых унижений и старался подобрать щадящие слова. – На самом деле в тебе не так много достоинств. Главным из них является красота: абсолютная, дарованная тебе свыше. Но внутренне ты – неприкаянна, пуста и злобна. Девушка прикрыла рот ладонью и вжалась в подоконник. Её растоптали абсолютно все. – Честное слово, я бы с огромной болью вырезал тебя из своей жизни и отдал другому хорошему человеку; отдал и не жалел бы, зная, что ты будешь счастлива. Но такого человека не было. У тебя был лишь я, – глухим баритоном Дмитрий буквально выстрелил ей в висок. – Кроме того, я по работе знаю, что обездоленные сиротки, будто магнит, притягивают к себе всяких садистов, думающих, что если за спиной у девушки никого нет, с ней можно делать что угодно. Изабелла угрожающе направила на мужа руку, но он мигом перехватил её и усмирительно прижал к оконному стеклу. – Перестань, дурочка. Изабелла отчаянно дёрнулась. Бить Дмитрия было бесполезно; всё равно что ивовой палочкой по скале хлестать. – Ты меня больше не любишь? – спросила она. Жандарм скользнул глазами по девичьему кроткому личику. От его бедовой жены пахло фруктовыми духами и потерянностью, а в иконописных серых глазах горели развороченные звёзды, что уже который год съедали его рассудок. – У меня никогда не будет сил перестать любить тебя, – ответил он. – Жаль, что ты не разделяешь моих чувств. *** Утро следующего дня было ни на что не похоже. Будто это и не утро вовсе, а какая-то копия, обрывок, проба. Дмитрий слонялся по кабинету, дёргал плечами, хрустел пальцами и смотрел в окно. Странно. Ночью его переполняли обида, стыд и злость. Но не на Изабеллу, а на самого себя. На то, что он поглупел и опустился дальше некуда. А утром, открыв глаза, он вошёл в это идиотское состояние: ни раздражения, ни грусти, ни бодрости, ни усталости. Ещё и солнце сегодня такое… Красное, болезненное – словно кровь христианского мученика. Мужчина поднёс к губам сигару, но понял, что у него нет сил даже на то, чтобы поджечь и раскурить её. Если бы он был знатным господином, то непременно подозвал бы кого-нибудь из своих слуг и попросил о помощи. Но у него не было слуг. Зато был Измайлов, который сидел за столом, выкладывал на тарелки пирожные и отслеживал каждое его движение с почти болезненным вниманием. – Дмитрий Сергеевич, сядьте! – взмолился Серёжа, когда подполковник снова прошёлся из угла в угол. – Что Вы как маятник! У меня уже в глазах рябит. – Серёж, можешь помолчать, пожалуйста? – Да я вообще могу уйти. – Буду очень признателен. Сергей привстал со стула, но тут же сел обратно. – Никуда я не пойду, пока Вы в таком настроении! Дмитрий Сергеевич, я всё понимаю, правда. Волноваться о жене – это святое для каждого нормального мужчины. Но не в Вашем случае. Проблемы Изабеллы может решить только сама Изабелла. Да и то маловероятно. Они – не в Вашем к ней отношении, не в её окружении, не в творчестве. Они – в её голове. – Дмитрий Сергеевич! – дверь распахнулась, и в кабинет влетел распалённый Лавров. – На Арабатской площади драка с применением холодного оружия! – Что ни день, то спаси и сохрани, – озвучил Ильин одну из своих любимых рабочих фраз; тихо и спокойно, словно ему сообщили о небольшом похолодании на улице. – Я скоро буду. – Я с Вами! – вскочил Измайлов. – Нет, оставайся здесь. Мне одному будет спокойнее. Нужно взять пистолет. Оружие было закреплено за Дмитрием на постоянное ношение, поэтому иногда он хранил его дома. Ведь его, как очень значимого и почти незаменимого сотрудника, могли вызвать на место происшествия в любое время суток. Мужчина всегда убирал пистолет в деревянный ящик, обитый железом, который сейчас и достал из принесённой с собой сумки. – Голова болит, – вздохнул жандарм, открыл ящик и… На мгновение выпал из окружающей действительности. Пистолета там не было. – Какого чёрта? – Что случилось? – осведомился Серёжа. Дмитрий Сергеевич медленно опустился на стул. Если бы он этого не сделал, то непременно рухнул бы на пол и разбил голову. Что-то поднялось к основанию черепа и упало вниз. Туман в глазах заволок остатки разума. Звон в ушах заглушил все прочие звуки, а лёгкие и горло словно залили свинцом. «Я недовольна просто тем, что живу», «я очень устала; у меня нет сил двигаться, чувствовать, разговаривать, слушать», «не могу не хочу, не выдерживаю», «мой бесценный, чудесный и самый родной человек, я знаю, что тяну тебя вниз. Без меня тебе бы жилось гораздо легче», «я до сих пор хочу быть рядом с отцом». «Потеряем мы её, Дмитрий Сергеевич. Как пить дать! Не для этого она мира!», «она вся соткана из боли. Совсем не похожа на обычных женщин», «неоспоримая красота и врождённая гениальность всегда доставляли ей только проблемы. Если бы вдобавок ко всем своим расстройствам она бы была ещё и умственно-отсталой, всё было бы намного проще», «однажды она всё равно перережет вены, спрыгнет с крыши, или пустит себе пулю в висок». – Кажется, Изабелла всё-таки решила свою главную проблему, – помертвевшими губами промолвил Дмитрий Сергеевич и закрыл лицо ладонью.