Глава Двенадцатая «Кручина»

«Когда меня спрашивают, чем я недоволен, я говорю — тем, что живу. Вот сегодня по радио сообщили о смерти де Голля. Я завидую ему». Никита Хрущёв. «Солнце ещё светит». Последние слова Софи Шоль, немецкой активистки, перед казнью.

– Всю эту кашу заварил вон тот белобрысый, – сказал высокий брюнет лет тридцати и со злостью указал на стоящего на крыльце Модеста. – Что он за человек, чёрт его дери?! – в сердцах спросил коренастый парень лет двадцати четырёх. – Люди чуть не поубивали друг друга, а ему смешно! Модест направился в усадьбу, но споткнулся, ударился носом о ступеньку и не придумал ничего лучше, чем позвать Кирилла. Тот появился через три минуты – распалённый, тяжело дышащий, в красной шапке и болтающемся на одном плече тулупе. – Что случилось, Ваша светлость? – иронично спросил он у своей главной головной боли. – Подними меня, – простонал Модест. – «Что б тебе провалиться!» – подумал Кирилл, но выполнил просьбу, а затем задал вопрос, мучивший его с самого утра: – Слушай, что за катавасия сегодня творится в поместье? – Ты про драку? – уточнил молодой дворянин. Он был бел, бледен и болен. Он смеялся, дрожал, махал руками и дёргал подбородком. И Кириллу было очень грустно смотреть на это. – Я пустил слух, что Иван отдался мужчине за бутылку вина, – заявил Модест и закашлялся; долго, мучительно, до слёз из глаз. – А потом всё свалил на Михаила. Вот они и подрались. – Боже мой! Но зачем? – Да просто так. Захотелось развеять скуку. Праздников в имении в ближайшее время не предвидеться, а так – хоть какое-то развлечение. – Модест, ты перегибаешь палку. Поразительно, неслыханно! Ты способен создавать конфликты и потасовки абсолютно на ровном месте! – Это умение передалось мне от отца, – ответил дворянин. Слово «отец» печальным осадком поднялось из груди и теплом осело на губах. – А ты завидуешь? – Завидую? Чему? – выплюнул прислужник, а потом вдруг схватил своего собеседника за полы пиджака и тряхнул так, что все брошки, браслеты и цепи на том зазвенели, как медные гривенники. – Маленький дьявол, я тобой сыт по горло! – Ты на кого руку поднимаешь?! – крикнул Модест, задохнувшись от вопиющей наглости друга. Но затем ему в голову пришла занимательная идея. Он изловчился, стряхнул с себя чужие ладони и побежал в усадьбу, напоследок выкрикнув: – Догони меня! Или я скажу дедушке, что это ты на прошлой неделе разбил его наручные часы. – Ты не посмеешь! – рассвирепел Никольский. – Лживый проходимец! Но аристократ уже скрылся в длинном коридоре, оставив после себя шлейф изысканного парфюма и эхо раскатистого смеха. – Он мне надоел, – прошипел Кирилл. Его сердце заходилось в таком бешеном темпе, что было удивительно, что этот стук не слышали все вокруг. – Клянусь, в усадьбе его больше не будет! Модест тем временем бежал по коридору, не оглядываясь и не пытаясь восстановить дыхание, и остановился лишь тогда, когда наткнулся на стоящую у стены симпатичную прислужницу. Невысокая и худенькая девчонка лет двадцати уставилась на него как на восьмое чудо света, прикрыв рот рукой, чтобы спрятать растягивающую губы улыбку. – Что смотришь? – поинтересовался парень. – Нравлюсь? – Я… – крестьянка набрала в грудь побольше воздуха. – Д-да. Нравитесь. – Вот как, – в серых глазах напротив мелькнул огонёк. – Как тебя зовут? – Катя. – Катя, значит, – Модест сдул упавшую на лицо прядь волос. – Екатерина… Красиво. Ну, моё имя ты, наверное, знаешь. Как насчёт близости сегодня вечером? – Эй, Модест! – раздался лязгающий голос сзади. – Иди сюда по-хорошему! – Упс, – развёл руками дворянин. – Прости, Катенька, мне пора, – и побежал дальше. Но не прошло и минуты, как он налетел на идущего по коридору дедушку. – «Вот чёрт! – мысленно выругался парень. – Что он здесь делает? Разве он не должен прогуливаться в саду?» – Куда ты так спешишь? Модест поднял голову. У его старшего родственника было очень грустное и серьёзное лицо. Внутренние концы поседевших бровей были приподняты и сведены к переносице, уголки рта опущены, а глаза – сужены и воспалены. – Дедушка, что случилось? – спросил Модест. Ответом ему было молчание. Дедушка не шевелился. Стоял как статуя. Лишь тяжело выпускал воздух из ноздрей. – Дедушка? Вы меня слышите? – Ничего, – наконец разлепил губы хозяин имения. – Всё в порядке. – Вы меня за идиота держите? Думаете, я не вижу, что Вы чем-то очень расстроены? – Мой золотой мальчик, я пока не готов к этому разговору, – шмыгнул носом Константин Борисович. – Дай мне собраться с мыслями. – Я не хочу находиться в неведении! Немедленно скажите мне правду! Или я впредь никогда с Вами не заговорю! – Хорошо, – сдался дедушка и накрыл своей рукой ладонь внука. Это был жест даже не поддержки, а… Соболезнования? – Только пообещай, что постараешься сохранять спокойствие. Тебе нужно держаться ради жены и ребёнка. Модест понял, что нужно готовиться к худшему, сглотнул сладковатую слюну и сжал кулаки. – Думаю, нам лучше присесть. Младший Оболенский помотал головой. Он откровенно боялся пошевелиться. В действительности перестал дышать. Каждая клеточка его тела напряглась, ожидая ужасающего известия. Дмитрий Сергеевич погиб на очередном задании? Калерия упала с лестницы и свернула шею? Изабелла… Нет, нет, нет! Сценарий с участием старшей сестры его мозг просто отказался воспроизводить. Модест не мог представить, что с Белкой что-то произошло. Дедушка медлил. – Поговорите со мной, пожалуйста, – попросил Модест. – Внук, наша Белочка ушла к родителям. – В смысле? Голова Модеста закружилась, пол под ногами будто стал мягче. Это точно происходило с ним, здесь и сейчас? Может, дедушка сказал не о своей внучке и его сестре, а о ком-то другом? – Её больше нет, Модест. Час назад я получил телеграмму от её мужа. *** «Здравствуй, мой самый близкий человек. Пожалуйста, прости меня за моё малодушие. Я очень устала от жизни и решила сделать то, что показалось мне наилучшим. Хотя это была даже не жизнь. Иссохший труп насекомого на подоконнике, старая чайная заварка на дне чашки, огрызок яблока в мусорном ведре – вот на что было похоже моё существование. Я давно не чувствовала себя молодой и не верила в какие-то улучшения. Вот так бесцельно коптить небо – это оскорбление самой себя и памяти родителей. Не вини себя, Дмитрий. Ты, насколько это было возможно, скрасил и облегчил мои последние годы. Я не помню, чтобы с кем-то улыбалась так много, как с тобой. Мне сложно подобрать слова, меня снова начинает одолевать мигрень, но я хочу, чтобы ты знал – за всё хорошее, доброе и светлое, что было во мне, я обязана тебе. Я люблю тебя, но сил бороться у меня больше нет, как и желания дальше портить твою жизнь. Без меня тебе будет значительно легче. Обними от меня Калерию, Модеста и дедушку. Они все мне очень дороги, но мне пора к родителям. И, пожалуйста, отнеситесь к произошедшему как можно спокойнее. Это мой выбор. Моё решение. Моё право. Не нужно слёз, траура и панихид. В конце концов, постоянные мигрени и болезни желудка всё равно не позволили бы мне дожить до старости. Полагаю, я теряю всего лишь десять-двадцать лет жизни. Мои незаконченные картины и сочинения можешь отдать в любую творческую организацию. Журналистов посылай к чёртовой матери. Калерию отправь к дедушке и Модесту – я понимаю, что в одиночестве воспитывать её тебе будет слишком трудно. Если встретишь Аню и Георгия, скажи им, что я смирилась с их союзом и желаю им счастья. Я бы хотела быть похороненной рядом с отцом».

Белюня.

– Дмитрий Сергеевич, журналисты окружили усадьбу, но наши сослуживцы держат оборону. Дмитрий спрятал в карман сюртука письмо, содержание которого за три минувших дня выучил наизусть, и приподнял голову. На него смотрел Измайлов – понурый, дрожащий, с покрасневшим и опухшим от слёз лицом. Измайлов? Что он здесь делал? Почему выглядел таким расстроенным? Почему разговаривал с ним слишком ласково, как с душевнобольным? Ах, да. Это потому, что Изабеллы больше не было. Больше не было… Как так? Она совсем недавно стояла на этом самом месте – маленькая, тоненькая, неоспоримо прекрасная, с огромными глазами цвета пасмурного неба. Он сказал ей: «У меня никогда не будет сил перестать любить тебя. Жаль, что ты не разделяешь моих чувств», а она печально улыбнулась, и её длинные ресницы отбросили тень на бледные щёки. Свежие, тронутые нежно-розовой помадой губы оставили тёплый отпечаток на его щеке. А теперь… Она ушла? Бледные руки с синеватыми шрамами на запястьях больше не коснутся его пропитанных запахами пороха и табака волос, белоснежные локоны не посыплются ему на грудь, шуршание невесомого платья впредь не потревожит его сон. Умерла его любовь. Умер смысл жизни. Умерли чувства и мысли. Осталась груда внутренностей и сломанных костей, обтянутых белой кожей. Что ты сделала, Изабелла? Что натворила? – Дмитрий Сергеевич, если хотите плакать, не сдерживайтесь, – произнёс Измайлов. – Нет, я не буду плакать, – ответил Ильин. – И ты не плачь. Белла бы этого не хотела. Сергей неверяще распахнул глаза. Да откуда в одном человеке столько сил?! – Вы, конечно, кремень, – пролепетал он с неподдельным почтением. В этот миг Дмитрий увидел в Серёже себя много лет назад. Вспомнил, как на поминках Дарьи Григорьевны смотрел на Владислава Константиновича и недоумевал, почему тот не плакал. Похоронил свою любимую жену, мать своих детей, и сидел как каменный, уставившись в одну точку. На секунду друг семьи Оболенских даже усомнился в искренности чувств новоиспечённого вдовца. Может, со смертью Дарьи с него словно груз сошёл? Сейчас же Дмитрий Сергеевич прикрыл глаза и мысленно попросил у Владислава прощения за свои прошлые мысли. – Белла была самой красивой, талантливой и странной девушкой, которую я когда-либо видел, – сказал он в пустоту; тихо-тихо, как неживой. – И я обожал её. Боже, как сильно я обожал её! *** Кирилл подошёл к Модесту так медленно и неохотно, что можно было подумать, что его заставили сделать это при помощи грубой силы. Никольский чувствовал себя просто невыносимо. Страх навис над ним, как огромное чудовище. Модест сидел на полу около кровати. Он был единственным, кого смерть Изабеллы привела в глубокий шок. Днём ранее прислужникам пришлось в буквальном смысле нести его в ванную и умывать холодной водой, потому что он не мог пошевелиться. Ночью он рыдал и говорил. Слишком много говорил. Даже ругал сестру на ломаном французском. Под утро ему принесли чай с успокоительными каплями, но он так и не заставил себя его выпить. – Модест, тебе нужно поесть, – тихо промолвил Никольский. – Уйди, – отозвался аристократ. – Послушай, друг… – Кирилл протянул руку и коснулся его плеча. Модест в ответ пронзительно закричал и с размаху ударил себя по лицу. От неожиданности прислужник отшатнулся и попятился назад. Молодой дворянин не прекращал истошно вопить. Его трясло, и это было похоже на предсмертные судороги. Будто он сейчас умрёт, здесь, прямо полу, от неописуемой боли, злости и обиды. – Перестань! – выкрикнул Кирилл и схватил его за воротник рубашки. Модест сильно брыкался, но мужчине всё же удалось прижать его к своей груди, вцепившись ногтями в кожу на блондинистом затылке. – Почему она это сделала?! Почему, твою мать?! – Прошу, успокойся, – взмолился Кирилл. – Если Константин Борисович услышит твои вопли, он пошлёт за доктором, и тебя исколют до состояния овоща. – Почему?! – Модесту показалось, что он превратился в попугая, который только и умел повторять одно и то же слово. – Как она посмела, Кирилл?! Никольский молчал. Что он мог сказать? Что при всех расстройствах и травмах Изабеллы такой итог вполне предсказуем? Модест и сам это понимал. – Её все любили и уважали! Все заботились о ней, поддерживали! – Модест дёргал губами в тщетных попытках успокоиться, но из его глаз по-прежнему струились слёзы. Его ранили прямо в сердце. Нарушили главную артерию организма. – Во время своего последнего визита к нам Изабелла выглядела очень слабой и уставшей, – произнёс Кирилл. – Постоянно жаловалась на жизнь, часто плакала. Я сразу понял, что она находится на пике душевного заболевания. Очень жаль, что ей не смогли помочь. – Чёртова эгоистка! – вдруг с неожиданной злостью прошипел Модест. – Вся в отца! Он вспомнил фразу папы: «Все мы когда-то умрём. Кто-то раньше, кто-то позже. Но только я думаю… Поскорее бы уже. Устал я». «Я устал» – и всё! Хоть трава не расти! «Хочу умереть» – и плевать, что будет с детьми, прислужниками и поместьем. Зачем решать проблемы, если можно навечно спрятаться от них в деревянный ящик? Разве так поступают серьёзные, умные и любящие своих близких люди?! Не зря Беллу все называли папиной доченькой. Она – точь-в-точь как отец! «Это мой выбор и моё право» – и ни одной мысли о том, каково будет мужу, брату и другим родственникам после такого страшного удара в спину! – С Белочкой всегда было что-то не так, – озвучил парень простую истину. – Она с юности была нацелена на самоуничтожение. Этим она мало отличалась от других проблемных подростков с золотыми ложками во рту. Вот только… Модест замолчал. Кирилл отвёл взгляд. Ему было неприятно смотреть на заплаканное лицо друга, на его сведённый судорогой подбородок и слипшиеся ресницы. Неужели и он так выглядел, когда оплакивал Дарью Григорьевну? – Уходить в одиночестве она не желала. Приставляя дуло пистолета к сердцу, она знала, что вскоре за ней на тот свет последует её муж. Лучший московский жандарм. Герой империи. – Погоди, ты думаешь, что… – Дмитрий Сергеевич не будет без неё жить. Икона порядочности, бесстрашия и мужества навсегда угаснет на наших с тобой глазах. Его сердце и душа – уже там, рядом с эгоистичной мышкой в розовом платьице! – Модест согнулся пополам, точно от приступа тошноты. Мысленно он проклинал весь мир и желал, чтобы земля под его ногами разбухла, а затем взорвалась и умерщвляющим дождем прилетела обратно на бестолковые людские головы. – Наблюдай, Кирилл, – прохрипел страдалец и щёлкнул пальцами; словно запустил таймер отсчёта последних дней жизни Дмитрия Сергеевича. *** «Когда я долго пишу, у меня начинает болеть голова. Но эта история короткая. Моё отсутствие в доме в день самоубийства Изабеллы навсегда останется тем, о чём я буду больше всего сожалеть в жизни. Я был потрясён, когда увидел её лежащей на кровати с небольшим кровавым пятном на груди. Казалось, в комнате ещё не успел рассеяться дым от выстрела. Я сразу бросился к ней, всё повторял: «Что ты сделала?!» Но она уже не дышала и страшно побледнела. (Вот сейчас голова заболела). Если бы на ней был корсет из китового уса и множество украшений, пуля бы не пробилась, и, скорее всего, Изабелла осталась бы жива. Но она всё предусмотрела, поэтому на ней была лишь ночная сорочка. Потом я нашёл на столе её предсмертное письмо. В нём она просила у меня прощения за своё малодушие и советовала отнестись к произошедшему как можно спокойнее. В семье Оболенских немногие дожили до зрелого возраста. Я присутствовал на похоронах родителей Беллы, они ушли друг за другом в самом расцвете сил. Но их любимая старшая дочь не перешагнула рубеж и тридцати лет. Наверное, ей сейчас хорошо и легко. Она вместе с родными людьми. А мне – очень плохо. Моя бесконечная любовь лежит в дубовом гробу, а крест рядом только подтверждает всё. Никого и ничего не осталось». – Вы ведёте дневник? – спросила у Дмитрия Сергеевича Калерия. От беспрестанного плача у неё охрип голос и пролегли мешки под глазами. – Это громко сказано. Просто решил черкнуть пару строк о своих чувствах. Изабеллу похоронили два дня назад. Всё было как в тумане и холод пробирал до костей. Константин Борисович, Алёна и Модест на похоронах не присутствовали – не успели приехать. Зато подтянулись все почитатели таланта «лучшей художницы настоящего времени», бывшие друзья Владислава и Дарьи, многие из сослуживцев Дмитрия, и даже Георгий и Аня. Последние постоянно переругивались из-за мелочей; например, из-за пятна на чёрной рубашке Полонского. Дмитрию Сергеевичу показалось, что Георгий вправду скорбел. Наверное, Белла ему нравилась. Хотя что удивительного? Она всем нравилась. Вдовец сам занимался организацией похорон, сам выбирал для жены платье в последний путь, сам нёс гроб. Он не мог сломаться. Просто не имел на это права. Ведь скоро ему нужно будет успокаивать убитых горем родственников Изабеллы, давать комментарии журналистам, а после – выходить на службу. Но главным кирпичиком, на котором держалась его нервная система, была Калерия. Видя, что он спокоен, девочка тоже мало-помалу приходила в себя. Дмитрий не стал рассказывать малышке о «том свете», рае и спасении души. Знал, что за него это сделают Модест и Константин Борисович. Жандарм объяснил всё рационально и суховато: «Белочка не любила жизнь, поэтому приняла такое решение. Нам будет её не хватать, но мы всегда будем её помнить и любить. Плакать и впадать в отчаяние не нужно – это ни на что не повлияет. В конце концов, смерти близких – естественное явление, с которым каждому рано или поздно приходится столкнуться». – Как нам жить без неё? – спросила Калерия, обратив на мужчину грустный взгляд. – Мы что-нибудь придумаем. Да, это огромная трагедия, но мы обязаны её пережить. Но верил ли сам Дмитрий своим словам? Большой вопрос. Ему было просто нечем жить. Не осталось ресурсов. Всё было пройдено, увидено, услышано, скучно, неприятно. Зачем ему быть там, где не было Белюни? Чтобы дальше служить народу и империи? Насмешникам и глупцам, которые этого не ценили и принимали его доброту за слабость? Бороться с насильниками, казнокрадами и дебоширами, которых день ото дня становилось только больше? Дмитрий ненавидел эту эпоху и этих людей. Его от всего тошнило. Да и мог ли он называть себя спасателем и защитником, если он не спас и не защитил свою главную драгоценность? Насколько же отвратительным мужем он был, если Изабелла предпочла жизни с ним пулю в сердце? Да, можно было сколько угодно говорить, что дело не в нём. Но факт оставался фактом – рядом с родителями и Евой Белле было лучше. Он изначально поступил как подонок – женился на девушке, которой это было не нужно, а впоследствии переусердствовал с заботой и запер её в золотой клетке. Не по годам умную и талантливую Белочку не устраивали отношения модели «хозяин – его ручная зверушка». Она хотела чувствовать себя самостоятельной, занятой и важной. Хотела уважать саму себя и получать уважение от других. Дмитрий мог бы брать её с собой на неопасные задания, не препятствовать её общению с новыми людьми, поручать ей работу с бумагами. Мог бы… Но не делал этого. Сейчас все проблемы казались решаемыми, кроме одной – Белюни уже не было. И никогда не будет рядом. – Когда мы снова пойдём на кладбище? – задала новый вопрос Калерия. Её тянуло к могилам родителей и сестры, будто среди них она могла найти ответы на рвущие её душу вопросы. Будь её воля, она бы сидела там целыми днями. В «боговой делянке» – тихо, спокойно, птицы пели песенки, всегда можно было поговорить с почившими родными людьми и поесть конфет. Гораздо интереснее, чем в опустевшем и опостылевшем доме. – Пока не могу сказать. Мне пора выходить на службу, – виновато ответствовал Дмитрий Сергеевич. – Иди ко мне, – попросил он, и Калерия послушно пошла в крепкие объятия. – Понимаешь, малыш, такие люди, как наша любимая Белочка, никогда не жили долго. Нам не стоит лить слёзы и держать по ней траур, потому что она сама бы этого не хотела. В нашей ситуации будет правильным просто сказать ей спасибо за то, что она была с нами, бережно хранить память о ней и гордиться. Девочка вдруг почувствовала злость к названному отцу. Во-первых, он нёс какой-то бред. Какой мужчина в здравом уме после похорон жены скажет: «Нам не стоит по ней плакать и держать траур»? Что за кощунство? Во-вторых, он сильно фальшивил. По его вздохам и мученической гримасе на лице становилось понятно, что он готов был разрыдаться в любой момент. – Я хочу в Петербург, – твёрдо заявила девочка. – К дедушке и брату. – Они скоро приедут навестить могилу Беллы, – Дмитрий Сергеевич произнёс эту фразу с сильнейшей болью в душе. Он не мог привыкнуть, что слово «могила» стояло рядом с именем его бесконечной любви. – А когда поедут обратно, заберут тебя с собой. Калерия кивнула. А если подумать, кому она нужна в столице? У Модеста – беременная жена и маленький ребёнок, у дедушки – молодая невеста. Забот и обязанностей по горло. Она – лишняя. Но ей там всё равно будет лучше. Хотя бы с Владиком поиграет и с Алёной пообщается. А здесь что делать? Сидеть в пустом доме и дожидаться Дмитрия Сергеевича со службы? Решив, что разговор закончен, Дмитрий снова принялся писать: «Выбрав для Белюни платье – шёлковое белое, под цвет волос и украшений, – я расплакался впервые за много лет. Прямо при ритуальном агенте, который в ответ сочувствующе покачал головой и принялся дальше что-то складывать на калькуляторе. Расплакался, потому что понял, что это – моя последняя покупка для жены. Наверное, вся эта ритуальная волокита нужна лишь для того, чтобы отвлечь людей от самого ужасного – от потери близких. После мне нужно было найти записную книжку Изабеллы, оповестить о случившимся всех её знакомых, пригласить их на похороны и поминки. А я не мог. Я вошёл в её опустевшую комнату и долго слушал тишину. Всё её вещи были на месте. Вот стул, на котором она всё время сидела, когда писала мемуары и повести, вот кружка, из которой она пила свой любимый ароматный чай, вот плед, что ещё три дня назад лежал на её плечах. Наш щенок сидел у дверей, скулил и ждал хозяйку, которая уже не придёт. Я не мог его успокоить. В горле стоял ком. И вдруг совершенно без причины открылась дверь шкафа. Мистика, не иначе. Я подошёл к нему, заглянул внутрь. Там лежало постельное белье, под слоями которого я нашёл большую упаковку сильнодействующего снотворного. Несложно было догадаться, зачем Белла её хранила. Она задумала всё это не сейчас, а много лет назад. Но в последний момент решила, что пистолет будет эффективнее. Не знаю, как я теперь буду служить. Отныне оружие ассоциируется у меня только с самоубийством жены». Дмитрий уткнулся лицом в свободную ладонь. Слёзы в уголках глаз быстро впитались в кожу. Нельзя рыдать при ребёнке, чёрт побери! «Похороны прошли быстро. Согласно последней воли Белочки, по ней не устраивали панихиду. В гробу она лежала с невозмутимо нежным, обезоруживающе безмятежным выражением лица, как будто просто спала. Я распорядился захоронить её рядом с родителями и написать на надгробии: «Нет сил перестать любить тебя». (Голова скоро совсем разболится) Когда я шёл с кладбища, меня обступили журналисты. Газеты вышли с бледными и сухими заголовками: «Умерла дочь Владислава Оболенского – актёра, известного по роли Гамлета, Принца датского», «Ушла из жизни известная художница, жена жандарма Ильина Дмитрия Сергеевича», «Последние часы у гроба Изабеллы – близкой подруги певицы Тайловой Евы Андреевны». Они даже не хотели называть Беллу по фамилии-имени-отчеству. Словно чего-то боялись. Возможно, это из-за того, что она самоубийца. Не знаю. Я уже ничего не знаю. Статьи целиком я не читал, только глазами пробежался. Было слишком тошно». *** В корпусе жандармов все ходили с грустными лицами и чёрными повязками на руках. Служители закона хорошо знали супругу Ильина и искренне скорбели по ней, но разговоров о трагедии не заводили. Во-первых, знали, что Дмитрию Сергеевичу это не понравится, а, во-вторых, шестое чувство, доставшееся от суеверных предков, подсказывало, что душу самоубийцы лучше не тревожить пересудами и сплетнями хотя бы в первые сорок дней после трагедии. Жандармы думали, что Ильин придёт на службу через неделю, но тот появился в корпусе уже на следующий день после похорон. На первый взгляд, в нём ничего не изменилось. Его лицо было спокойным, а походка – уверенной. Лишь руки подрагивали и глаза влажно блестели. Мужчина прошёлся по коридору и стал открывать свой кабинет. К нему подошёл Лавров. – Дмитрий Сергеевич, примите мои соболезнования, – сказал молодой человек. – Спасибо, Анатолий, – кивнул подполковник. – «Видимо, никакой он не добряк, – подумал младший унтер-офицер, пытаясь отыскать на лице вдовца хоть одну эмоцию. – У хороших мужей жёны добровольно из жизни не уходят. Чем, интересно, он так обидел свою красавицу?» – парень наивно считал, что самоубийца всегда хочет «наказать» кого-то – «вот, мол, посмотри, до чего ты меня довёл!» Зайдя в кабинет, Дмитрий прислонился к стене и заплакал. Его мысли напоминали адский круговорот, засасывающий его в бездну боли и тоски. Он мучительно искал ответы на множественные вопросы и не находил их. То вдруг ополчался на Ксюшу, визит к которой обернулся для Беллы истерикой, то ругал свой «поганый язык», произнёсший отвратительные слова: «В тебе не так много достоинств. Внутренне ты неприкаянна, пуста и злобна». Конечно, они не могли не отразиться в душе «трепетной лани» Изабеллы. Она всегда корила себя за то, что пользовалась его добротой, так мало отдавая в ответ. «Я ведь ничего не делаю. Просто существую». Но её существование и было для него светом в окошке. В дверь постучали. Мужчина вытер слёзы и дал разрешение войти. К счастью, это был Измайлов. – Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, – поздоровался старший унтер-офицер. – Мы Вас сегодня не ждали. Думали, Вы придёте только когда оправитесь от трагедии. – От безделья в полупустом доме я свихнусь, а на службе быстрее поправлюсь, – пояснил Ильин и пожал протянутую ему руку. – А дело, которое Вы расследовали, кажется, Андрею Макарову передали, – сообщил Серёжа. – На каком основании? Решили, что я не справлюсь? – Нет, просто у Вас такая беда случилась… – Какое отношение моё личное горе имеет к службе? Произвол, однако. Нужно разобраться. Я закончу это дело и добровольно отправлюсь на задание в Петербург. – На какое ещё задание? – Буду расследовать пропажу трёх девушек. Столичные жандармы мусолят данное дело уже месяц. Кто знает, вдруг у меня получится быстрее докопаться до истины. У Измайлова душа ушла в пятки. Во-первых, он был уверен, что упомянутое происшествие таило в себе огромную опасность. Скорее всего, за ним стоял маньяк вроде небезызвестного Андрея Биктимирова. Во-вторых, ему не нравилось состояние Ильина. Подполковник был не просто спокоен, а будто обречён. – Дмитрий Сергеевич, Вы уверены? Мне кажется, Вам нужно отдохнуть. – Когда кажется, креститься надо. Я сам решу, что мне делать. – Тогда возьмите меня с собой! Пожалуйста! – Нет, Серёж. Я понимаю, что ты хочешь помочь, но это слишком опасно. – Не пущу! – вдруг воскликнул Измайлов и затрясся так сильно, словно его посадили на электрический стул (и неважно, что он в те времена ещё не был изобретён). – Думаете, я не догадываюсь, что Вы рвётесь погибнуть?! – Что за ерунда? – Вы очень любили жену. Но теперь её нет, и Вы не видите смысла жить дальше! – Ты бредишь, – отчурался Ильин и начал разбирать бумаги на столе. – Прошу, останьтесь здесь! – Сергей, – голос Дмитрия стал строгим, даже злым. – Тебе не кажется, что главный государственный полицейский орган – не самое подходящее место для криков и истерик? Измайлов заметался по кабинету. Ему срочно нужен был генерал от кавалерии! Или хотя бы генерал-лейтенант. *** – Вот, пожалуйста, – Арсений Петрович отошёл в сторону, пропустив в кабинет пожилого солидного мужчину с седыми гусарскими усами и клиновидной бородой. Грудь визитёра была увешена медалями и орденами. Измайлов напряг память, пытаясь вспомнить, видел ли он его до сегодняшнего дня. Да, кажется, они пересекались на территории корпуса месяц назад. – Михаил Иванович Слюсарев, генерал от кавалерии, – представил мужчину Арсений Петрович. – Спасибо, – кивнул Серёжа и обратился к визитёру: – Здравствуйте. Меня зовут Сергей Фёдорович. Можно просто Сергей. Мне нужна Ваша помощь. – Я Вас слушаю, – ответил тот. Сухой, как прошлогодний камыш, голос, взгляд сверху вниз, ровное дыхание. Очередной черствяк, разговаривать с которым, наверное, будет так же неприятно, как наступить новым ботинком в жидкую грязь! Но у Измайлова не оставалось выбора. Ему было необходимо провести беседу с кем-то из вышестоящих. – Пожалуйста, не отпускайте Дмитрия Ильина на задание в Петербург, – на одном дыхании выпалил Серёжа и почувствовал, как от волнения у него сводит живот и щемит под рёбрами. – В смысле «не отпускайте»? – Слюсарев сразу понял, о ком говорил едва знакомый ему сослуживец. Фамилия сотрудника, которому «неведомы страх, боль и брезгливость», очень часто слышалась в стенах этого помещения. – Он уже давно не мальчик на побегушках, и сам решает, за какие дела ему браться. – Я понимаю. Но он рвётся в столицу, чтобы погибнуть! – С чего Вы это взяли? – опешил Михаил Иванович. – Он жил ради жены… – О, перестаньте! – возвёл руки к потолку пожилой мужчина. Он не хотел разговаривать об Изабелле Владиславовне – ему было слишком жутко. Эта девушка и при жизни казалась ему странной и тёмной личностью, рядом с которой то члены семьи умирали друг за другом, как мухи, то насильники и убийцы околачивались, а уж теперь он подавно хотел стереть её образ из памяти. Самоубийство – самый страшный грех. Нет ей за это молитв и прощения! И если Ильин действительно хотел последовать за ней, он – дурак каких мало. О такой жене и плакать-то не стоило! – Кажется, кто-то слишком часто читает дешёвые романы, – продолжил генерал от кавалерии, исподлобья глянув на старшего унтер-офицера. – Дмитрий Сергеевич – здравомыслящий, серьёзный и скупой на чувства человек. Он не станет приносить себя в жертву любви. Думаю, лет через пять он вообще забудет, что у него однажды была жена. – «Да чтоб у тебя язык отсох!» – с ненавистью подумал Измайлов. Как этот старый хрыч мог такое говорить?! Он понятия не имел, как Дмитрий Сергеевич относился к Белле, и сколько для неё сделал! – Вы видели его сегодня? От него ничего не осталось! Совсем ничего! Только два больших глаза, а в них ужас! – Сергей, я одного не возьму в толк, – Михаил Иванович ухмыльнулся, а Измайлов не поверил увиденному. Что смешного он сказал? – Он Вам кто? Дядя, брат, сват? – Честно? Никто. – Тогда почему Вы так о нём печётесь? Это ведь не первый раз, когда Вы здесь из-за него смуту наводите. Нормальный человек руку потеряет, не будет так переживать, как Вы, когда Ильин на опасное задание собирается. Прислушайтесь к доброму совету: угомонитесь, пока сослуживцы не подумали, что Вы какой-то блаженный! Сергей положил голову на стол. Истерический крик застыл в горле, так и не сорвавшись с губ, боль и страх сковали тело. – Вы понимаете, что его гибель отразится на всех нас? – задал парень риторический вопрос. Выражение лица Слюсарева ясно говорило, что ничерта он не понимал и не хотел понимать. – Например, меня или Анатолия Лаврова будут оплакивать лишь родители, а Дмитрия Сергеевича – половина Москвы. Вообразите, что скажет о нас руководство, контролирующее всё происходящее в главном государственном полицейском органе? – Измайлову было противно от собственных слов. Его сроду не волновало, кто что скажет, когда дело касалось человеческой жизни. Но он надеялся хоть чем-то пронять собеседника. – Такая большая потеря везде и всюду будет видна! – Хорошо, я поговорю с ним, – произнёс генерал от кавалерии. Он по-прежнему считал, что сослуживец преувеличивал, и Ильин был слишком умён, чтобы не щадя живота своего броситься под пули из-за неуравновешенной супружницы. Но с другой стороны, подполковник сейчас очень расстроен и просто-напросто не способен на продуктивную работу. Он может допустить ошибку при составлении плана расследования, забыть взять с собой всё необходимое, а то и свалиться с ног от усталости и недосыпа в самый ответственный момент. Будет лучше, если он примется за столичное дело через недельку-другую, когда придёт в себя. *** На сорок дней в петербургской усадьбе были запрещены яркие наряды, украшения, торжества, танцы и песни. Прислужники ходили в чёрных штанах и рубашках из крепа, лишь Модесту, Алёне и Кириллу Константин Борисович дозволил послабления в виде белого и серого цветов в одежде. Сам хозяин имения носил тёмно-лиловый фрак и чёрную ленту на руке. Модест не понимал смысла этой традиции, как и поминок и похорон в целом. Умершему уже плевать, всё это делалось ради живых, но при этом постоянно всплывало имя усопшего. Молодой дворянин был даже рад, что не попал на похороны сестры и не стал свидетелем уже знакомой ему чреды глупых и жутких действий: поцеловать покойника в лоб, оставить букет, бросить в могилу горсть земли… Брр! Он провожал в последний путь маму и папу. С него хватит! Снова наблюдать, как гроб уходит под метры сырой почвы, слушать чужие стенания, думать, что совсем недавно ныне усопший человек ходил, ел, спал, а теперь лежал под землёй. Гроб будет гнить. Крышка провалится. Через много лет от трупа останется лишь скелет. Могила зарастёт травой. К чёрту! Когда-нибудь это всё будет ждать и самого Модеста, но пока он дышал, чувствовал, плакал и смеялся, а не служил кормом для червей и удобрением для растений, он не будет иметь к вышеперечисленному никакого отношения. Для него Белочка не умерла, а по-прежнему жила в Москве, писала картины и мемуары, посещала выставки и носила красивые платья. А у него просто никак не получалось к ней приехать. Вот Дмитрию Сергеевичу, который каждый день засыпал и просыпался рядом с ней, заботился, смешил и, главное, безумно её любил, сейчас намного тяжелее. – Как ты? – спросила у мужа Алёна – заплаканная, тихая, в чёрном платье и таком же платке. – Нормально, – заученно ответил Модест. – Готов ехать? – Я никуда не хочу. – Надо, Модесточка, – Алёна протолкнула ком в горле. Изабелла не была для неё близким человеком. Они редко виделись, да и общаться с красавицей-художницей было сложно. Но почему-то Алёна думала, что именно она могла бы ей помочь. Жаль, что этого не случилось. – Кладбища, похороны, поминки… Терпеть это всё не могу! – Модест поднялся из-за стола и отодвинул кружку с чаем, к которому так и не притронулся. – Неужели недостаточно просто помнить и любить усопшего? Почему вы все не понимаете, что мне больно и неприятно смотреть на могилы, кресты, надгробные таблички и венки?! Зачем вы меня мучаете?! – А разве кому-то при виде похоронной и траурной атрибутики бывает легко и весело? Но придётся перебороть себя. Не посетить могилу родной сестры – это неуважение и свинство. Представь, что о тебе подумает Дмитрий Сергеевич. Ему сейчас в сто раз хуже, чем нам, но он и организацией похорон занимался, и платье для жены в последний путь выбирал, и гроб нёс. – Сравнивать меня с Дмитрием Сергеевичем абсурдно, – ответил парень. Ночью он снова рыдал, поэтому голос у него был сиплым. – Он – кремень. Суровый и серьёзный жандарм. Как взглянет, так лес вянет! А я – болезный мальчик. Любимый внук богатенького дедушки. И я не хочу перебарывать себя и казаться сильнее, чем я есть на самом деле. Мне важно запомнить Белочку не покойницей под метрами земли, а живой, эмоциональной, доброй и нежной – такой, какой она была до смерти отца. Алёна отвернулась. Интересно, знала ли Белла, что она считала её самым интересным человеком в своей жизни? Она никогда не встречала девушку, подобную Белочке, которая могла бы своей красотой заставить замереть целую толпу. – «Прощай, Белочка, – подумала Алёна. – Мы будем скучать. Ты достойна вечной памяти, хоть и совершила немало ошибок. Надеюсь, тебе там намного легче, чем было здесь». *** – Как продвигается расследование дела о пропавших драгоценностях? – спросил Сергей Измайлов у Дмитрия через пять дней после их последнего разговора. – Я сегодня его закончил, – ответил тот. – Слышал, к Вам родственники Изабеллы приехали? Наверное, поминки устроите? Можно я тоже приду? – молодой человек осознавал, что будет там лишним, ведь они с Беллой являлись лишь хорошими знакомыми. Но ему хотелось почтить память и сказать добрые слова о талантливой красавице с тяжёлой судьбой. – Приходи. С Модестом поближе познакомишься. Он странный, но интересный. Возможно, вы найдёте общий язык. – А Вас разве не будет? – Нет. Мне не до этого. – Это как-то… Неправильно, – осторожно заметил Измайлов. – Вы были самым близким человеком Беллы. Ей было бы приятно… – Ей уже всё равно, – отмахнулся Дмитрий Сергеевич, закурил огромную сигару и вдруг фраппировал новостью: – Я через три часа уеду в Петербург. Когда вернусь, не знаю. Он снова неважно себя чувствовал. Гости в лице Константина Борисовича, Модеста, Алёны, Владика и кучки прислужников выпили из него все соки. Вдовец смотрел на их скорбные лица и чёрные одежды, слушал их рыдания и причитания, и чувствовал вину перед Белюней, которая в прощальной записке просила членов семьи «отнестись к произошедшему как можно спокойнее». – Как? Вы всё-таки уезжаете?! – воскликнул Серёжа. – Столяров Вас не отговорил?! – Столяров? – эхом откликнулся Ильин. – Так это из-за тебя, подлеца, генерал от кавалерии мне вчера целый час нервы на кулак наматывал и смотрел как на душевнобольного?! – Д-да. Из-за меня, подлеца. Тёмно-русые брови Дмитрия взлетели вверх. Он затушил сигару о стеклянное дно пепельницы и поставил локти на стол. Молодой человек выдержал его долгий и внимательный взгляд. В воздухе повисла напряжённая тишина. – Почему мы молчим? – спросил Измайлов через минуту. – Потому что не знаем, что нам дальше делать друг с другом, – губы опытного жандарма искривила акулья усмешка. Он постучал пальцами по столешнице и нервно выплюнул: – Ты мне надоел, как сто чертей. Этот корпус слишком тесен для нас двоих. Мне нужно было приложить все усилия, чтобы тебя отослали отсюда далеко и надолго. – Зачем Вы так? – в голосе Сергея послышалось кое-что несвойственное его характеру – отчаянное смирение. – Я сделал это, потому что хотел Вас спасти. – «От кого меня нужно спасать?! Что ты вбил себе в голову?!» – хотел крикнуть Ильин, но не смог. Опасения сослуживца не были беспочвенными. Он бы в самом деле с наслаждением расстался с жизнью, из которой с уходом жены исчезли все краски. – Мне пора собираться, – произнёс он и потянулся к своей сумке. – Вы ведь знаете, что уже не вернётесь обратно, – пролепетал старший унтер-офицер. В горле встал ком, к глазам подкатила целая лавина, и он уткнулся в сгиб локтя, не контролируя свои эмоции. Ещё никогда в жизни ему не было настолько страшно и больно! Никогда! Даже в деревне на холодном снегу с кровоточащей раной в боку. Даже в Туле на дощатом гостиничном полу с разбитым лицом. Даже в кабаке в окружении вооружённых верзил. Его трясло, выворачивало, разрывало, и он буквально завыл раненым зверем. – Да что с тобой происходит?! – прикрикнул Дмитрий Сергеевич, понимая, что вопрос глубоко риторический. Серёжа осел на пол. Ощущение, что душу разрывают на мелкие кусочки, усилилось, едва он поднял голову на своего наставника, на лице которого не было ничего, кроме удивления. Рваный крик вырвался изо рта, и молодой жандарм не узнал своего голоса. – Прекрати! – попросил Ильин, попытавшись поднять товарища на ноги. – Чёрт, где моя аптечка?! Там вроде были успокоительные. – Вы не можете так поступить! У меня нет никого, кроме Вас! Не оставляйте меня! Я умру здесь! – Если бы я хотел уйти из жизни, я бы сделал это по-другому. Возьми себя в руки! Что ты как маленький? В конце концов, мы здесь не одни! А если сослуживцы услышат твои вопли? Опасения Дмитрия Сергеевича подтвердились в ту же минуту. Кто-то постучал в дверь и спросил, всё ли в порядке. – Всё нормально, – отозвался подполковник. – Не вмешивайтесь! Занимайтесь своими делами! – Тогда заберите меня с собой, – взмолился Серёжа, надеясь, что рядом с товарищем сможет хоть как-то контролировать ситуацию. – Я не буду трусить, обещаю! Не попаду ни в одну нелепую ситуацию! Никому ничего лишнего не скажу! Вообще рта без Вашего дозволения не раскрою! – В другой раз, Серёж, – Дмитрий Сергеевич почувствовал себя последним мерзавцем. Да кто он такой, чтобы так калечить психику молодого парня?! Но он не хотел брать Серёжу в поездку. Это слишком опасно и неудобно. Лишняя ответственность. – Я вернусь, отдохну, и через недельку-другую мы отправимся в Калугу. Там вроде тоже какое-то дело наклёвывалось. – Вы – мой единственный родной человек, – Измайлов с трудом складывал слова в предложения. В висках пульсировало, головная боль начинала атаку, а в сердце понемногу угасала последняя надежда на удачный исход событий. – Мои чувства уважения и благодарности к Вам всегда были светлыми, настоящими и безграничными, – он не договорил. Дышать стало невыносимо. Колючий воздух едва поступал в лёгкие. Ильин приложил ладонь ко лбу и еле слышно прошептал: «Боже, за что мне это?» Он совсем недавно похоронил жену, пережил сильнейший стресс, не спал две ночи, и теперь был вынужден выслушивать истерику сумасбродного сослуживца. – Я готов Вам табак тереть… Сапоги чистить… Да что угодно! Буду богу за Вас молиться, а если что-то не понравится, можете меня бить! – добавил старший унтер-офицер для красного словца, прекрасно зная, что наставник его и пальцем не тронет. – Только возьмите меня с собой! Дмитрий Сергеевич, голубчик, пропаду я! Милый, любезный, дорогой друг! – Оставь меня, – простонал Дмитрий. Ему хотелось сорваться. Сказать, что Серёжа всегда был самым бестолковым его учеником, и даже сейчас, несмотря на медали и чин старшего унтер-офицера, остался для всех посмешищем. Возможно, столь резкие и обидные слова навсегда отвадили бы Серёжу от него, и им обоим стало бы легче. Но у него просто-напросто не нашлось сил на конфликт. – Прости, – добавил мужчина. – Не скучай. Но Сергей вдруг вскочил на ноги, схватил лежащий на столе пистолет и прижал дуло к своему правому виску. – Клянусь, – на надрыве прошептал он. – Если Вы сделаете ещё один шаг в сторону выхода, я выстрелю, – его дрожащий указательный палец лёг на курок. Вот сейчас Дмитрий Сергеевич испугается до чёртиков! Выставит руки вперёд, попросит его не делать глупостей, пообещает, что никуда не уедет. Зачем ему брать грех на душу? Но Дмитрий лишь повторно вздёрнул брови и сложил ладони на груди. Холодные и насыщенно-голубые, как вековой арктический лёд, глаза чуть не порезали Сергея в мелкую стружку, но в них не было страха. Лишь… Гордость? Взгляд мужчины будто кричал: «Чёрт, а он не так уж прост! Вот какого боевого орла я вырастил!» – Я не шучу, – для убедительности добавил Измайлов. Ильин нахмурился, прищурился и вдруг рассмеялся – громко, от души, почти истерически. – Давай, – произнёс он, насилу успокоившись. – Что? – не поверил своим ушам ученик. – Стреляй. Только быстрее. – Вы серьёзно? – Вполне. Сергей, ты ещё не понял, что я всё равно уеду? Неважно, нравится тебе это или нет. Так что, или выполняй свою клятву, или заканчивай цирк и положи пистолет на место. Ноги больше не держали, и Измайлов упал на пол, не убирая дула от виска. Он с секунды на секунду готов был лишиться чувств. По щеке скатилась одинокая слеза и утонула где-то в складках униформы. – Неужели Вам совсем-совсем наплевать? – кое-как спросил он. Тогда зачем, чёрт возьми, Дмитрий Сергеевич неоднократно спасал ему жизнь?! Почему плакал после его ранения?! Неужели он вот так просто будет стоять, ровно дышать и ждать его смерти?! – За что? С-скажите… Ч-что я Вам сделал? Почему Вы м-меня так не любите? Да ни за что. Видимо, Ильин просто подвинулся рассудком после самоубийства жены. – Последние дни я только и делал, что плакал, – сдавленно продолжил парень. – Эта пуля прекратит мои страдания, – он поднял взгляд на сослуживца, но тот с невозмутимым видом рассматривал свои ногти. – Мне не страшно, Дмитрий Сергеевич. Вот так Вы ответили на мои поддержку, помощь и верность. Бог Вам судья. – Что это у тебя здесь за пир на весь мир? – спрашивает мужчина, кивком головы указывая на разложенные на столе сладости и сухарики. – Только никому не говорите, хорошо? – вопросом на вопрос отвечает Измайлов. – Меня сегодня попросили изъять испорченный товар из одной торговой лавки. Вот я его потихоньку и ем. На вкус это, кстати, никак не повлияло. Замечательные шоколадки! Хотите угоститься? – Серёж, ты дурак? – вздыхает Дмитрий. – Этого нельзя делать! Не положено! Ну… Хотя, знаешь, дай-ка мне вон ту конфетку в синей обёртке. Попробую. Воспоминания ударили в виски. Измайлов сжался и показался себе очень маленьким, ничтожным, смешным. Он был готов молиться об избавлении, потому что не мог дальше переносить весь ужас, что творился с ним сейчас. – Ну и зачем ты меня сюда привёл? Что случилось? – Дмитрий Сергеевич рассеянным взором окидывает собравшихся в коридоре сослуживцев, на лицах которых расписана великая скорбь. – Катастрофа! – отвечает семнадцатилетний Серёжа. Измайлов до сих пор считал то время лучшей частью своей жизни. Он был таким юным, свежим, стройным и полным сил. Ещё не появилось ни усталости, ни шрамов от ранений, ни мешков под глазами от недосыпа. А на дворе стояла цветущая благодатная весна, в корпусе пахло черёмухой, красками, чистотой и новизной, и на душе было так приятно, что невозможно описать словами! – Курилку закрыли! – сообщает юноша «главную новость к этому часу». – Хорошо, что сейчас весна, – добавляет ещё один молодой жандарм из толпы. – А зимой что делать? Все пойдут курить на улицу и заболеют! – И умрут, – поддакивает Серёжа. – Теперь вообще хоть на службу не ходи. Ничего хорошего здесь не осталось! – Дмитрий Сергеевич всё решит! – заявляет Измайлов. – Вернёт нам это замечательное место! Правда ведь? – и обращает умоляющий взгляд на своего учителя. – Постараюсь, – лаконично отвечает тот. – Вот, что я говорил! – воодушевляется юноша и обращается к остальным сослуживцам: – Держитесь за него! Он замечательный человек! – А ведь курилку тогда так и не открыли, – вдруг заметил Сергей. Ему стало смешно. Дурак! Вспомнил такой пустяк перед смертью! – Тебе-то какая с этого печаль? – уточнил подполковник. – Ты всегда курил в моём кабинете, – он был спокоен. Даже слишком. Потому что наотрез не верил, что товарищ нажмёт на курок. – Мне вот что интересно, – Сергей облизнул свои напрочь пересохшие губы. Ощущение, будто провёл языком по наждачной бумаге. – Как Вы собираетесь объяснять нашим сослуживцам мой хладный труп на полу? – Скажу всё как есть: пустил себе пулю в висок, потому что не смог отговорить меня от поездки в столицу. Вряд ли они сильно удивятся. Они всегда считали тебя чудаковатым. Зимний лес. Покой, хруст снега, пение птиц и лютый холод. Кони стучат копытами и пускают из ноздрей белый пар. Дмитрий Сергеевич сидит на поваленном дереве, растирает озябшие руки и поглядывает на своего спутника, который почему-то не спешит следовать его примеру и продолжает стоять на ногах. – Не хочешь посидеть, отдохнуть? – наконец спрашивает мужчина. – Если я сяду, на мою униформу сразу налипнет снег, – вздыхает ученик. – Она промокнет, и я ещё сильнее замёрзну. Нет, лучше постою. – Горе луковое, – по-отечески тепло улыбается тогда ещё штабс-ротмистр и вдруг снимает с себя тулуп и бросает на дерево. – Садись. Чего не сделаешь ради подрастающего поколения! – Как Вы можете так поступать со мной? – задал новый вопрос старший унтер-офицер и с ужасом понял, что слёзы продолжают стекать по щекам и капают на пол. Так долго и сильно он не рыдал ни разу в жизни. Нужно было поскорее закончить с этим, иначе наступит истерика, и ему придётся закрывать рот рукой, чтобы самого себя не слышать. – Я всегда был Вам другом. Я делил с Вами горести и радости. Бывал в Вашем доме… Хорошо знал Вашу жену… Дмитрий молчал. Не реагировал. – Сорвите с меня медали. Не хочу, чтобы это сделал кто-то другой, и уже после моей смерти. Мародёрство отвратительно, – попросил страдалец, подняв на него неожиданно твёрдый взгляд. – И не подумаю, – мотнул головой Ильин. – Обещаю, что мой призрак не будет тревожить Ваш сон, – заставил себя улыбнуться Измайлов. – Я ухожу, не держа на Вас зла и обид. Прощайте, мой самый дорогой человек. Я был Вам предан, и был Вами предан в ответ. Он выдохнул и нажал на курок. Раздался глухой щелчок, но боли не последовало. Сергей широко распахнул глаза и уставился на немногословного наблюдателя. – Только такой дуралей, как ты, мог подумать, что я буду держать на столе заряженный пистолет, – прошелестел тот. – Что? – неверяще спросил Измайлов, а потом резко отбросил оружие, ударил кулаками об пол и издал нечеловеческий крик. – Хватит, Серёж, – уже мягче попросил Ильин, протянув ему руку. Но парень отполз от знакомой ладони, словно от тигровой змеи. – Не смей прикасаться ко мне! Никогда! Урод рода человеческого! – Так меня ещё не называли, – криво ухмыльнулся Дмитрий Сергеевич, а затем, невзирая на сопротивление, рывком поднял подопечного на ноги и прижал к своему плечу. Сергей уткнулся в тёмно-зелёную ткань. Слёзы полились наружу новым потоком. Он до крови закусил губу, чтобы не сорваться на очередной крик, и лишь трясся, как промокший под дождём щенок. Сердце на удивление билось не бешено, а, напротив, еле-еле, на последнем издыхании, как механизм очень старых часов. Лёгкие до напряжения врезались в рёбра. – Успокойся, – прошептал Ильин. – Зачем Вы так? – наконец спросил Измайлов, сморгнув слёзы с ресниц. Его лицо кривилось от обиды, унижения и страха. – Я ненавижу, когда мне угрожают и ставят условия. Мог бы сам догадаться. – Разве это даёт Вам право ставить надо мной эксперименты? Старший унтер-офицер продолжал сжимать в пальцах ткань чужой униформы и не мог пошевелиться. Вряд ли сломленный горем и немного безумный подполковник осознавал, ЧТО произошло. Если бы пистолет был заряжен, его ученик сейчас бы валялся на полу в луже крови с дыркой в черепе. Он в прямом смысле готов был расстаться с жизнью, чтобы доказать Дмитрию Сергеевичу свою смелость. – Но ты меня удивил, – продолжил Дмитрий. – Никогда бы не подумал, что ты на это решишься. – Теперь-то Вы согласны взять меня с собой? Дмитрий снова усмехнулся. Сергей испустил стон. Невыносимо! Что. Он. За. Человек?! Как он смел кривить губы в такой момент?! Измайлов ненавидел его за это. Точно так же, как ненавидел себя за то, что после всех унижений и издевательств продолжал стоять в треклятом кабинете. Ему хотелось бить боевого товарища до тех пор, пока силы не иссякнут, а пальцы не покроются кровью – своей и его. – Не нужно на меня нападать, – проговорил Дмитрий Сергеевич, верно расценив испепеляющий взгляд напарника. – Ты же понимаешь, что я в несколько раз сильнее тебя? Сергей, то, что я сейчас делаю, – исключительно в твоих интересах и для твоего блага. – Да как у Вас язык поворачивается?! – Я не могу подвергать тебя опасности. У тебя золотое сердце. В нём есть доброта, отвага и верность. И я хочу, чтобы оно билось как можно дольше. – Будто я первый день на службе! – По-настоящему опасные задания всегда обходили тебя стороной, – изрёк Ильин, заставив Измайлова задохнуться от злости. Обходили стороной, чёрт побери?! Да в него стреляли, пинали ногами, били ножом! Вспомнишь – так вздрогнешь! И Дмитрий Сергеевич это прекрасно знал! Тогда почему рассуждал так, словно он, бездельник этакий, только и делал, что сидел в кабинете, и жизни не нюхал?! – А то, что было в деревне? А в Туле?! – Цветочки, Серёж. Ты не бывал в логове у изуверов, не спал на сырой земле, не голодал несколько дней подряд, не видел, как умирали люди. Оставайся здесь. Мне не нужны такие жертвы, – но в надежде хоть чем-то обнадёжить друга, подполковник добавил: – Я напишу тебе, если одному справляться станет совсем невмоготу. *** Весь оставшийся день на службе Измайлов пребывал в прострации. Как загипнотизированный, он плутал по коридору, открывал двери кабинетов, говорил: «Вы знаете, Дмитрий Сергеевич уехал», и шёл дальше. К вечеру на него все смотрели как на блаженного. Но, что примечательно, никто не ругался и не насмехался. А вечно брюзжащий Беркутов даже предложил страдающему сослуживцу горячий чай. Мысль о возвращении домой и встрече с родителями вселяла в Серёжу панику. Он знал, что, увидев его состояние, они начнут задавать вопросы, на которые он будет не в силах ответить. Мама и папа просто не поймут его тоски. Наставник и друг уехал на задание в столицу. И что? Разве это повод ходить с траурным выражением лица и плакать? Но инстинктивно Измайлов всё равно хотел быть среди людей, поэтому после службы отправился в усадьбу Оболенских. Модест и Калерия встретили его тепло, а вот Константин Борисович насторожился, но довольно скоро оттаял. Последнему Сергей особенно сочувствовал. Похоронить жену, сына, невестку (он знал об этом из рассказов Ильина), а теперь ещё и внучку – ужасно. Уму непостижимо! Ближе к ночи Калерия заявила, что очень хочет, чтобы Серёжа остался, а гостю только это и нужно было. Он спросил дозволения Константина Борисовича, не услышал возражений и постелил себе в одной из комнат на третьем этаже. Сон долго не шёл. Лежа в пустой тёмной комнате, старший унтер-офицер до двух часов ночи рыдал в подушку. Проснулся он разбитым, бледным, больным. Сначала не мог понять, где находится, но, вспомнив события вчерашнего дня, застонал и уронил на одеяло пару новых слезинок. Стра-шно. Как же, чёрт возьми, страшно. Измайлов кое-как заставил себя подняться с кровати – пытка пострашнее железной девы и испанского сапога – и спустился на кухню, чтобы попить воды. Там уже вовсю хозяйничала жена Модеста. – Доброе утро, – поздоровалась Алёна, покраснев. Было очевидно, что она неловко себя чувствовала в обществе малознакомого мужчины. Хоть он не так давно и спас её от вооружённых верзил в кабаке. – Очень рада снова Вас видеть. Как спалось? – Ой, не спрашивайте, – ответил Сергей. Он не понимал, как сегодня будет работать. Он не мог ни на чём сосредоточиться, путал слова, с трудом передвигал ноги. Мешки под глазами превратились в глаза под мешками, а слёзы норовили снова дать о себе знать в любую секунду. – Не изводите себя, – промолвила Алёна, протянув ему кружку ароматного травяного отвара. – Вот, выпейте. Это поможет успокоиться. Я думаю, с Дмитрием Сергеевичем всё будет в порядке. Он ведь опытный, сильный, смелый… – «А ещё глубоко отчаявшийся, измотанный и потерявший смысл жизни», – подумал жандарм и сделал глоток из кружки. – Ещё раз примите мои соболезнования. Изабелла отзывалась о Вас как о доброй подруге. Я разделяю Ваше горе. И хочу отметить, что Вы очень хорошо держитесь. – Я не могу впасть в уныние, потому что жду ребёнка, – призналась Алёна и погладила себя по животу. Однажды у неё уже случился выкидыш, и она очень боялась, что события повторятся. – Ух ты. Поздравляю, – улыбнулся парень. – Наш гость уже проснулся? – вдруг раздался позади беседующих голос Константина Борисовича. Столичному господину понравился Измайлов: интеллигентный, доброжелательный и далеко не бездельник. И видно, что он искренне сочувствовал их семейной утрате. – Здравствуйте, – повернулся к нему служитель закона. Вслед за пожилым аристократом на кухню зашли двое прислужников с полными сумками продуктов в руках. Среди них не было Кирилла, потому что Константин Борисович оставил оного за старшего в петербургском имении. – А зачем столько всего? – спросила Алёна, взглянув на покупки. – Как «зачем»? На поминки. Скоро девки придут, помогут тебе приготовить салаты и закуски. Бывшая крестьянка поджала губы. Она знала, что Модесту это не понравится. И могла его понять. – Вы зайдёте к нам после службы? – обратился Константин Борисович к Измайлову. – Да, конечно. Мне очень дорога память об Изабелле, – ответил тот и переместил взор на маленький портрет светловолосой художницы в чёрной рамке. – Она была невероятнейше красива, но так же невероятнейше печальна. Старший Оболенский тяжело вздохнул. Он не верил в то, что Дмитрий Сергеевич совершенно не виновен в случившемся с его внучкой, но не хотел открывать ящик Пандоры и разжигать огромный конфликт. Беллу уже не вернёшь, а если он избавится от Дмитрия, против него ополчатся все остальные члены семьи Оболенских. Скорее всего, Дмитрий Сергеевич сказал своей супруге что-нибудь обидное, а она, чувствительная, неуравновешенная и склонная к меланхолии, решила так его проучить. – Пусть покоится с миром. Она всегда хотела быть рядом с папой, – сказал Константин и ушёл. Оставшиеся в одиночестве Сергей и Алёна грустно переглянулись. – Ладно, – слабо улыбнулась девушка. – Буду начинать готовить салаты. – Может быть, Вам помочь? – Помочь? А что Вы умеете? – Ничего, – признался Измайлов. – Порежьте огурцы тонкой соломкой. Сможете? – «Ну, уж с этой задачей я справлюсь», – подумал Сергей и кивнул. Через пять минут, когда он уже нарезал овощи, а Алёна по его просьбе ушла в столовую, чтобы поискать в шкафчиках дополнительные тарелки, на кухню снова зашёл Константин Борисович. – Почему Вы здесь один? – удивился мужчина. Он старался, чтобы его голос звучал непринуждённо и по-доброму, но сильно фальшивил. – Да я Алёну послал. – За что? – Да не в том смысле! За посудой послал. – Ааа. Я уж подумал… Может, Вы ещё свёклу почистите? – Хорошо, – безропотно согласился гость. Поведение «царя семьи» казалось Серёже странным. Он не понимал, зачем Константин так упорно делал вид, что ничего ужасного не произошло. Его внучка, совсем молодая женщина редкой красоты и недюжинного ума, известная художница, жена героя империи, покончила с собой, а у него на уме – какие-то посиделки за полным блюд столом. Сергей догадывался, что Константин таким образом надеялся отвлечь домочадцев, но разве это имело смысл, когда на головы свалилось столь огромное горе? В половине седьмого утра проснулся Модест. И дался диву, застав на кухне мило беседующих и готовящих уже четвёртый салат Сергея и дедушку. – Какая трогательная картина, – язвительно улыбнулся светловолосый красавец. Взглянув на него, Измайлов, как и Иосиф, подумал, что заимел дело с далеко не самым простым и хорошим, но до одури харизматичным и интересным человеком. – Дедуль, у Вас новый любимчик появился? – Ох, – Константин Борисович повернулся к внуку и чуть не задохнулся от исходящего от оного запаха успокоительных капель вперемешку с парфюмом и табаком. – Ты опять на себя полфлакона моего одеколона вылил? – А что Вы мелочитесь? – продолжил Модест. – Возьмите его под свою полную опеку. Он Вам по возрасту как раз во внуки годится. А то я Вас всё равно не устраиваю. Позор семьи! – Не говори глупости, мой золотой мальчик, – миролюбиво попросил Константин и потянулся к внуку, чтобы обнять, но тот отошёл подальше, опёрся о спинку стула, немного прогнулся в позвоночнике и поправил отросшие почти до плеч волосы изящными пальцами, на каждом из которых поблёскивал перстень. – Что хоть готовите-то? – небрежно поинтересовался молодой дворянин, бесцеремонно выхватил из рук Сергея очищенную свёклу и откусил большой кусок. – Она же сырая, – заметил жандарм. – Ничего, так даже полезнее. Для кого вы накупили столько жратвы? – обратился Модест к дедушке, утерев рот подолом своей белой полупрозрачной рубашки. – На поминках не будет никого, кроме нас. – Почему же? Может, ещё друзья Беллы придут. – Какие друзья? У неё их сроду не было. – Неправда, – возразил Измайлов. – Я был её другом. – Ты – ручной пёс Дмитрия Сергеевича, – отозвался аристократ, вскинув голову, чтобы смотреть прямо в лицо гостя. – Тебе необходимо быть в хороших отношениях со всеми, кто ему дорог. Даже если бы он женился на злой ведьме, к тому же, уродливой, как Маргарита Маульташ, – он, не прерывая монолога, достал из кармана пачку папирос, – ты бы и ей готов был целовать руки. – Модест, как ты смеешь?! – окрысился Константин Борисович. – Хоть немного следи за речью! Словно в хлеву воспитывался! Сергей, простите его. – Ничего страшного, – сказал старший унтер-офицер. Он не обиделся, потому что этот шальной мальчишка был прав. Как ещё его назвать, если он не отлипал от того, кому был нужен как рыбаку хрупкие льдины? Откуда Модест узнал об этом? Да от него самого! Вчера он весь вечер рассказывал членам дворянской семьи, как всюду сопровождал и во всём помогал своему сослуживцу и нравоучителю, и хотел отправиться с ним в Петербург, но получил от ворот поворот. – Да ну вас всех, – усмехнулся Модест, поднеся папиросу к губам, будто в поцелуе. Да-да, Белла не любила, когда в доме дымили. Но его всегда прощала. – Я пойду, куплю побольше вина. А то вы о жратве позаботились, а о самом главном – нет. *** – Кирилл, Константин Борисович ещё не вернулся? Никольский равнодушно взглянул на вошедшую в его комнату Наталью. После отъезда господина она сильно похудела – буквально половина её ушла на глазах – и стала очень пугливой и растерянной. Вздрагивала от резких звуков, чуралась чужих прикосновений, постоянно смотрела в пол. Несколько раз Кирилл слышал, как она плакала на террасе. – Нет, – отрицательно мотнул головой мужчина. – О, господи! – вздохнула молодая женщина, потом вдруг прошла в угол комнаты, стала на колени и закрыла лицо руками. – Что такое? – спросил Кирилл. – Я больше не могу! Не могу! – проговорила визитёрша и затряслась от рыданий. – Меня здесь все ненавидят, презирают, осуждают! Я изо дня в день ловлю на себе косые взгляды и слушаю насмешки! За что они так со мной? – Думаю, ты сама знаешь ответ на свой вопрос, – скулы Кирилла разрезали лучики змеиной улыбочки. Он вдруг поднялся с дивана и стал медленно подходить к креслу, около которого плакала незваная гостья. Наталья отползла назад, но, как оказалось, Никольскому лишь нужно было взять зажигалку с подлокотника. – Тебе не следовало связываться с Константином Борисовичем. Глупая несмышлёная девочка! Поверь, это только начало твоих бед. Наталья ничего не понимала. Если дело было только в «неправильности» их романа с господином, почему Алёну никто не травил за тайные отношения и последующий брак с Модестом Владиславовичем? Наоборот, все приняли как родную. Нет, жителей имения что-то не устраивало именно в ней. Понять бы, что именно. Вроде не скандалистка, не сплетница, не истеричка, не уродина, с которой стыдно сидеть за одним столом, не дура, неспособная сложить дважды два. Никого ни разу не оскорбила, не побила, не подставила. Хозяйственная, вежливая, тихая, довольно грамотная. Но неугодная. – Мне страшно ходить по коридорам усадьбы без сопровождающих. Вдруг кто-нибудь подставит мне подножку или столкнёт с лестницы? – Ну, это ты преувеличила, – Кирилл прикурил, отбросил зажигалку и томно прищурился. Он сам точно не знал, чем остальным прислужницам Константина Борисовича так мешала эта пигалица. (Именно прислужницам, потому что приближённые к хозяину имения мужчины её особо не задевали). Возможно, господин время от времени проводил ночи с каждой из своих крестьянок, и появление у него постоянной женщины стало для них огромным ударом под дых? – Даже Модест Владиславович плетёт против меня интриги! – Наталья, ты – всего лишь необразованная простушка. И недостойна интриг от господского внука. При упоминании Модеста у Кирилла задёргался правый глаз, но он не мог не признать, что всё равно соскучился по нему. Белобрысый чертёнок давненько не рыдал у него на плече, не жаловался ему на дедушку, не смеялся у него над ухом и не кричал во весь голос: «Кирилл, помоги мне!» – Я надеялась, что хотя бы его старшая сестра станет моей подругой, – всхлипнула Наталья. – Но она покончила с собой. Огромное горе! Не представляю, каково бедному мужу! – Да, он совсем один остался, – Никольский выпустил из губ трубку, замер на пару мгновений, представил Беллу и помянул её минутой молчания. – Они даже детей не нажили. – Кирилл, у тебя ведь тоже есть здесь власть. Почему ты не вступаешься за любимую женщину своего покровителя? – Ты действительно увидела во мне своего соратника? Да ты ещё глупее, чем я думал! – Но Кирилл… – Таких «любимых женщин» у Константина Борисовича за всю жизнь было больше сотни, – Кирилл наклонился и положил ладонь на плечо Натальи. – Не думай, что ты особенная. А я прислуживаю ему почти всю свою жизнь. Я прошёл с ним огонь, воду и медные труды. Разделил все его радости и горести, и стал самым верным другом его семьи. Все его любовницы, приятели и доверенные лица по разным причинам покидали имение, а я по-прежнему стою по правую руку от него; что в восемнадцать лет, что в сорок с лишним, – смуглые, немного узловатые пальцы переместились на пылающую от злости и смущения щёку женщины, размазали её слёзы. – Мне не по статусу тебе помогать. Ты здесь – никто. А я – кто. И все вокруг об этом знают. Это мой дом. Моя семья. МОЯ, а не твоя, понимаешь? Крестьянка дёрнулась, стряхнув с себя руку Никольского. Его слова были в высшей степени оскорбительны. Внутри неё закипала настоящая ярость. – Даже сейчас, – продолжил Кирилл, наблюдая, как гостья меняется в лице, – посмотри что на тебе надето. Чёрное платье и такой же платок. А на мне, – он придирчивым взором окинул свой наряд, – серебристый пиджак и нежно-серые штаны. Для тебя на время траура господин запретил одежду светлых оттенков. А для меня – нет. – Замолчи, проклятый сноб! – не выдержала Наталья. – И напоследок, – не прекращая улыбаться, Никольский опустился на колени рядом с ней, – единственная настоящая любовь в жизни Константина Борисовича – это его умершая давным-давно жена. И ты никогда не займёшь её место. – Сволочь! – прошипела Наталья. – Лицемерный урод! Чем я думала, когда шла к тебе?! Клянусь, я сделаю всё возможное, чтобы Константин Борисович понял, какого удава пригрел на своей груди! Вешайся, тварь! – слетело с раскалённых губ последнее оскорбление. – Оу, – вырвалось из груди Кирилла в привычной ему манере. – А ты не такая уж тихоня. В одно мгновение его рука упала на талию гостьи. Та невольно вздрогнула, и мужчина в очередной раз поразился этой поистине детской пугливости. – У Константина Борисовича не так много положительных качеств, – прошептал он, проведя пальцами свободной руки линию от пластичной девичьей шее к ключицам. – Но толк в женской красоте он определённо знает. – Какого чёрта ты… – начала Наталья, но не договорила. Внутри что-то предательски защемило. Она была бы рада подавить это, но не могла; по крайней мере, пока рядом с ней сидел тот, кто мог заставить её забыть обо всех предрассудках и правилах приличия. Вторая рука мужчины поднялась выше, прошлась по изгибу её бедра и ловко очертила грудь. – Перестань, – сдавленно попросила будущая супруга господина, но Кирилл наклонил голову и страстно, зашкаливающе и горько поцеловал её. Пока не используя язык, только сминая губы, но настолько интимно и вкусно, что она испустила тихий полустон и обняла чужие плечи. Затем Никольский без всякого стеснения оттолкнул Наталью от себя, позволив ей упасть лопатками на персидский ковёр. – Послушай, мы не должны,– запротестовала женщина, когда недавний недруг навис на ней, обдавая её горячим дыханием и оставляя влажные отметины на её плечах и шее. – Почему нет? – спросил Никольский, прервавшись лишь на короткое мгновение, в которое она даже не успела отдышаться. – «Да хотя бы потому, что я – невеста Константина Борисовича. А ещё в усадьбе траур, и в комнату в любой момент может кто-нибудь зайти!» – должна была ответить Наталья, но промолчала. Ей давно не хватало тепла, она была сильно измотана конфликтами и слезами, и не спала всю прошлую ночь. А Кирилл – хоть и её недоброжелатель, но очень страстный и симпатичный. Стройный, в меру спортивный, загоревший, будто выточенный из сердцевины дикого орешника, с оживлёнными глазами, призывно поблёскивающими в приглушённом свете лампы. – Наплюй на всех, – догадавшись, о чём она думает, посоветовал Никольский. И на удивление нежно, даже с какой-то любовью, провёл ладонью по её волосам. – Живи здесь и сейчас. Мир вокруг Натальи запульсировал, когда партнёр медленно раздвинул её бёдра и коварно улыбнулся. – У тебя очень красивое бельё. Наверное, сшито на заказ? И вся ты такая соблазнительная… Как я раньше этого не замечал? А пахнешь как! Умереть не встать… – Заткнись и поцелуй меня, паршивец, – прилетело ему в ответ. *** – Серёж, ты долго там ещё будешь? – раздалось из-за двери ванны. – Нет, мам, сейчас, – ответил Серёжа, утёр лицо полотенцем и вышел. В коридоре его встретил заспанный, меланхоличный и неповоротливый Филя. – Здравствуй, дружище, – улыбнулся Измайлов и потрепал пса по загривку. – Ты чего такой квёлый? Моё расположение духа перенял? – Пойдём ужинать, – донеслось из кухни. Серёжа уткнулся лицом в густую шерсть своего четвероногого друга, прекрасно зная, что сейчас ему кусок в горло не пойдёт. С момента отъезда Дмитрия Сергеевича прошли сутки, но легче ему не стало. Серёжа чувствовал себя просто отвратительно, осознавая, что человек, который для него ближе, чем любой кровный родственник, через считанные дни начнёт ходить под пулями, а он будет сидеть в тёплом доме на мягком диване. Может ли он после этого называться мужчиной? Где его честь, чувство собственного достоинства и нравственные ценности? – Серёж, ты там уснул? – Иду, – откликнулся парень и пошёл на кухню. Мама, как любил выражаться отец, опять наготовила на целую роту. Картошка с домашним сливочным маслом, котлеты, салат из капусты, холодный компот и несколько видов пирожков. Но даже восхитительный аромат свежей выпечки не вызвал у Сергея аппетита. Он плюхнулся на стул и уставился в окно. – Что с тобой? – обеспокоенно спросила мама. – О чём ты? Всё нормально. – Я же вижу, что тебя что-то тревожит. Женщина с любовью взглянула на сына. Из-за его плотного рабочего графика они не очень часто проводили время вместе, и она даже не заметила, что за последнее время он возмужал и оброс мускулатурой, но при этом казался ещё стройнее, чем полгода назад. Его волосы были аккуратно уложены набок, обтянутые тёмно-зелёными брюками ноги нервно дёргались, а ухоженные, красивые, но довольно крупные руки то сжимались в кулаки, то снова разжимались. – Кушай пирожки. – Спасибо, но пока не хочется. – Раньше ты совсем не страдал отсутствием аппетита. О, кажется, папа пришёл, – встрепенулась родительница, услышав скрип открывающейся входной двери. Она вышла в коридор, и через пару минут до сына донёсся её тревожный шёпот: – Федь, поговори с Серёжей. Он сегодня сам не свой. И ничего не ест. – Да куда уж там! – недоверчиво засмеялся глава семьи. – Я серьёзно. Даже к своим любимым пирожкам не притронулся. Молчит, не разговаривает. Словно прячет внутри себя большое горе. А ещё я слышала, как он плакал в ванной. – Хм. Может, по своей подружке тоскует? Как её там звали? Ксения? – Ох, вряд ли. – Ну ладно. Попробую разузнать, в чём дело. Сергей бросил взгляд на часы. Половина восьмого. Слава богу! Ему пора было идти на поминки, значит, разговор придётся отложить до лучших времён. Но, видимо, отец так не считал. – О, здравствуй, сынка, – пробасил родитель, зайдя на кухню с сумками наперевес. – Чего смурной такой? Может, тебе пива налить? – Добрый вечер, пап. Нет, пиво не хочу. – Ну и зря. А я выпью, пока мамка не видит, – мужчина, кряхтя, достал из-под стола свои тапочки и переобулся. – А вот и твой друг явился, – улыбнулся он, когда на кухню зашёл Филя. – Уже весь дом в его шерсти! Лучше бы ты попугая или кролика завёл. – Пап, я пойду, – сказал сын и поднялся со стула. – Куда опять? – удивился отец, щелчком отправив в полёт заблудившуюся на столе букашку. – Прогуляться хочу. – Всё тебе дома не сидится! Дай волю – целыми днями бы шатался как межудворовая корова. Поешь сначала! Мать, вон, жалуется, что ты даже к пирожкам не притронулся. – Да я… – начал Серёжа, но осёкся. Он не мог сказать, что поест на поминках, потому что не говорил родителям о кончине своей подруги и жены своего наставника. Эта история была слишком трагичной, чтобы трезвонить о ней направо и налево. – Ладно, я поем, – согласился он и стал нарезать хлеб. – Вот сразу бы так! Филя, зачем ты скатерть грызёшь, подлец? Самовар шипел и пускал вверх волнистый пар. За стеной скреблись мыши. С улицы не было слышно ни голосов, ни смеха, ни даже шагов. Кругом царствовал воздух тишины и покоя. Крохотные снежинки приземлялись на оконное стекло. – А причуды из-за своей подружки брось, – продолжил глава семьи. – У тебя таких, как она, ещё сто штук будет! Где ж наша не пропадала, сынка! – Ага, – понуро кивнул наследник, голову которого долбили разные нехорошие мысли, и начал намазывать ломоть хлеба сливочным маслом. – Эх, давно ли ты был милым ребёнком, а теперь, поглядите, уже взрослый мужчина! Жених! И не заметишь, как сам станешь отцом, и будет у тебя такой же строптивый сын, как у меня. – Отец! – вдруг повысил голос Сергей. – Ты ведь умный, образованный человек! Бога ради, зачем ты говоришь пошлости?! По-твоему, мне приятно это слушать? Чёрт, да что за идиотское масло! Совсем не размазывается! – Серёж… – немного шокировано протянул родитель. – Что «Серёж»? Покупаете всякую ерунду! – почти со слезами на глазах заявил парень и раздражённо отбросил от себя испачканный нож. – Это, извини, не масло, а замазка для заделывания щелей в окнах. На хлеб её намазывать и вправду не стоит. – Как? – Серёжа округлил глаза и хлопнул себя по лбу. Как он мог допустить такую оплошность? Господи, совсем голова ничего не соображала! А ведь кусок этой чертовой замазки лежал на краю стола уже около месяца, со времён ремонта. – Тебе определённо нужно отдохнуть, – вздохнул отец, а после чуть слышно добавил: – Матерь божья, совсем с ума сходит, бедный! *** – Наталья, иди-ка сюда, – подозвала будущую супругу господина одна из прислужниц. Конечно, рядом с Константином Борисовичем к длинноволосой розовощёкой крестьянке все обращались на «Вы» и шёпотом, но в его отсутствие позволяли себе вольности. – Что такое? – спросила Наталья. – Это ты разбила чашку из французского сервиза? – Нет. – Конечно! Наташ, если у тебя руки из задницы растут, то туда и иди. Почему ты такая рассеянная? – Хватит ко мне придираться, – фыркнула молодая женщина. Этот грех действительно был на ней, но признаваться она не хотела. Ещё чего не хватало! – Константин Борисович со дня на день вернётся, а у нас здесь как Мамай прошёл! – Эй, оставь в покое Наталью. Спорщицы вздрогнули и повернули головы вправо. К ним приближался Кирилл. – Если ты не забыла, она – барская невеста! – продолжил мужчина, едва не просверлив взглядом зачинщицу конфликта. – И что, мы из-за этого должны терпеть её выходки? Ты понимаешь, что если она не сознается в том, что разбила чашку, за это накажут невиновного? – Ей не в чем сознаваться. Чашку разбил я, – вдруг отрезал Кирилл. Наталья приоткрыла рот в виде буквы «о» и опустила глаза. Никольский взял на себя её вину? Серьёзно? Что на него нашло? – О, правда? Неловко получилось. Лучший друг хозяина имения чувствовал себя полным идиотом. После той ночи он прямо сказал Наталье, что в их отношениях ничего не изменилось и не изменится. Что ему понравилось быть с ней, но она для него – по-прежнему просто очередная «фаворитка» Константина Борисовича. А сейчас он за неё заступился… Заступился, потому что признался самому себе, что она ему нравилась. И это началось ещё около полугода назад. Ему нравились её светло-русые косы – именно поэтому он частенько говорил, что с ними она похожа не на барскую невесту, а на жену нищего земледельца; ему нравились её простоватые, но милые и нежные черты лица – поэтому он постоянно называл её дурнушкой; нравилась её не очень изящная, но ладная фигура, высокая грудь, пологие плечи и крепкие ноги – поэтому он в беседах с Модестом упоминал, что Константин Борисович мог бы найти себе кого-нибудь постройнее и попластичнее. Сегодня на молодой женщине было нежно-голубое свободное платье по типу нижней рубашки из средневековья длиной чуть ниже колен и белые туфельки. После ухода зачинщицы конфликта она нервно сглотнула, сдвинула брови и прикусила нижнюю губу, что сделало её в глазах Никольского ещё сексуальнее. – Спасибо, Кирилл, – наконец промолвила крестьянка. – Как у тебя дела? – спросил Кирилл. – Всё хорошо, – ещё сильнее потупилась Наталья. Она и раньше догадывалась, что за нападками Кирилла скрывалась симпатия, и тоже находила его привлекательным как мужчину. Поэтому и отдалась ему так легко – уставшая, раздражённая, соскучившаяся по теплу и острым ощущениям. Но к словам Никольского о том, что та ночь для него ничего не значила, отнеслась спокойно, без слёз и истерик. Она сама понимала, что крутить с ним полноценный тайный роман – слишком рискованно. Ведь если Константин обо всём прознает, они в лучшем случае отправятся в другое поместье, а в худшем – на тот свет. – Хорошо выглядишь, – улыбнулся прислужник. – Да тише! Вдруг услышит кто! – Брось, поблизости никого нет, – Кирилл всегда считал, что «даже у стен есть уши», но сегодня его осторожность куда-то подевалась. – Может, зайдёшь ко мне вечером? – и на всякий случай погромче добавил: – Нужно кое-что обсудить по поводу возвращения господина. – Думаю, это будет лишним, – ответила девушка и собралась уходить. Она почувствовала себя отвратительной распутницей. Изменить своему любимому мужчине, пока тот уехал в другой город на поминки внучки, и пока во всей усадьбе траурная атмосфера, – что это за ужас?! Она осквернила не только своё тело, но и светлую память Изабеллы! – Послушай, Наташ, – прошептал Кирилл. – Константин Борисович приехал! – вдруг крикнул кто-то у входа в усадьбу, и Наталья отскочила от своего искусителя, как нашкодившая кошка. Вскоре в коридор зашёл хозяин имения вместе с Модестом, Алёной, сонным Владиком и заплаканной Калерией. – Модест, как ты себя чувствуешь? – осведомился Константин Борисович у внука. – Отстаньте от меня! – огрызнулся парень и побежал к лестнице. Ему хотелось, чтобы на землю вторгалась внеземная цивилизация, и всё закончилось. Он больше не мог притворяться, настраивать себя на лучшее, и думать, что их семья, пережившая так много трагедий и потерь, переживёт и самоубийство Изабеллы. Они смогли существовать без мамы, папы, Евы и Тимофея, а вот без Беллы – не смогут! Невозможно похоронить стольких близких людей и остаться в здравом уме! И у дедушки ещё хватало мозгов спрашивать, как он себя чувствовал. Ужасно, отвратительно, омерзительно! И отныне так будет постоянно! – Модест, постой! – крикнула Алёна, но Константин Борисович её прервал: – Ему нужно побыть в одиночестве. Попозже поговорите. – Пойдёмте, мои хорошие, – девушка взяла под руки Калерию и Владика, и повела их в гостиную. – Здравствуйте, дорогие, – обратился старший Оболенский к своим прислужникам, которые в ответ синхронно ему поклонились. – Как вы тут были без меня? Соскучились? О, Кирилл, свет очей моих! Ты со всем справлялся? Не уставал? Никольский сорвался с места и бухнулся в ноги благодетелю. Многочисленные украшения на его одежде, шее и пальцах снова создали перезвон. – Константин Борисович! Месяц наш ясный! Как мы истосковались по Вам! – выдохнул он. – Ну, хватит, – засмущался Константин. – Наташа, голубушка! Ты тоже уже не спишь! – Очень рада Вас видеть, – кивнула Наталья. – Как твои дела? Тебя никто не обижал? – Нет. Наталья не хотела рассказывать Константину правду о том, что происходило в усадьбе. Во-первых, была большая вероятность, что после жалоб всё станет только хуже. Константину Борисовичу ещё неоднократно придётся уехать, она снова останется один на один с остальными жителями поместья, и тогда кто-нибудь из них точно захочет навредить ей чем-то более серьёзным, чем насмешки и придирки. А она не настолько сильна, чтобы в одиночку противостоять толпе. Во-вторых, на ней самой теперь висел тяжкий грех, за который она заслуживала не просто непринятия со стороны, а забивания камнями на площади. – Мне нужно отдохнуть и привести себя в порядок, – прошептал Константин Борисович, наклонившись к своей «голубушке». – Буду ждать тебя у себя через полтора часа. Наталья выразила согласие кивком головы и захотела провалиться сквозь землю. *** – Кирилл, ты зачем мои штаны надел? Ты знаешь, сколько они стоят? Быстро переоденься! – Я думал, Вы их для меня купили. – С какой радости? У тебя вроде сегодня не день рождения. – Можно я их ещё два дня поношу? Я аккуратно, правда. – Обойдёшься. Ты и так половину моего гардероба в свою комнату утащил. За последней фразой хозяина дома последовал звонкий смех Никольского, и сидящий в коридоре Модест сжал кулаки до треска суставов. Вот бесстыдники! Сволочи окаянные! В усадьбе траур, в семье огромное горе, а им хоть бы хны! Ладно Кирилл, но дедушка-то почему так себя вёл? Пережил жену, сына, невестку, а теперь ещё и внучку, и ходил спокойный, над Кириллом подтрунивал и свою дурнушку по углам зажимал! Вон, у господина из соседнего поместья бабушка умерла, так он первый месяц как овощ был, едва ли ел, не говоря уже про более высокоуровневые потребности. И это при том, что бабушка ушла сама, по естественной причине, а тут – самоубийство в самом расцвете молодости! Внутри у Модеста словно поднялся промозглый ветер, от которого было невозможно спрятаться. Он подтянул колени к подбородку и тихо зарыдал. Белочка, милая Белочка! Интересно, знала ли она, как он её любил? Даже когда она грозилась выбросить его из усадьбе в одних штанах и рубашке поздней зимой, даже когда кричала на него, обвиняя в беззаботности и распущенности, даже когда наградила его пощёчиной… Всё равно любил! С первых дней своей жизни! Но Модест так же понимал, что лет через десять старшая сестра превратится для него лишь в нежно хранимое у сердца воспоминание. Точно такое же, как родители. Проснувшись в очередной раз среди ночи в без пяти минут июле, он уже не сможет вспомнить, как звучал её голос. И задумается – была ли она вообще? Крохотная грустная мышка с белоснежными волосами. Может, она просто причудилась ему в одном из снов юности? – Прости меня за всё, Белла, – прошептал парень. – Я не знал, что тебе было настолько плохо. Ты вызывала огромную симпатию у всех талантливых и порядочных людей, и жгучую ненависть – у бездарей и подлецов. Я клянусь, что никогда не скажу о тебе ничего плохого. Мне действительно очень грустно. Ты ушла в тишине. Забытая в забытьё. Всю свою короткую жизнь положила на служение памяти родителей. Никто о тебе так и не сказал. Именно в этот момент Модест, как никогда ранее, понял сестру. Он тоже не чувствовал себя молодым. Не верил в то, что у него «всё впереди». И абсолютно ничего не хотел. Даже беременность Алёны его не радовала. Чего хорошего? Больше детей – больше ответственности. – Модест? Ты плачешь? – вдруг прозвенел над ухом молодого аристократа голос Кирилла. У страдальца вскипела кровь в венах. Он вспомнил идиотский смех друга и наотмашь ударил его по лицу. Сейчас лоботряс в щегольском костюмчике вызывал у него лишь одно желание – увидеть его под дулом пистолета с трясущими коленками и заплаканными глазами. – Какого… За что?! – в недоумении спросил Никольский, поднеся ладонь к саднящей губе. Оказывается, у белобрысого чертёнка довольно твёрдая рука. Маленький, такой несчастный и такой жестокий негодяй! – Как ты смеешь так себя вести? – Модест нахально посмотрел ему в лицо. Они были один на один. Без всяких Константинов Борисовичей, Иванов, Степанов, Вер, Алён… На равных и по-честному. – О чём ты? – уточнил Кирилл, хотя в сердце уже загорелось колющее чувство страха. – Урод! – выплюнул дворянин и потянулся к волосам мужчины. – Не напрашивайся, Модест, – подчёркнуто-насмешливо фыркнул Никольский, перехватив его за руку. – Мне ничего не стоит стереть тебя в порошок. Но противник оказался изворотливее и толкнул его в грудь до того, как он успел договорить. Не ожидающий такой подлянки Кирилл ударился о стену и выругался сквозь зубы, кое-как подавив в себе желание броситься на этого избалованного идиота в ответ. – Откуда ты узнал?! – спросил прислужник, стараясь удержать на ровной ноте ломающийся голос. – Ненавижу тебя! – выкрикнул аристократ в ответ и снова занёс руку для удара. – Успокойся, чёрт тебя дери! – прошипел противник, а потом просто повалил его на пол и сжал костлявые запястья, легко сдержав попытки вырваться. – Что теперь скажешь? Страшно? – Я не боюсь тебя, Кирилл. Но ты за это ответишь, понял? – Откуда ты узнал? – повторил свой вопрос Кирилл, слизнув кровь с губы. – И почему так отреагировал? Если на то пошло, ты сам меня об этом просил! – О чём я, твою мать, просил? – прошептал Модест, глядя в острое загорелое лицо напротив с крупными скулами, прямым носом и выразительным взглядом. – О том, чтобы ты смеялся, когда со смерти Изабеллы не прошло и сорока дней? Ты совсем идиот? Да отпусти меня! – взмолился он, дёрнувшись на полу, как выброшенный на берег меченосец. – Люди увидят, что подумают?! – То есть, дело только в этом?! – не поверил своим ушам Никольский и убрал руки. – А за тобой есть более серьёзные грешки? – хмыкнул Модест, потерев пострадавшие запястья. Ничего. Он обязательно отомстит Кириллу. По-своему. В момент, когда тот будет меньше всего этого ожидать. – Нет, – ответил мужчина и закрыл лицо руками, не вынося буйства чувств внутри. – Темнишь ты, Кирюша, – взгляд молодого аристократа вдруг смягчился. Словно лёд треснул от тоненького солнечного луча. – Я далеко не дурак, меня не получится обвести вокруг пальца. Рассказывай, что ты натворил. Всё равно ведь узнаю со временем. – Я… Я разбил чашку из французского сервиза. – Конечно! Думаешь, я поверю, что из-за такой ерунды ты так сильно переживаешь? Кирилл понял, что ему не отвертеться. Сам сболтнул лишнего и опростоволосился. – Модест, всё серьёзно. Если Константин Борисович узнает… Наверное, меня не будет в живых. – Какой кошмар! – вздрогнул Модест и принялся мысленно перебирать все возможные варианты развития событий. Никольский снова кого-то избил? Проиграл в карты деньги дедушки? Случайно выдал какую-то его тайну недоброжелателям? Навредил Наталье? – Кирилл, ты должен открыться мне, слышишь? Я обещаю, что бы ты ни сделал, дедушка тебя пальцем не тронет. – Нет, это слишком серьёзный противник. – Чёрт возьми, если кто-то и может на него повлиять, то только я! На правах его любимого внука! – Ну да, наверное, ты прав. – Это связано с Натальей, да? Вы повздорили? Кирилл, не молчи, пожалуйста! – Нет. Хуже. Переспали. *** – Я только пришёл на службу, а тебе уже от меня что-то нужно! Вот, ей-богу, Серёж, некрасиво ты себя ведёшь. Перед Арсением Петровичем неудобно. Он, наверное, хотел со мной чем-то важным поделиться, а тут ты со своей ерундой. Ладно, давай хоть позавтракаем, пока посетителей нет, – Дмитрий Сергеевич достаёт из ящика письменного стола печенье и открытую баночку варенья, садится на стул и начинает вспоминать, когда в последний раз видел тарелки в этом бардаке. – Да я просто хотел у Вас денег взаймы попросить, – озвучивает Измайлов причину своего утреннего волнения. – Конечно, чего от тебя хорошего ожидать. Я не пойму, ты думаешь, что я эти деньги рисую? Или что я с какой-нибудь богачкой сплю? – Да мне совсем чуть-чуть нужно, – добродушно отвечает тогда ещё совсем юный Серёжа. – Возьми в кармане моего пальто, – отмахивает Дмитрий. – Всё равно ведь не отстанешь. Вот любишь ты меня под конец месяца притиснуть! Неужели до жалования было подождать трудно? – Спасибо большое, – расплывается в улыбке новобранец. – Я тогда в торговую лавку схожу. Вам что-нибудь купить? – Да, купи мне нового помощника. Хотя, стоп, – вдруг щёлкает пальцами наставник. – Давай-ка сначала посмотрим, как ты вчера заполнил бумаги. – Дмитрий Сергеевич! – Тридцать два года Дмитрий Сергеевич. Давай, Серёж, не ленись. Нам всё равно придётся это сделать – хоть землю рой, хоть волком вой, – Ильин отодвигает печенье на край стола и постукивает чернильницей. – У меня с утра голова соображает намного лучше, чем к вечеру. И глаза, кстати, тоже лучше видят. Доработался, дурак, в кабинете со слабым освещением! Лет через пять вообще ослепну к чёртовой бабушке. Измайлов с видом великомученика достаёт с книжной полки нужные бумаги, бросает их на стол, берёт в руки карандаш и садится рядом с сослуживцем. Тот тяжело вздыхает и начинает проверять. Юноша с волнением следит, как он хмурится над некоторыми словами и цифрами, как прикусывает перьевую ручку и как постукивает по столешнице пальцами. – Почерк у тебя, конечно, – глуховатым баритоном произносит Дмитрий. – Как у курицы, которая пишет левой лапой на спине у подпрыгивающего слона. Но, вообще, молодец. Хвалю! Глядишь, на моих нервах толковым служителем закона станешь. Погоди, а почему ты страницы не пронумеровал? И названия подразделов не написал? – А разве нужно? – уточняет подопечный, украдкой поглядывая на своё отражение в небольшом зеркале на стене напротив. Его физиономию опять обсыпало противными веснушками! Это случалось каждую весну. Мама говорила, что его солнышко поцеловало, а папа – что тараканы обгадили. Самому Серёже, конечно, куда больше нравился первый вариант. – Ну, когда я только заступал на службу, было нужно. А сейчас – даже не знаю точно. Измайлов, ты меня слушаешь? Хватит самолюбованием заниматься! Только бы и пялился в это зеркало! Я его сниму, будешь знать. Дрожа всем телом, Сергей посреди ночи вскочил с постели. Судорожно делая вдохи, он тщетно попытался унять выпрыгивающее из груди сердце. Из полуоткрытого окна в комнату проникал холодный ветер и больно бьющие по лицу снежинки. Филя сидел у кровати и скулил, недвусмысленно намекая хозяину, что тот переусердствовал с проветриванием. – Сейчас, дружище, сейчас, – улыбнулся парень, с трудом поднял тело с мягкой перины и, закрыв окно, лёг обратно. Странно, но он не чувствовал холода. Напротив, внутри всё лихорадило и горело. Может, он заболел? Хотя вряд ли. Просто его окончательно измотали переживания и сны о прошлом! – Я так больше не могу, – прошептал молодой служитель закона. – Мне очень страшно. Я каждое мгновение жду дурных вестей. Зажжённая масляная лампа вдруг начала тускнеть и затухать, словно ей передалось душевное состояние Серёжи. – «Может, мне до возвращения Дмитрия Сергеевича лечь в психиатрическую больницу? – подумал Измайлов, укутавшись в одеяло с головой. – Хотя не возьмут. У меня диагноза нет. Или возьмут? Особенно если я расскажу, как чуть не застрелился, как рыдал последние дни и как перепутал замазку со сливочным маслом. Какой нормальный человек будет так себя вести?» Заснуть не получалось. Что-то скребло в горле, а в висках будто постукивали два отбойных молотка. Сергей ненавидел всё своё существо – тело, мысли, чувства. Ему хотелось переродиться заново, потому что он словно был заключён в чём-то глупом, абсурдном и несовершенном. – Во всём виноват Дмитрий Сергеевич! – подытожил парень. – Во всём! Отстал бы от меня, и всем бы жилось легче! Вечно совал свой нос в мои дела… И не только в мои! Ну, обучил он меня почти всему, что сам знал, на этом бы и закончили. Зачем было продолжать со мной носиться везде, будто я его внебрачный сын? Через миг он снова встал и подошёл к столу. Филя внимательно следил за действиями хозяина, но его влажно поблёскивающие в полутьме глаза будто спрашивали: «Может, уже спать будем?» Измайлов начал искать тетрадь и карандаш. – К чёрту, – выпалил молодой человек, смахнув с лица намокшую от пота прядь волос. – Ильин – самый нормальный человек на службе. Все остальные – подлецы и идиоты. Единственный, кто мне всегда помогал, поддерживал и считал, что дурные поступки я совершал не из-за скверного характера, а из-за других причин. Я не могу греться под одеялом, пока он там подвергает себя опасности, – он с каждым своим словом чувствовал нарастающую внутри уверенность. – Рядом с ним сейчас нет ни одного близкого человека! Трудно вообразить, насколько ему плохо! Сергей послюнявил карандаш, склонился над тетрадным листом и начал обдумывать записку. – Я не боюсь. Убьют, так убьют. В конце концов, я уже пережил нескольких своих сослуживцев, многое увидел и почувствовал. Свою семью я завести не успел, и никому ничего не должен. А родители поплачут и смирятся с утратой. Он глубоко вздохнул. Погибнуть от вражеской пули будет лучше, чем получить известие о смерти Ильина. Нет, Серёжа знал, что сможет жить без него. Не сбросится с моста, не затянет петлю на шее, не проведёт лезвием по запястью. Но эта трагедия сломает его окончательно и бесповоротно. Поделит его жизнь на «до» и «после». Он никогда не сможет забыть Дмитрия Сергеевича, как и всё, что произошло за последний месяц, включая самоубийство Изабеллы, свой непростой разговор со Столяровым и свою истерику на полу кабинета. Что-то внутри него отныне и навечно будет не так, и это никто не сможет залечить и исправить. Беспричинный смех и добродушную улыбку сменят каждодневные слёзы. И, наверное, даже в восемьдесят лет он будет чувствовать себя молодым жандармом, которому вчера пришла весточка о гибели самого близкого человека. Отбросив мысли, Сергей стал писать: «Дорогие мама и папа. Я уехал на задание в столицу, вслед за своим другом и наставником. Это не морок, не глупость, не пьяная дурь и не наваждение. Это – наверное, единственный для меня способ обрести покой, перестать мучиться от переживаний и ощущать себя предателем и ничтожеством. Я постараюсь вернуться, но на всякий случай, не поминайте лихом. Если мои сослуживцы начнут меня искать и придут к нам домой, просто покажите им это письмо. Они всё поймут. Позаботьтесь о Филе. Кормите его, поите, выводите на прогулку утром и вечером». Закончив, Измайлов обнял своего четвероногого друга, оделся, положил в дорожную сумку деньги, документы, нож для самообороны, таблетки на случай простуды, тёплые вещи , новую тетрадь и несколько карандашей. Хотел взять ещё кружку, чашку, ложку и что-нибудь перекусить, но передумал. Лучше поедет налегке, а еду купит по дороге. – Я всё делаю правильно, – напоследок произнёс старший унтер-офицер. – Иначе я не в силах преодолеть это. Я готов быть верным до конца. У меня очень сильная совесть. *** Аня бросила на пол новенькие туфли на каблуках, улыбнулась и покосилась на себя в зеркало. Чёлка растрепалась, румяна размазались, тёплый цветастый шарф слишком сильно выглядывал из-под воротника пальто. – Кошмар, ничего не успеваю! – вздохнула девушка. – Осталось всего четыре часа, чтобы привести себя в порядок! Егор! – позвала она. – Ты уже почистил свои брюки? – Да, – поступил лаконичный ответ. – Слушай, у меня румяна закончились, дай, пожалуйста, денег на новые, – продолжила Аня, пройдя на кухню. – О, здравствуй, Костя. Я не знала, что ты здесь. – Он зашёл на минутку, чтобы нас поздравить, – ответил за гостя сидящий за столом и перекатывающий во рту третью за час папиросу Полонский. – Ань, ты брала у меня деньги два дня назад. Неужели уже потратила? – Ну да, – пролепетала Аня и опустила глаза в пол. – На что? На очередные туфли? Или духи? Ох, Анютка, ты меня так по миру пустишь! Ну что застыла, точно мраморное изваяние? Неси кошелёк, горе моё. – Ёшкин кот, вот спасибо! – улыбнулась девушка, рассеянно чмокнула возлюбленного в щёку и побежала за кошельком, попутно вспоминая, как неделю назад в ответ на его фразу: «у меня сейчас нет денег» в шутку назвала его «лживым дедом». – Пигалица села тебе на шею, – вынес вердикт Костя, едва Аня скрылась из виду. – Уже давно, – отмахнулся Георгий, затем встал, подошёл к кухонному шкафчику, достал оттуда какао-порошок, насыпал в найденную тут же кастрюльку, залил молоком, поставил на плиту и включил газ. – Я привык. – Но… – гость щелчком отправил в полёт валяющуюся на столе ореховую скорлупку. – А что мне остаётся, Кость? Работать она не умеет и не хочет, друзей и родственников у неё нет; ну, разве что дряхлая бабушка. Раньше хоть Белла была, а теперь и она, – мужчина понурил голову, – ушла. Как я её брошу, такую настрадавшуюся и обездоленную? Только об одном переживаю: ребёнок родится, как она будет с ним справляться? Ей же самой в душе лет пять! – шоколадная пенка какао стала подниматься, он убавил огонь. – А если со мной что-нибудь случится? Всё-таки я старше её почти на тридцать лет, да и здоровье в последнее время подводит: то спина отнимается, то сердце побаливает, то дышать трудно. – «Дышать трудно!» – передразнил Костя. – Неудивительно, если с четырнадцати лет дымить как паровоз. Ты по этой причине решил заключить брак? Чтобы, если ты копыта отбросишь, Аня осталась в доме на правах твоей вдовы? – Да, отчасти, – Георгий снял кастрюльку с плиты и налил какао в чашку. В этот момент на кухню забежала Аня с кошельком в руках. – Чего так долго? – проворчал Полонский. – Будешь какао? – Нет, спасибо. А ты почему ещё не собираешься? – Да я уже готов. Осталось только рубашку и брюки переодеть, – мужчина достал из кошелька две купюры. – Держи. И, пожалуйста, попытайся растянуть их хотя бы на неделю. – Спасибо, – ещё раз поблагодарила Аня и вдруг прыгнула ему на шею. – Да осторожнее! Чуть с ног не сбила, егоза! – Я выхожу замуж! – выкрикнула Аня и заливисто рассмеялась. – «Чему радуется, глупая? – подумал Георгий, позволив ей скрестить ноги у себя за спиной. – Могла бы послушаться Изабеллу и стать женой какого-нибудь молодого человека с чистой репутацией и завидной родословной, но нет, предпочла потратить свои лучшие годы на больного и старого наркомана. Тут не хохотать, а плакать нужно». – Я пойду, надену платье, – сказала девушка и потянулась вперёд, положив руки на чужие широкие плечи. Правая ладонь Георгия легла на её щёку. Между лицами осталось всего несколько сантиметров. – Ох и горькое у меня вино в бокале! – вдруг с притворной досадой отплюнулся Костя. – Кто бы его подсластил? Горько! Горько! Горько! – Перестань! – сконфузился Полонский. Но Аня уверенно коснулась своими губами его губ, и ему ничего не оставалось, кроме как приоткрыть рот и позволить чужому языку пробраться внутрь. Через минуту Аня отстранилась. Её глаза цвета благородного янтаря смотрели на Георгия с незыблемой любовью. – Вот, теперь сладко, – удовлетворённо хлопнул в ладоши наблюдатель. – Беги переодеваться. А то опоздаем, – улыбнулся Георгий и чмокнул будущую жену в макушку. Он сам помогал ей выбирать платье, давал ей советы, присутствовал на примерке… Да, по обычаям и приметам это должны были делать родственники и подруги невесты, но у Ани просто-напросто не было никого, кроме него. Выбор пал на белый наряд с приталенным корсетом и очень пышной юбкой, оборками, бантами и кружевами. Полонский говорил, что во всём этом великолепии Ане будет трудно передвигаться, но она очень хотела почувствовать себя королевой. – «Красивая у Жоржа девушка, – подумал Костя. – Молоденькая, шустрая, весёлая. С такой точно не соскучишься». Георгий решил не признаваться, что заговорил о свадьбе, потому что понадеялся этим искупить хотя бы часть своей вины перед Евой и Изабеллой. Ему было до слёз жаль этих девушек. Так получилось, что он был влюблён в первую, но история последней разорвала его на части. Когда он увидел Беллу в первый раз, сразу подумал: «Боже, какое неземное создание!» На молодой дворянке тогда было простенькое платье и отсутствовала косметика, но люди вокруг не видели никого, кроме неё. Это было почти неловко. Немногие узнали в девушке дочь Владислава Оболенского, но все вздрогнули. Мужчины потеряли интерес к своим ухоженным и манерным жёнам. Они пялились на крохотную Белочку, задаваясь вопросом, где такие, как она, водятся. Известие о её самоубийстве сильно расстроило, но совершенно не удивило Георгия. Он помнил, что ей было очень трудно жить с собой в бренном мире. Уж слишком многое она знала, чувствовала и понимала. Жаль, что она не оставила после себя детей. Зато оставила картины и мемуары, смотреть и читать которые – одно удовольствие. Аня тоже отреагировала на неприятную новость спокойно. На похоронах всплакнула и упомянула, что «если бы её мама была рядом, такого бы не случилось», но в тот же вечер Георгий сказал, что им нужно пожениться, и всю её печаль как ветром сдуло. Сначала Полонский поразился цинизму своей возлюбленной, но потом решил, что, возможно, это к лучшему. Белла была настоящей хранительницей памяти, как и её отец, и где они теперь? Если человек ушёл в мир иной, его следует оставить в покое. – «Прощай, Белла, – подумал самый главный неприятель «лучшей художницы настоящего времени». – И прости нас всех. Я не очень хорошо тебя знал, но почему-то уверен, что без тебя людям будет жить намного хуже». *** Никогда ранее Ксении не было настолько тоскливо, как сейчас. Через неделю она должна была вступить в брак с Владимиром, но ей было под силу только валяться на кровати и глотать слёзы. Она считала себя убийцей. Да, она не подлила яд в чай Изабеллы, не столкнула её с обрыва, не всадила ей нож под диафрагму… Но художницы всё равно не стало именно по её вине. Как она могла сказать настолько нежной и чувствительной девушке такие грубые слова? Кто потянул её за язык? Неужели нельзя было разойтись на мирной ноте? Но ведь она и предложить не могла, что их ссора обернётся трагедией. Думала, Иза поплачет и всё забудет… На похороны Ксюша не пошла. Побоялась, что её там начнут оскорблять, да и не хотела сталкиваться с Дмитрием и Серёжей. Первого ей было искренне жаль. Жил с женой тихо-мирно, никого не трогал, вдруг появилась какая-то девчонка, всё испортила и навсегда отняла у него самое дорогое. Слава богу, что он не пришёл к ней со скандалом! А вечером в усадьбу снова нагрянут гости. Нужно будет их принимать, улыбаться, слушать всякую ерунду и говорить только о предстоящей свадьбе. Ксения не любила Владимира, терпеть не могла его мать, не понимала его друзей… Как она будет жить в браке? Когда девушка хотела встать с кровати, чтобы переставить на видное место подаренный Беллой бюст, в комнату вошла мама. – Ксюша, ты до сих пор лежишь? – встревожено спросила она. – Что с тобой, моя девочка? – Мама, если бы ты только знала, как мне плохо! Свадьбы не должно быть! И не будет! – заплакала дочь, крепко схватившись за голову. – Что ты говоришь? Опять? Сколько можно, Ксения?! – На этот раз я точно всё решила. Я хочу уехать из города. Я не люблю Владимира! Мне даже не дано утешения уважать его! Он отвратителен, смешон, глуп! – Родная моя, успокойся, – заговорила женщина, страшно испугавшись и прижав руки к груди. – Ты неправа, Володя – очень славный молодой человек: образованный, вежливый, начитанный, симпатичный. И самое главное, он тебя очень любит! – Не хочу! Не желаю! Не могу! – девушка вдруг резко вскочила на ноги, подбежала к шкафу и начала доставать оттуда и кидать на пол свои вещи. – Я сегодня же уеду из Москвы и никогда не вернусь обратно! С меня хватит! – Милая, наверное, вы просто поссорились. Но это не повод… – Уйди, мама, уйди! – плакала Ксюша, ничего не видя и не слыша вокруг себя. В её голове безостановочно крутились слова Белочки: «Всё это – вздор. Можно прожить и без ласк, и без комплиментов, и без подарков. Главное, чтобы у тебя была жизненная цель». Воздушная девочка с волосами цвета первого снега и прозрачными от слёз глазами была во всём права. Она не станет тратить свою единственную, драгоценную-предрагоценную жизнь на нелюбимого человека хотя бы из уважения к её памяти. Вместо этого она полностью посвятит себя театру, прославится, будет ездить на гастроли, а со временем станет давать уроки в собственной студии. К чёрту мужчин, детей, быт и семейные проблемы! А мама только поначалу будет охать и ахать. Со временем сама начнёт гордиться дочерью. – Как ты себе это представляешь, Ксюша? Уже назначена дата, приглашены гости, сшито свадебное платье. Мы не можем вот так просто взять и всё отменить! Только представь, что о нас скажет Елена Леонидовна! Ты понимаешь, что это убьёт репутацию нашей семьи? – Мне плевать, – ответила Ксюша. Так резко и холодно, что мама ни на секунду не усомнилась в правдивости её слов. В зелёных, как летняя лужайка, глазах не было ничего, кроме усталости. *** – Константин Борисович, я придумал, какой подарок можно сделать на годовщину свадьбы Демидовым, – с поклоном сообщил господину недавно прибывший в усадьбу юноша лет восемнадцати по имени Алексей. – Корзину с экзотическими фруктами и карту мира, на которой они смогут отмечать места, где уже побывали и куда ещё планируют отправиться. – Молчи, олух царя небесного, – ответил хозяин имения. – Помощник нашёлся! Пусть мне лучше Кирюша Никольский поможет. Услышав своё имя, сидящий справа от господина Кирилл вздрогнул, а затем приподнялся и поклонился. Его наряд, как обычно, отливал блеском драгоценных камней, тёмные и влажные после ванны волосы мягко обтекали угловатые скулы, в матовом свете подвесных ламп горели оживлённые глаза. – Говори, мил-сердечный друг, – улыбнулся Константин. – Что подарим нашим старым друзьям? – Господин, месяц наш ясный, – скопировал улыбку покровителя Никольский и протянул ему руку, которую тот с радостью пожал. – «Тьфу, клоуны окаянные!» – мысленно отплюнулся наблюдающий за этим безобразием Модест. Он полулежал на декоративном диванчике цвета слоновой кости и делал вид, что увлечён чтением романа Хораса Уолпола. Рядом с ним сидел и что-то рисовал в альбоме Владик. – Давайте преподнесём им набор бокалов под вино и бочонок липового мёда? – недолго думая предложил Кирилл. – «Как банально! – сразу подумал Алексей. – Да моя идея в сто раз интереснее! Сейчас господин точно поднимет его на смех». – Мёд? – изогнул брови Константин Борисович. – А что, это очень полезный продукт, особенно зимой. Молодец! Я никогда не сомневался в твоей находчивости. – Всё, я умываю руки, – прошептал себе под нос огорчённый парнишка. – Видимо, против Никольского мы здесь все бессильны. Ответом ему был победоносный взгляд последнего. – А я бы «Камасутру» подарил, – высказался со своего диванчика Модест. – Внук, ты как всегда! – вздохнул дедушка. Никольский сел на место, на мгновение зажмурился и плотно стиснул губы. Ему вдруг стало очень дурно и больно. Словно крупный хищник остервенело полоснул лапой по его сердцу. – Константин Борисович, – сипло прошептал мужчина, взглянув на благодетеля так, словно тот занёс над ним топор. – Мне нужно Вам кое-что сказать. – Говори, – не без удивления отозвался господин и впечатал в него сталь серых глаз до тёмных бликов. – Что случилось? – Не могу я больше терпеть! Грех я на душу взял! – Замолчи, Кирилл! – выкрикнул Модест и в то же мгновение оказался рядом с прислужником. – Ну уж нет, – прошелестел хозяин имения.– Пусть договаривает, раз начал. – Да что Вы его слушаете, дедушка? Он сам не ведает, что болтает! Кирилл, иди к себе и проспись! Нечего здесь смуту наводить! – Ох, тяжко мне! – простонал Никольский, и его лицо искривила гримаса плохо сдерживаемого немого крика. – Он просто чашку из Вашего любимого сервиза разбил, вот и мучается, – натужно улыбнулся Модест. – Давайте простим нашего общего друга? – Из-за чашки столько переживаний? Не держите меня за идиота! – Константин помнил, что его подопечный и раньше проявлял чудеса криворукости, но никогда не получал за это нагоняй. – Вот и я говорю, что Кирилл создал проблему на ровном месте. – Д-да, – кивнул прислужник. – Модест прав. Извините, что напугал, Константин Борисович. Если позволите, я пойду к себе и немного посплю. – Да ради бога, – пожал плечами пожилой мужчина, но по его взгляду было понятно, что он ни на грош не поверил своим оболтусам. Уже в коридоре Модест буквально набросился на друга с криками: – Что ты творишь?! Зачем говоришь такое при дедушке?! – Модест, мне очень больно и страшно. Я постоянно чувствую угрызения совести за свою ошибку. – Молчи, дурак! От твоего нытья у меня скулы сводит! – с несвойственной ему ранее строгостью (по крайней мере, по отношению к Кириллу) отчеканил Альберт. – Случилось, значит случилось. Какой смысл раздирать на себе ризы? Чем ты думал, когда ложился в постель с господской невестой? Явно не головой! – Тише! – Тебе теперь не о совести беспокоиться нужно, а о том, как выйти сухим из воды! А ты треплешь языком, как флагом на демонстрации! Поглядите-ка, бедный-несчастный! Хоть бы постеснялся жаловаться на такой пустяк в столь тяжёлое время. – Ты прав. Прости, друг. Просто ты знаешь Константина Борисовича не так хорошо, как я. Он… Он Очень сложный человек, – Кирилл не смог сказать: «нехороший» или «опасный». – Он только на старости лет стал белым и пушистым. А что он по молодости делал со всеми неугодными – сказать страшно! Думаешь, почему у него так много земель во владении?! Ладно, – резко оборвал себя мужчина. – Не буду вдаваться в подробности. – и додумал: «Важно лишь то, что я всегда целовал ему руки; даже когда на них была кровь». – Жизнь так устроена, Кирилл, – вздохнул Модест, заключив пальцы соратника в безболезненный хват. – Кого-то предать, обмануть, свернуть на кривую дорожку – такое же обычное дело, как сходить в торговую лавку. «Совесть мучает, грех на душу взял!» Ляг поспи, может, пройдёт! «Константин Борисович – сложный человек!» Да скажи спасибо, что ты родился не во времена правления Ивана Грозного, когда головы отсекали за каждое неугодное царю слово! – Хорошо, Модест. Убедил. Буду молчать как рыба. *** До столицы Сергей Измайлов добрался без приключений, как и нашёл нужный постоялый двор. Дмитрий Сергеевич его, как обычно, недооценил, и даже не допустил мысль, что он догадается заранее разузнать у Столярова его примерное местоположение. Парень решил не подготавливать объяснительную речь на тему того, за каким чёртом он сюда явился, потому что знал, что Ильин сам всё поймёт. У самого крыльца он поскользнулся, упал, разбил нос и немного рассёк руку, но даже это не омрачило его воодушевлённого настроения. – Я молод, красив и горяч. Я должен танцевать на концертах, целоваться, путешествовать, развиваться и дарить миру добро и любовь, но вместо этого я чуть ли не ежедневно испытываю боль, пишу прощальные записки родителям и хожу под смертью, – начал разговаривать сам с собой Измайлов, когда зашёл в гостиницу. – Но почему я сейчас не чувствую страха? Что за глупость? Отчего я так спокоен? Он был встречен двумя рослыми, представительными мужчинами. По непонятной причине они были настроены очень недружелюбно. – Кто ты и что с тобой произошло? – спросил один из них, с подозрением взглянув на следы крови на лице и руках молодого человека. – Я жандарм из Москвы, – ответил Сергей. – Как?! Ещё один? Вам что здесь, мёдом намазано? – Молодо-зелено, – усмехнулся второй мужчина, бросив оценивающий взгляд на незваного визитёра. – Как же ты работать собираешься? Думаешь, от тебя будет толк? – Вы знаете, где я могу найти Ильина Дмитрия Сергеевича? – с ноткой нетерпеливости задал главный вопрос Измайлов. – Почему ты в таком виде? На тебя кто-то напал? – Нет, я поскользнулся и упал. – Боже, ну и недотёпа! – Слушай, а может ты лазутчик? – обратился к нарушителю спокойствия второй переговорщик. Но тут Сергей услышал знакомый голос из глубины коридора. – Я в два раза облегчил этим идиотам задачу! – возмущённо прокричал тот, кого он так ждал и хотел увидеть. – Неблагодарные сволочи! Ещё пытаются меня запугать своими «серьёзными разговорами»! Да я пуганный-перепуганный, у меня отец таких, как они, вилами по улице гонял… – Дмитрий Сергеевич! – бросил клич Измайлов. – Кто-то меня звал? Подполковник застыл на месте, не поверив своим глазам. А потом испустил отчаянный вздох. – Здрасьте, – пискнул Серёжа. – Забор покрасьте, – парировал Дмитрий. – Ничего себе, какие люди нарисовались перед моими глазами! Что ты здесь делаешь? Только не говори, что ты самовольно уехал из Москвы! – Да, так и есть, – Серёжа даже не думал отмалчиваться, увиливать или прятать глаза. – Дмитрий Сергеевич, мой самый дорогой, изумительный, честный, добрый, справедливый, остроумный и настоящий человек, я ничего не прошу, кроме одного, – позвольте Вам помочь! Просто побыть рядом с Вами в самое непростое для нас обоих время. – Хорошо, – вдруг почти по-отечески тепло улыбнулся мужчина. Ему больше не хотелось язвить и ругаться. В его огрубевшей и осиротевшей душе нерешительно, подобно ручейку из-под проталинки, проснулась благосклонность. – Если ты преодолел такое расстояние и пошёл против правил, значит, для тебя это действительно важно. Кто я такой, чтобы отнимать у тебя цель и надежду? Оставайся, но, пожалуйста, постарайся никому не доставлять проблем. Это, кстати, наши напарники, – он указал на дюжих незнакомцев. – Столичные служители закона. Илья Валерьевич Евсеев и Андрей Вадимович Никитин. Мужчины, это Сергей Фёдорович Измайлов, старший унтер-офицер, мой сослуживец, ученик и друг. – В нашем полку прибыло, – хмыкнул Илья Валерьевич, почесав чёрную бороду. – Дмитрий Сергеевич, я надеюсь, он не такой насмешник, сноб и сухарь, как Вы? – О, нет! Он гораздо хуже. – Я в паре с ним работать не буду, сразу говорю, – ощетинился Андрей Вадимович. – Даже свидетелей вместе с ним опрашивать не хочу! Я в няньки не нанимался! – Я ему тоже, если что, сопли вытирать не буду, – вторил мужчине товарищ. – Дмитрий Сергеевич, а почему они такие злые? – тихо-тихо спросил Измайлов у наставника. – Не обращай внимания, – ответил тот. – Видимо, их в детстве головами об пол уронили. *** – Серёж, я смотрю, тебе вообще ничего не надо! Я для тебя уже как личный кухмейстер! – тем же вечером сердился Дмитрий, нарезая кружочками ярко-красные помидоры. – Это уму непостижимо, такой взрослый парень, а готовить не умеешь! Кому расскажешь – не поверят! А мне эти бесконечные супы тоже, знаешь ли, надоело варить. Каждая наша совместная поездка оборачивается вот этим! Измайлов сидел напротив, качался на старом стуле без спинки, улыбался и грыз яблоко. – А если бы твоим компаньоном был кто-нибудь другой? Что бы вы тут ели? Хлебные корки? Всё, на выходных, если доживу, буду учить тебя готовить куриный суп. И никаких возражений! Вот серьёзно, появится у тебя жена – она же охренеет оттого, что ты ничего не умеешь! Бедная женщина, мне её заранее жаль. – Когда-нибудь я женюсь на девушке с Кавказа, – задумчиво проговорил Серёжа и накрутил на палец тонкую прядь пшеничных волос. – Ой, держите меня семеро! Да за каким чёртом ты нужен девушке с Кавказа? Ей, возможно, родители запретят выходить за славянина. – Хороший Вы человек, Дмитрий Сергеевич. Весело с Вами жить, приятно. Я все эти дни себе места не находил, метался по дому, как раненый олень, а Вас увидел, и сразу как камень с души свалился. – Ты мне зубы не заговаривай. Догадываюсь я, почему ты такой довольный: либо тебе около торговой лавки налили, либо торговка комплимент сделала. – Ох, вот как обычно! Я открыл Вам душу, а Вы в неё плюнули! – Ну, не преувеличивай. В печке потрескивали поленья, за стеной мяукала кошка, из окна кухни открывался вид на непривычную глазам столичную застройку: широкую улицу, красивые дома образца прошлого века и суетливых прохожих. Сергей питал особую нежность к зимним пейзажам. Белые хлопья снега казались ему настоящим подарком от матушки-природы, принёсшей в жизнь каждого обывателя чуточку волшебства. – Спасибо, что позволили мне быть рядом, – в голосе молодого человека промелькнуло что-то странное, похожее на печаль. – Для меня это очень много значит. Вы – тот, кому я всегда приду на помощь, чего бы мне это не стоило. Дмитрий Сергеевич отвлёкся от готовки, медленно закатал рукава рубашки, обнажив проступающие синеватые вены на широких запястьях, и достал из кармана штанов пачку папирос. – Скажи, тебе страшно? – спросил он, обратив на соратника взгляд своих прозывающих глаз с плескающейся в них синевой и усталостью. – Нет, – ответил Измайлов – спокойно, уверенно, словно вынося приговор. – Ничуть, – и улыбнулся искусанными губами. – Только давайте заключим пари: если один из нас погибнет, второй придёт на похороны в самом дурацком на свете и невообразимо ярком костюме. Ильин секунд десять думал над предложением ученика, но потом кивнул и протянул ему руку: – Хорошо, я согласен. Но учти, если я отброшу копыта, а ты не выполнишь условие, я даже на том свете буду очень огорчён. *** Он никогда внимательно не слушал её толковые литературные речи. Вовсе не потому, что ему было не интересно, нет. Он просто терялся. Она говорила, а он лишь полупьяно следил, как растягивались в улыбке её розовые губы, как двигались острые бледные плечи, как складывались на груди лебяжьи хрупкие руки, и как трепетали чёрные, как эбонитовое дерево, пушистые ресницы. Иногда он отводил взор в самый неподходящий момент, не в силах выдерживать всплеска такой абсолютной, истинной, дарованной свыше красоты, стоящей прямо перед ним. Изабелла в ответ хмурила бровки и вздёргивала кукольный подбородок. Это и стало главной причиной её добровольного ухода из жизни – она очень устала нести на себе крест очарования и гениальности. Жестокий и серый мир так и не смог принять в свои объятия маленького ангела. Ещё в её раннем детстве учителя жаловались, что она «слишком умна для своего возраста» и советовали родителям не давать ей читать объёмных книг, а гости имения твердили лишь о том, сколько сердец она разобьёт, когда повзрослеет. Что ж, как минимум сердце «героя империи», на котором униформа с восемнадцати лет сидела как вторая кожа, она… Не разбила, нет. Растопила в сахарный сироп, чтобы потом оно навсегда застыло. Дмитрий лежал на старом матрасе и вглядывался в смутно различимый в полутьме потолок. Сегодняшней ночью он не смог уснуть. Это и к лучшему. Ибо во снах в последние дни он тоже видел только Изабеллу, что всегда оборачивалось слезами. Но сегодня плакать было нельзя, потому что в нескольких метрах от него на единственной в помещении кровати спал Измайлов. Дмитрию уже не было больно и одиноко. Ему было… Никак. Пусто, муторно, тошно. На его сюртуке до сих пор блестела брошь в виде сабли, в кармане лежали расчёска и флакон одеколона, но ради кого ему теперь заботиться о своём стиле и внешнем виде? Дома, в Москве, остались книги, которые он хотел прочитать, чтобы потом обсудить с женой, гербарий, который они собрали в минувшую осень, спрятанный в укромное место подарок на её день рождения… И зачем ему это всё сейчас, когда стало пусто? Жандарм догадывался, что он бы гораздо легче перенёс трагедию, если бы Белочка была для него просто эфемерной богиней и ласкающим взор символом чистоты и нежности, коим её нарекли многие поклонники. Но нет. Он слишком хорошо её знал. И она для него – навсегда живая, ранимая, со своими пороками и ошибками. Все видели, как она кружилась на выставках в вихре белого, почти прозрачного платья, и льняных прядей, но только он по окончанию вечера подхватывал её на руки и уносил домой, а после слушал её жалобы на усталость и боль в ногах. – У меня никогда не будет сил перестать любить тебя, – прошептал вдовец, и всё-таки начал медленно погружаться в сон. Но отдыхать пришлось недолго. Через полчаса его плеча коснулись знакомые пальцы. – Дмитрий Сергеевич, проснитесь, пожалуйста. – Что такое? – отлепил голову от матраса мужчина. – Я, кажется, заболел. У меня жар. Дмитрий потёр глаза и недобро уставился на нарушителя своего спокойствия. – Серёж, у тебя вот ни стыда, ни совести. Зачем меня-то будить? Знаешь же, где я таблетки храню. – Ну я же не буду в Вашей сумке самовольно копошиться. – Я себя отцом-одиночкой чувствую, ей-богу! С горем пополам засыпаю на полчаса – сразу начинается: «мне плохо», «мне жарко», «мне холодно», «пить хочу», «есть хочу!» Наклонись, лоб потрогаю. Да, горячий. Молодец, чего от тебя ещё хорошего ожидать! – Дмитрий Сергеевич бросил рассеянный взгляд на настенные часы. Пять утра. Возвращаться в шаткие объятия Морфея уже не было смысла. Всё равно через полтора часа вставать. – Зажигай лампу, неси сумку. Будем полевой госпиталь разворачивать. Что ещё остаётся-то? Зла не хватает! Сначала ходишь без шарфа и шапки, а потом мне мозги шатаешь. – Как же я работать буду? – с надрывом спросил Измайлов. Боже, ну почему всё так? Он обещал стать Дмитрию помощником, но снова стал обузой. – Меня, наверное, в дороге продуло. Но не переживайте, я очень быстро оклемаюсь! Сейчас таблетками закинусь, посплю часик, а потом умоюсь и стану как огурчик. – Сегодня я без тебя поработаю, – ответил Дмитрий, разбирая медикаменты первой необходимости. – Тебе отлежаться нужно, иначе совсем зачахнешь. По правде говоря, ему очень хотелось высказать названному сыночку всё, что он думал о его назойливости и безалаберности, но ругать больного человека ему не позволяла совесть. Через десять минут Сергей принял таблетки, положил на лоб влажное полотенце и уснул сном праведника. Ильин же покурил, сделал лёгкую зарядку и решил, что пора выдвигаться. – Серёж, – тихо позвал мужчина, растормошив своего ученика. – Ааа? – сонно протянул тот. – Мне нужно идти. Ты спи, а как проснёшься, выпей таблетки и пообедай. Вчерашний суп и бутерброды на подоконнике. – Дмитрий Сергеевич, – окликнул подполковника Серёжа, когда тот уже стоял у двери. – Что? – Спасибо. Это были прекрасные часы сна. Я наконец-то не видел кошмары. – Вряд ли это моя заслуга, – усмехнулся Дмитрий и ушёл. Проснулся Измайлов ближе к вечеру, и очень удивился, не обнаружив Дмитрия Сергеевича рядом. Всё-таки он проспал почти весь день, и сослуживец давно должен был вернуться. А вдруг что-нибудь случилось? Парень быстро поел, принял лекарства и вышел на улицу. Чувствовал он себя «на троечку»: голова кружилась, горло болело, но жара и ломоты во всём теле уже не было. Улица встретила его привычным холодом, нежно-розовым небом и падающими сверху жемчужинами-снежинками. Недалеко от постоялого двора веселились дети и гуляли девушки. Ещё немного потоптавшись на одном месте, Серёжа решил дойти до торговой лавки и купить чего-нибудь сладкого. Конечно, более логичным решением было бы отправиться на поиски Дмитрия Сергеевича, но парень даже примерно не представлял, где тот мог быть, а подходить с расспросами к Илье Валерьевичу и Андрею Вадимовичу не хотел. Да и не факт, что они на постоялом дворе. Подойдя к лавке, Сергей стал рассматривать разложенные на витрине булочки и пирожки, как вдруг к нему подошёл мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, коренастого телосложения, с овальным бледным лицом, базедовыми карими глазами и чёрными волосами, в старой фуфайке, потёртых штанах и стоптанных ботинках. – Слушай, у тебя рубля не найдётся? – обратился незнакомец к Измайлову. – Да, конечно, – кивнул парень. Он решил, что не обеднеет, отдав один рубль, а вступать в диалог и учить попрошайку хорошим манерам ему не хотелось. – Да ты, смотрю, богатый, – усмехнулся мужчина, когда Сергей достал кошелёк. – Вовсе нет. Просто жалование недавно получил. – А можешь мне ещё кое в чём помочь? Если не спешишь. – Ну… наверное, – замялся Измайлов. С одной стороны, помощь людям являлась его обязанностью, а с другой – сейчас он был не при исполнении и не хотел связываться с подозрительным типом. – Нужно вещи с улицы в дом занести. Я один не справлюсь. – Ну хорошо, пойдёмте. – Вот спасибо! Ты не волнуйся, это совсем недалеко. Они шли тёмными дворами и безлюдными переулками. Сергей успел продрогнуть. Судя по ощущением, у него снова поднялась температура. – Мы на месте, – провозгласил мужчина, когда они подошли к маленькому домику с покосившейся крышей. Около низенькой калитки стояли четыре большие сумки. Измайлов взял одну из них и молча понёс в дом. Дверь, как оказалось, была не заперта. – Вот молодец, – не умолкал его сопровождающий. – Побольше бы таких неравнодушных людей было вокруг. Доброе дело тебе обязательно зачтётся! Бог всё видит! – «Вроде молод, а разговаривает как дед», – подумал Серёжа. Едва он зашёл в дом, как на него накатила непонятная паника. Здесь было очень холодно и темно. Складывалось впечатление, что помещение нежилое. – Не могли бы Вы зажечь лампу? – спросил парень. Ответа не последовало. – Куда ставить сумку? Но тут он почувствовал резкую боль в затылке. А после наступила полная темнота. *** Очнулся Сергей глубокой ночью, привязанным бечёвкой к холодной батарее. Он сдавленно застонал, ощупал затылок свободной рукой и в замешательстве осмотрелся вокруг, насколько ему позволило скудное освещение. Он находился в маленькой комнатушке с односпальной кроватью, шкафом, письменным столом и грудой ветхого тряпья в углу. – Какого чёрта? – в тишину спросил Измайлов. Его испугал собственный голос – хриплый, каркающий, будто ему в рот натолкали опилок. – Эй! – крикнул он, но услышал в ответ лишь мышиный писк за стеной. Вдруг он всё вспомнил. Тело незамедлительно покрылось мурашками, желудок скрутило острым спазмом. Боже, неужели это происходило на самом деле?! Неожиданно из коридора послышались шум, звяканье ключей и уже знакомый Измайлову голос: – Проснулся? В комнату вошёл тот самый мужчина. В руках он держал лампу, свет которой больно ударил по глазам жандарма. – Меня зовут Глеб, – представился он. – Зачем ты это сделал? – спросил Сергей. – Отпусти меня. Я ни в чём не виноват! – Заткнись, – огрызнулся мужчина и ушёл. Измайлов снова остался в одиночестве и полутьме. Неконтролируемой паники пока не было. Парень просто пребывал в недоумении и злости. Помог, твою мать, попрошайке! Занёс тяжёлые сумки в дом! Ну почему он просто не мог остаться в гостинице до возвращения Дмитрия Сергеевича? Какой чёрт понёс его на улицу?! – «Всё, Серёжа, – родилась мысль в воспалённом сознании. – Отжил ты своё. Хотел погибнуть героем и быть похороненным с почестями, а в итоге сгниёшь в этом клоповнике, и даже труп никто не найдёт!» Через час дверь в комнату снова распахнулась. Появившийся в проёме Глеб держал на плече обмякшую девушку в драной телогрейке. Сергей отполз назад и внутренне пообещал себе во что бы то ни стало сохранять спокойствие: не кричать, не плакать и не делать резких движений. В конце концов, он на своём веку и не такое видел. В кабаке в компании вооружённых бугаев ему было даже страшнее. – Пусть тут полежит, – сказал мужчина и бросил девушку на ворох тряпья, как куклу. Измайлов закрыл себе рот ладонью. Сомнений не оставалось, он попал в лапы настоящего безумца-маньяка. Наверное, того самого, на которого охотится Дмитрий Сергеевич. – Она мертва? – разлепил спекшиеся губы парень. Он очень хотел пить и многое отдал бы за кружку воды. – Да хрен её знает, – ответил Глеб, медленно приблизился к пленнику и стал рассматривать его, как какое-то редкое животное в стационарном зоопарке. – Что ты собираешься делать дальше? – задал провокационный вопрос Измайлов. – Пока ничего, – ответил похититель, но по его шумному дыханию, суженым глазам и нервным движениям Сергей понял, что он прямо в эту секунду решал, убить его или оставить в живых. – Ты жандарм, да? Смотри на меня, щенок, когда я с тобой разговариваю! – «Да пошёл ты», – подумал парень, но всё же поднял на собеседника твёрдый взгляд: – Да. Но откуда ты узнал? На мне ведь нет униформы. – Я нашёл в твоём кошельке медаль. Измайлов едва не простонал в голос. Чёрт, чёрт, чёрт! Вчера эта медаль оторвалась от его сюртука и он не придумал ничего лучше, чем на время засунуть её в кошелек. Вот идиот! Почему нельзя было сразу прицепить её обратно? – Значит так, сейчас ты поможешь мне закопать эту шавку, – дал указание Глеб, а потом наклонился ниже, слегка пнул пленника носком ботинка и вынес приговор: – Но запомни, если сюда придут твои сослуживцы, я сразу тебя убью. Ещё до того, как они успеют выломать дверь. *** «Три дня назад я должен был отправиться на задание вместе со своим сослуживцем и другом, но разболелся и остался в гостиничном номере. Я проспал до вечера, а когда проснулся, рядом никого не было. Чувствовал я себя значительно лучше, поэтому решил выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Когда я стоял у торговой лавки, ко мне подошёл мужчина средних лет, коренастый, бледный и небрежно одетый. Он обратился за помощью, сказал, что не может в одиночку занести тяжёлые вещи в дом. Я согласился помочь. Он привёл меня к своему дому, а когда я зашёл внутрь, ударил меня сзади по голове чем-то тяжёлым. Очнулся я ночью, привязанным к батарее. Сразу начал вспоминать, где я, и что произошло. Вскоре в комнату зашёл тот самый мужчина. Я начал просить, чтобы он меня отпустил, но он велел мне заткнуться и снова ушёл. (Да, чуть не забыл, представился он Глебом). Через час он вернулся с девушкой на плече. Как позже выяснилось, она была мертва. Он спросил, не жандарм ли я, потому что нашёл в моём кошельке медаль. Я честно ответил, что так и есть. Тогда Глеб, видимо, передумал меня убивать и велел помочь ему закопать труп девушки. Когда он меня отвязал и вывел на улицу, я попробовал напасть на него, но он оказался сильнее и хитрее, сразу повалил меня на землю и ударил лопатой. Я снова потерял сознание, а очнулся на том же месте, возле батареи, с разбитой головой и огромным кровоподтёком на лице. Что происходило дальше, я в настоящий момент подробно описать не могу. Следующие два дня прошли как в тумане, помню только, что Глеб меня часто бил. Вчера вечером я снова попытался дать отпор, он принёс нож и подставил к моему горлу, начал глумиться, сказал, что мне всё равно отнимет мою жизнь. Ночью я ненадолго заснул, но вдруг услышал женские вопли из коридора. Мне стало очень страшно, я начал кричать, чтобы Глеб оставил в покое девушку и лучше ещё раз избил меня. Он зашёл и снова ударил меня по затылку. Проснулся я уже с перебинтованной головой. Глеб принёс мне тарелку рисовой каши и сказал, что я должен помочь ему избавиться уже от второго трупа. Я стал просить убить меня сразу, без мучений, но он ответил что я, наоборот, буду мучиться «очень и очень долго». Где мы закопали труп девушки, я написать не могу. Нельзя. Сейчас я снова сижу у батареи, весь в синяках, крови, земле и слезах. Час назад Глеб снова принёс нож и дал его мне, чтобы я вскрыл себе вены. Я попытался, но нож оказался слишком тупым. Мне удалось выпросить у своего мучителя тетрадь и карандаш. Я хочу писать о происходящих событиях, чтобы не сойти с ума. Чтобы проверять, могу ли я ещё внятно формулировать мысли. У меня свободна только кисть правой руки, лицо гудит от побоев, нижняя губа разорвана. Скорее всего, когда я испишу всю тетрадь, Глеб её сожжёт. Но сейчас для меня это неважно. Пока он просто внимательно проверяет мои записи. Следит, не доверил ли я бумаге чего лишнего. Кажется, из коридора доносятся чужие голоса». Закончив писать, Сергей выронил карандаш из ослабевшей руки и лёг на пол. Если поначалу он задавался вопросом «зачем Глеб это делает?», то сейчас понял, что ответа на него не знает даже сам мучитель. Этот мужчина неадекватен. У него не было мотивов, сострадания, понимания и морали. Измайлов даже не мог представить, сколько жертв побывало здесь до него. На полу комнатушки то тут, то там была видна спёкшаяся кровь. – Ко мне пришли друзья, – произнёс стоящий рядом безумец. – Если будешь вести тихо, тебя никто не тронет. Понял? – Почему ты просто не убьёшь меня, как тех двух девушек? – глухо спросил Измайлов. Всё-таки кое-чем Глеб отличался от потрошителей из дешёвых театральных спектаклей и романов, которые без разбора рубили всех и вся на своём пути: с ним возможно было вступить в какой-никакой диалог. – Неужели тебе так нравится наблюдать за моими мучениями? Или у тебя свои счёты со служителями закона? – Замолчи. Ещё не время, – ответил Глеб и забрал тетрадь – единственный лучик света в непроглядной тьме для пленника. В глубине души Серёжа всё же надеялся, что его спасут, и он покажет свои записи Дмитрию Сергеевичу, что после избавит его от многочисленных вопросов и показаний. Не факт, что он вообще сможет говорить после перенесённых ужасов. Сидеть на одном месте и ждать смерти, чувствуя себя овцой на бойне, – что могло быть хуже? – Здравствуйте, проходите, я вас заждался! – прокричал Глеб уже из коридора. Сергей бросил потухший взгляд на сковывающую запястье левой руки бечёвку. Прошлой ночью он пытался её развязать и даже перегрызть, но всё оказалось безрезультатно. Скорее всего, она была завязана морским узлом. Из глаз пленника потекли слёзы. Интересно, что сейчас делал Дмитрий Сергеевич? Наверное, сбивался с ног, пытаясь отыскать своего сослуживца. – «Может, закричать? – подумал несчастный. – Нескольким мужчинам точно под силу одолеть одного Глеба. Но вдруг они такие же, как он, а то и хуже? Вдруг не встанут на мою защиту?» – Эй, ты, – снова прозвучал знакомый голос. – Пойдём к нам. – Что? Куда? – запротестовал Серёжа, но подошедший Глеб быстро отвязал его от батареи и поднял на ноги. – Будешь играть с нами в карты. – Я не умею, – соврал Измайлов. От одного упоминания карт у него внутри всё скрутило от страха. Однажды во время партии его чуть не убили. А в этот раз… Наверное, точно убью. Злой рок! Мужчина не стал слушать его лепет и вытолкал в коридор, а затем на кухню. Там, за круглым столом сидели ещё двое верзил. Сергей не стал их разглядывать – не было необходимости, да и правый глаз заплыл и плохо видел. – Это мой племянник, – сказал Глеб. – Не обращайте внимания на его внешний вид. Он вчера ввязался в пьяную драку. – «Помогите мне!» – хотел крикнуть Измайлов, но взгляд мучителя был слишком красноречив. Безвольной марионеткой жандарм опустился на стул. Глеб сунул ему под нос веер карт. – Играем в «Мушку». Правила все знают? – Нет, – мотнул головой «племянник». Он на самом деле очень давно не играл в эту игру и был не в силах вспомнить правила. – Ничего, по ходу разберёшься. Партия началась. Сергей быстро понял суть игры и, пустив в дело природную смекалку и внимательность, одержал первую победу. Это очень не понравилось всем трём мужчинам. Первый из них, к тому же, частенько с подозрением поглядывал на напряжённого хозяина дома и его избитого «родственника». – «Он догадался, что здесь что-то нечисто, – подумал молодой человек. – Как бы мне остаться с ним наедине и рассказать правду?» – Я пойду, покурю, – вдруг сказал тот самый гость. – Я тоже! – спохватился Измайлов. – Нет, сиди, – одёрнул его Глеб и сам ушёл вслед за мужчиной. Сергей завертел головой по сторонам. На него накатила паника. Ему показалось, что оставшийся с ним визитёр хотел что-то сказать, но тишина всё же не была нарушена. Через пару минут жандарм разлепил губы, чтобы прошептать: «Пожалуйста, помогите», но в это самое мгновение вернулся Глеб. Пленник издал стон. Всё, капкан захлопнулся. Он потерял возможность спастись. Хотя была ли она вообще? – Как вы тут? – елейным голоском поинтересовался маньяк, а потом достал из-за пазухи нож и одним движением всадил в шею мужчины. Сергей зажмурился и медленно сполз под стол, молясь, чтобы у него остановилось сердце, и всё закончилось. Ему никогда ранее не доводилось видеть убийство так близко; да ещё настолько зверское! К горлу подкатило, и через секунду несчастного вырвало на пол жёлтой жидкостью без запаха. Он едва мог дышать. Страх испепелял разум, ладони дрожали. Отрезвил его лишь холод стали на сонной артерии. – Вставай, – приказал потрошитель. – Пожалуйста, прекрати, – взмолился Измайлов, ошалело глядя на залитую кровью кухню. – Не надо, Глеб! Не мучай меня! Я так с ума сойду! – Помоги мне распилить и закопать тела, – лицо мужчины не выдавало никаких эмоций, но от его глаз исходило что-то поистине дьявольское. – Я не смогу… Я не умею… Прошу, просто убей меня! Маньяк быстро прошёлся из одного угла комнаты в другой, словно решая, что делать дальше. Сергей вдруг осознал, что дверь не заперта, но убежать он просто не мог. Он стоял на коленях, в крови, ссадинах, в слезах и рвоте, в состоянии, которое не под силу описать, – какой тут побег? – Их ведь будут искать, – просипел парень. – А меня наверняка уже ищут. Что ты делаешь?! Что творишь?! Недоносок! Снова будешь бить? Давай! Я не боюсь тебя, понял?! Отыгрываешься на слабых и безоружных, как ничтожество! Если ты ничего не понимаешь в равном соперничестве и честных схватках, я мог бы познакомить тебя со своим сослуживцем, который понимает… Измайлов не договорил и скорчился от нового удара в живот. – Я убью тебя в ту самую секунду, когда сюда придут другие жандармы, – сказал Глеб. – Но пока ты нужен мне живым. – Пожалуйста, напиши моим родителям! Я скажу их адрес! Они заплатят за моё освобождение. Много заплатят, слышишь? У моего отца дома хранится фамильная статуэтка. Он её продаст… – Начинай распиливать трупы! Что ты льёшь слёзы как баба?! Крови никогда не видел? – глумливо улыбнулся ублюдок. – Чем сильнее ты сопротивляешься, тем хуже я с тобой обращаюсь. Разве непонятно? Будь безропотным и услужливым, и я не стану тебя бить. – Хорошо, – согласился Серёжа. У него просто не оставалось выбора. *** «Так больше не может продолжаться. Но продолжится. Вчера Глеб долго ждал каких-то друзей. Поздним вечером к нему вправду пришли двое мужчин. Он отвязал меня от батареи и сказал, что я буду играть с ними в карты. Он представил меня гостям как своего племянника, а мой измученный внешний вид объяснил тем, что я накануне ввязался в драку. Первая карточная партия завершилась в мою пользу (ха-ха, даже в таком состоянии я надрал им задницы!) Гости вели себя так, словно что-то подозревали. Потом Глеб убил их. Одного – на улице, топором, другого – прямо за столом, на моих глазах, ножом. Я начал плакать и умолять, чтобы он убил и меня, но он ответил, что я должен помочь ему разделать и закопать трупы. Во время этого процесса я неоднократно блевал и впадал в истерику. Когда я сказал, что не буду отпиливать руки-ноги от туловищ, Глеб ударил меня ножом в коленку, которую потом сам перевязал. Части трупов мы закопали в разных местах. В каких именно – написать всё ещё не могу. После Глеб хотел заставить меня отмывать кухню от крови, но я уже не стоял на ногах, поэтому он снова привязал меня к батарее и занялся этим самостоятельно. Утром он накормил меня картошкой и отдал тетрадь. Я не плакал, не кричал, ни о чём не просил, и он сказал, что очень доволен моим поведением. К обеду он разрешил мне помыться, потому что я с ног до головы был перепачкан кровью – и своей, и чужой. После моих водных процедур в ванной стоял очень странный запах – словно там тонну железа изрезали. Когда Глеб вновь привязывал меня к батарее, я попытался ударить его кулаком по голове, но был ещё слишком слаб. Он быстро перехватил мою руку и заломил так сильно, что чуть не сломал. Где-то через час я уснул, но снова пришёл Глеб и начал кричать, что я украл у него деньги из кошелька. Я честно ответил, что не делал этого. Он осмотрел все мои карманы, ничего не нашёл. Бить не стал. Сейчас он собирается на свидание. Чувствую, это снова закончится убийством, возможно, не одним. Я очень устал. Хорошо, что пишу – хоть какой-то способ убить время и собрать мысли в кучу». – Чего грустный такой? – спросил у своего узника крутящийся около зеркала Глеб. – Видишь, я держу своё слово. Ты мне не перечишь, а я хорошо с тобой обращаюсь. – Ты убил их, потому что подумал, что они о чём-то догадываются, да? – спросил Сергей. Парень с каждым днём всё меньше боялся своего мучителя и не верил, что тот убьёт его до приезда жандармов, по одной простой причине – ему не хотелось терять помощника. Если подумать, не так-то просто будет найти нового человека, способного находиться в таком аду, оставаясь при этом в здравом уме и трезвой памяти. – Нет. Мне просто захотелось. Они мне никогда не нравились. Как я выгляжу? Сегодня изувер принарядился: новенький белый костюм, цепь на шее, начищенные до блеска ботинки. Но Измайлов не хотел на него смотреть. Он думал лишь о том, чем для него обернётся этот чёртов вечер. – Хорошо, – всё-таки польстил он мужчине. – Красивый костюм. Сегодня ты снова кого-то убьёшь? – Слишком много разговариваешь, – бросил Глеб и закончил «светскую беседу». *** – Ты звал меня, Кирилл? Наталья стояла перед Никольским, опустив глаза в пол. Тело её было расслаблено, зато голова – словно залита чугуном. Мозг безжалостно подкидывал ей картинки её обнажённого любовника, щёки полыхали, пальцы конвульсивно перебирали складки платья. Наталья изо всех сил старалась избегать Кирилла за завтраками, обедами и ужинами, не выходить вечерами из своей комнаты и постоянно находиться около будущего мужа, но, боже, они жили на одной территории, и это было почти невозможно! После той ночи она не могла злиться на Никольского, огрызаться и язвить. Точно так же, как не могла перестать думать о нём. Да что за проклятое наваждение?! В восемнадцать лет Наталья списала бы всё это на юношескую блажь и неопытность. Но, господи, ей скоро тридцать! Давно пора было научиться мыслить здраво! – Подойди ко мне, – сластолюбиво улыбнулся Кирилл. – «Не трогай меня! Поди прочь, окаянный! Греховодник, блудник, мерзавец!» – должна была крикнуть Наталья, но не смогла. – Почему ты так напугана? – Никольский старался держаться спокойно, но хрипотца в голосе выдавала его с потрохами. – Кирилл, ты не представляешь, что со мной делается! – крестьянка застыла как статуя, дрожа и изнемогая от распирающих каждую клеточку души и тела чувств. А потом усмехнулась и плаксиво шмыгнула носом. Так и начинается истерика, да? Наталья закрыла лицо руками, но Кирилл быстро подошёл к ней и без лишних слов прижал к своей груди. Они стояли так около пяти минут, пока Никольский не поддался новому наплыву чувств. Склонив голову, он поцеловал любовницу в уголок мягких губ. И плевать уже на всё! Пусть отталкивает, оскорбляет, кричит… Но Наталья ответила на поцелуй, обняла его за шею и притянула к себе. – Я не понял, – нежданно-негаданно вторгся в идиллию влюблённых посторонний голос. Его обладателем оказался тот самый недавно появившийся в усадьбе юноша по имени Алексей. Кирилл отстранился от господской невесты. Его глаза покрылись чёрной дымкой, зрачки расширились, руки сжались в кулаки, и весь он стал похож на готового к прыжку зверя. Наталья медленно осела на пол. На её лице можно было прочесть одну-единственную фразу: «Это конец». – А что здесь происходит? – ехидно поинтересовался парнишка. – Я надеюсь ты, как нормальный человек… – начал Кирилл. – Подсматривать и подкрадываться – подло! А доносить и вмешиваться в чужие дела – тем более! Прояви благородство, Алексей, сделай вид, что ничего не было. – Нет, я всё расскажу Константину Борисовичу, – выдал прислужник. Вид у него был такой довольный, словно он ждал возможности насолить Никольскому с первого дня своего пребывания в имении. – Не смей, слышишь?! Господин недавно пережил огромную утрату и пребывает в глубоком трауре. Этой новостью ты его добьёшь. Между мной и Натальей всё равно нет ничего серьёзного, просто минутный порыв. – Я всегда считал, что лучше горькая правда, чем сладкая лесть. – Я не позволю тебе причинить вред Константину Борисовичу! Для тебя он – чужой дядька, а для меня – многолетний покровитель, названный отец и лучший друг! Откровенно говоря, Кирилл считал, что в его интрижке с Натальей не было ничего ужасающего. В конце концов, у них с барином общая одежда и общая головная боль в виде Модеста. Ну, была бы ещё общая женщина, что такого? – Подожди, Кирилл, – вмешалась Наталья. – Алексей, что ты хочешь за молчание? Денег? – Да известно, чего он хочет, – низким и злым голосом оборвал её Никольский. – На моё место метит, молокосос! Зависть берёт, что я всегда нахожусь рядом с Константином Борисовичем, а он – лишь очередной мальчик на побегушках, коих в поместье бессчётное количество! Так вот, подлец, спешу тебя огорчить, даже если тебе удастся обо всём рассказать господину, это ничего не изменит. Моё место здесь не займёт никто! Ни через пять лет, ни через десять! – Ты ошибаешься, – ответил Алексей. – Я не стремлюсь занять твоё место. Мне и на своём нормально. Я просто следую правилам, что установил наш дорогой благодетель, – он улыбнулся и наморщил лоб, вспоминая: – «Если увидели что-то грязное и недозволительное, немедленно сообщите мне». Я пришёл в усадьбу, чтобы сытно жить и не чураться никакой работы. Участие в интригах и пособничество другим здешним жителям в их нечестивых делишках в мои планы не входило. Я не стану вас прикрывать. Честно расскажу об увиденном господину, а что будет дальше – не моя забота. Наталья заплакала и бросилась на шею любовнику. Она снова разделилась на две части, одна из которых хотела, чтобы сильный и смелый Кирилл от всего её защитил и навсегда остался рядом, а вторая желала более никогда не попадаться ему на глаза. – Я прямо сейчас пойду к Константину Борисовичу и скажу, что Алексей захотел нас оклеветать, – прошептала она. – Он мне поверит, но нам с тобой нужно будет навсегда забыть о случившемся и держаться как можно дальше друг от друга. – К чёрту, – выплюнул Кирилл. – Я решу этот вопрос по-другому. *** – Ну и зачем я тебе понадобился? Модест вальяжно полулежал в кресле, пил травяной чай и устало смотрел на друга. Поздняя просьба Кирилла «поговорить вдали от посторонних глаз» его совсем не удивила и не расстроила, чего нельзя было сказать об Алёне и Владике, которые хотели провести этот вечер с любимым мужем и папой, ни на что и ни на кого не отвлекаясь. Сам Модест по-прежнему абсолютно ничего не хотел. У него внутри была чёрная дыра. Он не мог выбросить из головы самоубийство сестры, и его неимоверно раздражало, что остальные отнеслись к трагедии более-менее спокойно. Словно произошло что-то само собой разумеющееся. Словно они знали наперёд, что Белла закончит именно так. Словно она для них – как выпавшая из кармана копейка: да, была. Да, больше нет. Даже Дмитрий Сергеевич – тот самый человек, который сдувал с Белочки пылинки, лечил её, оберегал, спасал и почти стал отцом её ребёнка – просто, мать твою, взял и уехал на новое задание чуть ли не на следующий день после похорон! Конечно, Модест догадывался, что Дмитрий сделал это, чтобы отвлечься от боли, но разве так поступают приличные мужья? Даже на поминках не побывал! Не сказал ни одного доброго слова в адрес своей «бесконечной любви»! – Катастрофа! – эмоционально заявил Кирилл. – Алексей, тот юноша, что недавно хотел помочь Константину Борисовичу в выборе подарка для Демидовых, видел, как мы с Натальей целовались! – А у вас это всё ещё продолжается? – удивился молодой аристократ. Он был уверен, что та совместная ночь Кирилла и Натальи стала первой и последней. – Я ничего не могу с собой поделать, Модест. Она мне очень нравится. – Час от часу не легче! – взвыл Модест. Вся его жизнь – это какой-то третьесортный спектакль под названием: «Глубже в дерьмо». Только с горем пополам удавалось всё наладить и поймать какую-никакую гармонию… Как снова неприятности, боль и шок! Кто-нибудь либо умрёт, либо покалечится, либо неудачно влюбится! – Кирилл, мой бесценный друг, ты понимаешь, чем это чревато? Да и вообще, за каким чёртом она тебе нужна, такая непутёвая и распущенная? – Нет, Модест, она другая! – Я сейчас, ей-богу, заберусь куда-нибудь повыше и спрыгну! У меня нет сил слушать этот бред! Ты-то откуда знаешь, какая она?! Тебя с ней ничего не связывает, кроме похоти! Вы даже ни разу не разговаривали по душам! – Наверное, ты прав, – вынужден был признать Никольский. – Но я хочу это исправить, понимаешь? Хочу изучить её, прочувствовать, понять. Она мне до безумия интересна! – Кирилл, это пройдёт, – Модест поднялся с кресла, расправив плечи. Его лицо было холодно, а глаза пусты. – Думаю, всему виною горе и нервное потрясение, вызванные смертью Изабеллы. Я знаю, что она тебе нравилась. Вот ты и пустился во все тяжкие. Кирилл вдруг сел на пол и притянул колени к подбородку, как большой уставший ребёнок. Модест замер от неожиданности. Неужели друг собирался расплакаться? Но истерики на дорогом персидском ковре всегда были его, Модеста, прерогативой. Зачем Кирилл отбирал у него хлеб? – Модест, я просто хочу быть счастливым, – промолвил прислужник, будто признаваясь в самом важном. – Все знают, что я очень сильно любил твою маму, но она не ответила мне взаимностью. Чёрт, она до сих пор иногда мне снится! Я очень тяжело переживал её смерть. После с подачи Константина Борисовича мне пришлось жениться на первой встречной! По злой иронии судьбы следующей девушкой, привлекшей моё внимание, стала твоя старшая сестра! Которая тоже была замужем и рано ушла из жизни! Просто представь себя на моём месте! – Ну-ну, тише, – шепнул парень, вспомнив, как соратник успокаивал его во время множественных истерик и припадков. Как прижимал к себе, укрывал пиджаком и подставлял своё крепкое плечо для рыданий. – Что мне сделать для тебя? Хочешь, принесу чего-нибудь выпить? – И Наталья… Да, я ей очень симпатизирую! Она миловидная, молодая, страстная! И что? Я заслуживаю за это порицания? Или сразу смертной казни? – Да почему ты не можешь выбрать себе свободную женщину?! – Модест почти до крови закусил губу, чтобы не сорваться на крик. – Голова садовая! Таких молодых и миловидных по всему Петербургу – пруд пруди! – Скажи, ты издеваешься? – по щеке Кирилла всё же скатилась предательская слеза. – Не знаешь, что я почти не бываю за пределами поместья? А если и бываю, то только когда исполняю приказы Константина Борисовича? Вся моя никчёмная жизнь прошла здесь, в этих чёртовых стенах! Я замурован, раздавлен и убит как личность! Твой дедушка сделал из меня марионетку на верёвочках, сожрал все мои чувства, стремления и мечты. Я ничего и никого не видел, кроме него и его ближайшего окружения – щенков, которые нарядятся как цыгане, выпьют по пятьдесят грамм водки и орут: «Мы – элита! Мы – светское общество! У нас полно денег!» Модест, я никогда ничего у тебя не просил, но в этот раз… Помоги мне, пожалуйста! Иначе я сойду с ума или наложу на себя руки, а ты лишишься своего единственного друга! – Но Кирилл, я даже не представляю, – залепетал парень, когда собеседник буквально обездвижил его своим проникающим в душу взглядом. Он упустил момент, когда они поменялись ролями. Кажется, совсем недавно он в схожей манере давил на Модеста и умолял его повлиять на дедушку, а тот отнекивался. Но его по-настоящему задели слёзы, боль в глазах и подавленный голос Никольского. – Не будь эгоистом! Подумай о моих чувствах! Сколько раз я тебя выручал и прикрывал? Неужели я не заслужил твоей поддержки? Я так настрадался, мне очень тяжело! Судьба меня никогда не щадила! Вокруг меня сплошные несчастья и потери! А я хочу семейного счастья! – Что конкретно тебе от меня нужно? – уже более уверенно спросил молодой дворянин. – Как я тебе устрою «семейное счастье»? Сам, что ли, с тобой под венец пойду?! Или дедушку отравлю, чтобы он вам с Натальей не мешал?! – Просто вышли из усадьбы Алексея! У него слишком зоркий глаз и длинный язык. С ним будут проблемы. И ещё хотя бы раз поговори с Константином Борисовичем о том, что тебе не нравится его идея с женитьбой. – Тише! Ладно. Не брошу я тебя, придумаю что-нибудь. Модесту вообще не хотелось видеть Наталью на территории имения. Идеальным поворотом событий для него стало бы изгнание этой лярвы далеко и надолго, чтобы впредь она не задирала юбку ни перед дедушкой, ни перед Кириллом. Но как такое провернуть, парень пока не знал. *** – Молодой человек, на вид не старше двадцати пяти лет, высокий, русоволосый, был одет, скорее всего, в полицейскую униформу и бежевое пальто. Да, чуть не забыл! У него небольшая родинка на правой щеке. Не видели, да? – Да хватит к прохожим приставать, Дмитрий Сергеевич, – Илья Валерьевич сел на скамейку и поправил съехавшую набок меховую шапку. – Уже понятно, что они Вашего сослуживца и видом не видали, и слухом не слыхали. – А что мне делать?! – грозно вопросил Ильин, повернувшись к нему. – Просто сидеть и ждать неизвестно чего? Вы понимаете, что я уже несколько дней ничего о нём не знаю?! – Я с самого начала догадывался, что он доставит нам немало проблем. С молодежью всегда так. – А если его похитили?! – Дмитрий ссутулился и прикрыл глаза ладонью. Ему с каждой секундой становилось всё хуже. – Я даже не представляю, где он может быть! Петербург для него – совершенно чужой город. Ни друзей, ни родственников… – Вы не знаете, что такое мятежный возраст? Вырвался из привычной обстановки, почувствовал себя вольной птицей, и всё, поминай как звали! Наверняка по бабам пошёл. – Да не смешите, – хмыкнул Ильин и сел рядом со своим новым напарником. – Нашли Донжуана! Возможно, с кем-нибудь другим данный вариант и имел бы место быть, но не с Измайловым. Серёжа частенько шутил на тему «похождений по бедовым девицам», но на деле ничем подобным никогда не промышлял. Да и в серьёзных отношениях себя не видел. Просто был равнодушен ко всему, что касалось романтических связей. – Нет, мы, конечно, можем основательно заняться его пропажей, – продолжил Илья Валерьевич. – Но Вам не кажется, что у нас и без этого сейчас дел по горло? Вы прекрасно знаете, что в себя включает розыскное мероприятие. Там одной писанины – вагон и маленькая тележка. Пока мы будем собирать материалы, Ваш сослуживец успеет вернуться и опять убежать. – Вот паршивец! – с неожиданной горячностью выплюнул Дмитрий. – Я ведь ему сказал: «Оставайся в номере и жди меня». Нет же! Я правильно понимаю, на Вашу помощь в поисках мне не стоит рассчитывать? – Дмитрий Сергеевич, я Вам рисую реальную картину. Обычно я, как и всякий служитель закона, реагирую на пропажи людей средь бела дня. Но в данном случае, простите, у меня нет ни времени, ни ресурсов, чтобы бегать за Вашим мальчишкой. Может, он прямо сейчас подходит к постоялому двору. А то и уже там. Давайте вернёмся, проверим. – Давайте, – согласился подполковник. Хотя его грудную клетку жгло ужасное предчувствие. Он был почти уверен, что Измайлов не объявился. *** «Я очень надеялся, что когда Глеб уйдёт, я останусь в одиночестве. Нет, я не планировал побег. Просто хотел выспаться. Но после его ухода в дом пришёл другой мужчина. Он был гораздо выше и крепче Глеба. При взгляде на него у меня в голове всплыло слово «шкаф». Я думал, он тоже будет меня бить, но он просто сидел на диване и следил за мной до возвращения Глеба. Я неоднократно пытался завести с ним диалог, но он молчал. Сам Глеб этого мужчину по имени не называл. Обращался к нему просто: «Эй». Сейчас он всё ещё здесь». Как только Сергей дописал последнюю фразу, дверь с характерным скрипом отворилась. Пленник поднял глаза на своего мучителя и снова осознал, что уже не так сильно боится его. Наверное, человек вправду способен привыкнуть ко всему на свете. – Эй, ты, иди отсюда, – кивнул хозяин дома временному надзирателю. – Деньги возьми на столе на кухне. А ты здесь как? – он посмотрел на Измайлова. – Не заскучал? – Глеб, отпусти меня, пожалуйста, – попросил парень. – Я никому не расскажу о том, что здесь происходило, клянусь. Напарникам совру, что пил в компании новых знакомых, а потом мы поссорились, и они меня сильно избили. – Да, продолжай. Я люблю, когда меня о чём-то умоляют. – Я сразу уеду из города, слышишь? А ещё… Ещё… Сделаю всё возможное, чтобы другие жандармы до тебя не добрались. – Не смей врать мне, щенок! – тон Глеба был столь холоден, что, казалось, в самой комнате вмиг стало морозно. Подойдя к узнику, он пнул его ногой в живот. – Я не вру, – прохрипел Сергей. – Подумай сам, Глеб, – он старался как можно чаще называть мучителя по имени. Чем чёрт не шутит, вдруг это его задобрит? – Разве кто-то ещё сделает тебе такое предложение? Ведь не каждый день к тебе попадают жандармы! Давай всё обсудим. К слову, я до сих пор не назвал тебе своего имени. Прости, это невежливо. Меня зовут Сергей. – Мне плевать, как зовут будущего покойника, – усмехнулся Глеб и занёс руку будто для удара, но на самом деле ему просто захотелось посмотреть как невольник отползает в сторону и испуганно прячет лицо в ладонях. – Ладно, я сегодня добрый. И готов сделать тебе большой подарок. – «Какой подарок? – с ненавистью подумал Сергей, когда мужчина скрылся из виду. – Что ещё придумал этот больной на голову упырь?!» Ну почему такие душевнобольные, как Изабелла, – талантливые, прекрасные и тихие – в итоге не выдерживают непринятия обществом и добровольно уходят из жизни, а такие, как Глеб, – озлобленные на весь белый свет и очень опасные для окружающих – живут, радуются чужим страданиям и топчут землю, пока не сдохнут от рук вершителей правосудия или от старости? Глеб вернулся через десять минут, держа на руках молоденькую темноволосую девушку. – «Боже, нет!» – пронеслось в голове у Измайлова. Конечно, он догадывался, что «свидание» потрошителя обернётся чем-то подобным. Но как же он устал от созерцания и закапывания трупов! Однако девушка вдруг издала стон, заставивший пленника затрепетать. Она жива! Может, Глеб привяжет её рядом с ним? Тогда они вместе придумают, как отсюда выбраться. – Готов стать настоящим мужчиной? – спросил безумец. – Что? – Бери её, – губы Глеба разрезала акулья усмешка. Сказав это, он положил девушку перед своим невольником. Та ворочалась, медленно приходя в себя. Измайлов отполз в угол комнаты, как какой-то облезлый пёс. – Я не буду. – Тогда я убью тебя прямо сейчас. Сергей уткнулся лбом в колени и зарыдал. Всё смешалось в единый хаос, накрывший его с головой подобно смертоносному урагану. – Пожалуйста, Глеб, прояви милосердие. – Да что с тобой не так?! Идиот, баба сама идёт тебе в руки! – Да посмотри на меня! Ты почти превратил меня в овощ своими побоями и водой, в которую ты наверняка подсыпал какую-то дрянь! Я уже с трудом осознаю, где нахожусь! Какие бабы? Даже если бы я хотел её изнасиловать, я бы просто не смог! – Бесполезный кусок дерьма, – вынес неутешительный вердикт маньяк и вышел из комнаты, чтобы через пять минут вернуться обратно с топором в руках. – Не надо! – воскликнул Сергей, но удача ему не улыбнулась. Уже на следующее утро, весь измазанный кровью и доведённый до отчаяния, он сделал новую длинную запись в тетрадь: «Как я и предполагал, Глеб вернулся, держа на руках новую девушку. В отличие от своих предшественниц, она была жива, но в полубессознательном состоянии. Он хотел, чтобы я её изнасиловал, но я не смог этого сделать. Тогда Глеб назвал меня «бесполезным куском дерьма», принёс топор и на моих глазах убил бедняжку ещё до того, как та оклемалась. Я заплакал, но в глубине души позавидовал ей, потому что она ушла быстро и без мучений. Глубокой ночью Глеб снова велел мне расчленить труп, чтобы его было легче прятать. В этот раз я делал всё один, он только командовал. На середине процедуры меня вырвало на пол, Глеб очень рассердился и заставил меня выкурить двадцать сигарет одновременно и выпить две бутылки пива. После я потерял сознание и очнулся через два-три часа. Частей трупа в комнате уже не было. Я не могу понять, почему его до сих пор не раскрыли! Не могу! Неужели никому вокруг не показался подозрительным мужик, который чуть ли не каждую ночь таскается к реке и на пустырь с огромными мешками? Ведь в это время гуляет молодёжь, работяги курят на скамейках, романтики идут на свидания. Пока писал, вспомнил слова Дмитрия Сергеевича: «Люди далеко не всегда приходят на помощь. Вмешаться – значит, взять на себя ответственность, а они этого не хотят. Никто ничего не предпринимает? Значит, я тоже останусь в стороне. Разве мне больше всех надо?» Наверное, так и есть». – Слушай, а ты крепкий, – отвлёк пленника от писанины крутящийся рядом Глеб. – Если честно, я думал, что ты умрёшь или сойдёшь с ума уже на второй день истязаний. А ты до сих пор жив и находишься в здравом уме! Невероятно! – он говорил тоном ведущего на каком-нибудь весёлом мероприятии. – Ещё и всё записываешь. Мужчина приблизился и пригляделся, стараясь отыскать хоть какую-то эмоцию на разбитом в кровь лице узника, но бесполезно. Сергей смотрел на него совсем пустыми ясными глазами, на дне которых плавало презрение. Измайлов уже понял, что убежать из этого ада невозможно, и принял ситуацию такой, какая она есть. Он пытался вести календарь, но даты в голове переплетались и наскакивали друг на друга, заставляя его ограничиваться лишь учётом общего количества дней. А на завтрашнюю ночь у него даже появились планы – он хотел попробовать себя в написании стихотворения. А что? Всё равно делать нечего. Правда, была высока вероятность, что до завтра он не доживёт. – Глеб, я очень хочу пить. – Ты же вчера сам отказался от стакана воды. Измайлов улыбнулся уголками разбитых губ. Да, ещё вчера он заявил, что не будет пить дрянную воду, в которую безумец точно что-то подсыпал, но сейчас готов был выбросить белый флаг, потому что изнемогал от жажды. – Я буду пить всё, что ты мне предложишь. – Вот и молодец, – обрадовался Глеб и потрепал пленника по голове, как послушного ребёнка. Он уже хотел отправиться на кухню, но вдруг остановился: – Нет, ты попьёшь потом. А сейчас мы с тобой сделаем одно важное дело. – Пожалуйста, дай мне немного отдохнуть, – взмолился Сергей, ни на что особо не надеясь. – Вчера ты очень сильно надо мной поиздевался. Я до сих пор не могу очухаться. – Вырви листок из тетради и напиши своим сослуживцам письмо о том, что с тобой всё в порядке. – Они не поверят, – мотнул головой Измайлов, но между тем стал лихорадочно соображать, как бы в цедулке дать понять Дмитрию Сергеевичу, что он в беде. Глеб ведь проверит всё от начала до конца! Каждую буковку! Ну почему они с Ильиным за годы совместной службы не придумали свой шифр?! – Пиши, щенок, – не отступал маньяк. Сергей не решился дальше перечить, вырвал последний лист тетради и начал писать, затылком чувствуя на себе чужой тяжёлый взгляд: «Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Простите, если заставил Вас волноваться. Со мной всё хорошо, я нахожусь в безопасном месте». Он нарочно старался подобрать сухие и расплывчатые фразы, которые никогда ранее не использовал. Дмитрий Сергеевич точно поймёт, что что-то не так! Иначе какой же он жандарм?! – Напиши, в каком именно месте, – приказал наблюдатель. «Я познакомился с хорошей девушкой и решил погостить у неё. Вы ведь всё равно говорили, что справитесь с заданием без меня. Когда вернусь, не знаю», – закончил Серёжа. – Так нормально? – Да, вполне, – удовлетворённо кивнул Глеб. – Теперь укажи адрес, а я отправлю. *** – Год, другой проходит мирно; петушок сидит всё смирно. Вот однажды царь Дадон страшным шумом пробуждён: «Царь ты наш! Отец народа! – возглашает воевода. – Государь! Проснись! Беда!» – вполголоса читал Владик «Сказку о золотом петушке» своего любимого Александра Пушкина своему не менее любимому отцу, чья голова сейчас покоилась на его коленях. – Пап, тебе удобно? Ты не замёрз? Тебе что-нибудь принести? – Нет, ничего не нужно. Спасибо, мой золотой, – улыбнулся молодой отец. Алёна сидела рядом, разбирала осенний гербарий и не могла налюбоваться на своих мальчишек. Сегодня Модест наконец-то был мягким и спокойным, и она молилась, чтобы он оставался таким как можно дольше, потому что безумно устала от его слёз и истерик. – Любимый мой, – прошептала девушка, погладив мужа по щеке, на которой виднелась царапина от неаккуратного бритья. – Красавец, волшебник, защитник. У нас всё будет хорошо. Мы всё переживём, обещаю. Я завтра испеку твои любимые оладьи на кефире. А вечером, если будет хорошая погода, посидим в саду, посмотрим на звёздное небо. Модест не ответил. Он полупустым взглядом рассматривал цветочки на ковре на стене, так как ему было важно на чём-то сосредоточиться, чтобы рассудок не поплыл. Парень ощущал себя по уши погрязшим в проблемах. Смерть Изабеллы, отъезд Дмитрия Сергеевича, капризы Калерии, связь Кирилла с Натальей, предстоящая свадьба дедушки, возможность остаться без наследства… Да как, мать твою, всё это вывезти?! Он же не конь тяжеловоз! Сколько можно?! Наверное, в голове у Белочки перед самоубийством бродили похожие мысли. Вдруг в двери постучали. – Я открою, – сказала Алёна, встала и пошла к выходу. В коридоре, как она и ожидала, стоял Кирилл. – Алёна, мне нужно поговорить с Модестом, – заявил мужчина. Девушка плотно закрыла двери, осмотрелась вокруг и выпалила: – Кирилл, пожалуйста, оставь моего мужа в покое. – Что? – растерялся от её наглости Никольский. – Ты очень дурно на него влияешь. Постоянно заставляешь его волноваться, впутываешь в какие-то интриги! Я по-человечески тебя прошу, хватит. У него недавно погибла сестра, ему сейчас очень плохо. Прояви тактичность. Я всеми силами стараюсь окружить его любовью, уютом и спокойствием, но из-за тебя мои старания уходят коту под хвост. – Какая ты наивная, – Кирилл изменил положение головы, из-за чего взгляд на Алёну получился сверху вниз. – Если бы для тебя было важно душевное равновесие мужа, ты бы давно уговорила его жить отдельно от дедушки, в каком-нибудь небогатом, но милом домике, поближе к простым людям, природе и земле. Какое спокойствие может быть в аристократическом поместье с кучей прислуги и постоянными гостями? Здесь одни интриги, скандалы и секреты. Скажи спасибо, что вы с Модестом не застали время, когда неугодных Константину Борисовичу в саду вешали. А вот я застал. Как вспомню, так вздрогну. – Ч-что? – опешила Алёна, но тут же обозлилась на себя и снова приняла стойку кобры. Зачем она слушала этого дурака? Он вечно болтал всякую ерунду, а сейчас ещё был обозлён на Константина Борисовича, вот и хотел его очернить. – Хватит выдумывать, Кирилл. Иди к себе. Модест придёт к тебе попозже, если посчитает нужным. Сейчас он отдыхает, – с этими словами она закрыла двери. – Вот холера! – отплюнулся Никольский. – Как только приехала в усадьбу, глаз ни на кого поднять не осмеливалась и рот только по команде открывала. А сейчас – посмотрите-ка, какая дерзкая! Почему Константин Борисович ещё не поставил её на место? – О, Кирилл, ты здесь, – вдруг прозвучал голос рядом, и Кирилл чуть не подскочил на месте. К нему подошли Константин Борисович и Наталья – тепло улыбающиеся, разодетые по последней моде и держащиеся за руки. – Господин, рад Вас видеть, – улыбнулся Никольский. Ему хотелось уйти под землю. Он не знал, куда себя деть, и каждое чёртово мгновение ждал, что Алексей выдаст господину его тайну. Из-за этого время тянулось очень медленно, дни сплелись в один большой уродливый. – Не хочешь посидеть с нами на террасе и обсудить утренние новости? – спросил Константин. – Боюсь, я буду вам мешать. – Да брось. Наталья, ты ведь не против? – Я? – молодая женщина подняла на мужчин глаза, полные боли и грусти. – Нет. Вряд ли её любовник догадывался, что она боялась куда сильнее, чем он. Хорошо всё обдумав, «блудница» решила, что Константин Борисович не сделает Кириллу ничего плохого, просто потому, что тот… Ну, Кирилл. Его названный сын, правая рука и далее по списку. Разве что в деревню ненадолго вышлет. К тому же, к Никольскому очень привязан Модест Владиславович. А вот ей точно наступит конец. Она не защищена ничем и никем. – Чем ты так расстроена, моя радость? – обратился к ней Константин Борисович. – Мне тяжело. Траурная атмосфера очень давит. – Тебе нужно отвлечься. – Идите, я попозже Вас догоню, – постаралась улыбнуться Наталья. – Хорошо. Я буду ждать тебя на террасе. Едва хозяин имения ушёл, Кирилл попытался заключить любовницу в объятия, но та отскочила от него, будто он был болен бубонной чумой. – Наташа, не избегай меня, – взмолился Кирилл. – Я никогда бы не подумал, что скажу это, но ты мне нравишься. Я понимаю, что мы очень мало знаем друг о друге и даже ни разу не беседовали по душам, но ты кажешься мне очень интересной, милой и умной. У тебя лучезарная улыбка, красивые глаза и приятный голос. Я плохо сплю, потому что постоянно думаю о тебе… – Хватит. Скажи, зачем ты обиваешь порог комнаты Модеста Владиславовича? Хочешь сделать из него нашего союзника? – Да, и у меня почти получилось. – Не настраивай парня против его родного дедушки, это подло. Да и чем он может нам помочь? Он сам здесь на птичьих правах живёт. – Ты его недооцениваешь. – Нет, Кирилл. Мы эту кашу заварили, нам её и расхлёбывать, – с нетипичной для простолюдинки мудростью сказала Наталья. – Модест Владиславович здесь ни при чём, как и остальные жители имения. И если мы не выпутаемся, то ответим за свой грех по справедливости. *** «Я давно ничего не писал, потому что не мог. Грустно. В первые дни заточения я надеялся, что так увлекусь дневником, что открою в себе способность красочно описывать события, но сейчас убедился, что писатель из меня, как из дерьма пуля. Я потерял счёт дням и уже не помню, сколько времени прошло с момента убийства Глебом последней девушки. Недавно у меня сдали нервы, и я начал кричать, пока не охрип. Глеб очень рассердился, принёс иголку, нитки, и сказал, что зашьёт мне рот. Он в самом деле попытался это сделать, но у него дрожали руки, а я сильно брыкался, и в итоге ему пришлось придумать другое наказание. Он попросил меня раздеться по пояс, но я был так напуган, что даже не смог расстегнуть пуговицы на рубашке. Тогда Глеб сделал это сам, открыл окно, закрыл дверь и ушёл в другую комнату. Из окна сразу намело очень много снега. Я надеялся, что просто окоченею от холода (это была бы очень лёгкая смерть), но когда у меня уже зуб на зуб не попадал, вернулся Глеб, закрыл окно и дал мне одеяло. Утром следующего дня у меня открылось носовое кровотечение, и это тоже не понравилось Глебу, он начал меня бить. Вдруг в комнату зашёл тот самый мужик, который оставался со мной, когда Глеб уходил. (Я не знал, что он в доме). Он спросил: «Какого хрена ты делаешь?», Глеб ответил, чтобы он уходил, а то и ему достанется. К вечеру Глеб меня отвязал и стал заставлять ходить. Я ходить уже не мог, постоянно падал. Он, видимо, понял, что переусердствовал с побоями, привязал меня обратно к батарее и долгое время не трогал, только кормил хлебом и картошкой. Я много спал, почти ничего не понимал, но слышал, что в это время в доме, помимо Глеба, присутствовали ещё какие-то люди, но в комнату не заходили». Сергей закончил писать. Глеб долго не появлялся, и пленник сходил с ума от неопределённости. Он бессильно ударил кулаком по полу и прохрипел: «помогите!», хотя знал, что никто, кроме этого потрошителя, к нему не придёт. – Может, его убили? – у самого себя спросил Измайлов. – Очередная жертва оказалась хитрее и напала на него первой? Тогда я умру здесь от обезвоживания и голода. А вдруг его нашли жандармы? Но даже если меня освободят, как я буду жить дальше? Я расчленял и закапывал тела бедных девушек. Я уже немногим лучше Глеба! Наконец послышался звук тяжёлых шагов. В дверном проёме появилась фигура Глеба. – Где ты был? – спросил Сергей. – Соскучился? Как себя чувствуешь? – Плохо. Глеб, если ты всё ещё хочешь сохранить мне жизнь, – Измайлов понимал, что это звучало глупо, но с другой стороны, маньяк мог бы давным-давно убить его. Но если он этого не сделал, значит, узник был ему нужен, – тебе стоит пригласить для меня доктора. Глеб наморщил лоб, обдумывая предложение бедолаги. – Я не расскажу доктору, что здесь происходит, – продолжил Сергей. – Совру, что меня избили собутыльники, а ты – мой дядя, который любезно согласился поухаживать за бестолковым племянником. Иначе я долго не протяну. А ты лишишься своего единственного помощника. Глеб достал из-за пазухи бутылку водки и два пыльных стакана. – У меня сегодня юбилей, – сообщил он слегка заплетающимся языком. – Поздравишь меня? – И сколько же тебе исполнилось? – Сорок. – Ничего себе! – с нарочитым изумлением вздохнул парень. – Никогда бы не подумал. Ты выглядишь значительно моложе. Поздравляю, желаю тебе много-много счастья. – Слушай, ты больной на голову? – в голосе Глеба слышалась уже не злость, а тупое недоумение. – Я ведь издеваюсь над тобой, мучаю, ломаю. Почему ты так себя ведёшь? Почему любезничаешь со мной? – А ты почему так себя ведёшь? Зачем издеваешься? – Хитрый сучонок, – цокнул языком Глеб, едва не рассмеявшись. – Вы, жандармы, все такие? Выпей, – он наполнил один из стаканов водкой и протянул пленнику. – За моё здоровье. Сергей выпил. Жидкость сильно обожгла горло, глаза заслезились. Глеб последовал его примеру. Около минуты они сидели молча. – Глеб, – нарушил молчание Измайлов. – Что? – Ещё не поздно всё исправить, слышишь? Отпусти меня. Пока я ещё могу ходить и нахожусь в здравом уме. Я клянусь, что никому не расскажу о произошедшем и сделаю всё возможное, чтобы тебя не поймали. В противном случае, не получив медицинской помощи, я вскоре умру от заражения или потери крови, а мои сослуживцы найдут твой дом и точно не оставят тебя в живых. Разве ты этого хочешь? – Твои сослуживцы ничего не найдут и не докажут, если я избавлюсь от тебя уже сегодня, – улыбнулся Глеб. Но глаза его остались безжизненными. – Думаю, время пришло. Ты мне надоел. Ты слишком много болтаешь и слишком часто пытаешься воззвать меня к совести. Он снова вышел из комнаты, а вернулся уже с топором. Невольник слабо приподнял голову. Страха не было. Лишь обида и жгучее желание, чтобы впоследствии Глеб ответил за содеянное. – Не желаешь помолиться перед смертью? – почти ласково спросил мучитель. – Я неверующий, – взгляд Сергея выражал полное смирение. – А хочешь услышать анекдот? – Анекдот? – предложение ничуть не удивило Глеба. Он успел привыкнуть к причудам своей жертвы. – Давай. – Сенатор, царевич Мириан Ираклиевич, совсем не читал дел, только подписывал своё имя. Его спросили, почему. А он ответил: «Более читаю, более не понимаю!» – Сам понял, что сказал? И это потолок твоего остроумия? – Да, мне тоже кажется, что чепуха. Юмор для вшивых интеллигентов! Но я всё-таки тебя развеселю. Вот, сейчас… – Поздно, – с какой-то разочарованностью вздохнул Глеб и прислонил топор к шее парня. – «Он не убьёт меня, – подумал тот. – Не сейчас. Просто хочет напугать». – Слушай, – сказал он вслух. – Когда я в возрасте семнадцати лет второй раз пришёл на службу, мой наставник поприветствовал меня словами: «Ну что, дорогой друг. Зима закончилась, а весной, как известно, всё тает и вылезает всякое говно. Вот и я на твоё несчастье вылез». Глеб подался головой вперёд, колыхнул животом и утробно захохотал. Измайлов облегчённо выдохнул. – Кстати, увидев его впервые, я спросил, страшно ли ему на службе. Он ответил, что ему неведомо слово «страх», а после добавил, что ему вообще многие слова неведомы, потому что он слегка глуповат, – выпалил Серёжа. – А вот это было неплохо, – сказал Глеб и убрал топор. – Ну-ка, вспомни ещё что-нибудь! Измайлов измученно улыбнулся. Если в ближайшие дни ничего не изменится, он сойдёт с ума и забудет не только крылатые фразы Дмитрия Сергеевича, но и своё имя. – Однажды я зашёл к нему в кабинет и спросил, чем он занимается. Он ответил: «Да вот, о тебе думал». Я удивился: «Что Вы думали?» и получил в ответ: «Хоть бы не притащился!» Глеб буквально заревел от восторга. Серёжа даже удивился: изувер оказался ещё более смешливым, чем он. – Твой наставник, кажется, очень неплохой тип, – произнёс Глеб через минуту. – Можешь считать, что сегодня он тебя спас. – «И не только сегодня, – подумал старший унтер-офицер. – Он спасал меня неоднократно». *** – Серёжа, открой. Это я, – позвал Дмитрий Сергеевич, дёрнув ручку двери. – Какого хрена закрылся, поросёнок моложавый? – Дмитрий Сергеевич, – подошёл к своему напарнику Илья Валерьевич. – Вашего друга там нет. Он пропал почти месяц назад. Мы его ищем. Помните? – А, да, – Ильин опёрся о косяк, но руки съехали вниз. – Вам нужно поспать, – посоветовал Илья Валерьевич. – Иначе сердце такой нагрузки не выдержит. Вы уже с трудом понимаете, что происходит вокруг. – Ерунда, – огрызнулся Дмитрий и ещё раз дёрнул ручку. На этот раз дверь открылась. – Не нужно мне спать! У меня есть дела поважнее! Зайдя в комнату, он повалился на кровать и уставился в потолок. Никогда прежде блюститель правопорядка не чувствовал себя настолько скверно. И жить было невыносимо, и умирать нельзя; по крайней мере, до тех пор, пока он не найдёт Измайлова. Надежда увидеть сослуживца живым таяла с каждым днём, как льдинка на солнце, но даже если бедный парень мёртв, он был обязан хотя бы похоронить его с почестями. – Как же так, Серёж? – в пустоту спросил Ильин. – Как я мог за тобой не уследить? Не уследить… Да если хорошенько подумать, он вообще был во многом виноват перед своим самым бестолковым, но самым преданным учеником. Дмитрий частенько задумывался, почему у Сергея, помимо него, не было друзей на службе, и только сейчас понял, что сам со всеми его рассорил. Когда Измайлов привёл в его кабинет ефрейтора Михаила Суханова и спросил: «Дмитрий Сергеевич, можно мы тут посидим и обсудим дела?», он отреагировал как типичный вредный родитель: согласился, натянул на лицо улыбку и предложил «боевым орлам» кофе и баранки, но едва Суханов ушёл, тут же обрушился на своего главного подопечного: «Ты зачем его сюда притащил? У него на службе других дел нет, кроме как языком чесать и кофе пить? Ты знаешь, что он каждые выходные за воротник закладывает? И отец у него такой же! Хорошо ещё, что Беркутов не пришёл, а то вы бы оба чертей получили! Не дай бог, я его ещё раз рядом с тобой увижу!» Похожая ситуация случилась и с участием младшего унтер-офицера Алексея Агеева. Дмитрий решил, что Серёже не стоит общаться с тем, кто «наплевательски относится к своим служебным обязанностям» и «умеет только курить под лестницей», а Измайлову ничего не оставалось, кроме как прислушаться к своему авторитету. Тогда это казалось Ильину правильным. А теперь снизошло озарение: какое право он имел диктовать Сергею, с кем дружить? Что за самовольство? А сколько раз он на него прикрикивал? За что? Разве Измайлов этого заслуживал? – Прости меня, Сергей, – прошептал Дмитрий. – Знаю, ты не обижался, но всё равно прости. Он вспомнил случай пятилетней давности, и его губы искривила улыбка. Тогда Серёжа в очередном походе подошёл к какому-то кустарнику и стал есть ягоды, а он, Дмитрий, решил, что ученик наткнулся на волчеягодник, и стал трепать его за плечи с криком: «Немедленно выплюнь эту дрянь!» А когда обескураженный парень пробормотал: «Дмитрий Сергеевич, это же костяника!», даже не извинился, а лишь фыркнул: «А что сразу не сказал? Тогда мне тоже нарви». Да он и с Белочкой иногда вёл себя как вовремя недобитый мерзавец: не любил, когда она уезжала в Петербург, не отпускал её на мероприятия в одиночестве, выел ей мозг чайной ложкой, когда она в кои-то веки переночевала не дома… – Ты тоже прости меня, Белюня, – Дмитрий Сергеевич смахнул слезу со щеки. – Я никогда не хотел для тебя ничего дурного. Просто в какой-то момент стал немного одержимым. И пусть мне порой казалось, что ты не обращаешь на меня внимания, и что я для тебя всего лишь источник дохода и защиты, сейчас я понимаю, что ты меня по-настоящему любила. На надгробии Изабеллы он приказал написать: «Нет сил перестать любить тебя». А надгробие Сергея, наверное, будет украшать надпись: «Я помню тебя. Я с тобой». – Какого чёрта?! – вдруг разозлился Ильин. – Нечего хоронить человека раньше времени! У меня нет чувства, что Серёжа ушёл навсегда. Нет ощущения необратимости. Просто мы с напарниками отвратительно работаем! У меня до сих пор мозги набекрень после случившегося с Белочкой, я не могу взять себя в руки и сосредоточиться на расследовании, а с Ильи Валерьевича и Андрея Вадимовича вообще взять нечего, у них дисциплинированности никакой, и нервы как ниточки, хотя должны быть как канаты. С такими словами он стал погружаться в сон. Наверное, впервые на этой неделе. *** «Глеб заболел. Я пишу об этом, не испытывая никаких эмоций: ни радости, ни злорадства, ни страха. Эмоции и чувства давно исчезли, намертво въелись в окровавленные стены этого логова, впитались в подгнивший пол и повисли в затхлом воздухе. Сегодня утром решил, что не хотел бы его смерти. Кто меня кормить-то потом будет? Так как Глеб мучается от жара, ломоты в теле и кашля, у него почти нет сил меня бить, и я счастлив. Вчера он разрешил мне помыться. «Не день, а праздник какой-то», – решил я, но по пути из ванной комнаты, как назло, поскользнулся, упал и разбил голову. Глеб прибежал на грохот, посмеялся, назвал меня недоумком и зашил рану простой иголкой с ниткой. Я плохо хожу из-за истощения. Глеб кормит меня два раза в день, в основном, рисом и картошкой, но мне этого мало. Иногда вообще забывает покормить и приносит только воду. Не знаю, подсыпает ли он туда что-то, как раньше. Даже если да, что с того? Плевать. На время, пока Глеб слишком слаб, чтобы меня бить, он придумывает другие пытки. Например, заставляет меня выкуривать сразу несколько сигарет, пить много алкоголя и вдыхать пары уксуса. Подозреваю, что от уксуса я получил какой-то ожог, потому что у меня часто открывается носовое кровотечение и отекла гортань. Вчера в дом снова пришёл тот мужик, к которому Глеб всегда обращается «Эй, ты». Когда мы ненадолго остались вдвоём, я попросил его отпустить меня или хотя бы рассказать кому-нибудь о происходящим, но он ответил: «Нет, я в его дела не лезу». Ой, я, кажется, написал лишнего. Но ничего страшного. Вряд ли Глеб в ближайшие дни станет проверять мою тетрадь». Сергей снова закончил запись и размял затёкшую кисть правой руки. Глеб лежал неподалёку от него на продавленном диване и пялился в потолок. Сегодня маньяк был пьян. – Глеб? – позвал его пленник. – Что? – Ты ведь болен, не так ли? Когда ты совершил первое убийство? Что тебя на это толкнуло? – Неужели ты проникся ко мне интересом! А раньше от тебя слышалось только: «Не надо!», «Перестань!» и «Не бей меня!» – Да, проникся, – кивнул Измайлов и улыбнулся. – «Сука, я с красными девицами так не любезничал, как с этим мерзавцем», – пронеслась мысль в его голове. – Всё-таки мы давно живём под одной крышей. Я хочу понять тебя, почувствовать. Мне кажется, плохих людей не бывает. Бывают люди, которым в своё время не хватило дружеского участия, любви и тепла. На мгновение в воздухе повисло давящее молчание. – Всё началось, когда я попал в психиатрическую лечебницу старого типа, – заговорил Глеб, не смотря на невольника. – Ты можешь себе представить, как там издеваются над пациентами? Сергей предпочёл не отвечать. – Меня обливали ледяной водой, привязывали к кровати, ставили уколы. Соседи по палате меня унижали, обсмеивали, оскорбляли… – А почему ты там оказался? – на свой страх и риск перебил рассказчика парень. – Всё очень просто. Моя подлая мамаша посчитала меня источником проблем и отправила в эту камеру пыток, надеясь, что я там сдохну. – Вот видишь, – Сергей придал голосу как можно больше мягкости, но один бог знал, с каким удовольствием он бы всадил в шею изуверу нож или осколок стекла. – Твои проблемы, как и у многих, идут из детства. Но разве это повод отыгрываться на ни в чём не повинных людях? – А ты уверен, что эти люди так уж неповинны? – Глеб изменил положение тела и посмотрел на узника дьявольскими глазами. – Точно знаешь, что те девушки, которых мы закопали в разных местах, как дворовых шавок, заслуживали лучшего отношения к себе? – «Мы? – подумал Серёжа. – Нет никаких «мы», ублюдок! Я делал это, потому что ты меня заставлял! Я не такой!» – Да, считаю, – ответил он вслух. – Глупый щенок, – ухмыльнулся мужчина. В другой день он бы непременно встал с дивана, чтобы ударить пленника в живот или по голове, но сейчас он был слишком немощен. – Видишь ли, в мире есть такие люди, как они и ты, – его улыбка стала ещё кровожаднее, – и такие, как я. Понимаешь, к чему я веду? – Нет, – мотнул головой мученик. – Такие, как я, едят таких, как ты, на завтраки, обеды и ужины. Те девушки – мерзкие паразитки. Убив их, я сделал город чище. Кто-то должен заботиться о порядке в столице, не так ли, Сергей? Знаешь, почему меня до сих пор не раскрыли? Да потому, что этих шавок никто не ищет. Они никому не нужны, и их единственное предназначение – кормить червей на пустыре. Уголки губ Измайлова медленно поползли вверх, но он воспротивился этому, потому что понимал, что улыбаться в его положении – слишком неправильно и странно. Он знал, что Глеб неправ. Его никто не раскрыл, потому что жандармы работали из рук вон плохо. Ответственных и смелых сотрудников – таких, как Дмитрий Сергеевич, – раз-два и обчёлся, а остальные – трусы и лодыри, заботящиеся только о своих собственных шкурах и о том, как не получить нагоняй от вышестоящих. – На твою судьбу ведь тоже всем наплевать, – продолжил маньяк. – Ты здесь почти месяц, но тебя до сих пор не нашли. Бедный маленький щенок. Где же твой остроумный наставник? – Я не знаю, – ответил Измайлов. Иногда он с ужасом думал, что Дмитрия Сергеевича, возможно, не было в живых, но быстро отгонял от себя такие мысли. Если Ильина и мог кто-то убить, то только Глеб, всех жертв которого он, Серёжа, видел в лицо. – Наверное, он поверил письму о том, что со мной всё в порядке, – конечно, Сергей не знал, что цедулка так и не дошла до Ильина. После этих слов что-то в сознании пленника вмиг поменялось. На него обрушилась невыносимая душевная боль. Из глаз хлынули слёзы, а изо рта вырвался хрип. – Почему ты плачешь? – прошелестел наблюдатель. – Это меня раздражает. Сергей не мог справиться с собой. Его тело охватила холодная дрожь, челюсть затряслась с новой силой, ногти свободной руки до крови впились в деревянный пол. Глеб поднялся на ноги и приблизился к своей жертве. Наверное, Измайлову стоило бы испугаться, но за прошедшие недели его новый «сосед по дому» очень хорошо позаботился о том, чтобы страх впитался в его кожу и кровь, став такой же обыденностью, как снег или чириканье пташек за окном, поэтому он никак не отреагировал. – Замолчи, – произнёс Глеб. – Иначе я разрежу тебя на части. Измайлов испустил новый стон. Он не верил, что мучитель на это решится. Глеб неоднократно говорил, что убьёт его, один раз даже демонстративно точил нож в паре сантиметров от его лица, но почему-то не хотел воплощать свою угрозу в жизнь. – Болван, – выплюнул изувер, вытянул свободную руку парня, раскрыл ладонь и схватился за один из пальцев. – Не хочешь по-хорошему? Ты знаешь, что пальцы и кисти рук очень чувствительны к боли? Особенно если срезать кожу постепенно. – Глеб, что ты… – зашептал Сергей. – П-пожалуйста… Не надо… – Что такое? Ты столь быстро присмирел? – Если ты покалечишь мне руки, я не смогу помогать тебе, – напомнил Измайлов, из последних сил сдерживая желание вырвать свою ладонь из мерзкой хватки и ударить по лицу ублюдка. – И то верно, – согласился Глеб, потрепал его по голове и лёг обратно на диван. *** Сегодня Кирилл шёл к Константину Борисовичу с непередаваемой тяжестью в душе и ужасом в сердце. Стоило ли говорить, что прошедшую ночь он снова провёл с Натальей? Тогда ему было уютно, тепло и сладко. А сейчас, утром… Боже, это невозможно описать! Никольский догадывался, что Константин Борисович обо всём узнал либо от Алексея, либо от кого-нибудь ещё. Мало ли в имении таких «честных» и «добропорядочных» прислужников, считающих своей святой обязанностью быть до конца верными покровителю? Кирилла душила безысходность. Если Константин Борисович решит от него избавиться, ему никто и ничто не поможет. Наверное, единственный способ выпутаться и получить вместо смертной казни ссылку, – снова пустить в ход свои хитрость и обаяние, но сегодня Никольскому слова не ложились на язык. Когда он зашёл в покои господина, тот, как обычно, сидел в кресле в позе мыслителя. Из груди Кирилла вышибло воздух, едва он увидел что Наталья тоже здесь. Судя по бледному, как могильный саван, лицу молодой женщины, она думала о том же, о чём и её любовник. – Константин Борисович, месяц наш ясный, очень рад Вас видеть, – натянуто улыбнулся Никольский. Его взгляд заскользил по стенам, мебели и остановился на руках барина. Сегодня тот, прямо как Модест, надел очень много колец. – Как Ваше здоровье? Что Вам сегодня снилось? – Кирилл, ты, наверное, догадываешься, зачем я тебя сюда позвал, – лишённым тональности голосом произнёс пожилой аристократ. – Нет, – Кирилл мотнул головой, прядь его ухоженных волос упала на лоб. – Но мне кажется, что если Вы хотите обсудить со мной что-то важное, Наталье лучше уйти к себе, – он понимал, что его слова звучали дерзновенно. Но какая уже разница? Перед смертью не надышишься. – Нет, она останется, – спокойно ответил Константин. Кирилл вдруг понял, что переживал за судьбу Натали больше, чем за свою собственную. Может, это вправду любовь? Или жалость к глупой пигалице, которая до сих пор не до конца осознала, во что ввязалась? – «Я не могу допустить, чтобы она пострадала, – подумал мужчина, стараясь не обращать внимания на разлитую в воздухе навязчивую тревогу. – Я скажу, что изнасиловал её. После Константин Борисович либо пожалеет бедняжку и оставит всё как есть, либо вышлет её в другое поместье. А я… Ну что я? Пожил и хватит». – Кирилл, – вновь заговорил господин, но Никольский вдруг сорвался с места, бухнулся ему в ноги и поцеловал руку. – Константин Борисович, что бы ни произошло в скором будущем, я хочу, чтобы Вы знали, – Никольский посмотрел на своего названного отца так, словно тот – его последняя надежда на земле, – Вы – самое дорогое, что у меня есть. Никакие друзья, любовницы, родственники, блага, наряды, деньги и привилегии не нужны мне так, как Вы! Я не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не встретил Вас. Вы подарили мне мир, который я никогда никому не отдам! Вы всегда были тем, кому я был готов без остатка посвятить всего себя, ничего не прося взамен. – «Это уже слишком, – подумала Наталья, от щёк которой ненадолго отхлынула бледность. – Интересно, я им не мешаю? Срамники!» – Хватит, – Константин Борисович одёрнул руку. – Ты перегибаешь палку. – Да, что-то я переусердствовал, – прошептал Кирилл, облизнув губы, на которых остался холод серебряных колец. – Наталья, голубушка моя, – обратился пожилой дворянин к невесте, и та вздрогнула от пронзившего всё тело ужаса. – Поведай, пожалуйста, куда ты уходила сегодняшней ночью? – На террасу, подышать свежим воздухом, – ответила Наталья, а потом метнулась к журнальному столику и дрожащими руками налила в стакан воды из графина. – Дорогая, я разве разрешал тебе уходить со своего места? Лёгкие Кирилла вновь свело от нехватки воздуха. Сбывались его самые худшие опасения. Шутки кончились. Ему было не просто страшно, а не-вы-но-си-мо терпеть эту безнадёгу от осознания своего положения. – Я просто подумала… – залепетала крестьянка. – А можно сложно думать? – Мне хотелось пить. Простите, – Наталья поставила стакан и пошла назад, но её ноги передвигались очень медленно и неуклюже, будто были опутаны болотным илом. – Константин Борисович, зачем Вы так? – спросил Никольский. Не было смысла изображать покорность. Всё равно терять уже нечего. Наоборот, ему хотелось сделать последние часы своей жизни яркими и остаться в памяти старшего Оболенского мятежником, а не трусом. – Я был слишком мягок с вами, – произнёс Константин Борисович. – Да мне плевать, что сюда нельзя! – вдруг прозвучал звонкий голос из-за дверей, и через секунду в покои влетел Модест. – Дедушка, в усадьбе поговаривают, что Вы хотите закрыть меня в психиатрической больнице. Если это правда, то спешу огорчить, у Вас ничего не выйдет! – Внук, успокойся, – отозвался Константин. – Это просто слухи. Ты всегда будешь рядом со мной. А теперь, пожалуйста, выйди. Я занят. – А что здесь за консилиум? – спросил Модест и едва не закричал от страшной догадки. Кирилл кивнул ему и обречённо улыбнулся. – «Нет, нет, нет, – подумал молодой дворянин и вцепился в своё лицо так, словно хотел содрать с него кожу. – Только не Кирилл! ПОЖАЛУЙСТА, РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО, ТОЛЬКО НЕ ОН! Это невозможно, нет! Я поговорю с дедушкой… Он не сможет навредить своему лучшему другу. Он не посмеет… Рука не поднимется… Всё будет хорошо». – А что ты так занервничал? – с подозрением посмотрел на него дедушка. Модест истерично замотал головой и покривился от появившегося во рту железного привкуса. – «Всё, – собрался с мыслями Никольский. – Хватит мучить себя и остальных. Из-за меня эта катавасия началась, и я же её закончу». – Константин Борисович, – промолвил он, откашлявшись. – Я глубоко виноват перед Вами и Натальей. Я не надеюсь на прощение, просто знайте, что Ваша невеста ни в чём не виновата. Я её изнасиловал. Модест схватился за стену, чтобы не свалиться с ног. В его груди что-то оборвалось, он вздохнул и забыл, как выдыхать обратно. – К-Кирилл, что ты… Что ты несёшь?! – Наталья боялась признаться Вам, ей было очень стыдно и страшно, – сочинял прислужник. – Вы, наверное, сами заметили, что она ходила как в воду опущенная. – Замолчи! – выкрикнул любимый внук знатнейшего и богатейшего столичного господина. – Хватит врать! Наталья, скажи, что это не так! Какого чёрта ты молчишь, потаскуха?! Ты понимаешь, что Кирилл сейчас подписывает себе смертный приговор?! – Ничего себе, – прошептал Константин Борисович, оказавшийся совершенно не готовым к такому повороту событий, а потом отдал приказ: – На выход. Все. *** – Кирилл! Не смейте трогать его! Я запрещаю! Я оторву всем вам головы! – Модест дёрнул ручку двери. Та оказалась не заперта, но в коридоре стояли двое цепных псов хозяина имения. – Модест Владиславович, Вам велено оставаться в комнате и ни во что не вмешиваться, – прогрохотал один из них. Модест бросил взгляд на лестницу. Ему хотелось побежать к ней, но прислужники, словно прочитав его мысли, перекрыли ему путь. Парень вернулся в спальню, подошёл к окну и попытался его открыть, но ничего не вышло. А даже если бы и вышло – как это могло помочь? Ему нужно было оказаться не на улице, а в той комнате, куда увели Кирилла. Модест вцепился в волосы и начал бессмысленно расхаживать из одного угла в другой. Да, пожалуй, единственный шанс исправить ситуацию – поговорить с дедушкой. Но не факт, что тот захочет слушать своего душевнобольного воспитанника, которого никогда не воспринимал всерьёз. Ни на что особо не надеясь, Модест снова вышел из спальни и краем глаза увидел, как Иван и Андрей уводят истерически рыдающую Наталью вглубь коридора. – Скажи правду, дура! – крикнул ей парень и вновь обратился к одному из громил: – Пожалуйста, пропустите меня к дедушке! Не будьте такими бессердечными! Это вопрос жизни и смерти! Я – один из немногих, кто знает, что произошло на самом деле! – он вдруг представил себя со стороны, и ему захотелось плеваться от отвращения. Чистокровный дворянин, сын Владислава и Дарьи Оболенских, а пресмыкался перед абы кем, как крестьянский мальчишка. Господи, да у него в поместье всегда было прав чуть больше, чем у дохлого таракана на подоконнике! – Мы не можем. Простите, – поступил ответ. Модест ринулся обратно в комнату и упал на пол. Из груди вырвался плач – поначалу тихий и сдавленный, но вскоре переросший в настоящую истерику. Заливаясь слезами, молодой дворянин ударил кулаками об пол, сразу ободрав их в кровь, но этот дискомфорт был ничтожен по сравнению с мучительной душевной болью. Модест едва мог дышать, сердце билось через раз, перед глазами всё плыло. – Кирилл! Пожалуйста, только не он! Не забирайте у меня единственного друга! Лучше казните меня! Я готов занять его место! Сознание Модеста разрушалось от панической пульсации, но он кое-как понял, что сейчас у него было два выхода: первый – смириться с происходящим, остаться в комнате, а потом попасть в психиатрическую больницу и гнить там до самой старости, потому что он не сможет сохранить рассудок после самоубийства Изабеллы, гибели Дмитрия Сергеевича (Модест был почти уверен, что овдовевший жандарм не вернётся с последнего задания) и казни Кирилла, и второй – добровольно уйти из жизни молодым, красивым и здравомыслящим, оставив после себя немногочисленные достижения. – «Не бойся, – закрутились в многострадальной голове бесконечные спирали. – Спасайся. Пошли всех к чёрту, как твоя старшая сестра. Пусть тебе придётся испытать дополнительную боль, но закончи всё. Налети на стену, умышленно размозжи себе голову, разбей окно и перережь горло осколком, повешайся на дверной ручке. Сделай что угодно, но уйди, не терпи это!» – Хорошо! – выкрикнул Модест, непонятно к кому обращаясь. *** «Вчера выздоровевший Глеб привёл в дом новую женщину. Она стала первой, кому почти удалось его убить. Сначала они долго пили водку на кухне, потом оттуда послышались крики и звуки бьющегося об пол стекла. Я навострил уши и стал ждать, что будет дальше. Затем Глеб стал хрипеть, словно его душили. Но где-то через десять минут он, пьяный, шатающийся и злой, зашёл в комнату. Пьяный Глеб – всегда лотерея. На прошлой неделе в таком состоянии он тушил об меня папиросы и обливал холодной водой, а четыре дня назад принёс мне шоколадные вафли и рассказал смешную историю. Но вчера он просто приказал мне расчленить труп женщины. Я топором разрубил труп, части распихал по заранее подготовленным сумкам. Тошноты уже не было. Потом помыл руки и лёг спать. Утром я увидел, что за ночь Глеб не вынес части трупа. Сумки до сих пор стоят на кухне. Меня это начинает тревожить. Я догадываюсь, что через день-другой там будет стоять ужасная вонь. Мои глубокие раны уже почти не кровоточат, я окреп. Думаю, Глеб понял, что я смирился со своей участью, и не видит смысла сильно надо мной издеваться. Боль от затушенных об кожу папирос и пощёчин я уже не чувствую». – Как самочувствие? – вместо приветствия спросил у пленника вошедший в комнату маньяк. – Лучше всех, – съязвил Сергей. Глеб подошёл ближе и что-то бросил к его ногам. В полутьме Измайлов не сразу разглядел вещь и застонал, решив, что это нож или отрубленный кусок чужого тела, но, присмотревшись, слабо улыбнулся – это была большая шоколадная конфета. – Это мне? – Нет, я себе принёс. Сейчас буду жадно жрать, а ты смотри, – захохотал Глеб. – Тебе, конечно. – Спасибо. Но сними обёртку, пожалуйста. Мне одной рукой неудобно. – Ничего-то ты без меня не можешь. Сергей набросился на угощение, а когда с конфетой было покончено, задал вопрос, не дававший ему покоя уже пятый день: – Глеб, ты такой добрый, потому что собираешься меня убить? – он в самом деле чувствовал себя старым надоевшим псом, которого в последний раз кормили мясом, а завтра собирались отвезти в лесополосу, так как в доме для него больше не было места. – Нет. Живи. Я к тебе привык. – Видишь, ты не такой плохой, каким хочешь казаться, – заставил себя улыбнуться жандарм. Он был готов на многое, чтобы задобрить маньяка, но, боже, как же он устал держать эмоции взаперти! Он любезничал с тем, кому желал вечность гореть в аду – в таком же, в каком он горел с первого дня своего заточения в этом доме! – Хочешь, расскажу новость? – задал новый вопрос Глеб. – «Я хочу, чтобы ты сдох самой мучительной смертью на свете!» – мысленно ответил Сергей, но на деле лишь сцепил кулаки и кивнул. – Жандармы закрыли дело о множественных пропажах и убийствах людей, – Глеб улыбнулся своей нехорошей, щербатой улыбкой. – Арестовали невиновного. Сказать, что это значит для тебя, или сам догадаешься? Около двух минут Сергей обдумывал услышанное, а потом всхлипнул от бессильной ярости и ударился головой о холодный пол. – Это неправда, – сказал он, с трудом шевеля губами. – Они не могли… Ты лжешь! Ты просто хочешь напугать меня! – Нет, Серёженька. Это чистая правда. Отныне тебе не на кого надеяться. Для сослуживцев ты мёртв. У тебя не осталось никого, кроме меня. На Измайлова накатил новый приступ рыданий. До столичных жандармов ему не было дела, но, чёрт возьми, Дмитрий Сергеевич – его единственный авторитет, человек, которого он считал чуть ли не богом – как он мог допустить такую оплошность?! Разве он не был заинтересован в тщательном расследовании этого дела сильнее своих напарников? У него всё-таки друг пропал! Хотя, куда там… Вряд ли Ильин когда-то по-настоящему считал своего ленивого и навязчивого сослуживца другом. Наверное, ему даже стало легче. – Глеб, отпусти меня, – снова попросил Серёжа. – Я уеду далеко-далеко и никогда более сюда не вернусь. Начну совершенно новую жизнь, сменю род деятельности, буду называться другим именем, и забуду всё произошедшее здесь как страшный сон. – Наивный. У тебя уже началась новая жизнь. И ты почти привык к ней. В этот миг Измайлов, совсем как Модест на другом конце Петербурга, подумал, что единственный выход для него – это самоубийство. Но возможно ли убить себя, не имея под рукой ничего, кроме тетради и карандаша? Вряд ли. А разбить голову об пол – слишком долго, мучительно, да и Глеб этого не допустит. Почему он? ПОЧЕМУ, МАТЬ ТВОЮ, ИМЕННО ОН? Что такого ужасного он сделал?! Где так нагрешил?! У него, как и у всех, были планы на жизнь, он трепетно строил мечты и считал, что у него всё впереди, он любил мир, и никогда никому не делал плохого! Все описывали его как «доброго и всегда готового прийти на помощь молодого человека». И вдруг терпеть такие издевательства, боль, оскорбления, унижения… Невозможно! – Завтра к нам приедет доктор, – вдруг заявил Глеб, и Сергей от неожиданности забыл, как дышать. – Видишь ли, вчерашняя сука сильно меня потрепала и ударила по голове. Я хочу убедиться, что со мной всё в порядке. Ну, и тебя заодно пусть проверит. – Правда? – Сегодня я на целый день тебя отвяжу, чтобы ты всё здесь убрал. Но ты же понимаешь, что при докторе должен будешь вести себя тише воды ниже травы? – Да, конечно. – Попросишь помощи, издашь хоть один лишний звук, и я убью и его, и тебя. Но предварительно поиздеваюсь на тобой так, что ты сам станешь молить меня о смерти, – продолжил мужчина без тени сомнений в голосе. – «Да я и так тебя о ней молю с первых дней своего заточения», – подумал Измайлов. – Я – твой дядя, родной брат твоей матери. Ты – мой племянник, который накануне взялся в серьёзную драку. Позже я пошёл разбираться с твоими обидчиками, но они и меня покалечили. Мы уже обратились к жандармам и надеемся, что в скором времени отморозков накажут по всей строгости. Всё понял? – Понял, – кивнул Сергей. В его груди зажглась малюсенькая надежда. *** Глеб смотрел в окно. Близилось утро, небо светлело. В доме было холодно, воздух обжигал ноздри. А в голове у мужчины было пусто. Не осталось никаких мыслей, чувств и эмоций. После его взгляд переместился на спящего на полу узника. Всё-таки он совершил огромную ошибку. Он не должен был оставлять его в живых. Ему следовало убить его ещё в первый день, а не запирать в треклятой комнате, стены которой теперь были испачканы кровью из носа и других частей тела несчастного. Вчера Сергей пытался её оттереть, но ничего не вышло, поэтому было ясно, что доктора сегодня они будут принимать на кухне, где более-менее чисто. Хотя какой, к чёртовой матери, доктор?! Сергей всё равно умрёт, подобно всем людям, побывавшим здесь. Да, он стал первым «другом» нелюдя, которого журналисты уже окрестили «таинственным зверем», но это не значило, что его ждал иной исход. Глебу необходимо было немедленно покончить с этим недоразумением. Сергею же будет лучше, если он уйдёт во сне. Мужчина закрыл глаза, прислушался к себе и достал из-за пазухи огромный нож. Ему нужно было сделать всё быстро и не создавая шума. Он приблизился к пленнику спокойно и твёрдо, как прирождённый убийца, коим и являлся. Серёжа пребывал в глубоком сне, это было понятно по его размеренному дыханию. Глеб медленно занёс над ним руку. Сердце гулко отсчитывало удары. Один, второй, третий… Но рука так и не опустилась, а лезвие не коснулось чужой плоти. Глеб с досадой плюнул себе под ноги. С каких пор он стал таким слабым?! От понимания того, что он не смог лишить жизни хилое тело, которое не оказало бы никакого сопротивления, ему захотелось рвать на себе волосы. Наверное, ему было просто неинтересно убивать вот так – без криков, слёз и уговоров о пощаде. Он так сильно хотел это сделать! Но на деле спрятал нож за спину и потряс Сергея за плечо, почувствовав пальцами длинную тонкую кость. Тот повернулся и уткнулся в ворох тряпья, что исполняло роль подушки. – Что такое? – спросил парень. – Нам нужно поговорить. – Давай потом. Я очень хочу спать. Глеб попытался развернуть его к себе, но пленник сильно противился и развернулся лишь когда сам того захотел. Лицо у него было заспанное и сердитое. – Что, Глеб? Если ты хочешь меня зарезать, я не против. Один бог знает, как мне осточертело здесь находиться! Изувер подумал, что узник, похоже, догадывался, что он прятал за спиной нож, но не воспринимал это как угрозу. Этот сучий сын уже ничего не боялся! – Ты не отмыл комнату как следует, – нашёл повод придраться Глеб. – Я пытался, но это оказалось непросто. А ещё у меня болят руки, – ответил Измайлов и продемонстрировал собеседнику свои посиневшие и исхудавшие запястья. – Кстати, во всём доме пахнет лежалой труповиной, и если ты хочешь избавиться от этого запаха, советую сжечь немного кофейных зёрен. – Откуда такие познания? – На службе слышал. Глеб вышел и, судя по звукам, открыл дверь шифоньера, куда вчера спрятал части последнего трупа, которые ещё не успел вынести. – Олух, я же тебе сказал, что ноги нужно запихнуть в белую сумку, а руки – в клетчатую. А ты всё перепутал! Ничего в голове не держится. – Пожалуйста, только не бросай это в меня, как тогда, – попросил Серёжа, вспомнив один из своих первых дней пребывания в этом аду, когда в него в прямом смысле летели части чужого тела. Это было настолько запредельно и тошнотворно, что после он даже не смог упомянуть данный инцидент в своём дневнике. – Я тебя умоляю! Одна рука или нога этой бляди, земля ей пухом, весят больше, чем ты. Я не хочу тебя зашибить. Хорошо, что уши и пальцы вчера на обочину выбросил, может, их собаки растащат. Сергей хотел задуматься, как бы сложилась его жизнь, если бы он не пошёл в торговую лавку, если бы не поехал в Петербург за Дмитрием Сергеевичем, или если бы связал свою жизнь с иной деятельностью и не познакомился с Ильиным, но быстро затряс головой. Это было ещё более мучительно, чем слушать россказни Глеба о выкинутых на улицу ушах и пальцах. – Доктор придёт через полтора часа, – напомнил хозяин логова. – Ты помнишь нашу легенду? – Да. Я представлюсь твоим племянником и ничего ему не скажу. Но мне кажется, тебе нужно отвязать меня уже сейчас. Ну, чтобы я размялся. Доктор заподозрит неладное, если увидит, что я с трудом передвигаю ноги. – Почему я должен верить тебе? Откуда мне знать, что ты ничего не замышляешь? – А что я могу замышлять? Думаешь, у меня есть на это силы? Глеб ещё немного подумал и принялся развязывать бечёвку. *** – В наш дом пришла беда: мой внук, как весенний цветок – распустился, сволочь! Позавчера он накурился какой-то дряни во дворе. Ему стало плохо, я послал за доктором, тот приехал и забрал его в больницу. Там у внука начались видения, говорит, мерещились какие-то звери и насекомые. – Константин Борисович ненадолго прервал свой рассказ, чтобы сделать глоток воды. – Вчера утром он рыдал и швырял всё, что попадалось ему под руку. Разбил дюжину тарелок, выбросил с третьего этажа дорогую вазу, лупил кулаком по клавесину. А вечером, – мужчина был на грани срыва. С каждым словом его голосовые связки будто обугливались, – мне пришлось доставать его из петли. К сожалению, в нашей семье было очень много людей с суицидальными наклонностями. Мой сын, отец Модеста, вплоть до восемнадцати лет при каждой нашей ссоре угрожал мне самоубийством, а его старшая дочь пошла дальше и всё-таки добилась своего. Около двух месяцев назад она застрелилась из пистолета мужа. Безмолвный слушатель пораженно покачал головой, а сидящий рядом с Константином Борисовичем Модест сардонически улыбнулся. Он так не хотел улыбаться, но был не в силах этому противиться. Из его горла вылетел жалобный смех, больше похожий на последний крик о помощи, который никто не услышал. – Я его спас, но остаток дня он просидел на одном месте, уткнувшись в ладони. Когда я попытался с ним поговорить, он начал орать, чтобы я оставил его в покое. У меня нет желания дальше ему помогать, – признался «любящий» дедушка. – Столько денег и сил вложено в его воспитание, и всё коту под хвост! Я бы с превеликим удовольствием отправил его в психиатрическую лечебницу, но у него беременная жена и маленький сын. На службу с такими душевными болезнями ему заступать нельзя, а в институте он учиться не будет, хоть тресни. Модест обнял себя обеими руками, чтобы унять бьющую тело дрожь. Ему упорно не хотелось верить в правдоподобность происходящего. Его плечи накрыла ладонь дедушки, но он мигом сбросил её и сжался, коснувшись лбом колен. – Я не знаю, что с ним делать, – снова заговорил Константин Борисович. – Куда бежать, кого просить о помощи. Я очень крепкий человек, на мою долю выпало много испытаний, но сейчас я просто в растерянности и ужасе. – Как часто Вы посещаете церковь? – наконец подал голос слушатель, который был не кем иным, как священнослужителем. Внутренности Модеста снова свело от болезненного холода, лицо скривилось в горькой гримасе. Дыхание застряло в горле, он не смог издать ни звука, хотя очень хотел бы крикнуть: «Идите оба к чёртовой матери!» – Господь часто даёт нам возможность выстрадать вопросы, которые нас по-настоящему волнуют, – священник почесал длинную бороду. – Они не всегда должны быть решены мгновенно, иногда этими вопросами нужно переболеть. Константин Борисович бросил взгляд на своего воспитанника и вздрогнул. В глазах у Модеста было что-то такое… Он не смог бы объяснить, какое, даже если бы пожелал. А молодой дворянин всё ещё видел перед собой одну-единственную сцену, поделившую его жизнь на «до» и «после». В тот злополучный день его так и не выпустили из комнаты. Он лежал на полу и слышал, что происходило в коридоре. Истерически рыдала Наталья, туда-сюда сновали прислужники, а потом вдруг раздался голос Кирилла: «А грехи-то у нас с Вами похожи, Константин Борисович. Пока меня не казнили, всем расскажу, что на самом деле случилось с Покровским! И как Вы прикрывали Качалина! Пусть люди знают правду!» Модест понятия не имел, кто такие Покровский и Качалин, и что с ними произошло, но осознание того, что он слышал Кирилла в последний раз, пронзило его, точно острая швейная игла. На следующий день он был освобождён из своего временного заточения. Дедушка не выходил из комнаты и никого к себе не впускал, а прислужники ходили молчаливые, точно воды в рот набрали. А когда Модест схватил одного из них за воротник рубашки и начал кричать, что они должны хотя бы попытаться поискать и помочь Никольскому, тот всхлипнул и вложил в его руку холодный и мокрый предмет. Модест медленно осел на пол, узнав винтажную серебряную брошь в виде крылатого дракона. Одно из любимых украшений Кирилла. Драгоценность была залита кровью. Сейчас, сидя на диване рядом с убийцей своего лучшего друга, Модест чувствовал себя так, словно его избили сотней молотков. В голове царила пустота, он смотрел на происходящее будто со стороны. Кирилл… Тот самый Кирилл, который так долго и искренне любил его маму, который знал его младенцем, который от души смеялся над его шутками, который умел предугадывать его истерики и шептал ему на ухо: «перестань, ты сейчас сорвёшься», который рывком поднимал его с пола и укрывал своим плащом от любопытных глаз… Кирилл был невероятным человеком. Он любил осеннюю морось и плохо переносил жару, читал французские книги, больше похожие на сказки, мог складывать в уме трёхзначные числа, а ещё довольно быстро перенял привычку своего младшего друга во время волнения снимать с пальца кольцо и перекатывать его на ладони. Он любил выпить, но не был алкоголиком. Иногда подговаривал других прислужников подливать вино в бидоны с молоком. А ещё никогда не надевал костюмы, новизна которых бросалась в глаза, и знал сорок три способа завязывания галстука. И погиб из-за распущенной деревенской простушки. Другой мужчина за неё бы и ломаного гроша не дал, а Кирилл – отдал свою жизнь. – Внук, ты нас слышишь? Модест всегда боялся гнева дедушки, но сейчас забыл про страх и манеры, разлепил покрывшиеся сухой корочкой губы и зло бросил: – Ты убил Кирилла. Гори в аду, сволочь. *** – Это мой племянник, сын моей любимой младшей сестры. Накануне он ввязался в драку, – рассказывал Глеб. – Видите, как его побили? Я на следующий же день пошёл на разборки с этими нелюдями, но они и меня здорово потрепали. – Я разве спросил, кто из вас кто? – усмехнулся доктор. – Я здесь лишь для того, чтобы осмотреть ваши раны, и ни до чего более мне нет дела. Сергей стиснул зубы и мысленно проклял всё на свете. Удача ему не улыбнулась, доктор оказался не добрым пожилым мужчиной с мягкой улыбкой и тихой мудростью в глазах, который искренне любил свою работу и хотел помогать людям, а очередным неотёсанным чурбаном, думающим только о том, как дотерпеть до конца смены. – Да, конечно, – голос Глеба прозвучал резче, чем того требовалось. – О себе я не беспокоюсь, а вот за него душа болит. Бедный мальчик, – он стиснул пальцы на плече жандарма, и того передёрнуло от отвращения. – Ну что, раздевайтесь до пояса, молодой человек. Осмотрю Вас. Хотя я уже вижу открытую кровоточащую рану на Вашей руке. Почему ничем не перевязали? – Дядя сказал, что не надо, – почти не соврал Измайлов. Глеб действительно отказался бинтовать «эту царапину» и велел ему терпеть. – А у Вас своей головы на плечах нет? – Он у нас такой тихий, кроткий, несамостоятельный, – попытался улыбнуться хозяин логова. – Ничего один сделать не может! – и ещё сильнее, до боли, сцепил пальцы на хрупком плече. Пленник плотно сжал губы. Очевидно, что мучитель был недоволен его поведением. Доктор протянул вперёд руку, чтобы взять принесённые с собой инструменты, и это резкое движение заставило Серёжу сжаться и прикрыть голову. – Что с Вами? – удивился визитёр. – Кто Вас так запугал? – Он вырос в нездоровой обстановке, – ответил за Сергея успевающий везде и всюду Глеб. – Родной отец плохо с ним обращался. Успокойся, Серёжа, – рука нелюдя собственническим жестом прошлась по шее жандарма, и того замутило. Какие тёплые, неприятно живые пальцы! Измайлов принялся расстёгивать рубашку, которую ему дал Глеб. На его теле было не менее сотни кровоподтёков, ожогов и шрамов. Сосчитать царапины и синяки вовсе было невозможно – парню казалось, что они покрывали каждый миллиметр его кожи. – Мама дорогая! – ахнул доктор и едва не свалился в обморок. – Вам нужно в больницу! На Сергея обрушилось предчувствие очень близкой беды. Он знал, что Глеб ни за что не выпустит его отсюда, а если служитель панацеи будет настаивать на своём, то просто пополнит ряды закопанных на пустыре. – Я бы хотел остаться здесь. Я не люблю больницы. – Да-да. Как он там будет один? – в голосе Глеба послышалось удивление. – Просто намажьте чем-нибудь и перевяжите его раны. – Просто намазать? – ещё сильнее опешил визитёр. – Да посмотрите на него! Он словно прошёл через все круги ада! – Вы преувеличиваете, – снова не промолчал Измайлов. – Я нормально себя чувствую. Он был в шаге от того, чтобы сорваться. Хотелось орать так, чтобы и у Глеба, и у доктора ушные раковины набухли жаром. – Давайте ненадолго оставим моего племянника, выйдем и поговорим, – оскалился хозяин дома. – Нет-нет, – замотал головой Серёжа. – Зачем? Оставайтесь здесь. Неужели всё повторится?! Снова кровь, тошнота, слёзы, сумки с отпиленными частями тела… Но от него, как обычно, ничего не зависело. Когда Глеб увёл «светило медицины» в коридор, Серёжа беспомощно сполз на пол и разрыдался. Он не был связан, но в комнате едва ли возможно было найти что-то, чтобы расправиться с нелюдем. – «Окно, – вдруг подсказал раздробленный разум. – Разбей стекло, возьми осколок и всади этому сумасшедшему в глотку. А если не выйдет, то себе». Но Измайлов не был убийцей. О нём всегда говорили: «Не обидит и мухи». Разве он сможет лишить жизни человека, пусть и такого отвратительного, как Глеб? Думать об этом – одно, а действовать – совсем другое. Да, дезертирство из жизни – наверное, лучший вариант. Но когда Серёжа уже был готов подойти к окну, в его голове прозвучал другой голос: – «Ты – единственный уцелевший участник событий. Твои записи и воспоминания бесценны. Если ты умрёшь, миру некому будет рассказать правду. Глеб расчленит твоё тело, закопает на пустыре, забудет и продолжит убивать невинных людей. Разве ты не хочешь добиться правосудия и спасти множество жизней?» Стоп. Голоса в голове? Он сходил с ума. Этого следовало ожидать. Подумав, Сергей всё-таки добрался до окна, но лишь за тем, чтобы написать на стекле кровью из открытой раны «Помогите!» А после задёрнул шторы, чувствуя себя последним болваном. Где его служебные навыки, смекалка, хитрость? Он постоянно бил себя кулаком в грудь перед вышестоящими, утверждая, что он не бездельник, и что в корпусе есть жандармы гораздо глупее и ленивее, а в ситуации, когда было необходимо приложить все силы и спастись, его мозг будто омертвел. Интересно, как бы Дмитрий Сергеевич поступил на его месте? Да он бы здесь, наверное, и суток не провёл! Сразу бы показал Глебу где раки зимуют. В уши Измайлова снова врезался скрип открывающейся двери. Бедолага прислонился к стене. – Что ты делал возле окна? – с угрозой спросил Глеб. В руках у него были мази и примочки. – Ничего. – Кто тебе разрешал вставать с дивана? – Извини. Я больше никогда так не буду делать. Где доктор? Ты ведь не убил его, да? – Ты, кажется, забыл, с кем говоришь. Отойди оттуда, щенок. Измайлов попятился к дивану, а когда Глеб схватился за штору, пустился наутёк из комнаты. За месяц он хорошо запомнил внутреннее обустройство дома и сразу помчался на кухню. Во-первых, там можно было взять нож, а, во-вторых, там стоял большой стол, и если он будет бегать вокруг него, то сможет держать Глеба на расстоянии. – Недоносок! – раздалось ему вслед. Когда Глеб появился на пороге кухни, Сергей уже стоял возле стола, держа в руках оружие. – Не глупи, Серёжа, – почти ласково обратился к нему маньяк. – Не в твоих интересах портить со мной отношения. Убить меня ты всё равно не сможешь, у тебя кишка тонка. Тогда к чему этот цирк? Иди сюда, я перевяжу твои раны. – Никогда, – помотал головой жандарм. – Не смей приближаться ко мне! Ты просто ошибка природы! Кошмарная пародия на разумное существо! – Вот как ты заговорил! – от гомерического хохота Глеба едва не потрескалась штукатурка на стенах. – Щенок, ты кусаешь руку, которая тебе кормит! Забыл, как я был милостив с тобой в последние недели? Не осознаёшь, как я рисковал ради тебя, решив пригласить сюда доктора? Положи нож, дружище, – Сергею показалось, что в последнее слово убийцы был вложен совершенно иной смысл: зловещий и угрожающий. Оно и понятно, ибо дружбы между ними никогда не было. – Ты не в том состоянии, чтобы нападать. Мы забудем этот инцидент. Сделаем вид, что ничего не было. Но Измайлов знал, что второго шанса спастись у него не будет. Если он сейчас отступит, то так и сгниёт в этом аду, истекая кровью. – Хромой чёрт тебе дружище. Я отомщу тебе за каждый свой шрам. – Почувствовал себя взрослым? Решил со мной поиграть? Что ж, твой выбор. Глеб рванулся к Измайлову, а тот – от него. Началась гонка вокруг стола. Мимо жандарма неслись тумбочки, сервант, окна, дверь, и снова тумбочки, снова сервант, как в чёртовой карусели. За спиной слышались проклятия и тяжёлый топот чужих ног. – Хватит, Сергей, – неожиданно остановился Глеб. – Сейчас я совсем не желаю тебе плохого. Подумай, зачем ты так рвёшься на волю? Что там хорошего? У тебя, как выяснилось, даже нет настоящих друзей. Да, в моём доме многое кажется тебе отвратительным, но зато здесь предельно понятно, как нужно жить и что делать: просто не ссориться со мной, не задавать лишних вопросов и выполнять некоторые поручения. Не нужно ходить на работу, заботиться о пропитании, конфликтовать с окружающими и решать бесконечные проблемы. А внешний мир, поверь мне, очень сложен, и люди в нём глупые и никчёмные. Пока Серёжа обдумывал услышанное, Глеб навалился на стол, и пленник, не успев ничего предпринять, оказался прижатым к стене. – Нет, пожалуйста, – прошептал несчастный. Он посмотрел на дверь, собираясь ринуться в её сторону, но почему-то беспомощно покачнулся и схватился за плечо Глеба, как за единственную точку опоры поблизости. – «Господи, только не это!» – прокричала в нём каждая клетка. – Что мне теперь делать?!» – Верни нож, – потребовал Глеб. Слова отдались в голове Сергея, как эхо в глубоком колодце, в который швырнули камни. Никогда ранее Глеб не стоял вплотную к нему. От такой близости с чудовищем бедный парень буквально захлебнулся страхом. Нет, прежде чем его разрежут на кусочки, он сделает последний рывок. Жандарм зажмурился, замахнулся ножом и полоснул маньяка по лицу. Или по плечу? Да чёрт знает, куда он попал. А ещё через мгновение выскользнул из чужих лап и побежал в коридор. – Проклятье! Ты поранил мне щёку! – взвыл Глеб. – Это больно! Надеюсь, ты доволен собой! Сергей толкнул входную дверь, и – о чудо! – она открылась. Оказавшись на улице, Серёжа на мгновение замер. От свежего воздуха у него закружилась голова. А потом побежал прочь, до срыва дыхания и боли во всём теле. Сознание разрывалось от паники, перед глазами мелькали какие-то расплывчатые картинки. Вспомнить, какими путями Глеб его сюда привёл, пока не получалось. Вдруг правую ногу пронзила резкая боль. Измайлов, как подкошенный, свалился на землю. Что за… Посмотрев вниз, служитель закона испустил отчаянный вздох. Он наступил на торчащий из земли железный штырь с острым наконечником. – Помогите! – позвал он, но тут увидел приближающегося Глеба. Сергей вмиг понял, что всё, что он раньше называл «безвыходной ситуацией», было цветочками, а вот теперь настанет настоящий беспросветный кошмар. Он быстро сорвал со своей шеи серебряную цепочку, которая была на нём ещё в день отъезда из Москвы, испачкал её кровью из раны на руке и забросил подальше, в сторону дороги. Если ему не повезёт, нашедший цепочку просто отмоет её, починит застёжку и оставит себе, а если повезёт, то доложит о находке жандармам, и те, возможно, выйдут на след настоящего маньяка. Вот только… Когда ему вообще везло? *** Сергей очнулся, когда на его спину обрушилась лавина обжигающей боли, за секунду выдернув его из чудесного сна, в котором он всё-таки добрался до Москвы и увиделся с Дмитрием Сергеевичем. Вскрикнув, Измайлов хотел прикрыть спину руками, но они были недвижимы. Он ведь почти сбежал! Ему единственному удалось выжить после встречи с Глебом и выбраться из этого логова! Спасение было так близко! Всего шаг отделял его от нормальной жизни! А теперь… Это точно конец. Глеб не проявит к нему никакого милосердия. Его жизнь вот-вот прервётся, и помощь не придёт. – Почему ты так поступил со мной? – прозвучал за спиной несостоявшегося беглеца голос чудовища. – Как ты мог, щенок?! Неужели ещё не смирился со своей судьбой? Не уяснил, что из моего дома никто живым не возвращается? – Глеб, – прохрипел Сергей, зачерпнув губами немного воздуха. Он сидел на стуле. Его руки были примотаны к подлокотникам колючей проволокой, а потому окровавлены до самых локтей. Любое движение причиняло нестерпимую боль, а сознанием овладевал первобытный ужас. Нелюдь не захочет для него лёгкой смерти. Он будет долго и изощрённо его пытать. – Мы ведь неплохо ладили. Обсуждали новости, ели конфеты и всё такое. Почему ты всё испортил? Зачем уничтожил моё доверие? – Глеб, пожалуйста… – всхлипнул Измайлов. – Мне очень больно. Убери проволоку. – Больно? Я уже говорил, что поражён тобой. Сколь многое ты оказался способен вынести! Я бил тебя смертным боем, тушил об тебя папиросы, обливал тебя холодной водой и заставлял пить много алкоголя, а ты вопреки всему выжил и сохранил рассудок. В какой-то момент я проникся к тебе сочувствием, потому и решил подлечить. Но ты этого не оценил. И теперь мне любопытно… Где же твой порог, Сергей? Как долго ты ещё продержишься? – Пожалуйста, не делай того, что запланировал, – сквозь бешеную пульсацию в ушах парень всё же услышал характерный скрежет стали. – Прости меня, слышишь? Я больше не буду пытаться убежать. Я совершил ошибку… Я… А потом его губы вдруг скривились в брезгливом оскале к самому себе. Сколько можно пресмыкаться перед этим монстром? Зачем он тратил свои последние часы на такой пустяк? В Глебе всё равно не проснётся жалость – он напрочь лишён всего человеческого. Нет, к чёрту. Если его жизнь кончена, он сделает её конец достойным. Больше никаких слёз и уговоров. Стиснет кулаки и будет терпеть. – Что же ты замолчал? – удивился Глеб и заглянул в лицо невольника. – Ненавижу тебя, – произнёс Измайлов и плюнул в дьявольские глаза напротив. – Смелый ты, щегол! Ох, смелый! Но глупый. Начал показывать зубы? Значит, останешься без них. В следующее мгновение Глеб ударил кулаком по челюсти пленника. Тот лишь слабо застонал и отвернулся. Один из передних зубов расшатался, но не выпал, и Глеб решил это исправить. Сергей поморщился, когда чужая рука легла на его щёку, а потом проникла в рот и коснулась языка. Ощущение шершавой кожи с металлическим привкусом вызвало у него приступ тошноты. – «Не надо! Не надо! Не надо!» – хотел крикнуть он, но промолчал. Нижнюю десну пронзила дичайшая боль. Зуб тронулся, отошёл от плоти. Измайлов изо всех сил вцепился в подлокотники и застонал, не имея более никакой возможности выразить протест от причиняемой ему муки. По десне прошла новая конвульсивная волна. В рот хлынула тёплая кровь. Глеб убрал руку и отбросил зуб в сторону. – Ублюдок, – прохрипел жандарм, тронув языком повреждённый участок. – На твоём месте я бы заткнулся. Ты уже достаточно наговорил. Сергей ясно осознал, что вырывание всех оставшихся зубов он не переживёт. Наверное, Глеб это тоже понял, поэтому не стал продолжать. – «Сука, как же больно», – думал Сергей, отхаркивая кровь на пол. Это было невозможно описать ни словами, ни картинками, ни жестами – только ощущениями. Он дёргался, как безумный, по щекам текли слёзы, а кислород в лёгкие почти не поступал. Его просто разрывало изнутри. – А ведь если бы ты не попытался убежать, то сейчас бы лежал на диване под тёплым одеялом и ни о чём не беспокоился, – глумливо улыбнулся Глеб. – «Ты сдохнешь, как собака. Ни одно живое существо не будет тебя оплакивать! – тешился надеждами Измайлов. – Я достану тебя, урода, даже с того света! Моя душа не успокоится, пока не свершится правосудие! Мой призрак не даст тебе спать спокойно!» Глеб резко замахнулся, и воздух рассёк свистящий звук. На спину Сергея обрушился новый поток боли. Повернув голову, парень увидел «кошку-девятихвостку» – плеть с девятью хвостами и твёрдыми наконечниками. Дмитрий Сергеевич как-то рассказывал, что раньше такой плетью в полиции секли возничих и лакеев за слишком быструю езду по городу. Сергей сжался так, что казалось, ещё чуть-чуть, и у него полопаются все мышцы. Последние капли рассудка улетучивались с каждым новым ударом, всё в его теле было нарушено, изломанно и сбито, а в голове пульсировало одно-единственное слово: «Больно». Пытка была прервана стуком во входную дверь. – Кто там притащился? – вопросил Глеб. Измайлов уже не мог поднять голову, она беспомощно болталась на исхудавшей шее. – «Осталось совсем немного, – донёсся до него голос откуда-то сверху. – Страдания почти закончены. Он скоро тебя убьёт». – Эй? – Глеб склонился над парнем и слегка потрепал его по щеке. – Ты ещё жив? – после сунул ему под нос пузырёк нашатырного спирта. Сергей отреагировал, его веки затрепетали. – Я не хотел тебя убивать, поэтому бил не в полную силу, – начал объяснять истязатель, но ему помешал новый стук в дверь. – Мать твою! Я скоро вернусь. Измайлов пошевелил руками, но ничего, кроме очередной волны боли, это не принесло. – Глеб, неподалёку от твоего дома ходят какие-то подозрительные люди, – раздалось из коридора через минуту. – Кажется, ты доигрался. Сергей по голосу узнал того мужчину, который всегда присматривал за ним, когда Глеб уходил. – Не может быть! – взревел хозяин логова и, судя по звуку, что-то разбил. – Значит, мне всё-таки нужно покончить с ним. Измайлов прикусил губу. Только бы не потерять сознание! Вот сейчас вообще нельзя! Дальше всё произошло слишком быстро. Очередной стук пришёл не гостем, а захватчиком. – Кто там? – отозвался Глеб. – Кто-кто? Из какого храма? Пожертвования собираете? У меня ничего нет. Я не могу вас впустить, у меня тут ребёнок спит. – Лучше открой, – шёпотом подсказал ему пособник. – Ладно, но разговаривать с ними будешь сам. – «Вот сейчас», – подумал мученик. Он даже ненадолго забыл о боли. Всё его существо превратилось в сплошной слух и надежду. Послышался звук открывающейся двери, а затем третий голос: – Добрый день. Да, я из храма. По спине Сергея побежали мурашки, глаза загорелись. Это был его голос. Он ни с чем не мог спутать до боли знакомый тембр. – Дмитрий Сергеевич! – крикнул парень из последних сил. – Я здесь! Помогите! Коридор наполнился грохотом, который через минуту был прерван звуком выстрела. Измайлов счастливо улыбнулся и закрыл глаза. *** – Серёжа… Серёж, ты меня слышишь? Снова до боли знакомый голос. Взволнованный. Хрипловатый. Глубокий. Словно раскат грома, за которым непременно последует ливень, среди вересковой пустоши. Касание тёплых пальцев на израненной щеке. Сергею было трудно разговаривать, но он понимал, что должен сделать хоть что-то, чтобы его спаситель понял, что он жив, поэтому еле заметно кивнул. – Какой кошмар. Боже милостивый! Посмотри на меня, пожалуйста. Измайлов разлепил воспалённые веки и воочию увидел своего лучшего друга и многолетнего наставника. Он нашёл в себе силы для робкой улыбки, но выражение его лица осталось обеспокоенным. – Господи, ты жив! Я знал! Я до последнего не терял надежду, – мужчина дотронулся до спины сослуживца, но тут же одёрнул руку. На своём веку Дмитрий видел многое, но такие глубокие и многочисленные раны – никогда! Кем нужно быть, чтобы так издеваться над безвинным парнем? – Что Вы здесь делаете? – прохрипел Серёжа. Каждое слово причиняло ему боль, точно горло было усеяно осколками стекла. – Вы… Вы… Дмитрий Сергеевич… Он знает, что Вы здесь? – Он мёртв, – ответ прозвучал размеренно и спокойно. Рука спасителя успокаивающими движениями прошлась по голове и щеке уже бывшего узника. – И больше никому не причинит зла. Мне нужно освободить твои руки. Но это будет больно. Дыши глубже и смотри на меня. Голос, прикосновения и само присутствие сослуживца буквально вернули Сергея к жизни. Ему становилось легче с каждой секундой. И лишь повернув голову влево и увидев на полу труп мужчины, его словно ударили обухом по макушке. Это был не Глеб, а тот, кто всегда оставался с ним, когда маньяк отлучался по своим делам. – Это не он, – прошептал Измайлов. – Вы убили не того, – но его последние слова были прерваны вырвавшимся из горла криком; Ильин освободил из оков его правую руку. – Прости, Серёжа, прости, пожалуйста! Потерпи ещё немного. – Дмитрий Сергеевич, он всё ещё здесь! – почти в истерике крикнул Измайлов, когда вторая рука была освобождена. Теперь он мог двигаться, а что до боли, то она оказалась заглушена немыслимым волнением. – Дмитрий Сергеевич! Сзади! Ильин обернулся, и в его грудь вонзилось лезвие ножа – пока не по рукоять, лишь слегка, но он мысленно попрощался с жизнью, потому что это было уже второе ранение: первую рану, скрытую сейчас под длинным пиджаком, ему нанёс тот, кого он убил в первую очередь. – Нет! Нет! – зашептал Сергей и стал медленно опускаться на колени. – Глеб, пожалуйста, убери нож! Кто угодно, только не Дмитрий Сергеевич! Я буду делать всё, что ты мне прикажешь, вытерплю любую боль, только оставь его в живых! Глеб, Глебушка, прошу тебя, ты ведь можешь остановиться! Я вовек не забуду твоей доброты, больше никогда не пойду против тебя, всегда буду рядом… Только убери нож! – Пустая трата времени, – постановил убийца. – Сегодня тебе придётся расчленять уже два трупа. Дмитрий осел на пол. Мысли переплетались, он с трудом понимал, что происходило с его телом, почему при каждом вдохе так ломило рёбра и разрывало грудную клетку, но прикладывал все усилия, чтобы держать глаза открытыми. Он не имел права уйти, не закончив начатое. Когда Глеб повернул голову к Сергею, Дмитрий слабеющими пальцами достал из-за пазухи пистолет и снял его с предохранителя. Чтобы выстрелить в голову или хотя бы в спину противника, нужно было приподнять руку, а он этого сделать уже не мог, поэтому выстрел пришёлся по ногам. Изувер, как подкошенный, свалился рядом, издав пронзительный визг, похожий на свинячий. – «Забавное сравнение», – подумал Ильин и пнул оружие по направлению к Измайлову. Его лучший друг, самый бестолковый, но самый верный ученик, единственный выживший в кровавой бойне, дрожал неуёмной дрожью, Дмитрий заметил это даже сейчас, сквозь пелену в глазах. Стоял коленями в луже собственной крови, а во взгляде ясных глаз плавали застывший ужас и мрачное смирение. Дмитрий с трудом разлепил бескровные губы: – Разберись с ним. Я не могу… Больно… Слишком слаб… Он глупый, жалкий, сломленный. Он не позаботился о собственной безопасности, потому что не видел смысла продолжать влачить существование, в котором не было Изабеллы. Он не справился со своей потерей. Но верил, что Сергей справится со всем на свете. Словно пробудившись ото сна и захлёбываясь слезами, Серёжа поднялся на ноги и взял пистолет. Он никогда никого не убивал. Но сейчас у него не осталось выбора. Глеб тем временем полз в коридор, но уже через минуту оказался остановлен прижатым к виску дулом и фразой: – Далеко собрался, ублюдок? – Скажи, что ты сейчас чувствуешь? – спросил «таинственный зверь», искривив губы в последней сардонической улыбке. – Ничего, – безэмоционально ответил жандарм и спустил курок. *** – Не уходите… Пожалуйста, останьтесь со мной! Вы не можете умереть! Измайлов безудержно рыдал, прижимая к одной из ран сослуживца полотенце. Его моральная боль была настолько сильной, что заглушала физическую. Он уже забыл о собственных увечьях. Только нижнюю десну и челюсть время от времени сводило спазмическими волнами. – Помогите! – позвал парень. Разумным решением было бы выбежать на улицу и попросить кого-нибудь привести доктора, но он был скован страхом и едва мог шевелиться. Ему не хотелось оставлять напарника ни на секунду. Наверное, не хотел этого и сам Дмитрий, из последних сил сжимающий его пальцы. Если бы подполковник был ранен единожды или в менее уязвимые места, он бы выкарабкался. Но два ранения в грудь и область печени – это верная смерть. Они оба это знали. – Не оставляйте меня, – Измайлов чувствовал, что должен сказать что-то важное, но не мог найти нужных слов. Из-за горьких слёз у него нещадно скребло в горле и шумело в ушах. Тонкие, но сильные пальцы левой руки парня коснулись пуговиц на чужом пиджаке. Неужели это в самом деле конец? И он во всём мире больше не найдёт взгляда знакомых глаз и не услышит долгожданного голоса? Дмитрий Сергеевич больше не придёт к нему, как бы сильно он об этом ни мечтал. Оттуда ещё никто не приходил. – Пожалуйста, скажите мне что-нибудь, – прошептал Сергей, и из его груди поднялась новая волна рыданий, когда что-то внутри подсказало ему, что напарник уже не мог говорить. Эту боль он должен пронести с собой через всю оставшуюся жизнь. Она будет с ним до его последних секунд – всюду сопровождать и держать за руку, как верная подружка. Нет, он не справится, не выдержит, не переживёт… Как вообще можно продолжать существовать с огромной дырой в груди? – Я всегда хотел быть всюду, где были Вы, – Измайлов попытался подняться на ноги, но не смог. Тело было ватным, непослушным. Всё, что ему хотелось, – снова распластаться в самом центре учинённой бойни и забыться вечным сном. – Это я виноват… Простите. Мне очень жаль. Сергей обнял мужчину за плечи и услышал хриплый шёпот: – Нет… Не плачь. Береги себя. Дмитрию не было страшно. Никаких чувств, никакой боли. Только свет и далёкий голос: – Посмотрите на этого человека. Он олицетворяет собой мой рассудок и мою жизнь. Он спас меня, хотя я его об этом не просила. Вы не представляете, какой он мужественный, благоразумный, высоконравственный и героический! – Дмитрий Сергеевич? Измайлов не нашёл в себе сил отпрянуть от сослуживца. Прижимался к пропахшему табаком и чернилами пальто, и молился, чтобы сейчас прозвучала какая-нибудь дурацкая шутка или громкий смех Ильина. Хоть «Серёж, можешь помолчать пять минут? Ну мешаешь, ей-богу!» или «в следующий раз, когда захочешь пофилософствовать о смысле жизни, предупреди меня заранее, чтобы я успел застрелиться». Хоть что-нибудь! Ну пожалуйста… Но тишина нарушилась только стуком в дверь и топотом чужих ног. – Мама родная, – донёсся до парня незнакомый и царапающий слух голос. – Тут полный дом трупов. А хоть кто-то живой есть? Живой? – «Нет, я умер! – попытался убедить самого себя Серёжа. – Умер! Наконец-то! Я не перенёс всего этого ужаса! Всё закончилось!» Но душевная боль говорила об обратном. – Осмотрите все комнаты, – снова раздалось из коридора. – Господи, что же здесь произошло?! Не дом, а камера пыток! Когда шаги приблизились, Серёжа приподнял голову: – Да. Я всё ещё жив. *** – Сергей Фёдорович Измайлов, да? Молодой человек кивнул, равнодушно взглянув на вошедшего в палату крепкого мужчину в полицейской униформе. Нет. Это был не он. Не тот, кто ему нужен. – Меня зовут Михаил Петрович Тростянский, я столичный полковник. Вы не будете против, если я задам Вам несколько вопросов? Сергей снова кивнул и почесал израненной рукой кончик носа. Ему хотелось чихать от запаха хлорки, стерильных марлевых повязок, омерзительных мазей и ещё чего-то непонятного, но знакомого с детства. – Скажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах Вы попали в дом? – Глеб встретил меня около торговой лавки и попросил помочь перенести тяжёлые сумки с вещами. Я согласился, – ответил пациент и тут же зашёлся в хриплом кашле. – Эти украшения, – полковник достал из кармана униформы холщовый мешочек и открыл, позволив собеседнику взглянуть на его содержимое: окровавленные кольца, серёжки и заколки для волос. Всё очень дешёвое, потому что среди жертв Глеба не было знатных и богатых дам. – Вы сможете вспомнить, кому они принадлежали? – Это серёжки девушки, которую он убил в первый день, – вздохнул Измайлов, оторвав взгляд от обшарпанного пола. – На вид ей было не больше двадцати трёх лет. Она была худощавой, невысокой и темноволосой. А это – заколка женщины, убитой две недели назад. Они с Глебом пили водку на кухне, а потом он зарубил её топором и заставил меня расчленять тело. Если бы я отказался, он бы стал колоть меня ножом. На вид ей было около сорока лет. – Достаточно, – смилостивился Михаил Петрович, подумав, что бывшему узнику тяжело даются столь подробные воспоминания. – Части всех тел закопаны в разных местах? – Да, – Сергей откинулся на подушку. У него разболелась голова. – Ещё некоторые куски Глеб выбросил в реку. Ему было забавно наблюдать за озадаченным выражением лица, приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами петербургского служителя закона. Наверное, такая реакция естественна. Подобный рассказ был способен шокировать кого угодно. А Измайлову было плевать. Он смог бы, не изменившись в лице, поведать даже о том, как отпиливал руки-ноги от туловищ, или как терпел боль от вырванного зуба и ударов плетью. Да и боль ли это была? Ощущениям, которые молодой жандарм испытал в том логове, ещё не было придумано точного описания. Он прошёл через все круги ада. Полностью очистился. Вспомнил свою жизнь – и придумал себе другую. Почти забыл собственное имя. Молился богу. Стал богом. Продумал каждую мысль, которая могла бы прийти в голову, не по разу. Едва не написал поэму. – Этим ножом были нанесены раны Вашему сослуживцу? – прозвучал новый вопрос. Сергей взглянул на оружие в руках Михаила Петровича и впервые за весь день задрожал. – Уберите, пожалуйста, – попросил он, вжавшись в подушку, словно это могло помочь ему забыть о предмете, отнявшем жизнь у самого героического и доброго человека на свете. – Ладно-ладно. Но всё же ответьте. – Да. Он спас меня, а вот себя не смог. – Так, опять? – дверь палаты распахнулась, и перед Измайловым возник уже ему знакомый ему темноволосый мужчина с чёрной клиновидной бородой. Как его зовут? Кажется, Илья Валентинович. Или Владимирович? – Сколько можно издеваться над бедным парнем? Вы ведь читали его записи. Что ещё Вам от него нужно? – Простите, но Вы сами должны понимать, что он единственный выживший, и его показания бесценны. Конечно, Илья Валерьевич это понимал. Ещё никто и никогда не облегчал им работу так, как Сергей, которого доктора между собой уже называли не иначе как первострадальцем. Если бы не он, они бы сейчас рыли землю носами, пытаясь отыскать ответы на множественные вопросы, а так – вот, пожалуйста, уцелевший участник событий, способный всё показать и рассказать. – Завтра продолжите, – Илья Валерьевич многозначительно посмотрел на сослуживца. – Разве не видите, что ему плохо? – и, когда Михаил Петрович ушёл, обратился к пострадавшему: – Примите мои соболезнования. Я знаю, что Дмитрий Сергеевич был Вашим близким другом. – Благодарю, – отозвался парень. Ему стало бы намного легче, если бы он обложился психологическими защитами и отказался верить в реальность произошедшего. Если бы убедил себя, что Ильин не ушёл навсегда. Ведь часто люди, сталкивающиеся со смертью кого-то очень родного, говорят: «мне по-прежнему кажется, что он прямо сейчас зайдёт в комнату». Но Сергей не мог отрицать смерть Дмитрия, потому что слишком близко с ней столкнулся. Он был последним, кто разговаривал, прикасался и пытался помочь Ильину. Он всем нутром чувствовал слабеющие удары чужого сердца. Именно ему был адресован финальный шёпот: «Не плачь. Береги себя». И только ему отныне нести эту ношу. – Почему он? – спросил Измайлов, сходя с ума от вселенской несправедливости. – В моём окружении так много лентяев, злыдней, пьяниц и похабников, которые даже обычной простудой болеют редко и, подозреваю, будут коптить землю до самой старости! Но почему именно Дмитрий Сергеевич? Он был таким честным, смелым, прекраснейшим человеком! – Я не успел его как следует узнать, но на меня он тоже произвёл очень положительное впечатление, – больничная атмосфера навевала на Илью Валерьевича тоску, а выкрашенные в грязно-голубую краску стены лишали его спасительного кислорода. – Видно, что он был предан своему делу и чист сердцем. Очень жаль, что всё так вышло. Сергей не плакал, когда умерли его бабушки, дедушка по отцовской линии и родной дядя. Да, скорбел, грустил, но не испытывал нечеловеческих терзаний. А сейчас ему словно аорту от сердца оторвали. Вся жизнь рухнула в бездну. – Это Ваша цепочка? – вдруг спросил собеседник и показал Измайлову окровавленное серебряное украшение со сломанной застёжкой. Тот снова кивнул. – Ильин нашёл её неподалёку от места преступления. И сразу узнал. Возможно, это прозвучит кощунственно, но я рад, что он ушёл, зная, что с Вами всё в порядке. Значит, на сердце у него в последние секунды было легко. *** За минувшие дни в палате Измайлова побывало множество людей: доктора, петербургские и московские полицейские, шокированные журналисты и умывающиеся слезами родители, которые уже не надеялись увидеть своего сына. Пациент лежал на кровати полутрупом и смотрел в стену. Он отвечал на все вопросы, опознавал все улики, рассказывал, где закопаны части тел жертв Глеба, но его лицо не выражало никаких эмоций, а голос не имел тональности. Он больше не был тем весёлым, дружелюбным и наивным парнем. От прежнего Сергея осталась лишь пустая оболочка, по ужасной иронии судьбы не лишившаяся способности воспроизводить слова на свет. Тот Сергей страстно любил жизнь и искал её повсюду. А этот отдал бы многое за возможность исчезнуть как по мановению волшебной палочки. Сейчас он ненавидел Глеба не за многочисленные издевательства над собой, а за то, что тот не закончил начатое и не избавил его от абсолютно ненужного существования. Сегодня около его кровати сидела миловидная девушка с тетрадкой и карандашом. Вид у неё был как у ребёнка, которого родители в воскресный день привели в цирк. – Вы – единственный выживший в той кровавой резне, – щебетала визитёрша. – Скажите, что Вы чувствуете? Боль? Радость от того, что всё закончилось? Или, может быть, гордость? – Ничего, – ответил Сергей. – Совсем-совсем? – Да. У меня удивительная пустота в душе, сердце и мыслях. – А как Вы думаете, почему тот монстр в человеческом обличии не убил Вас, как остальных? – Ему нужен был помощник, чтобы расчленять трупы, – Измайлов посмотрел в сторону окна. Мрачный сумрак проникал сквозь давно немытые стёкла, сквозняк колыхал выцветшую занавеску. – Думаю, ранее он пробовал других жертв на эту роль, но они не справлялись. Я оказался самым крепким. Поэтому он не хотел от меня избавляться. Вот только… – на губах пациента появилась бледная улыбка. – Если мученики – свидетели бога, они свидетели и грехов человеческих. Ему не избежать ада. Это я точно знаю. Девушка округлила глаза и содрогнулась от услышанного. – Я больше не хочу говорить. Я устал, – заявил Измайлов. После ухода газетчицы палата впервые за долгое время опустела. Сергей достал из-под подушки клетчатый носовой платок, разгладил его на ладони и начал рассматривать, как восьмое чудо света. Когда-то эту вещицу ему дал Дмитрий Сергеевич, а обратно забрать забыл. Невидимая рука надавила на грудь, многострадальные лёгкие свело новыми спазмами. Серёже захотелось опуститься на колени и закрыться руками, чтобы хоть как-то спастись от самого себя. – Дмитрий Сергеевич, – собственный голос в звенящей тишине показался парню настолько жалким, что на его глаза тут же навернулись слёзы. – Вот видите, как получилось. Встречать Вас пришли Изабелла и её родители. А провожать – только я. Для меня это большая честь. Спасибо, что позволили мне быть рядом до конца. Вы ушли быстро… А я буду страдать долгие годы. Вчера я весь день плакал. Жизни здесь без Вас нет. К сожалению или к счастью, я не смогу прийти на Ваши похороны в самом невообразимом и ярком на свете костюме. Меня не выпустят из больницы. Но я знаю, что Вы меня простите. А к вечеру Измайлова навестил тот, кого он ожидал увидеть меньше всех, – Анатолий Лавров собственной персоной. – Здравствуй, Серёж, – промолвил младший унтер-офицер, поставив на пол сумку с гостинцами. –Я вот к тебе приехал, фрукты привёз. Доктора сказали, что ты обязательно пойдёшь на поправку. – Здравствуй, – вторил ему пострадавший. Пойдёт, да. Только зачем? – Если не хочешь меня видеть, скажи, и я уйду. Я всё понимаю, на службе мы не очень ладили. И… – Лавров не хотел произносить эти слова вслух. У него в голове словно стоял барьер. Но понимал, что должен это сделать. – Прими мои соболезнования. Я разделяю твою утрату. Нам всем будет не хватать Дмитрия Сергеевича. – Всем? – переспросил Серёжа. В ушах появился привычный звон, тело начала бить дрожь, заставившая его до боли сжать уже не тридцать два, а тридцать один зуб. – Я – не все, понял?! У вас есть жёны, дети, друзья, а у меня был только Дмитрий Сергеевич! Единственный по-настоящему близкий человек на всём белом свете! Вы потеряли всего лишь сослуживца и товарища, а я… Это даже не выразить словами! Кого-то очень важного, необходимого, незаменимого, родного до последней кровиночки! В воздухе повисло молчание, с каждой секундой становящееся всё более тягостным. Лавров нервно сглотнул. Да, он прекрасно знал, что Измайлов был привязан к Дмитрию сильнее, чем кто-либо другой. Но какой смысл рассуждать об этом теперь? Уже ничего нельзя изменить. – Сергей, я от всей души тебе сочувствую, но жизнь продолжается. Если ты будешь зацикливаться на своём горе, то вскоре попадёшь либо в психиатрическую больницу, либо в гроб. Измайлов отвернулся, чтобы собеседник не увидел, как задрожали его губы. Нет, этот олух его не понимал. Никто не понимал. – Как ты можешь рассуждать о том, что тебе неведомо? – выплюнул Серёжа с бессильной яростью. – Ты даже не представляешь, каково это – продолжать существовать, когда из тебя вынули душу! И хорошо, что не представляешь! – во взгляде ясных глаз парня не было ни намека на спокойствие или дружелюбие. Лишь боль, которую невозможно описать никакими словами. – Я знал Дмитрия Сергеевича почти всю свою сознательную жизнь! Я делил с ним все свои радости и горести! Ты думаешь, что я смогу просто переступить через всё это и продолжить жить?! Нет, не смогу! Моя жизнь ушла вместе с Дмитрием Сергеевичем! Его нет – значит, никого и ничего мне больше не нужно! – Ты забываешь о самом главном, – решился напомнить Анатолий. – Дмитрий Сергеевич погиб, спасая тебя. И если ты наложишь на себя руки – значит, он погиб напрасно. Сергей задумался. Он раньше не смотрел на ситуацию под таким углом. Чёрт, а Лавров не так уж прост! Знал, на что надавить. – Но я понятия не имею, что мне делать, – Измайлов откашлялся, горло начало жечь как изнутри, так и снаружи, а из глаз снова покатились слёзы. – Как двигаться, работать, общаться с людьми… Что мне делать, Лавров?! Подскажи, раз ты такой умный! Как справиться с собой? Каким богам молиться, чтобы стало хоть чуточку легче?! – Подскажу, – Анатолию тоже было больно и хотелось плакать. Но он приказал себе держаться. Сейчас хотя бы один из них был обязан сохранить трезвость рассудка! – Тебе нужно объединиться с семьёй Дмитрия Сергеевича. Тебе точно станет легче среди людей, которые были ему дороги. – С какой семьёй? У него была одна Белла. Серёжа знал, что мать Дмитрия жива и здорова, но тот никогда не считал её своей семьёй, и отношения у них были не сколько родственными, сколько приятельскими. – А младшая сестра Изабеллы? Ведь Дмитрий Сергеевич воспитывал её как свою дочь. – Калерия? – болтовня ненадолго отвлекла Сергея от раздирающей нутро боли, мысли стали яснее. – Она ещё ребёнок. Что с неё взять? – А ты сам не догадываешься? Подожди немного и женись на ней. Измайлов повернул голову в сторону собеседника, не понимая, как у того хватило совести шутить в такой момент, но у Анатолия было очень серьёзное лицо. – Что ты так на меня смотришь? Будто я сказал что-то из ряда вон! Изабелла и Дмитрий Сергеевич были бы очень рады вашей свадьбе. Да и ты получишь молодую жену дворянских кровей. Разве плохо? Серёж, тебе всё равно нужно завести семью. Родители не всегда будут рядом, а одному жить очень трудно. – Да за каким чёртом я нужен Калерии? Против нашего брака, возможно, Константин Борисович выступит. Ему невелика радость отдавать свою младшую внучку бог весть за кого. – Почему же бог весть за кого? За доблестного блюстителя правопорядка. – Нет, Анатолий. Я уйду со службы, – Измайлов вновь нахмурил брови и шмыгнул носом. – Послушай, такие серьёзные решения не принимаются с бухты-барахты. Тебе нужно всё хорошенько обдумать. – Тут нечего обдумывать. Это не моё призвание. На протяжении долгих лет я пытался убедить себя в обратном, а сейчас понял, что торчал в нашем занюханном корпусе только для того, чтобы быть поближе к Дмитрию Сергеевичу. Без него мне там делать совершенно нечего. И стены мне противны, и сослуживцы противны… Нет-нет, нехорошо! Сергей усмехнулся. У него действительно не было никаких достижений в этой сфере деятельности. Да и могли ли они быть? Что взять с совершенно потерянного в жизни человека, ни плохого и ни хорошего? – Дмитрий Сергеевич бы расстроился, – на свой страх и риск произнёс Лавров. – Нет, он бы меня понял. Измайлов больше не смог сказать ни слова. Он просто рыдал и сжимал в руках одеяло, как сжимало всё внутри от вновь нахлынувшего отчаяния. Мечтал к чертям провалиться сквозь землю. Господи, лучше бы тот пистолет, дуло которого он приложил к своему виску перед Ильиным, оказался заряженным! – Успокойся, – визитёр сжал чужое вздрагивающее плечо. Не сильно, но так, что несчастный ощутил, что хоть кто-то был рядом. – Дыши глубже. Из-за бесконтрольных слёз каждый вздох давался Серёже с трудом, но он всё же постарался совладать с собой. Лавров тем временем скользнул взглядом по кровоподтёкам и синякам на исхудавших руках сослуживца. – Тебя сильно били, да? – обронил Анатолий и уже через секунду понял, как глупо прозвучал его вопрос. Идиот! Лучше бы молчал! – Да, – ответил пациент, тело которого до сих пор горело, словно один большой ушиб. – С виду Глеб выглядел не очень сильным, но рука у него была тяжёлой. Он изо дня в день таскал меня по полу, пинал и бил. Иногда прыгал на меня с топором, запугивая. Несколько раз точил нож рядом с моим лицом. Если я спорил с ним или отказывался расчленять трупы, он колол меня ножом в плечи и колени. Постоянно тушил об меня папиросы. В первые дни я давал отпор, но со временем ослаб и стал просто плакать. В последний день он избил меня плетью и вырвал мне передний зуб. Глаза Лаврова светились недоумением. Никто в больнице не называл убитого маньяка по имени. От всех слышалось лишь: «чудовище», «нелюдь», «потрошитель», «тварь». А четыре простенькие буквы словно никому не ложились на язык… Никому, кроме прошедшего огонь, воду и медные трубы Измайлова. – «Я в первый раз такое вижу, – сказал Анатолию один из докторов. – Он настоящий кремень! Спокойно и твёрдо рассказывал и об убийствах, и об издевательствах, и о том, где закопаны трупы. Но когда начал говорить о погибшем сослуживце, слёзы покатились градом». – Почему? – с мрачным надрывом спросил младший унтер-офицер. – Как ты можешь называть его по имени? Разве ты не ненавидишь его за то, что он с тобой сделал? – Я ненавижу его за то, что он сделал с Дмитрием Сергеевичем, – ответил Измайлов, откинувшись на подушку. – А на себя я плевать хотел.