Глава Тринадцатая «Слабость»

«Боже, какая ужасная жизнь и какое ужасное у меня состояние. Ничего делать не могу. Все время хочется спать, как Обломову. Никаких надежд нет». Даниил Иванович Хармс. «Если ты меня любишь, значит, ты со мной, за меня, всегда, везде и при всяких обстоятельствах». Владимир Маяковский из писем к Л. Брик.

На дворе стояло лето. Деревья были убраны в зелёные одежды, трава усеялась цветастыми огоньками клевера, колокольчиков и ромашек, над которыми порхали быстрокрылые бабочки и полосатые пчёлы, в саду спели сочные вишни, наливные яблоки, сладкие персики и абрикосы. В бескрайнем небе звонко пели красавцы-соловьи. Месяцы плодородия, тепла, радости и уюта. Калерия сидела на террасе в глубоком кресле так, что её ножки едва касались земли, и читала газету. Она уже была девушкой семнадцати лет с густыми, светлыми (но не такими белоснежными, как когда-то у старшей сестры) волосами, бледной кожей, тонкими чертами лица, вздёрнутыми тёмными бровками, изящным ртом и хрупкой талией. Сейчас на ней была клетчатая рубашка Модеста, сквозь рукава которой просвечивались её слабые руки, и бордовая юбка. Юная барыня перевернула страницу и подставила личико тёплому июньскому ветру. Блестящие в свете последних на сегодня лучей солнца волосы слегка растрепались, по неокрепшим плечам пробежал табун мурашек. – Калерия, ты не замёрзла? – раздался мягкий голос справа. Девушка отвлеклась от чтения и улыбнулась, увидев подошедшего к ней брата. – Нет, Модест, – ответила она. – Что нынче пишут в газете? – спросил Модест, усевшись в кресло напротив. – Ничего интересного. Снова ставят спектакли, ищут женихов и невест, и рекламируют всякую ерунду, – улыбнулась ему сестра. – Ты сегодня болезненно выглядишь. Какое у тебя давление? Я ведь советовала тебе вчера лечь спать пораньше! Разговор был прерван приблизившимся к воротам топотом лошадиных копыт. – Ты ждёшь друзей? – удивилась Калерия. – Нет, – мотнул головой Модест. Ворота отворились, и на территорию имения вошёл мужчина лет тридцати трёх. Высокий, подтянутый, с золотистой кожей, небольшими мускулами, светло-русыми волосами и ясными глазами. На нём были свободные брюки неклассического кроя и немного измятая рубашка. – Добрый вечер, – поздоровался незваный гость. Калерия тотчас покраснела и снова уткнулась в газету. Она сторонилась мужчин. Нет, не боялась, как когда-то её мама, готовая даже при появлении доброго соседа забиться под кровать, а просто смущалась, робела и иногда начинала вести себя как дурочка: то бессмысленно хихикала, то переминалась с ноги на ноги, то не знала, куда деть руки. Исключение составляли только пожилые друзья дедушки; их присутствие не вызывало у юной аристократки никакого волнения. – Здрасьте, – подчёркнуто пренебрежительно фыркнул Альберт-Иоанн-Модест. – В бога не верим, брошюр не читаем, декоративной и лечебной косметикой не интересуемся. Что-то ещё? – Нет, я ничего не рекламирую и не продаю, – улыбнулся мужчина. – Вы меня не узнали? Я Сергей Измайлов, бывший ученик и сослуживец Дмитрия Сергеевича Ильина. Калерия охнула, выронила газету и сложила ладони у рта. Модест наморщил лоб и потёр переносицу. Хорошенькое дело! И почему он должен помнить этого нарушителя спокойствия? Да у Дмитрия Сергеевича было бессчётное количество сослуживцев! Всех разве удержишь в памяти? Но через минуту выражение его лица стало мягче. – Погодите. Вы ещё присутствовали на поминках Изабеллы и помогали нам накрывать на стол, да? – Совершенно верно, – кивнул гость. – Мы тогда с Вами немного повздорили. Вы назвали меня ручным псом Дмитрия Сергеевича и посоветовали не втираться в доверие к Вашему дедушке. – Что ж, в таком случае я хочу попросить прощения за те слова. Лучше поздно, чем никогда, верно? – Модест протянул мужчине свою холёную ладонь. – Да бросьте, я никогда не держал на Вас зла. Калерия почувствовала, как её подбородок свело судорогой, а в глазах собрались слёзы. В отличие от своего старшего брата, она очень хорошо помнила Серёжу. Это и неудивительно. Наверное, все девушки на свете навсегда запоминают свою первую любовь. Но зачем он приехал? Его визит – как пуд соли на её кровоточащую душевную рану. Бедняжка сразу подумала о московской усадьбе, просторном коридоре отдельного корпуса жандармов и, главное, о смертях Белочки и Дмитрия. Внутри словно разыгралась снежная буря. – Калерия, какая ты красивая, – вздохнул Сергей. – Совсем взрослая. Юная барыня приметила, что теперь он улыбался лишь уголками губ, не показывая зубов, хотя в былые времена у него была «улыбка до ушей – хоть завязочки пришей». Светло-голубые глаза тоже не сияли полнотой жизни. В них плескалась чужеродная мука. Весь он был каким-то изломанным, как один из двенадцати мучеников-апостолов. – Пройдёмте в дом, выпьем чаю, – предложил Модест. – С какой целью ты приехал? – обронила девушка, смотря прямо на своего первого возлюбленного. В её голосе не было злости или раздражения. Лишь непонимание. – От тебя не было вестей несколько лет! После гибели Дмитрия Сергеевича ты как в воду канул, я даже решила, что ты ушёл в монастырь или навсегда остался в больнице. – Калерия, перестань так разговаривать! – попытался урезонить её старший брат. – Модест Владиславович, Ваша сестра права, я действительно поступил очень некрасиво. Но, поверьте, у меня на то были серьёзные причины. Мне было необходимо время, чтобы прийти в себя, поправить душевное здоровье и вновь найти силы для работы и общения с людьми. – Мой первый вопрос всё ещё остаётся открытым. Зачем ты теперь объявился? – Калерия вся подобралась и задрожала. Кто бы ей язык завязал, а то он собственной жизнью жил! – «Как она похожа на Беллу. Такая же прямолинейная и немного дерзкая», – мысленно отметил Измайлов. А Лавров ещё советовал ему сделать ей предложение руки и сердца! Да к ней на бешеной козе не подъедешь. – Хватит, – снова вступился Модест. – Сергей, пойдёмте в усадьбу. Дедушка Вам обрадуется. Сергей мазнул взглядом по красивым перилам, массивной деревянной двери и аркообразному окну классической формы, и последовал за молодым дворянином. *** Калерия не захотела пить чай с домочадцами и непрошеным гостем, поэтому, как только все сели за стол, ушла в свою комнату, напоследок громко хлопнув дверью. Дедушка объяснил её поведение «таким возрастом», а брат, кажется, всё понял, но решил не высказываться. Она едва начала забывать о пережитом и плакать по ночам, с головой ушла в учёбу, завела новых друзей и была более-менее счастлива, как вот, пожалуйста, явление Христа народу! Приехал призрак болезненного прошлого. По его вине она теперь ещё неделю будет расстроенной и рассеянной! Девушка села за стол и открыла учебник по литературе. У неё не было времени на всякую блажь! Важное сочинение на носу, готовиться надо! Но нервы были натянуты, точно струны, и успокоиться не получалось. – Надо же, как он изменился, – прошептала юная барыня, хлопая ресницами и полыхая щеками. – Раньше был бледным, сухощавым, слабым, а теперь возмужал. До Дмитрия Сергеевича, царство ему небесное, конечно, далеко, но видно, что кулаком по челюсти хорошо припечатать может. Боже, о чём я думаю?! Дался он мне! Прямо как сто рублей убытку! Где-то через час в двери её комнаты постучались. Калерия наивно понадеялась, что пришла Алёна, с которой они любили посплетничать перед сном, но это оказался Сергей. – Калерия, можно с тобой поговорить? – спросил мужчина. – «Как он узнал, что это моя комната? Модест сказал? Да уж, с таким братом и врагов не надо», – подумала девушка, но вслух уточнила: – О чём? – Да так. Обо всём понемногу. – Хорошо, только быстро. Мне нужно готовиться к сочинению. – А на какую тему сочинение? – полюбопытствовал гость. – «Какая ему разница? Вот свалился на мою голову!» – внутренне негодовала Калерия, но внешне старалась сохранять спокойствие: – Согласны ли вы с высказыванием Вольтера: «Только слабые совершают преступления: сильному и счастливому они не нужны». Я пока не знаю, что написать. Я вроде согласна, а вроде и нет. Сергей подошёл ближе и заглянул в учебник. Голова Леры почему-то начала кружиться. – Я помогу, – снова улыбнулся он. – Это ведь моя стезя. Для начала тебе стоит учесть, что многие преступники – это люди из неблагополучных слоёв общества, и ими руководят не сколько пороки, сколько нужда, – Сергей перевернул страницу, и их пальцы случайно соприкоснулись. Калерия в ту же секунду изменилась в лице, шумно сглотнула и забыла, как дышать. Кожа у её бывшего друга была грубоватой, но очень тёплой. Девушка мимолетно прошлась ногтями по тыльной стороне чужой руки и испуганно посмотрела на Серёжу – не заметил ли он её странной реакции на такой простой тактильный контакт? Но тот равнодушно смотрел в книгу. – «Слава богу», – облегчённо выдохнула барышня. Её сердце стучало предательски громко, в голове что-то медленно пульсировало. – А злодеяния некоторых – своего рода протест против немилосердной реальности. Ты читала роман Алексея Толстого «Князь Серебряный»? – осведомился Измайлов. – Ааа? Да, читала, – тихо ответила Калерия. Её вдруг качнуло сначала в одну сторону, потом в другую. Бедняжка не успела опуститься в кресло и рухнула на пол без сознания. *** Темно. Очень темно и спокойно. Никого не видно и не слышно. Нет ни боли, ни скорби, ни прошлого, ни чаепитий, ни дурацкого сочинения по литературе. Не нужно ни о чём думать, переживать, кому-то угождать, нравиться и не нравиться. Всё так понятно. Просто пребывать в пространстве, лежать на чём-то мягком и чувствовать, как по лицу скользят отдалённо знакомые ладони. – Калерия, ты меня слышишь? Девушка застонала. Открывать глаза было тяжело. Первым, что она увидела, было обеспокоенное лицо Сергея. – Нет, даже не думай вставать! Ещё рано! – произнёс гость, когда она попыталась приподняться на локтях. – И часто с тобой такое случается? Вот и как ему ответить, что с ней это впервые? Интересно, в чём дело? Неужели на неё так подействовал тот тактильный контакт? Калерия прижала ладонь ко лбу. Господи, что за бредятина?! Многие другие девушки её возраста уже вовсю познавали прелести плотской любви, а она от одного соприкосновения пальцев с симпатичным мужчиной лишилась чувств?! А если бы Сергей её обнял, она бы умерла на месте? Так, что ли? – Наверное, ты переутомилась, – Измайлов выразительно кивнул на разложенные на столе книги и тетради. – Когда ты в последний раз отдыхала от учёбы? – Я не помню. – Ладно, пока ещё что-нибудь не случилось, давай я сразу расскажу, почему я пропал. – Да я догадываюсь, – сердце Леры ёкнуло, а телом вновь овладела слабость. – Не волнуйся, пожалуйста, – Сергей заглянул ей прямо в глаза. Калерии снова не удалось сдержать благоговейного вздоха. – Я всё чувствую. Успокойся. После гибели Дмитрия Сергеевича мне было очень плохо. Конечно, это пресловутое «плохо» и близко не отражало чувств, испытываемых бывшим пленником в то время. Он до сих пор не понимал, как ему удалось не совершить самоубийство. Наверное, только благодаря словам Лаврова: «Дмитрий Сергеевич погиб, спасая тебя. Если ты наложишь на себя руки – значит, он погиб напрасно». – Я уехал на Кавказ, поближе к чистейшему горному воздуху и минеральным водам. Но там на целый год попал в клинику нервных расстройств, – Калерия заметила, что Серёже стыдно признаваться в этом, и подбадривающе кивнула: ничего, мол, страшного. – А выйдя оттуда, заново учился самостоятельно о себе заботиться, работать и общаться с нормальными людьми. Мир для Калерии перевернулся. Не беглец. Не предатель. Вот он здесь, перед ней. Такой же, как и много лет назад: дружелюбный, услужливый, заботливый и милый. – Спасибо, что поделился, – произнесла девушка. – Это многое меняет. Мне тоже очень не хватает Дмитрия Сергеевича. Надеюсь, ему там хорошо. Ведь он не один, с ним Белочка. – Было столько вещей, которые я хотел сказать ему, но сначала не знал, как, а потом оказалось слишком поздно, – признался Измайлов и спрятал побледневшее лицо в ладонях. Его главная проблема была в том, что он отчётливо всё помнил. Дмитрий Сергеевич так и не стал для него прошлым. Иногда ему казалось, что сильные пальцы старшего товарища ещё вчера сжимали его руку. Ильин заполнил всю его душу, вот вся она с его уходом и опустела. – Я жалею, что редко проводила с ним время, – промолвила Калерия и заплакала. Измайлов как-то рефлекторно обнял её и тут же испугался, что этим всё испортил. Когда он начал одёргивать руки, Лера провела пальцами по его щеке и склонила голову на его плечо. – «Всё хорошо. Я не упала в обморок во второй раз, это моя маленькая победа», – подумала она. Сергей сидел ни жив ни мёртв. К нему давно никто не прикасался, помимо родителей и докторов. А такие юные прелестницы с тонкими плечами, острыми ключицами и осиной талией – вообще никогда… Он напомнил самому себе бездомного пса, которого долго щипали, били и всячески обижали, а теперь одна добрая душа решила погладить, и… Что делать? Как реагировать? Его будто парализовало. Захотелось убежать подальше и спрятаться понадежнее. – Получается, ты больше не служишь закону? – полюбопытствовала девушка. Бывший жандарм кротко кивнул. – И чем же ты теперь занимаешься? – Если расскажу, не будешь смеяться? – Да ты что! Как можно! – Калерия заранее была готова к любому ответу, потому что понимала, что для человека, который провёл целый год в психиатрической больнице, закрыты двери многих приличных мест учёбы и работы. Возможно, он пасёт лошадей? Или что-нибудь охраняет? – Я смотритель маяка, – сказал Сергей, и у Леры в сотый раз за день перехватило дыхание. В её голове сразу возникла картина красивого, величавого, полного тайн и неоднократно воспетого во всех сферах искусства моря, которое волнуется, грозит, спокойно спит, защищает и наказывает, спасает и убивает, забирает и дарит – прямо как человек. Бесконечный синий простор, треплющий волосы ветер, паруса далёких кораблей, крики птиц, песни мифических сирен, солёный привкус на губах, свобода и бесконечность… И величавый маяк – символ безопасности и надежды. – Правда? – неверяще переспросила юная аристократка. – Да. Знаю, звучит романтично, но на деле это постоянные неудобства, лишения и опасности для жизни и здоровья, – разговорился Измайлов, пока Калерия водила указательным пальцем по стёганному одеяльцу и по-детски касалась его плеча своим плечом. – Я должен оставаться на посту всю ночь, а в туманную погоду и весь день, даже в выходные и праздники. Источником света на маяке служит обычный огонь, из-за чего там легко может начаться пожар. А для обеспечения плавного вращения маячной линзы используются ядовитые испарения ртути, – Сергей помрачнел, а Калерия ещё шире распахнула свои слезящиеся, невинные, чувственные и болезненные глаза. – А в прошлом году я пришёл на помощь потерпевшим бедствие мореплавателям и едва не погиб. – Да ты же герой! Настоящий герой, слышишь? – прошептала барышня, дотронувшись пальцем до воротника его рубашки. – У меня нет слов! Я восхищена, поражена! А ты… – она прикусила губу, приготовившись задать личный вопрос. – Ты там с женой живёшь, да? Да, на безымянном пальце правой руки Сергея не было обручального кольца, да и сам он не производил впечатления женатого мужчины – уж больно неухоженный, не говоря уже о том, что найти спутницу жизни, проведя столько времени в изоляции, довольно трудно. Но с другой стороны, Калерия просто не могла поверить в то, что он коротал свои дни в полном одиночестве. Может, познакомился в больнице с такой же поломанной и потерянной пациенткой, и решил рвануть с ней к морю? А кольцо – это пустяк. Дмитрий Сергеевич его тоже не всегда носил. – Что? – чугунно-глухим голосом переспросил гость. С женой? Он не ослышался? Калерия действительно подумала, что у него, истерзанного, больного, обобранного и опустошённого, могла быть своя женщина? Сергей ожидал от неё всяких нелепостей, но такого… Он поперхнулся воздухом и едва не расхохотался. – Хорошие-то невесты за меня не пойдут, а на худой-то что жениться? – улыбнулся он. – Ты читал «Людей сороковых годов»? – поразилась Калерия, сразу вспомнив, откуда данная цитата. Но ведь это относительное новое и довольно объёмное произведение. Даже её донельзя начитанный дедушка до него ещё не добрался! – Да. Я за минувшие годы очень много чего прочёл. Художественные книги, образовательные, научные. Сам не заметил, как поумнел. И помрачнел, – мужчина снова изломанно улыбнулся. – Видимо, нрав от бремени знаний улёгся. – «Ну и ну!» – подумала девушка и снова обратила на него внимательный взгляд. Измайлов подумал, что на него никто ранее не смотрел с таким любопытством, и ему стало неловко. Наверное, ему пора уходить. Он и так слишком долго сидел в чужой комнате. – Получается… – снова заговорила юная дворянка. – Нет у меня никого, – бросил бывший жандарм и додумал: – «О чём мы вообще говорим? Кому я нужен?! Да любая женщина свалится замертво, как только я сниму свитер и покажу ей свои бесчисленные шрамы!» Калерия вновь сложила ладони у рта и охнула. У него никого нет… Нет, невозможно! Он врёт! Шутит! Но с какой целью? Сергею даже раньше, в молодые и почти беззаботные годы, не была свойственная ложь, а сейчас он и подавно не был похож на того, кто стал бы нести всякий вздор. – Ты живёшь там совсем один? – уточнила она и ощутила, как всей голове стало жарко от пылающих от стыда ушей. Да что за язык у неё такой?! Прицепилась к человеку, как банный лист к одному весёлому месту! Разве её так воспитывали?! – В первый год со мной жил помощник, но потом он уехал. Сейчас вся моя компания – это пёс по кличке Филя. Возможно, ты его помнишь. Знаешь, так интересно: я всегда дома, но при этом на работе. Получаю деньги, но не трачу их, потому что некуда. Раз в полгода мне завозят бесплатную провизию. А если совсем заскучаю, всегда есть возможность утопиться. – Не шути так, – попросила девушка. – А сейчас у тебя отдых? – Да, двухнедельный. Первый за два года. – И где ты будешь жить? Останься у нас. – Калерия, это неудобно. Я не хочу смущать и стеснять Константина Борисовича. – Да что ты, дедушка будет только рад! Он очень добрый! – Я верю, – неуверенно ответил Сергей, вспомнив неоднозначное поведение пожилого дворянина на поминках Изабеллы. – И места у нас достаточно. Со мной и Модестом подольше пообщаешься. А то мы тут сидим, как каторжные, целыми днями никого, кроме прислужников, не видим. – Хорошо, я поговорю об этом с Константином Борисовичем, – кивнул Измайлов. *** Константин Борисович сидел на кровати, прислонившись к стене, и ел персики. Модест лежал головой навзничь у него на коленях. – Дедуль, спасибо, что разрешили Сергею остаться, – заговорил последний. – Да чёрт с ним. – А как Калерия-то ему обрадовалась! Видели? Мне кажется, он ей нравится. – Ой, Модест, не забивай мне голову. Отношения внука и дедушки за прошедшие годы стали намного теплее. – «Они обожают друг друга», – изредка говорили прислужники. Когда один отсутствовал в усадьбе дольше получаса, второй начинал волноваться и подбегал к остальным обитателям имения, чтобы спросить: «А когда дедушка вернётся?» или «не знаете, где Модест болтается?» Они всегда вместе обедали, вместе посещали мероприятия, ели одни и те же десерты, курили одни и те же папиросы и читали одни и те же книги. Конечно, ради такой нежной дружбы Константину Борисовичу в очередной раз пришлось пойти на уступки – он не только не тронул Кирилла, но и оставил его в поместье. Пока по имению ползли слухи о том, что Никольский был хладнокровно казнён, тот находился в старом домике в деревне, откуда был привезён обратно через неделю по приказу господина. Жалел ли Константин Борисович о потере невесты? Да не особо. Он никогда не испытывал к Наталье сильной любви, а жениться на ней хотел из-за страха остаться на старости лет в одиночестве. Куча прислуги рядом – это одно, а заботливая жена – совсем другое. Поэтому, когда Константин понял, что получил абсолютнейшее расположение внука, явно говорящее о том, что одиночество ему не грозит, он отпустил неверную невесту на все четыре стороны с лёгким сердцем и чистой совестью. Даже после того, как московская усадьба полностью опустела, Модест, Алёна и Владик не пожелали отделяться от своего попечителя. Через полгода после гибели Дмитрия Сергеевича у молодых супругов родилась дочь, которую они назвали Елизаветой. О том, почему в тот день брошь Кирилла была залита кровью, Модест спросил дедушку лишь когда всё более-менее забылось, на что тот ответил, что разбил Кириллу нос, и потекшая ручьём кровь испачкала прицепленную к воротнику его пиджака драгоценность. Позже Кирилл переоделся, и брошь, видимо, отпала и отлетела в угол. И на этот раз идиллия была прервана появлением Никольского. – Константин Борисович, милый друг, – во весь рот улыбнулся вошедший в комнату прислужник. – Не хотите ли выпить чаю? – Нет, Кирилл, спасибо. Я и так вчерашней ночью три раза в уборную вставал. А если ещё чаю на ночь напьюсь, рискую не успеть встать, – засмеялся господин. Он снова взглянул на названного сына. Всё в этом мужчине ему было важно, дорого и знакомо. Как он мог причинить ему вред? – А что это за гость к нам сегодня приехал? Я его раньше не видел. Ухажёр Калерии? – Да типун тебе на язык, Кирилл! Какой ухажёр? Это бывший сослуживец моего покойного внучатого зятя. – Может, будущий ухажёр, – вставил свои пять копеек Модест. – Вот два оболтуса! Как ляпните что-нибудь, так хоть стой, хоть падай! Он для Калерии слишком взрослый и бесперспективный. Молодой аристократ закатил глаза и едва сдержал смешок. Можно подумать, Калерия будет спрашивать дедушку, в кого ей влюбляться! Если в сердце что-то ёкнет, они все окажутся бессильны перед ситуацией. Тем временем Калерия сидела в своей спальне на кровати, обложенная множеством подушек, и прижимала к груди книгу – томик стихов Антиоха Кантемира на церковнославянском языке. Ранее она слышала об этом авторе лишь мельком, но сегодня решила поближе познакомиться с его творчеством, потому что узнала, что оно нравится Серёже. Рядом с ней сидела улыбающаяся и попивающая травяной чай из фарфоровой кружки с диковинными птицами Алёна. – Ты прямо светишься, – сказала бывшая крестьянка, уловив игривые искорки в осоловелых глазах напротив. – Я давно тебя такой не видела. – Ох, Алёнушка, – Калерия вдруг осознала, что вправду вела себя странно, да и её окрылённая душа была видна как на ладони, но не засмущалась. Алёна являлась тем человеком, перед которым можно было не притворяться. – Думаю, ты сама догадалась, что это из-за нашего гостя. Когда-то он мне очень нравился. – Когда-то? – лукаво переспросила подруга и сделала новый глоток чая. – Ну… Ладно, до сих пор нравится! – выпалила Калерия и с опаской покосилась на дверь – не услышал ли её признание кто-то ещё? В ответ она получила доброжелательную улыбку. – Но я понимаю, что из этого ничего не выйдет, – продолжила юная дворянка. – Почему же? – Он для меня недосягаем, – впервые за время беседы щёки Калерии опалил румянец. – Он отшельник, затворник… Такой отстранённый от всего мирского, глубокий, необыкновенный. Он ничуть не похож на мужчин из нашей усадьбы, понимаешь? И на тех, с кем я ежедневно встречаюсь в гимназии и на улице. Как я могу на него зариться? К тому же, он взрослый. Не мальчик под стать мне. С ним не может быть пустых прогулок, куцых букетиков цветов, поцелуев украдкой… Он выше всего этого. Я даже не могу представить, как к нему подступиться и найти точки соприкосновения. – Мне кажется, вы их уже нашли, – Алёна нащупала в полутьме руку подруги и погладила её. – Погоди, ты думаешь, я ему тоже нравлюсь? – вздохнула Калерия и тут же обозлилась на саму себя. О какой симпатии могла идти речь, если Сергей только сегодня впервые увидел её не непоседливой маленькой девочкой, а степенной и почти взрослой девушкой? Глупость! – Нет, моя хорошая, этого я тебе не скажу. Ты должна сама понять, – лицо Алёнушки слегка побледнело от света заглянувшей в окно луны. – Верь своему сердцу. Только оно знает то, что нельзя знать ни мне, ни Модесту, ни Константину Борисовичу. – А нужно ли понимать? Какой смысл? Я больше чем уверена, что дедушка будет против наших отношений, а я не смогу огорчить его своим неповиновением. – Глупости! Ты – его любимая младшая внучка, самый светлый и чистый цветочек. Ему очень хочется, чтобы ты вышла замуж по любви, а кто окажется счастливцем – дело десятое. Калерия вдруг нахмурилась и натянула одеяло по подбородка. Ей показалось, что они с Алёной вели себя как самые настоящие дурочки. Сергей, наверное, уже видел десятый сон, а они тут строили грандиозные планы с его участием! Обсуждали всякие глупости и пошлости! – Алёна, мне пора спать. Извини. Завтра поговорим, хорошо? – Конечно. Только можно дать тебе совет? – Давай. – Утром, когда наш гость проснётся, сделай ему кофе и бутерброды. Не жди прислужниц. Я думаю, он это очень оценит. Представляешь, как ему там, у моря, не хватало заботы и тепла? – Хорошо, – согласилась Калерия, а когда подруга ушла, накрыла голову подушкой и застонала. Вот всё-то у Алёнушки сводилось к еде и обслуживанию! *** Несмотря на скепсис относительно советов жены брата, Калерия проснулась чуть свет и, наскоро приведя себя в порядок, побежала на кухню. – Доброе утро, Надежда Павловна, – поздоровалась дворянка, застав у плиты одну из кухарок. – Доброе утречко, Калерия Владиславовна, – расплылась в улыбке женщина. Юную барыню обожали абсолютно все. Её старшая сестра в своё время была слишком немногословна, недовольна жизнью и холодна, а брат, напротив, по сей день оставался чрезмерно шалопутным и вспыльчивым, а вот Калерия – золотая середина. В меру общительная и открытая, эмоциональная, но без крайностей, отзывчивая, грамотная и вежливая – она западала в души не только лакеям и прислужницам, но и учителям, соседям и гостям имения. – Вам, как обычно, чаю с лимоном? – спросила кухарка. – Нет, я… Я бы хотела попросить… Можно я сама приготовлю завтрак для нашего гостя? – Ох, Калерия Владиславовна… – Что? – вздрогнула Калерия. Неужели её просьба так странно прозвучала? – Простите, пожалуйста. Я не хотела Вам помешать. – Калерия Владиславовна, зачем Вы спрашиваете? Это Ваш дом и Ваша кухня. Вы вправе здесь готовить без чьего-либо разрешения. Давайте я покажу Вам продукты, а Вы определитесь, что из них соорудить. – Спасибо. Это будет просто замечательно, – ответила Калерия, и её душу заполнило ощущение абсолютнейшего счастья. К восьми часам утра, когда умытый и причёсанный Сергей появился в столовой, у неё уже были готовы горячие бутерброды с колбасой и яйцом, омлет с сырной начинкой и черничный йогурт. Лера давно научилась готовить, хоть и редко это делала. И здесь была огромная заслуга Алёны: именно она показала золовке многие кулинарные премудрости. – Доброе утро, – улыбнулась Калерия, утерев пот со лба пушистым полотенцем. – А я вот завтрак приготовила. Садись, попробуй. Измайлов удивлённо посмотрел на стол и лишь спустя целую вечность поднял взгляд на девушку. Та снова стушевалась. Трапециевидная юбка и выгодно подчёркивающая фигуру блузка прибавляли ей лет пять. Она словно намеренно старалась казаться старше. Неожиданно пробравшиеся в комнату солнечные лучи пробежались по её не то белым, не то отливающим золотом прядям и вскоре опустились на хилые плечи. – Когда же ты успела? Спозаранку, пока вся усадьба храпака давала? – Ну, не вся. У нас многие рано встают. Алёна тоже с шести утра не спит. Скоро, кстати, Модест проснется, опять накурит так, что будет невозможно продохнуть. Ой, прости. Тебе, наверное, неприятно это слышать, ведь ты тоже курящий. – Я уже четыре года не курю. – Молодец. Нечего своё здоровье портить, – одобрила Калерия и подвинула гостю стул. – Лера, да мне неудобно, – начал Сергей, а девушку будто молнией ударило. – Как ты меня назвал? – Лера. А что? Что-то не так? – Нет-нет! Просто ко мне никто так не обращался. Только ты… – Калерии стало приятно до головокружения. На глаза едва не навернулись слёзы, а в памяти всплыли слова, произнесённые Сергеем много лет назад: «Калерия… Откуда у тебя такое необычное имя? Ты не будешь против, если я стану называть тебя Лерой?» – Скажи ещё раз. Пожалуйста. – Лера, – усмехнулся Измайлов. – Лерочка, Лерушка, Леруня. Ледяная лавина сменилась жаром, что моментально опалил щёки, а потом спустился вниз. Девушка едва снова не лишилась чувств. Что с ней делается? Нет, не так… Что он с ней делает? – Пап, а мы пойдём? – вдруг раздалось со стороны лестницы. – «Ну всё, конец спокойствию, – подумала Калерия, приготовившись к появлению брата и племянника. – Хотя это к лучшему. Мне нельзя оставаться наедине с Сергеем, я начинаю вести себя как дурочка». Через миг в столовую вошёл бойкий и ладный парнишка на вид не старше шестнадцати лет. Этот бедный ребёнок явно страдал неизлечимой болезнью – комплексом сороки, которые, как известно, обожают всё яркое и блестящее. На нём было пять цепей, шесть браслетов и бессчётное количество брошей. В его правом ухе и на носовой перегородке блестели маленькие золотые колечки, а вот на пальцах колец почти не был: отец не позволил отпрыску перенимать свою главную «фишку» в образе. – «И не тяжело ему носить на себе столько металла? – мысленно изумился Измайлов. – Если его в рождественскую ночь поставить в угол вместо нарядной ёлки, никто не заметит разницы». – Пап? – протянул юноша. – Так что, пойдём? – Куда, горе моё? – прилетело ему в ответ, и в столовой появился Модест собственной персоной. В отличие от расфуфыренного сына, он имел помятый вид. – Жопой резать провода, – ответствовал Владик и залился гомерическим хохотом. – Вот баран, – отмахнулся молодой родитель, но уже через секунду подхватил смех наследника. – Дураки, – вздохнула Калерия. – Да на танцы, – объяснил юноша и, подойдя к отцу, хлопнул его по плечу. – Только не напивайся как в прошлый раз, ладно? Мне было очень тяжело тащить тебя до дома. – А ты не называй меня папой на людях, как в прошлый раз! Сколько раз повторять, что для всех наших общих знакомых за пределами усадьбы, я – твой старший брат? Я им всем говорю, что мне двадцать пять лет. И они не должны узнать, что у меня есть взрослый сын. – Всё молодишься и молодишься! – улыбнулся Владик и со щемящей нежностью обнял своего самого родного на всём белом свете человека. Поначалу ему было обидно от такого отношения родителя. Он хотел, чтобы, напротив, все видели, какой красивый и молодой у него отец, а тот его словно прятал. Но со временем начал привыкать. У каждого свои тараканы в голове. И если папа хотел оставаться для всех вчерашним подростком, то это его дело. – Калерия, Сергей, доброе утро, – наконец обратил внимание на безмолвных наблюдателей Модест. – Как спалось? Ого, это завтрак? – Да, это сделала Лерочка, – ответил Измайлов, снова заставив Леру покрыться румянцем. – Я ещё не пробовал, но уверен, что всё очень вкусно. – Да, тётя у меня молодец, – подхватил Влад. В течении последующих двадцати минут Сергей ещё ни раз похвалил приготовленное Лерой, а её это несказанно удивляло. Что такого необычного произошло? Он вёл себя так, словно о нём никогда никто не заботился. С одной стороны, Калерии было приятно, а с другой, очень жаль старого друга. Такой приятный мужчина, и, получается, у него не было нормальных отношений? – Я после обеда поеду в Москву, – фраппировал новостью Измайлов. – Хочу посетить могилы Дмитрия Сергеевича и Изабеллы. Кто-нибудь составит мне компанию? Калерия чуть не подпрыгнула на месте. Как? Он уезжает? Только появился и уже… – Я не могу, мне завтра на учёбу, – сразу отказался самый младший Оболенский. – А я могу, но не хочу, – сказал Модест. – Калерия, а ты? – Я? У меня тоже учёба, – отозвалась девушка, размазывая йогурт по блюдечку. – Ну и что? – Ну, как же? Ведь… – У всех учёба, работа, домашние дела. А жить-то когда? К нам в кои-то веки гость приехал! Разве это не повод на несколько дней забыть о книжках и отдохнуть? На дворе лето, погода прекрасная! А ты ничего не видишь, вечно сидишь, уткнувшись носом в учебники. – Дедушка ругаться будет, – напомнила Калерия. – Его я возьму на себя. – Да, папе всегда удаётся с ним договориться, – вставил свои пять копеек Владик. – Но я даже не знаю, – продолжала сомневаться Лера, но вдруг встряхнулась и выпалила: – Да, я поеду в Москву! Я хочу этого больше всего на свете! *** Этой же ночью Калерия сидела в своей комнате и грустно смотрела в стену. Вдруг в её горле появился ком, а глаза зачесались из-за появившихся слёз. Бедняжка тут же уткнулась в подушку, боясь разбудить остальных обитателей усадьбы. Она действительно влюбилась. Осознание этого можно было сравнить с прыжком с высокого дерева и последующим приземлением лопатками на сырую землю: страх, паралич, невозможность сделать вдох и оглушающая боль. Почему именно Сергей? Почему не самый обыкновенный молодой дворянин, живущий в Петербурге или хотя бы в Москве? Почему донельзя травмированный затворник? Что помешало ей воспылать чувствами к тому, с кем она смогла бы спокойно встречаться, гулять, посещать разные мероприятия, целоваться у забора вечерами, а потом сочетаться браком и жить счастливо? И что не помешало привязаться к тому, кого она интересовала не больше, чем обёртка от конфеты? А может, ответы на эти вопросы лежали на поверхности? Разве она когда-нибудь хотела себе обыкновенного, доступного, точно такого же, какой был у большинства? Разве в её семье была хоть одна ничем не примечательная история любви? Нет. Её, как и родителей и старших сестру и брата, всегда тянуло ко всему запретному и редкому. – Это не серьёзные чувства, – попыталась убедить саму себя Калерия. – Какая может быть серьёзность в моём возрасте? Девчачий каприз, незрелая прихоть! Мне просто стало скучно жить и захотелось чего-то нового и приятного. Но почему же ей тогда было так больно? Менее чем через две недели Сергей уедет на маяк, и неизвестно, увидятся ли они ещё когда-нибудь. А если завтра она отправится с ним в Москву, то привяжется к нему ещё сильнее! Боже, какой же дурой она была, когда согласилась составить ему компанию! Она вплела себя в историю, итогом которой для неё точно станет разбитое сердце и парочка нервных срывов. Калерия зарыдала громче. Подушка уже не справлялась с функцией глушителя. В двери постучали. – Кто там? – спросила девушка, наскоро утерев лицо. – Это я, – послышался голос Модеста. – Можно войти? – Да. – Чего ты плачешь? – спросил брат, осторожно прикрыв за собой двери. – Я как раз встал, чтобы попить воды, проходил мимо и услышал. – Модест, вот кто тебя просил?! – неожиданно выкрикнула Лера, устремив на него пронзающий насквозь (почти как у отца!) взгляд иконописных глаз. – Зачем ты сказал, что я могу поехать с Сергеем в Москву? Ты даже не узнал, хочу я этого или нет! – Ничего не понимаю. Ты не хочешь, что ли? – Хочу! Ты даже не представляешь, насколько сильно! – всхлипнула Калерия, в глубине души понимая, что Модест всё-таки представлял. Поэтому и устроил всё это. – Но… Вот съездим мы, а что дальше? Он потом снова пропадёт на несколько месяцев, а то и лет, а я буду переживать и скучать. Ты об этом, конечно, не подумал, тебе всё равно, а я… – А почему ты так уверена, что он пропадёт? Модест понял, что им предстоит долгий и непростой разговор, поэтому забрался на кровать, в ворох подушек и сел, поджав под себя ноги; точно так же когда-то сидел Владислав. – А как иначе? – вопрос родственника прозвучал настолько глупо, что девушка даже замешкалась. – Ты ведь слышал, кем он работает. – И что? – Да хватит «чтокать»! Ты ведь прекрасно всё понимаешь. Зачем валяешь дурака? – Да, всё понимаю, – Модест склонил растрёпанную голову набок, и его глаза засветились нежностью; той самой, искренней, щемящей, которую не купишь, не украдёшь, не подделаешь, не добьёшься силой и ни с чем не спутаешь. – В том числе, и то, что он тебя надолго не оставит. Калерия захлопала ресницами. Кажется, настала её очередь «чтокать». – Ерунду какую-то собираешь. – Ты ему точно нравишься, – засмеялся Модест. Да и разве его сестрёнка могла кому-то не нравиться? Такая добрая, мягкая, приветливая; обладательница чудесного имени, звучной фамилии и настоящей русской красоты – многогранной, будоражащей и незабываемой. – Послушай, даже если в твоих словах есть доля правды… – заговорила Лера, сама себе не веря. Какая там правда? Сергей – взрослый, опытный, повидавший многое. А она – всего лишь юная дурочка, возжелавшая новых ощущений. Они разные, как стихи и проза, как суша и вода. Между ними невозможно понимание. – Продолжай, – поторопил брат. – Дедушка точно будет против наших отношений. Ты же знаешь, он считает, что мне сначала нужно выйти в люди, – девушка погрустнела. Свет масляной лампы окутал её худенькое тело, смолянистая темнота ночи отразилась в слезящихся глазах. – Между нами говоря, меня всегда поражало его отношение к любви, семье и браку. Он воспринимает это всё как какое-то очень тяжкое бремя. – Угу… Дедушка, значит, – бледная рука Модеста с выгоревшими на солнце волосками и едва заметными царапинами потянулась в карман за зажигалкой и папиросой. – Калерия, я тебе сейчас объясню одну вещь. Мы с твоей старшей сестрой постоянно кого-то слушали. Белочке велели выйти замуж – она вышла. Велели не прыгать выше головы и не пытаться прославиться за пределами Москвы – она согласилась. Велели не уезжать в Европу, не оставлять тебя и не расстраивать мужа – она не посмела пойти наперекор. И со мной – похожая история. Дедушка велел мне поступить в гимназию – я поступил. Вбил мне в голову, что без его денег и покровительства я не выживу, и что мне бесполезно учиться самостоятельности, – я ему поверил. Всегда кто-то лучше нас самих знал, как и где нам лучше жить, чему учиться и как действовать в той или иной ситуации. У всех на нас были планы и надежды. И что из этого вышло? Где мы сейчас? – молодой мужчина расположил папиросу на фалангах полусогнутых музыкальных пальцев и небрежно поднёс их к ни на секунду не закрывающимся губам. – Белла – в могиле, а я – вот, перед тобой. Но ты думаешь, я счастлив? – А разве нет? – удивилась Калерия. – У тебя замечательные дети и любимая жена. Ты не знаешь отказа в деньгах, красивых вещах, развлечениях. Многие о такой жизни могут только мечтать. – Эх, сестрёнка, – Модест пустил в потолок первое колечко горьковатого дыма. – Да, я очень люблю сына, дочь, Алёну, тебя, дедушку. Вы – самое бесценное, что у меня есть. Так было и будет всегда. Но… Вот я всем говорю, что мне двадцать пять лет, а то и меньше. Владик уже смеётся: всё, мол, молодишься. А на самом деле… Годы идут, и уже лет через пять я стану совсем зрелым человеком. И какие у меня достижения? Что полезного я сделал в жизни? Я всё-таки мечтал быть кем-то большим, чем домашним питомцем богатенького дедушки и скоморохом для его друзей. Калерии захотелось успокоить и приободрить брата, но она, в отличие от Беллы, очень мало в этом смыслила, поэтому просто погладила его по спине и тепло улыбнулась. – Не повторяй наших ошибок, – закончил свой монолог Модест. – Слушай только себя. Руководствуйся только своими желаниями. И не отказывайся от своих чувств в угоду чужим планам и советам. Хочешь поехать в Москву? – прекрасно, поезжай! Чувствуешь, что какой-то человек тебе греет душу не так, как остальные? – превосходно, будь с ним! Конечно, Модест не стал рассказывать, что сам отговорил Изабеллу от переезда в Европу и отношений с Ксенией. Тогда это казалось ему бесспорно верным решением. И только после смерти старшей сестры он всё чаще стал задумываться над этой ситуацией и винить себя. Кто знает, возможно, в каком-нибудь европейском городке рядом с той актрисой Белла была счастливой и, главное, живой. Она ведь никогда не пылала сильными чувствами ни к Москве, в которой её держали только могилы родителей, ни к Дмитрию Сергеевичу. – Как у тебя всё просто, – вздохнула Калерия. Добрая половина услышанного казалась ей чем-то таким несбыточным, что становилось страшно до леденистости в пальцах. – Модест, а я ведь никогда не видела море. Вот бы взглянуть. Хоть одним глазком! Как думаешь, если попросить Серёжу, он согласится взять меня с собой? Всего на денёчек! – Думаю, согласится. Что ему, сложно, что ли? Но девушка понимала, что всерьёз заводить данную тему ещё рано. Им хоть бы до Москвы для начала доехать! *** – Дмитрий Сергеевич… А я вот… – бывший жандарм опустился на колени рядом с могилой, потрогал деревянную дощечку и плаксиво шмыгнул носом. – Я пришёл сказать, что выполнил Вашу последнюю просьбу. Я сберёг себя, – он немного помолчал и вдруг зарыдал навзрыд. – Простите. Это я виноват… Если бы я тогда остался на постоялом дворе… Если бы не пошёл на улицу. Но кто же мог знать, что всё так получится? Калерия села на скамейку за могильной оградкой. Она решила не успокаивать друга. Пусть поплачет, легче станет. – Каким же идиотом я был,– Сергей ткнулся носом в нагретую солнечными лучами дощечку. Его голова заболела так сильно, словно неопытный мясник прошёлся по его макушке топором для забивки скота, но не довёл дело до конца. – Простите меня. Простите… Я сполна наказан за свою опрометчивость. Не дай бог никому такого наказания. Калерия открыла принесённую с собой бутылку воды, сделала глоток и почувствовала, что и по её щекам текут солёные слёзы. – Представляете, иногда мои старые раны всё ещё напоминают о себе нытьём, – продолжил Измайлов. – А отбитые рёбра не позволяют глубоко дышать и смеяться в полную силу. Хотя я и так не смеюсь. Поводов нет. Я сменил работу, прочитал множество книг, поумнел и повзрослел, увидел море, китов, дельфинов... Но так и не понял, для чего я теперь живу. Вы заполнили всю мою душу, вот вся она с Вашим уходом и опустела. Сергей успокоился, утёр лицо, высморкался в рукав, но уже через мгновение снова без сил упал на колени. – Серёж, – позвала Калерия. – Ну не казни себя. Это жизнь, в ней всякое случается. – Я этим вышестоящим, – прохрипел мужчина, оттянув горло своего не по погоде тёплого свитера, чтобы дышать стало чуть-чуть легче, – морды набью… Суки… Подонки… Я ведь их просил его отговорить… Никуда не отпускать… Мрази зажратые. Всегда только о себе думали. И этих напарников… Застрелить мало… Сволочи… Но главная сволочь – это, конечно, я. Такого человека загубил! Я обожал его. И доверял ему так сильно, что даже если бы нас повели на расстрел, но он бы сказал, что всё будет хорошо, я бы ему поверил. – На, – Калерия подошла и протянула другу бутылку воды. – Прополощи горло. Измайлов опустил голову на колени и закрылся руками от всего мира. Сейчас ему бы кстати пришлась не вода, а горькая водка. Всё-таки он всегда был странным и сложным человеком. Только о Дмитрии Сергеевиче и заботился. Но теперь Дмитрия не было. И о ком ему заботиться? О Лерочке, конечно же. Только о ней, доброй и милой девочке. – А что стало с вашим московским родовым поместьем? – спросил мужчина. – Ни Константин Борисович, ни Модест ничего о нём не говорили. – Сначала дедушка хотел открыть там музей, посвящённый всем покойным членам семьи Оболенских; выставить картины отца и Белочки, мольберты, украшения и прочее. Но потом передумал и решил, что имение достанется Владу. Вот вырастет он, заведёт свою семью, детей, и перевезёт их туда. А может, и я решусь переехать. А пока в усадьбу частенько приезжают его люди, проверяют, всё ли там в порядке. – А с домом Дмитрия Сергеевича? – Дом продала его мать и пожертвовала полученные деньги на благотворительность. Может, это и правильно. Ведь наследников у Дмитрия Сергеевича не осталось. Измайлов предпочёл ничего не отвечать. Конечно, на месте этой женщины он бы оставил дом Калерии. Наверное, и сам Ильин бы этого хотел. – Его хоронила половина Москвы, – юная дворянка догадывалась, что Серёжа сам раздобыл всю важную для него информацию, но всё равно хотела рассказать то, что сама считала наиболее значимым. – Панихида по нему длилась три дня. На ней присутствовали все, кого он когда-то спас и кому оказал помощь. Было очень много цветов и траурных лент. Прости, мне тяжеловато говорить, – добавила бедняжка и прикончила бутылку воды. Час назад она побывала на могилах старшей сестры, мамы, папы и Тимофея, и теперь каждой клеточкой тела чувствовала, что с неё хватит кладбищенских пейзажей. В этом она была похожа на Модеста, считающего, что достаточно просто помнить и любить усопших, и необязательно расшатывать себе нервы и разъедать душевные раны частым пребыванием в боговой делянке. – Может, уже пойдём отсюда? – спросила Лера. – Да, конечно, – согласился Сергей. – Куда бы ты теперь хотела сходить? – Даже не знаю, – Калерия бледно улыбнулась. – Нас в Москве, как оказалось, кроме кладбища ничего и не интересует. – Возможно, ты бы желала с кем-нибудь здесь встретиться? – Нет. А ты бы не хотел навестить своих бывших сослуживцев или родителей? Вопрос спутницы поставил Измайлова в тупик. Вариант с бывшими сослуживцами сразу отпадал: с ними нужно было заранее договариваться о встрече, к тому же, сегодня был будний день, а значит, почти все они сидели в корпусе жандармов, куда Сергей не хотел наведываться ни под каким предлогом. А вот родители… Последний раз Измайлов виделся с ними полгода назад – они приезжали к нему на маяк, привозили гостинцы. При других обстоятельствах он бы не отказался заглянуть в отчий дом и провести там денёк-другой, но Калерия… Ей наверняка будет неприятно общество совершенно чужих людей, да и кем он представит её отцу и матери? – В другой раз. – Это из-за меня, да? Ты не хочешь приводить меня к родителям? – Как бы тебе объяснить… – вздохнул Сергей. – Они люди старой закалки и не верят в дружбу между мужчиной и женщиной. Поэтому я всё-таки навещу их попозже, когда буду один. – Попозже? Тебя с работы отпускают раз в тысячелетие! А если они узнают, что ты был в Москве, но не встретился с ними? Только представь, как они расстроятся! Нельзя так относиться к своим родным. Если дело только во мне, я могу остаться в своей усадьбе. Там сейчас как раз живёт кто-то из людей дедушки. Сергей тяжело вздохнул, наверное, в тысячный раз за день. Лера была во всём права. Своим поведением он действительно показывал чёрствость по отношению к родителям. А ведь они не молодели. Возможно, лет через пятнадцать-двадцать ему уже будет не к кому приезжать. – Значит, я поеду в усадьбу, а ты… – снова начала Калерия, но Серёжа не дал ей развить мысль: – Нет, ты поедешь со мной. Я не смогу тебя бросить. Если мы приехали вместе, значит, всё остальное тоже будем делать вместе. Я найду, что сказать родителям. Но если тебе что-то не понравится, ты, конечно, в любой момент сможешь уехать. *** Сергей постучал в парадную дверь. После долгого пути они с Калерией наконец-то оказались на пороге добротного белого дома с синей отделкой по фасаду. Немного обшарпанная дверь распахнулась рывком, и к путникам вышла симпатичная, ухоженная женщина. Её седеющие волосы были убраны в пучок на затылке, а острый нос и поджатые тонкие губы придавали лицу недоброжелательное выражение, однако при виде сына её глаза засветились радостью. – Серёжа! Бог мой, как я счастлива тебя видеть! Ты так давно не появлялся в Москве! А кто это с тобой? – ещё сильнее удивилась она, обратив внимание на стоящую за спиной Сергея Калерию. – Здравствуй, мама. Это Калерия Владиславовна Оболенская, моя подруга и свояченица моего покойного товарища и сослуживца. Она живёт в Петербурге, но любезно согласилась сопроводить меня на московское кладбище. – Какая милая девочка, – расплылась в улыбке женщина. Калерия по старой привычке присела в реверансе, но почти сразу поняла, что это выглядело глупо, и встала обратно за спину Сергея. Вот чёрт! Только приехала, а уже опозорилась! – Мама, у Калерии в Москве никого нет. Я надеюсь, вы с отцом не будете против, если она переночует здесь? А завтра утром мы уедем. – О чём ты говоришь! Пусть хоть насовсем остаётся, – засмеялась радушная хозяйка дома. – Федя! – крикнула она в коридор. – Где ты там? Выходи, встречай гостей! Уже через десять минут они все сидели за длинным столом, накрытым узорчатой скатертью, и ели пирог с грибами, печенье с корицей и слоёные розочки с яблоком. – Мать как знала, что вы сегодня приедете! – пробасил глава семьи, доливая в свою кружку кипяток из самовара. – Вон сколько всего испекла! Ты кушай, кушай, деточка, – теперь он обратился персонально к Калерии. – Худенькая, без слёз не взглянешь! – Отец! – шикнул Сергей, которого покоробила такая бестактность. – А что я такого сказал? – Калерия, может, расскажешь нам немного о себе? – улыбнулась гостеприимная хозяйка. – Ну… – девушка покраснела, как спелая помидорка, и ещё ближе подвинулась к сидящему справа от неё Сергею. Рядом с ним её самочувствие магическим образом улучшалось. – Я учусь в гимназии. Люблю литературу, музыку и живопись, как и все в моей семье. В свободное время пишу повести и рассказы. – Ты такая юная, – вздохнула женщина и впервые взглянула на сына с толикой осуждения. – И как родители не побоялась отпустить тебя в столь дальнюю дорогу? – Они давно умерли. Я живу с дедушкой и старшим братом. – Мам, хватит Леру допрашивать, – тихо, но твёрдо попросил Сергей. – А никто никого не допрашивает! – ответила родительница. – Мы просто общаемся. – Кстати, Светочка, у них почти такая же разница в возрасте, как у нас с тобой, – вдруг выдал Фёдор, отправив в рот очередной кусок пирога. – А мы столько лет живём душа в душу! – Да помолчи уж, – закатила глаза Светлана. – Зла на тебя не хватает! Хоть бы постыдился сидеть перед гостями в рваной рубашке! Где ты только её взял? Уж не в той ли куче вещей, которую я приготовила к выносу на свалку? – Лер, прости, пожалуйста, что всё вот так, – шёпотом попросил Сергей, повернувшись к своей компаньонке. – Они у меня простые. Что на уме, то и на языке. – Да ты что! Всё в порядке, – так же тихонько ответила Лера. – Очень милые люди. По правде говоря, её позабавили извинения Сергея. Ей ли обижаться на его родственников, когда её собственные устроили в столовой в то утро такое представление? *** Калерия проснулась среди ночи от того, что ей было тяжело дышать. Нос был напрочь заложен, а голова раскалывалась. Девушка подскочила на кровати с одной мыслью: «Только не это!» Ей нельзя болеть! У неё слишком много дел. Уже после обеда они с Сергеем планировали отправиться обратно в Петербург. Откровенно говоря, ей стало плохо ещё во время чаепития, но тогда она списала головную боль и жар во всём теле на чрезмерное волнение. А теперь… – Что же делать? – прошептала Лера. – Серёжа лёг в соседней комнате. Может, разбудить его, попросить лекарства? Но как же это будет некрасиво! Только приехала и сразу создала всем уйму проблем! Нет, лучше потерплю, не буду его тревожить. Но уже через десять минут ломота, озноб и потливость стали невыносимыми, и Калерия поняла, что если сейчас ничего с этим не сделает, то завтра вовсе не поднимется с постели. Девушка кое-как встала и направилась к выходу из комнаты. На ней была ночная рубашка Светланы Игоревны, и она снова подумала о том, насколько странные у неё отношения с Измайловым. Их даже друзьями можно было назвать с натяжкой, скорее приятелями, но она сейчас находилась в его родном доме и носила одежду его матери. В коридоре было темно. Калерия почти на ощупь нашла и приоткрыла дверь соседней комнаты, но в этот момент ей стало совсем нехорошо, ноги подкосились, и бедняжка рухнула на пол. Сергей, как ошпаренный, соскочил с постели. Он решил, что в дом пробрались воры. – Серёж, это я, – пролепетала Лера. – Прости, что разбудила. – Лера? Боже, что случилось? – Я заболела, мне очень плохо. Сергей подошёл ближе и поднял подругу с пола. – Какая горячая у тебя рука! Час от часу не легче! Быстро ложись в постель, а я принесу аптечку. – Но ведь это твоя кровать, я не могу… – попыталась возразить Калерия. Она поняла, что находится в комнате, в которой Серёжа жил, когда был совсем маленьким. Здесь горела лампадка, поэтому гостья смогла разглядеть старые рисунки на стенах и детские книги на полках. И ей стало так неловко, что даже захотелось заплакать. Это же всё очень личное, не предназначенное для посторонних глаз… Скорее всего, здесь и не бывал никто, кроме самого Серёжи и его родителей. Какое право она имела врываться в чужое пространство? Не человек, а ходячая катастрофа! – Ложись, говорю, – отчеканил Измайлов так строго, что Лера испугалась.– Ох, прости, я не хотел тебя напугать. Калерия доковыляла до кровати и вдруг удивлённо вздёрнула брови. На Серёже были штаны и свитер. Но она не видела, как он одевался, а это значило только одно… Он что, так и спал? Но почему? Ведь в доме было совсем не холодно. – «Почему тебя вообще это интересует?» – насмешливо вопросил внутренний голос. Может, Сергей сегодня до такой степени вымотался, что просто забыл раздеться? Но Калерия изумилась ещё сильнее, вспомнив, что за все эти дни вообще ни разу не видела его в летней и лёгкой одежде. Пока дедушка и остальные мужчины в усадьбе носили полупрозрачные рубашки светлых оттенков, потому что в пиджаках и смокингах начинали изнывать от жары (а Модест даже мог появиться на террасе в одних брюках), Сергей не вылезал из свитеров со свободными рукавами и широким горлом. Лишь в день приезда на нём была плотная рубашка, но и её он очень быстро заменил кофтой. – «Почему?» – застучал вопрос в висках дворянки. Неужели Серёжа стеснялся своего телосложения? Бред какой-то! Он ведь такой статный, крепкий, спортивный. Или не хотел её смущать? Тоже глупость! Хотя, если вспомнить, как она лишилась чувств, стоило их пальцам соприкоснуться… Да, вполне вероятно, что если бы он надел полупрозрачную рубашку, её бы снова повело. Но ведь это не повод мучиться и носить свитер в начале знойного лета! За такими мыслями Калерия даже не заметила, что друг успел выйти из комнаты и вернуться обратно с аптечкой, кружкой горячего чая и баночкой малинового варенья. – Лера, вот лекарства, вот чай, – начал он. – Выпей, эта таблетка сбавит жар. – Серёж, – девушка, не глядя, взяла из его рук таблетку, положила на язык и запила чаем. – Можно кое-что спросить? – Да, конечно. – Почему ты носишь только плотную и закрытую одежду? Измайлов оторвал взгляд от лекарств и посмотрел прямо на свою юную компаньонку. Воцарилась гнетущая тишина. Калерия заметила, как его челюсти сжались, а под кожей заиграли желваки. Во всегда ясных и добрых глазах вдруг вспыхнул нехороший огонёк. – Это секрет, да? Прости, можешь не говорить, – залепетала Калерия, показавшись себе очень странной, маленькой и глупенькой. Похоже, она затронула запретную тему. Но почему? Что такого в простеньком вопросе? – У меня такой стиль, – сухо обронил Сергей. От этого ответа Калерия почувствовала себя так, словно на неё вылили ушат скисших щей. Как равнодушно и глупо он прозвучал! Видимо, у Серёжи совсем плохо с фантазией! Ничего пооригинальнее придумать не смог! – «Ответить на этот вопрос – значит, сделать шаг к сближению, – снова дал девушке подсказку внутренний голос. – А он не желает с тобой сближаться. Ещё одно доказательство, что ему на тебя плевать. А ты всё на что-то надеешься». Калерия больше не решилась заговорить, лишь кивнула. – Попробуй поспать, – посоветовал Измайлов. – А ты? – Я посижу с тобой, а потом пойду в соседнюю комнату. Юная барыня была уверена, что не сможет заснуть. Волнение последних дней пошатнуло её сознание, разум воспалился, а тут ещё болезнь… Какой уж тут сон? Но покой и темнота пришли довольно быстро. А Сергей просто смотрел на неё, пряча улыбку в уголках губ. Лера стала первой, кто обратила внимание на то, что он носил только свитера. Казалось бы, такая мелочь… Но до неё всем было плевать, как он одевался, да и вообще, кто он и что он. Некоторые только пальцем у виска покрутить могли: вот, мол, дурак, летом осеннюю кофту нацепил. Но честно ответить на вопрос любознательной подружки он всё равно не мог. – «Красивая, – подумал Сергей, разглядывая личико юной аристократки. – Аккуратный нос, припухлые губы, выразительные брови, чистая кожа. В ней, кажется, всё идеально. И такая изящная, стройная. Наверное, она бы смогла пошить себе платье из офицерской ленточки к ордену почётного легиона», – он с трудом сдержал смех и тоже начал засыпать. *** Калерия медленно приоткрыла глаза и сладко потянулась, подумав о том, что никогда прежде не лежала в такой удобной и тёплой постели. В своей комнате в петербургской усадьбе, на кровати с кучей перин и подушек, она постоянно чувствовала себя принцессой на горошине, а здесь – ничего лишнего, матрас в меру жестковатый, одеяло лёгкое… Идеально! Девушка лениво повернулась на другой бок и вздрогнула, увидев спящего на краю Сергея. – «Боже, я впервые оказалась в одной постели с мужчиной, – подумала она. – Да с каким! С красивым, статным, взрослым… Так, хватит! Он просто устал, вот и заснул рядом со мной, не успев уйти в другую комнату. Это забавное стечение обстоятельств, не более того». Калерия положила ладонь на плечо друга. Тот не отреагировал. Сердце девушки загрохотало навылет. Ладонь сползла ниже, сначала на чужое предплечье, а затем на локоть. Лера не делала ничего бесстыдного или недозволительного, но всё равно хотела провалиться сквозь землю. На Сергее по-прежнему был свитер, поэтому её кожа ощущала лишь мягкость кашемира. Но на пути к чужому запястью ладонь вдруг замерла, наткнувшись на слегка проступающий через ткань рубец. В этот момент Сергей распахнул глаза. Калерия одёрнула руку и вжалась в стену. – Боже, прости, я заснул! – виновато улыбнулся Измайлов. Он выглядел донельзя смущённым, растрёпанным и волшебным. – Брось, это мне нужно извиняться. Я сейчас нахожусь в твоей комнате, в твоём личном пространстве. А меня сюда даже никто не звал! – А тебе нужно было особое приглашение? Хочешь, я тебе обо всём здесь расскажу? Вот там, – Сергей указал на книжную полку, – мои любимые детские книги. – «Краткая русская история», «Китайские мысли о совести», «Робинзон Крузо», и, конечно же, «Путешествия Гулливера». Ты, кстати, читала этот роман? Я помню, что однажды советовал его тебе. – Да, конечно, – ответила девушка. На самом деле, сейчас она была не настроена на разговоры о книгах. Все её мысли были сосредоточены лишь на рубце рядом с запястьем Сергея. Её не покидало ощущение, что она прикоснулась к чему-то запретному. И что сам Серёжа будет очень недоволен, узнав об этом. Хотя, казалось бы, почему? Если он получил этот шрам в период службы в полиции, ему наоборот следует им гордиться. – А вот там, – Сергей указал на стену, – мои рисунки. Милые каракули, не правда ли? В детстве я особенно любил рисовать дома и птиц. Ты совсем сонная, – улыбнулся он, заметив, как слипаются глаза его компаньонки. – Поспи ещё пару часиков. А я пока пойду на кухню, что-нибудь приготовлю. Например, банановые оладьи. – Нет, не уходи, – попросила Лера и вцепилась в его руку. – Пожалуйста. – Ладно – ладно. Полежу с тобой. – Расскажи мне о море. Знаешь, я спала на твоей подушке, и мне показалось, что она пахнет прохладой, свежестью, морской солью и мокрой древесиной. Наверное, эти запахи навсегда запутались в твоих волосах. – Мне тяжело даются описания, – Сергей аккуратно убрал какую-то соринку с её по-детски округлой щеки. – Ну, море очень большое, безграничное, невероятно красивое. Там такие закаты и рассветы! А когда поднимается сильный ветер, море начинает бурлить. Мне поначалу было страшновато, а потом привык. Вот видишь, совсем со словарным запасом беда. А ты бы поехала, да сама на всё посмотрела. – Чудной человек, – девушка прижалась к своему собеседнику и уткнулась носом в его свитер. – Твоими бы устами да мёд пить! Ой, прости! Я забыла спросить, можно ли тебя обнять. – А зачем спрашивать? По-моему, ответ очевиден. Лера блаженно улыбнулась. В первый раз она обнимала кого-то вот так. Исходящий от Серёжи запах морского воздуха был успокаивающим. Такая близость дарила возможность чувствовать каждый его вдох и выдох. – Кто же меня отпустит? – у самой себя спросила юная леди, и ощущение безграничного счастья моментально сменилось тоской. Она сейчас лежала в объятиях того, кто очень скоро канет в лету. За минуты тепла ей придётся заплатить месяцами боли. Дура, дура, дура! – Я ведь просто гимназистка, живущая в полной зависимости от дедушки и старшего брата. Калерия вдруг уткнулась в подушку и больше не смогла себя контролировать. Она заплакала тихо, но очень-очень горько. – Эй, ты чего? Что случилось? – Я больше не могу, не могу! Мне очень плохо! – Лера, посмотри на меня. – Нет, у меня сейчас красные глаза и страшное заплаканное лицо. – Не говори глупостей. Лера послушалась и подняла взгляд на друга. – Почему тебе плохо? – с неподдельной заботой поинтересовался Сергей. – Что я могу сделать, чтобы тебе стало лучше? – «Не оставляй меня! Не уезжай! Забери меня с собой! Я не смогу без тебя жить!» – хотела крикнуть Калерия, но вместо этого лишь замотала головой и беспомощно задрожала. И зачем он приехал? Захотел посмотреть, как она выросла? Посмотрел! Довёл её до истерики! Чем она такое заслужила? – Хочешь, я отвезу тебя домой? – задал новый вопрос Сергей, по-своему истолковав настроение Леры. Он уже понял, что его подруга – очень робкая, трепетная и ранимая девушка. Неудивительно, что на неё губительно подействовала столь резкая смена обстановки. Ему не следовало приводить её в чужой дом! – Нет, я не хочу домой. – А хочешь, я поговорю с Константином Борисовичем, чтобы он отпустил тебя со мной на море? – Это бесполезно. – Почему ты так уверена? Я ведь ещё не попробовал. – Я слишком хорошо знаю своего дедушку. Давай не будем об этом? Я лучше сразу приму неизбежность его отказа, чем настрою себя на лучшее, а потом получу от ворот – поворот. Может, пойдём к твоим родителям? Они, наверное, уже проснулись, а мы сидим в комнате, как мыши в норе. Это не очень-то вежливо. Измайлов кивнул. Ему ещё нужно было придумать, как объяснить родителям тот факт, что они с Лерой ночевали вместе. *** – Сынок, ты ничего не хочешь рассказать нам с матерью? – уже через полчаса спросил у Сергея смеющийся в седоватые усы и за обе щёки уплетающий вчерашний пирог с грибами отец. – Нет, – ответил сын и распахнул дверцы книжного шкафа. За годы работы на маяке Сергей так пристрастился к чтению, что теперь начинал чувствовать себя неловко, если его руки больше двух дней не держали какую-нибудь книгу. Он с одинаковой жадностью набрасывался на научные статьи, любовные романы и даже на прошлогодние газеты. Быстро-быстро бегал глаза по строкам, глотал информацию, не успев разжевать, из-за чего иной раз забывал о прочитанном уже на следующий день. – Разве мы тебя так воспитывали? – нахмурился хозяин дома. – О чём ты? – уточнил сын. – Что за шоу ты вчера устроил? «Подруга, свояченица моего покойного товарища». Думаешь, мы ничего не поняли? – Ох, отец, – Сергей взял первую попавшуюся на глаза книгу и выставил её вперёд, словно пытаясь защититься от прошибающего насквозь взгляда родителя. – Я не лукавил. Мы с Калерией действительно только… – Сын, она спала в твоей комнате! Ты меня за идиота держишь? – Она плохо себя почувствовала ночью и пришла ко мне за помощью. Я принёс ей лекарства и чай, а потом мы уснули. Вот и всё, – Сергей открыл книгу на первой странице и быстро-быстро забегал глазами по строкам. – Серёж, ты взрослый мужчина и можешь встречаться и ночевать с кем хочешь. Но зачем скрываться и что-то придумывать? – суровость в голосе отца сменилась какой-то странной грустью. – Сказал бы всё как есть, представил бы Калерию как свою возлюбленную, и не ставил ни её, ни нас с матерью в неловкое положение! – Но между нами вправду ничего нет, – Сергей почувствовал себя ничтожеством. Он ведь догадывался, что так будет! Знал, что его родители не верят в дружбу между мужчиной и женщиной. Да и со стороны их отношения с Калерией действительно не были похожи на обычную дружбу: то они спали в одной постели, то вот собрались вместе на море… Всё это как-то слишком. Вот с Изабеллой он только дружил и ничего более. А тут – прямо-таки начальная стадия любовных отношений. – Тогда ты, прости, дурак, каких мало, – разочарованно фыркнул Фёдор Степанович. – Зачем ты привязываешь к себе девочку и даёшь ей пустые надежды? – Отец, не усложняйте. Никаких надежд я ей не даю. – Да, не этому мы с матерью тебя учили! Ты в самом деле не понимаешь, что творишь? Ты сегодня здесь, а завтра тебя днём с огнём не сыщешь! Уедешь к морю и поминай как звали! А бедная девочка будет скучать и страдать. – Ну хватит уже, – Сергей виновато улыбнулся. Ему и так было тяжело, а такими разговорами отец просто резал его без ножа. Наверное, зря он приехал к Оболенским. – Я пойду, проверю, как Лера. – И учти, что такие юные прелестницы надолго в девках не засиживаются. Не ты, так кто-нибудь другой подсуетится. Как бы потом не пришлось локти кусать. Сергей убрал книгу на место и пошёл к подруге, которая после утреннего чая снова перебралась в его комнату. – Лера, как ты себя чувствуешь? – спросил он. Калерия лежала под одеялом, зарывшись лицом в подушку. Её волосы были спутаны, а на щеках ещё полыхал нездоровый румянец. – Лучше, чем вчера. – Но я думаю, что с отъездом нужно повременить, – постановил радетель, положив ладонь на её лоб. – Задержимся здесь ещё на парочку дней. – Хорошо, – согласилась Лера. Ей совсем не хотелось, чтобы всё это заканчивалось. И как она раньше жила без Серёжи? Да и жила ли? Скорее существовала. – Что мне для тебя сделать? Хочешь, почитаю тебе вслух «Путешествия Гулливера»? – Да, – Лера согрелась в одеяле и снова захотела спать. Через пять минут Серёжа уселся на край кровати с увесистой книгой. – Полежишь часик, а потом пойдём чай пить, – сказал он. – Когда человек болеет, ему нужно очень много пить. Ну, я начну. Слушай… Мой отец имел небольшое поместье в Ноттингемшире; я был третий из его пяти сыновей. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, он послал меня в колледж Эмануила в Кембридже, где я пробыл три года, прилежно отдаваясь своим занятиям… *** Лера не заметила, как провалилась в успокаивающую темноту, а проснулась ближе к обеду. Измайлов по-прежнему сидел рядом и читал уже другую книгу. Калерия потянулась и поняла, что превращается в какую-то домашнюю избалованную кошку: только спит, ест и ждёт, когда её ласково почешут за ушком. – Серёж, – позвала она, коснувшись руки друга. – А? – встрепенулся тот. – Доброго денёчка. Как спалось? – Замечательно. У тебя здесь так тепло и комфортно. Чувствую, что выспалась на сутки вперёд. Даже не знаю, что буду ночью делать, – она вновь осмотрелась вокруг и предложила: – Может, сходим на речку? Вода сейчас наверняка как парное молоко. – Нет, тебе нельзя купаться, ты же болеешь! – А я просто ноги у берега намочу. Пойдём, пожалуйста. Мне очень хочется, – Калерия сделала жалобные глаза, и Сергей понял, что если пойдёт ей наперекор, то всю оставшуюся жизнь будет чувствовать себя варваром. Правда, пусть у Лерочки после поездки в памяти отложится хоть что-то, кроме кладбищенских пейзажей и перебранок его родителей. – Хорошо, – кивнул он. – Но ненадолго. Уже через полтора часа они сидели на берегу небольшой, но чистой речки. Дивные ивы купали свои тонкие ветви в кристальной воде, в камышах прятались дикие утята, мимо пролетали быстрые стрекозы, шумно прыгали в рясу лягушки. Калерия прижимала к груди широкополую шляпу, чтобы ту ненароком не унёс проказник-ветер, подставляла личико солнечным лучам и изо всех старалась отгонять от себя мысли о том, что всё это вскоре станет лишь воспоминанием. Сергей сидел рядом, обняв колени, и, судя по всему, тоже был погружён в тяжёлые мысли. – Серёж, – снова обратилась к нему неугомонная девчушка. – Что? – мужчина мирно посмотрел на неё и убрал упавшую на глаза прядь русых волос. – Меня всё-таки разбирает любопытство. На улице жара, я надела ситцевое платье, а ты… – Лер, ты опять за своё? – Да ладно, что ты так реагируешь! Просто это очень странно выглядит. Ты же, наверное, сам изнываешь от духоты и хочешь переодеться во что-нибудь лёгкое. Но тебя что-то сдерживает. Вот я и хочу разузнать, что именно. Это секрет, да? – Никакого секрета. Я уже говорил, что у меня такой стиль. Я долго служил в полиции и так привык к своей неизменной униформе из плотной ткани, что мне до сих пор неловко носить лёгкие рубашки. А ты, смотрю, так и хочешь, чтобы я оголился. – Сергей! Я не знаю, к чему ты клонишь, и, по правде говоря, не желаю знать, – пискнула Калерия и приложила ладони к пылающим щекам. – Будет лучше, если мы сделаем вид, что этой твоей шуточки никогда не было. – Ладно, прости, – усмехнулся Измайлов. По правде говоря, он сказал это нарочно, понадеявшись, что после подруга точно прекратит расспросы. – А можно я искупаюсь? – Нет, ты ещё болеешь. Мы ведь об этом уже разговаривали. Сергей подвинулся ближе к своей юной компаньонке. Та почти ощутила его горячее дыхание на своём лице и совсем растерялась. Она никогда не пыталась избегать его, даже наоборот, но опасалась, как бы ей потом не пожалеть об этом. – «Либо я рехнулась, либо он смотрит на меня так, будто собирается поцеловать», – подумала девушка и поняла, что совершенно не знает, что будет делать, если это всё-таки случится. Кричать и звать на помощь было бы глупо, учитывая, что поблизости не было ни одной живой души. Наверное, она просто упадёт и умрёт прямо у его ног. К счастью, Измайлов сам понял, что позволил себе лишнего, и вернул прежнюю дистанцию. – Что-то ты раскраснелась, – заметил он. – Снова температура поднялась? Пойдём домой. – Ладно, – согласилась Калерия. *** – Она будет жить с нами, – заявил Влад, не отрывая взгляда от своего отражения в зеркале. – Это невозможно! C'est impossible! – эмоционально отозвался Модест и схватился за голову, едва поборов желание рвать на себе волосы и озверело сдирать кожу с висков. – Пап, не вставляй нам палки в колёса, – юнец, не прерывая разговора, густо красил глаза угольно-чёрной подводкой, мало-помалу становясь похожим на панду. – Себя-то вспомни в моём возрасте! Так реагируешь, будто я сказал что-то поистине кошмарное! Мы поселим её на третьем этаже, он почти весь свободен. – Сын, ты режешь меня без ножа! Catastrophe! Голубчик, не нужно! Ну, я прошу! Ты же знаешь, что она мне совсем не нравится! – А мне нравится! Да! – Владик принялся бурно жестикулировать руками и ненароком ткнул себе в глаз кисточкой для нанесения макияжа. – Сука! Ой, прости, пап. Так о чём я? Я люблю эту девушку и хочу жить с ней! Модест сполз с дивана на ковёр и уткнулся лбом в колени. Сын, взглянув на это, понял, что совсем не хочет становиться свидетелем чёрт знает какой по счёту на этой неделе истерики родителя, поэтому поднялся на ноги, выглянул в коридор и позвал Кирилла. Тот появился через пять минут – всё такой же обаятельный, статный и представительный, точно выточенный из слоновой кости. На его плече болталась очень дорогая, но изрядно поеденная молью шуба, а в правой руке тлела настоящая кубинская сигара. – Что здесь творится? – лениво поинтересовался мужчина. – Успокой его, пожалуйста, – попросил Влад, кивнув на страдающего отца. Никольский, ничуть не удивляясь и не ужасаясь, подошёл к старому другу, сел рядом и привычным жестом переложил его поникшее тело на свои колени. Он давным-давно видел в любимом внуке Константина Борисовича нечто такое, что нужно постоянно поддерживать, успокаивать, поднимать с пола, относить на кровать после пьянок, умывать и гладить по волосам. – Ну всё-всё, – зашептал прислужник, прижимая к себе растрёпанную голову молодого господина. – Тише. Тебе совсем скоро станет лучше. Верь мне, мой драгоценный друг. Модест перевёл дыхание. Дрожь во всём теле пошла на убыль, звон в ушах утих. Он поднял на Кирилла взгляд побитой собаки, кивнул ему в знак приветствия и получил в ответ кроткую улыбку. Влад, убедившись, что ситуация под контролем, снова занял своё место у зеркала. – Прости, но тебе не идёт, – усмехнулся Кирилл, обратив внимание на толстый слой подводки под глазами мальчишки. – Ой, всё-то ты знаешь, – фыркнул тот и дёрнул серёжку в своём правом ухе. – Влад, я не ханжа, но тебе в самом деле не идёт. – Вот и я говорю, что не его стиль, – поддакнул Модест и снова уткнулся в плечо Никольского. – Кирилл, представляешь, что этот дурак удумал? – Ой, начинается, – закатил глаза Влад. – Я просто хочу жить со своей любимой девушкой! Модест испустил новый стон, бесцеремонно выхватил у Кирилла сигару и поднёс к своим губам. Пепел посыпался на ковёр, но на это никто не обратил внимания. – С той, которая танцует на сцене в полуголом виде? – догадался Никольский. – Не в полуголом! – возмутился юнец и, нервно распахнув одну из своих шкатулок с аксессуарами, принялся подбирать подходящие к своему сегодняшнему образу браслеты. – Вернее, да, но… Что в этом такого? Это же танцы живота! Их положено исполнять в лифе и юбке! – Алёна этого не вынесет! Её точно хватит удар! – заломил руки Модест. – Прости за вопрос, но на сколько лет она тебя старше? – снова заговорил Кирилл. Он сохранял невозмутимый тон и серьёзное выражение лица только из уважения и симпатии к Модесту. В душе же его разбирал смех. – На четыре года. – Много. Зачем тебе такая старуха? – Но это секрет, поняли? Она думает, что я её ровесник. А что? Папе, значит, можно врать о своём возрасте, а мне – нет? Он – преуменьшает, я – преувеличиваю. Подумаешь! – Что теперь делать?! – взвыл Модест, изо всех сил вцепившись в унизанную драгоценными каменьями шубу лучшего друга. Он, как и прежде, обожал Кирилла. По его мнению, этот мужчина был кладезем всех положительных человеческих качеств и настоящим образцом добродетели. – Кирилл, золотой мой, у меня слабое сердце! Я чувствую, что мне осталось недолго! Я знаю, что ты не хочешь этого, но я точно умру! – Да перестань, – прислужник понизил голос и наклонился к его уху: – Это лишь подростковое увлечение и протест родительским запретам. Через месяц-другой Влад об этой лярве и думать забудет! Я поговорю с Константином Борисовичем, и он не разрешит ему привести её сюда. – К чёрту! C'est terrible! Я пойду в столовую. Мне срочно нужно выпить! – сказал Модест, резко встал и направился к выходу из комнаты. *** В коридоре было неспокойно. Иван и Степан, с огромными глазами и озадаченными лицами, бегали по всем углам. Они были одеты в одинаковые серые длиннополые фраки и чёрные перчатки, отчего Модест сравнил их с Добчинским и Бобчинским из гоголевского «Ревизора» и едва не расхохотался. В столовой и на кухне звенели чайные ложки и блюдца. Девки тоже суетились, будто в усадьбу с минуты на минуту должен был пожаловать король Уэссекса собственной персоной. – А что происходит? – спросил Модест, поймав одну из крестьянок за рукав платья. – К Константину Борисовичу приехал один господин, – ответила та. – Хочет попросить руки его младшей внучки. – Чего? – переспросил молодой дворянин, и в его голове это прозвучало карикатурным сельским «Каво?» – А спросить у самой Калерии, нужен ли он ей, этот господин не хочет? – Модест Владиславович, я просто прислужница. Я ничего не знаю. Модест стиснул кулаки в бессильной злобе и зашёл в столовую. Там за столом сидел дедушка, а рядом с ним – хорошенький юнец лет двадцати. Несмотря на нежный возраст, держался незнакомец очень достойно: не опускал глаза в пол, не кусал губы и не теребил в волнении пуговицы на своём парадном пиджаке. Его физиономия была притуплена от важности момента, руки ровно сложены перед собой, а глаза смотрели прямо и уверенно. Только на крутом чистом лбу поблёскивали капельки пота. – Доброго полудня, – поздоровался Модест. – Внук, где Кирилл? – зло взглянул на него дедушка. – Снова у тебя? – Да, а что? – А то, что он мне нужен здесь! Я не привык принимать гостей без своего доверенного лица! Ладно, я ему вечером всё выскажу. А пока, познакомься, это Владимир Александрович Быков. – Угу, ясно, – буркнул Альберт и направился к шкафчику, в который позавчера спрятал бутылку с остатками вина. – Что за недовольный тон? – Ох, простите, что я не обделался от счастья при виде этого щегла. – Модест! – пожилой дворянин устало прикрыл глаза ладонью и обратился к гостю: – Простите его. Он душевнобольной, что с него взять? Светловолосый красавец плеснул вино в бокал, пригубил и стать ждать, что будет дальше. Слова дедушки его не обидели. Он давно привык к своему «клейму». – Вот, стало быть, – заговорил визитёр мягким голосом. – У вас – товар, а я – купец. – Да ладно, – не смолчал Модест, изящно вертя в длинных пальцах запотевший бокал. – Какой там купец! Максимум – скупщик барахла на блошином рынке. К которому наша Калерия, смею заметить, никаким боком не относится. – Модест! – снова прикрикнул на него родственник. – Я, конечно, всё понимаю… – Ой, скажите спасибо, что здесь нет Владика. Он бы, скорее всего, вовсе зарифмовал высказывание нашего гостя. Как-нибудь вроде: «у купца худой конец». – Немедленно выйди отсюда! Ты слишком похож на своего отца! Что ни слово, то жаба выпадает! – И не подумаю, – фыркнул Модест и, допив вино, сел напротив гостя, который сразу скукожился под взглядом его ртутных глаз. – Уважаемый кем-то Владимир, я вынужден сообщить Вам, что у Калерии уже есть человек, который ей очень нравится. В воздухе моментально повисло такое напряжение, что чуть посуда на столе не треснула. – Какой человек? – спросил хозяин поместья, хотя ответ напрашивался сам собой. – Этот отшельник без роду и племени? Модест, ты смеёшься? – Ничуть, – ответил внук. Да, возможно он не должен был выносить на обсуждение нежную тайну своей любимой младшей сестрёнки, но он привык поступать по ситуации, да и лучше прямо сейчас узнать, что дедушка на самом деле думал о повзрослевшем Сергее и его возможном союзе с Калерией, чем до морковкина заговенья теряться в догадках. – А тогда я смеюсь! – воскликнул дедушка. – Вот я старый дурак, не нужно было отпускать их вдвоём в Москву! – Простите, кто из нас душевнобольной? Я или Вы? Что за истеричная реакция? И что значит «не надо было отпускать»? Дедуль, нравится Вам это или нет, но они взрослые люди и сами вправе решать, что им делать. – Извините, но… – подал голос Владимир, о котором все подзабыли. – Да замолчи, не до тебя сейчас! – отмахнулся зачинщик конфликта и снова вперил взгляд в своего попечителя: – Калерии осенью исполняется восемнадцать лет, если Вы не забыли! – Примечательно, что о своих годах вы все вспоминаете только когда речь заходит о романах и развлечениях. А обычно палец о палец без меня ударить не можете! Гордые? Самостоятельные? Тогда живите за свой счёт! Так нет, только и слышится целыми днями: «Дедушка сделает», «дедушка договорится», «дедушка оплатит». Как будто дедушка вечно жить будет! Я, между прочим, в жизни рубля ни у кого не взял! Модест, учти, меня ещё года на три хватит, не больше! – Вы так уже десять лет говорите! – А ты только и ждёшь… – Всё, – в голосе Модеста прозвучали примирительные нотки. На самом деле он не хотел ссориться с дедушкой. – Давайте успокоимся, иначе разговор перетечёт в скандал. Просто теперь Вы, дедушка, и ты, купец, – снова ехидный взгляд на незваного гостя, – знаете правду. Вот и решайте, что с ней делать. Да, Калерии очень нравится Сергей и, скорее всего, эта симпатия глубоко взаимна. Я вообще склоняюсь к тому, что им стоит вместе съездить к морю. – Долбанный в рот! – воскликнул Константин Борисович так громко и неожиданно, что Модест чуть не подпрыгнул вместе со своим несчастным стулом. – Ты совсем идиот? По всем законам жанра, внук должен был оскорбиться и пойти в атаку, но выражение и интонация попечителя его так позабавили, что он откинул голову назад и расхохотался. Он никогда ранее не слышал, чтобы дедушка так ругался! – Ты кто такой, едрить твою маковку, чтобы подобное заявлять?! – Я всегда принимал активное участие в жизнях своих сестёр. – Вот пока ты там принимал, пентюх разгильдяйный, одна из них на тот свет отправилась, а вторая в какого-то бирюка влюбилась. Склоняется он, посмотрите-ка! Балда стоеросовая! Видел бы твой отец, что ты тут вытворяешь, ужаснулся бы! Дурачина! Просто пень пнём! – Да что такого-то? – Модест помахал на себя ладонями в тщетной попытке остудить раскрасневшееся лицо. – Пусть съездит, отдохнет, посмотрит, как там красиво… – Ты бредишь, внучок?! Как чушка скудоумная себя ведёшь, ей-богу! – Нет, я вполне серьёзно. Мне кажется, Сергею можно доверять. – Ты так буднично об этом говоришь, словно речь идёт не о поезде на море, а о прогулке на соседней улице! Я не могу разговаривать с тем, кто не понимает элементарного! Вот действительно, раненый в голову! Медный лоб! Тюха-матюха! Модест снова прыснул в кулак и затрясся, как от приступа рвоты. – Знаете, я пойду, – засобирался Владимир. В отличие от зачинщика конфликта, он не увидел в словах хозяина дома ничего смешного и задумался, так ли ему нужна Калерия. Если дедушка ругается, как сапожник, наверное, внучка недалеко от него ушла. Зачем ему невоспитанная хамка, да ещё и влюблённая в другого? – Давно пора, – ответствовал Модест и напоследок взглянул на дедушку: – А с Вами мы ещё продолжим разговор. *** – И о чём же ты сейчас пишешь? – Светлана Игоревна выпустила в деревянную миску третье яйцо. – Я сейчас работаю над повестью о сложных отношениях нежной и кроткой девушки-подростка и её властной и холодной матери, – Калерия смешивала в другой миске муку, сухие дрожжи и сахар. – Они часто конфликтуют, но в конце обязательно найдут общий язык. – Надо же! Обычно девушки твоего возраста пишут о любви. А у тебя такая серьёзная тема, конфликт поколений. Прямо Тургенев! – Я ничего не смыслю в любви, – улыбнулась Лера и начала осторожно вливать в смесь тёплое молоко. – Поэтому не могу о ней писать. Светлана Игоревна ненадолго отвлеклась от готовки, подпёрла голову кулаком и снова задержала взгляд на подружке своего сына. Она была очарована этой добрейшей, милейшей и прехорошенькой девочкой. В отличие от своего мужа, который уже воспринимал Калерию исключительно как будущую жену Сергея, она не была уверена, что их связывают какие-то отношения, помимо дружеских, но тайно молилась, чтобы сын принял правильное решение и не упустил эту маленькую звёздочку. – Как вчера сходили на речку? – поинтересовалась женщина. – Хорошо, – Калерия принялась замешивать тесто. – Жаль только, что я не искупалась, потому что ещё не до конца выздоровела. Она хотела спросить у Светланы Игоревны, знает ли та, почему Сергей носит только тёплые и закрытые вещи, но в последний момент передумала. Почему её это так взволновало? Как вобьёт себе что-нибудь в голову, и хоть стой, хоть падай! Вон, Модест рассказывал, что их отец всю свою жизнь носил только длиннополые чёрные фраки и плащи, и домочадцы совершенно нормально к этому относились. У каждого свой стиль. – А твои родственники такие же творческие, как и ты? – снова заговорила Светлана. Она продолжала быть ведущей в их диалоге, стараясь ненавязчиво вовлечь в него Калерию, и узнать что-нибудь новое о её семье. – Да, мой отец писал повести, картины и музыку, а ещё играл в театре, мама сочиняла белые стихи, старшая сестра была довольно известной в Москве художницей и мемуаристкой, а брат и дедушка – просто очень начитанные и грамотные люди. – Какая замечательная семья! – Светлана Игоревна, у меня тесто к рукам липнет, – сообщила девушка, опасаясь более личных вопросов. Ей совсем не хотелось рассказывать, от чего умерли её родители и сестра. – Ох, деточка, муки побольше сыпь! Они обе не сразу обратили внимание на зашедшего на кухню Сергея. Лишь галантное покашливание заставило их повернуть головы. – О, сыночек, а мы тесто на булочки замешиваем, – расплылась в улыбке Светлана Игоревна. – Что за ерунда? – недовольно спросил Сергей, и Калерия едва не выронила из рук пакет с мукой. – Мам, Лера приехала отдыхать, а не торчать на кухне. К тому же, она плохо себя чувствует. Пожалуйста, оставь её в покое. – Нет-нет, со мной уже всё в порядке! – залепетала Лера. – Жара нет, горло не болит. Не могу же я целыми днями лежать и ничего не делать! – Лера, не спорь со мной, пожалуйста, – тон Измайлова оставался очень строгим. Калерия подумала, что ещё ни разу не видела его в таком настроении. Но почему он так отреагировал? Как будто они тут со Светланой Игоревной не булочки пекли, а смертельный яд изготавливали! – Я взял тебя сюда под свою личную ответственность. Если ты приедешь обратно с температурой и насморком, твой дедушка мне голову оторвёт. – Сынок, ты очень некрасиво себя ведёшь, – возмутилась хозяйка дома. – Не ругайтесь, – улыбнулась Калерия. – Если Сергей считает, что для меня так будет лучше, я пойду прилягу. Из кухни девушка уходила, едва сдерживая слёзы. Она не могла понять, в чём провинилась. Может, Серёжа не хотел, чтобы она сближалась с его мамой? Может, ему надоело её присутствие в доме? Да, скорее всего, так и есть. Он хотел провести долгожданный отдых в своё удовольствие рядом с близкими людьми, а тут какая-то девчонка прицепилась, как банный лист к одному месту! То плакала, то болела, то врывалась в его комнату без разрешения, то задавала глупые вопросы. Кому такое понравится? Эти мысли оказались слишком губительны. Дойдя до «своей» комнаты, бедняжка сразу упала на кровать и всхлипнула. Тем временем на кухне Сергей отчитывал недоумевающую мать: – Мам, если ты с первого раза не уяснила, я повторю. Калерия – моя подруга. Под-ру-га, понимаешь? Не жена, не невеста, не любовница, а просто свояченица моего покойного товарища. Тебе не стоит находить с ней общий язык и расспрашивать её о семье. Это всё – лишнее, потому что она очень скоро уедет и вряд ли когда-либо ещё здесь появится. – Сынок, но мы же просто… – Можно я договорю? – с нажимом спросил Измайлов и, получив в ответ утвердительный кивок, продолжил: – Ты ставишь её в неловкое положение. Из-за твоего поведения она может подумать, что я имею на неё виды, а мне это ни к чему. – Неужели она тебе совсем не нравится? – на свой страх и риск спросила Светлана Игоревна. Ей с трудом верилось, что мужчина, особенно такой взрослый и умный, как её сын, станет приводить в родительский дом, лечить и оберегать девушку, к которой не испытывает ни малейшей симпатии. – Нравится, не нравится… Какая разница? Зачем это обсуждать? Калерия намного младше меня, да ещё из знатной семьи и с детства привыкла к лучшему. Её дедушка точно будет против нашего союза. Возможно, он уже подобрал для неё богатого и красивого жениха, а может, она сама влюблена в какого-нибудь юношу из своего города. Моё дело – доставить её обратно в Петербург здоровой и невредимой, – и, прежде чем уйти, Сергей прошептал себе под нос: – Лучше бы я не приезжал в эту треклятую Москву! *** Ночью Сергей лежал на кровати и долго смотрел в стену. Уснуть не получалось, и он знал, почему. Во-первых, его не отпускал стыд за то, что он почти накричал на мать. А во-вторых, рядом не было Леры. Ему слишком понравилось засыпать с ней. Закрывать глаза и слушать размеренное дыхание рядом, зарываться в одеяло, как в кокон, и вдыхать аромат чужих волос. Даже сны, когда под боком лежала Лерочка, ему снились совсем другие: спокойные, приятные, сладкие. А на маяке, после долгих месяцев полного одиночества, он, иной раз, погружаясь во тьму, видел то виселицу, то зёв распахнутого окна, поглощающий штору и тут же выплёвывающий её обратно. После таких ночей утром он был особенно разбитым и больным, и, делая себе травяной чай или открывая очередную книгу, почти плевался от своей заброшенности и ненужности. Но самыми горькими были сновидения с участием Дмитрия Сергеевича. В одном из них старший товарищ явился к нему, чтобы сказать: «Здравствуй, Серёжа, помнишь меня? Ты так повзрослел, совсем и не узнать. Я очень скучаю по тебе и надеюсь, что ты сберёг теплоту своей души, и всё так же искренне радуешься шоколадным конфетам и зимним праздникам. Я, по крайней мере, запомнил тебя таким». И как после этого не верить в загробный мир и не рыдать навзрыд, хватаясь за сердце? Но сейчас Сергей встал, чтобы пойти к Лере и уговорить её в последний раз лечь с ним. Ей ведь и самой так будет лучше. Он уже понял, что она боится темноты и одиночества, а сегодня ещё и на улице гроза разыгралась. Измайлов дошёл до нужной комнаты, открыл дверь и сразу услышал тихие всхлипы. – Лера? – прошептал он. – Не бойся, это я. Что случилось? Почему ты плачешь? Почему-то Калерии подумалось, что он прекрасно знал ответ на свой вопрос, но не хотел даже думать об этом. А ей надоело отмалчиваться. В какой-то момент ей всё надоело. Лера дождалась, пока Серёжа сядет рядом, решительно подняла голову и выпалила на одном дыхании, ещё не до конца поверив в свою смелость: – Я не хочу с тобой расставаться. Измайлов приподнял уголки губ в подобии улыбки, а Калерия, сию секунду поняв, что натворила, захотела провалиться сквозь землю, чтобы никогда не вернуться обратно. Святые угодники! Вот правильно говорят: «Язык мой враг мой!» Её сердце заколотилось так сильно, что едва не пробило грудную клетку, щёки загорелись адским пламенем. – Прости, – попросила она, стараясь держать голос на ровной ноте. – Это глупость. Забудь. – Знаешь, я тоже к тебе привык, – сказал Сергей, заранее приготовившись к тому, что Лера, возможно, обидится. Конечно, она, юная, наивная, поэтичная и романтичная, хотела бы услышать от него что-нибудь более трогательное. – Но ничего не поделаешь, мне скоро нужно будет вернуться на работу. Я всё ещё могу поговорить с Константином Борисовичем и ненадолго взять тебя собой, но… – он вдруг замолчал, – потом прощаться нам будет ещё тяжелее. – Почему жизнь такая сложная? Почему постоянно нужно что-то решать, волноваться, в чём-то себе отказывать и плакать? – Пойдём в мою комнату и немного поспим? – предложил Измайлов, оставив без ответа вопрос подруги. Сейчас он не был способен на философские размышления. – А ты уверен, что хочешь лечь со мной? Я тебя не смущаю? – Нет, что ты. Наоборот, мне с тобой очень уютно. – Хорошо, – неуверенно согласилась Калерия. Она ещё не могла заставить себя не думать о странном поведении Сергея утром. Тогда всё указывало на то, что она ему надоела, а теперь он сам искал её общества и тепла. Ерунда какая-то! Ну и ладно. В конце концов, они скоро разойдутся, как в море корабли, и все вопросы останутся в прошлом. А пока она позволит себе провести ещё чуточку времени с любимым человеком. *** – Хоть убейте, но я не могу понять, что плохого в этой поездке, – взмахнул руками Модест и закурил уже десятую папиросу. Сегодня он вообще только курил и ничего более не делал. Как, собственно, и во все другие дни. – Объясните, в чём именно дело? – Модест, ради всего святого, хватит дымить! – взмолился Константин Борисович. – И я тебе уже сто раз всё объяснял. Не моя проблема, что ты меня никогда не слушаешь. – Константин Борисович, – заговорил Сергей, который вот уже десять минут сидел за столом, точно манекен, глядя на колыхающуюся занавеску и не двигаясь ни одной частью тела. – Я понимаю, что Вы мне не доверяете, но… – Перестаньте! – перебил его петербургский господин. – Как друг семьи и гость нашего дома Вы мне очень даже симпатичны, но как… – он запнулся, подбирая подходящее слово, – кавалер моей младшей внучки, простите, нет. Главным образом, из-за Вашего возраста и затворнического образа жизни. – Как Вам не стыдно?! – почти закричал Модест. – Вы ведь прекрасно знаете, из-за чего Сергей закрылся от всех и вся. Не дай бог никому оказаться на его месте! – Спасибо, Модест Владиславович, – кротко поблагодарил своего неожиданного соратника бывший жандарм и снова обратился к хозяину поместья: – Константин Борисович, мы с Калерией подружились только потому, что она – сестра Изабеллы, жены моего героически погибшего товарища. Если бы Дмитрий Сергеевич оставил после себя детей, я бы и о них заботился. Мне очень дорого всё, что с ним связано. И когда Калерия сказала, что хочет на море, я понял, что должен исполнить её желание, – при этих словах Сергея не отпускало противное ощущение, что он нагло врал. Лера нравилась ему не только потому, что она была близка с Ильиным, но и потому, что она – чудесная, добрая, красивая и нежная девушка. Но признаться в этом Константину Борисовичу было всё равно что добровольно ступить на эшафот, поэтому он продолжил: – Я её обожаю, да! И готов хоть до конца своей жизни оказывать ей разного рода помощь и поддержку. Но как женщину не воспринимаю. – Сергей, не смешите меня, пожалуйста, – махнул рукой слушатель. В его глазах можно было прочесть фразу: «Расскажи ослу, у него уши подлиннее». – Я прожил довольно долгую жизнь, и уж точно могу отличить дружескую симпатию от любовной. Он был даже благодарен внуку за то, что тот мало-мальски подготовил его к возможному разговору об отъезде Калерии. Если бы он абсолютно ничего об этом не знал и не слышал, то сегодня, наверное, отправил бы Измайлова к чёртовой матери сразу после его фразы «Константин Борисович, можно я ненадолго возьму Леру с собой на море?» – Дедушка, да почему Вы такой?! – взвыл Модест и уронил голову на стол, заставив всех присутствующих вздрогнуть. – Ну нравятся они друг другу, и что? Это святотатство, преступление? Да может быть эта история станет самым светлым и приятным воспоминанием для нашей Калерии! Зачем Вы отбираете счастье у собственной внучки?! Вам радоваться нужно, что всё так сложилось! Что она заинтересовалась странным, нелюдимым, но порядочным и добрым человеком, а не каким-нибудь проходимцем, который бы просто воспользовался её доверием и ушёл в закат. Не перекрывайте ей кислород, будьте человеком! Не устраивайте судилищ и семейных советов, не читайте нотаций! Позвольте ей дышать и слушать своё сердце! Она ведь уже совсем взрослая! У нашей мамы в её возрасте была маленькая Белочка. Хотите сказать, мама не была счастлива? Ошиблась с выбором или жалела о своём раннем замужестве? Да никогда! Помимо Сергея, Константина Борисовича и Модеста, на «судилище» присутствовали и другие члены семьи: кивающая головой после каждого слова мужа Алёна, саркастично улыбающийся и то и дело дёргающий себя за серёжку в правом ухе Влад, уплетающая печенья Лиза и с гордостью поглядывающий на своего младшего друга Кирилл. Что до Калерии, то она была отправлена в свою комнату до вынесения окончательного вердикта. Все собравшиеся молчали и не показывали особого интереса к происходящему, и лишь Никольский, дослушав монолог Модеста, решился высказаться: – Действительно, Константин Борисович. Неужели Вам мало искалеченных судеб? Своего внука Вы заперли в четырёх стенах и почти превратили в растение. Роза это или укроп – значения не имеет, суть одна – растение, – мужчина тут же столкнулся с гневными взглядами Модеста, Алёны и их детей, но осторожно подмигнул им: всё, мол, в порядке, я сказал это, чтобы отрезвить Константина Борисовича. А Сергей подумал, что Кирилл имеет здесь большое влияние. Обычный прислужник точно бы не позволил себе так отзываться о господском внуке. – Меня навсегда разлучили с Натальей… – Да ты мне осточертел со своей Натальей! – отплюнулся пожилой аристократ. – Я тебя не держал, мог бы отправляться вместе с ней на все четыре стороны! Я бы вам даже домик и клочок земли выделил! Ты сам принял иное решение! – Я остался в имении из-за Модеста. И Вы это прекрасно знаете. Мы очень привязаны друг к другу, – ответил Кирилл и подошёл ближе к Модесту. – Я это очень ценю, – одними губами прошептал тот, но тут же снова возвысил голос: – Давайте вернёмся к главной теме. – Да пойми, что это просто-напросто неприлично! – лицо Константина побледнело, губы подобрались. – Мы живём не в закрытом пространстве! Не под бумажным колпаком! У нас довольно известная в Петербурге и за его пределами семья, наша фамилия у всех на слуху. Что обо мне подумают друзья, когда узнают, что моя совсем ещё юная внучка уехала со взрослым мужчиной за тридевять земель? – Ну да, всё правильно, – неожиданно для всех постановил Модест и сопроводил свою реплику коротким вздохом. – Не нужно ей никуда ехать. А то, что у девочки мечта не сбудется, – ничего страшного, переживёт. Это жизнь, в ней ещё много всякого дерьма будет. Пусть с юности привыкает. Правда, дедушка? – Кирилл, опасаясь новой истерики соратника, тронул его за плечо, но Модест раздражённо дёрнулся. – В конце концов, с чего вдруг у Калерии судьба должна быть лучше, чем у всех нас? Мы постоянно сидим в красивом доме, одетые в красивые наряды, никого и ничего не видим, и умрём в этом самом доме, в заграничных пиджаках и лакированных туфлях, и она пусть не отделяется от коллектива. А то ишь ты! Вкус жизни ей захотелось почувствовать! Какая наглость! Вон, пусть книжки до старости читает: там и любовь, и море, и приключения. Да, будет несчастной, нелюдимой, с кучей нервных расстройств. Но зато дедушка и его друзья останутся довольны. – Модест, ты утрируешь, – уже дружелюбнее промолвил попечитель. – Я не против, чтобы у Калерии были приключения, друзья и любовь. Но не так рано и неожиданно, понимаешь? Мы ведь даже не успели как следует узнать Сергея… – Ему доверяли Дмитрий Сергеевич и Изабелла. По-моему, данный факт как нельзя лучше говорит, что перед нами – самый что ни на есть надёжный человек, – Модест снова закурил и почувствовал лёгкое головокружение. – «Попозже!» Да если она в юности упустит социализацию, то и в дальнейшем сможет общаться только в своих кругах! Вы не помните, что произошло с Беллой? Тоже сидела в четырёх стенах, света белого не видела, над книгами и картинами корпела, пока рассудком не подвинулась. – «Ай да Модесточка, – мысленно восхитилась своим супругом Алёна. – Каждое слово – не в бровь, а в глаз! Горжусь!» – А я согласен с прадедушкой, – вдруг совсем неожиданно протянул Владик, и молодой отец поперхнулся дымом. – Нечего Калерии по морям кататься, как куртизанке какой-то. – Владик, солнышко моё, – сразу улыбнулся Константин Борисович. – У тебя сегодня такой красивый макияж. Тут уж настала очередь Кирилла смеяться. Дело в том, что он слышал, как вчера господин сказал, что у «Влада такая чернота под глазами, что можно подумать, в него демон вселился. Нужно ему тактично намекнуть, чтобы он так не красился». – Дедушка, какой Вы наивный, – закатил глаза Модест. – Он подлизывается к Вам, потому что хочет получить разрешение на совместное проживание со своей девицей. – Это неправда! – выкрикнул дерзкий юнец и сцепил кулаки под столом. Он надеялся отложить этот неприятный, но важный разговор ещё на неделю. – С той, которая на сцене бюстом трясёт? – уточнил Константин. – Она просто занимается танцами живота! – вскричал правнук. Кирилл сложил руки на груди и стал ждать дальнейшего развития событий. Вид у него был, как у любопытного ребёнка, которому родители разрешили залезть на чердак и покопаться в хранящемся там барахле. – «На месте Влада я бы не приводил свою невестушку к столь молодому и красивому отцу, – подумал он. – Как бы чего дурного не вышло». – Не имение, а вертеп срамоты! – вздохнул пожилой дворянин. – Ладно, эту тему мы вынесем на обсуждение в другой раз. А пока нам нужно решить, что делать с Калерией и Сергеем. Раз мы сами не справляемся, я объявлю общий сбор. Пусть все жители усадьбы выскажут своё мнение. – Дедушка! – Альберт вдруг почувствовал такой резкий упадок сил, что едва не свалился со стула, как мешок с удобрениями. – Вы доводите ситуацию до абсурда! Это дело только Калерии и Сергея, с какой радости за них будут принимать решение какие-то прислужники?! – Модест Владиславович, не нужно, – вмешался Измайлов. Хотя ему всё это тоже не нравилось. Он надеялся на непринуждённую беседу в узком кругу, а оказался на каком-то императорском суде. – Не злите дедушку. Он глава семьи, и ему виднее, как поступать. Через полчаса в коридоре собрались почти все обитатели имения, за исключением тех, кто были заняты важными делами. А ещё через час Кирилл заглянул в комнату Калерии и приказал ей спуститься к дедушке. За это время бедняжка чуть не сошла с ума. Она неоднократно выходила из своего укрытия, но, услышав внизу спорящие голоса домочадцев, убегала обратно с чувством, будто по ней стреляли, но пока промазывали. Её голову настойчиво долбили мысли о том, что она подставила Сергея. Из-за своей глупой прихоти заставила такого хорошего человека выслушивать дурацкие нотации и пошлые подозрения! А если этим она навсегда отвратила его от себя? Вот приедет он в следующий раз в Петербург и даже не заглянет в усадьбу! Калерия вышла в коридор с широко распахнутыми глазами, приоткрытым ртом и каплями пота на лбу. И даже улыбки на лицах Модеста, Алёны и самого Измайлова её не успокоили. – Дорогая внучка, – начал Константин Борисович. – Мы посоветовались и приняли решение. Да, не все с этим решением согласны. Но будем отталкиваться от мнения большинства. Ты можешь поехать с Сергеем к морю. – Правда? – переспросила Калерия. – Да. Но, пожалуйста, веди себя прилично. Ты понимаешь, что я имею в виду? – Дедушка! – цыкнул Модест. Он сам почти не сомневался, что там, на свежем воздухе, среди романтичных морских пейзажей, у его сестры и бывшего бравого жандарма точно «что-то будет», но не видел в этом ничего дурного. – Константин Борисович, зачем Вы смущаете свою внучку? – осуждающе взглянул на господина Измайлов. – Мы ведь уже всё обсудили. – Спасибо, – прошептала Лера. – Давай, обнимай брата, – улыбнулся Модест. И счастливица тут же повисла у него на шее. – Да осторожнее, я чуть не упал! Спасибо, сестричка, в карман не положишь. С тебя причитается. – Модесточка! – шикнула Алёна. – Да шучу я! – Ну что, Лера, собирай вещи, – дал указание Сергей, стараясь сохранять спокойствие. – Завтра утром поедем, чтобы время зря не терять. При самых удачных раскладах нам придётся провести в пути всего пару дней. *** И вот совсем скоро Калерия увидела Баренцево море. В пути она думала, что несказанно обрадуется этому бескрайнему великолепию, но сейчас ей почему-то стало очень горько; всем существом горько! Она даже хотела расплакаться, но не смогла этого сделать, только пошатывалась и кусала губы. Девушка была не в силах сформулировать ни одной мысли, не знала, что произошло, но внутри у неё всё болело, свербело и ныло. Она молилась, чтобы Сергей не начал задавать ей вопросов, и тот, кажется, всё понял. Он отпустил с миром мужчину, заменявшего его на маяке в прошедшие две недели, расцеловал в уши и загривок своего пса, привёл себя в порядок, проверил все механические аппараты, протёр пыль, перестелил постель и лёг отдыхать. Гостья подошла к нему лишь через час – очень медленно, осторожно, спотыкаясь. После села на край кровати и невидящим взором уставилась в стену. – Что ты? Оробела? Испугалась? – поинтересовался мужчина. – Не знаю, – искренне ответила девушка. – Со мной словно произошло что-то удивительное. Плохое или хорошее – пока не могу сказать. Но такое запредельное и волнующее! – У меня здесь припасены книги, шахматы, карты и карандаши. Больше ничего интересного, – виновато улыбнулся Измайлов. – Да и вкусного ничего нет, кроме тех сладостей, что мы взяли с собой из Петербурга. – Разве тебе здесь не скучно? – прошептала Лера, бегая взглядом по письменному столу с разложенными на нём книгами и бумагами, покосившейся прикроватной тумбочке, старенькой масляной лампе, шкафчику с распахнувшейся дверцей и аккуратным кипам одежды. Казалось бы, она должна наслаждаться своим счастьем, неторопливо располагаться, зная, что проведёт несколько дней наедине с самым лучшим на свете человеком и сможет поговорить с ним о чём угодно, но её всё ещё не отпускала странная грусть. У неё появилось ощущение, что она оказалась в каком-то отдельном мирке, где дальше вышеупомянутых стола и тумбочки ничего не существовало. Тоскливо! Жутко тоскливо! И не по самой себе, а по Серёже. – В первое время бывало, – ответил Сергей. – Я часто вставал среди ночи, выходил на берег и без всякой мысли по несколько часов не отводил взгляда от расстилающейся передо мной дали. Вглядывался в море, в небо, иногда ещё в далёкие корабли, с такого расстояние кажущиеся чёрными точками… Вспоминал прошлую жизнь, но память в ночи возвращалась лишь в виде обрывков, которые мне никак не удавалось собрать воедино. А потом ничего, привык. Слушательница вся задрожала, а рассказчик продолжил: – Днём воспоминания приходили охотнее, но я готов был бежать от них на край света. Хотя я, кажется, и так на краю. При мыслях о службе и Дмитрии Сергеевиче я сразу начинал плакать. Плакал горько, тяжело, долго, хватаясь за сердце; до тех пор, пока не приходило время браться за работу и давать сигнал проходящему мимо судну или проверять исправность всех механизмов. Этому я, кстати, учился не один год. Меня вообще поначалу сюда брать не хотели. Пошли на уступки лишь потому, что желающих работать в таких условиях совсем немного. Калерия не могла понять одного – как Серёжа не сошёл с ума? Это ведь ужас! Каждый день засыпать и просыпаться с болью, заниматься одними и теми же делами и не видеть рядом с собой никого, кроме собаки. Она не решилась что-то ответить, потому что понимала, что все её слова будут глупыми, мелкими, незначительными. Да и вся она, со своими платьицами, сочинениями, благоговейными вздохами и типично-подростковыми проблемами, – несуразная и пустая. Такому человеку, как Серёжа, даже стоять рядом с ней должно быть совестно. – А тебе-то самой не скучно в усадьбе? – вдруг перевёл тему Измайлов, потрепав по голове подошедшего к нему Филю. – Прости, но я так посмотрел… У вас никто ничего не делает. Утром все встают – идут чай пить, за чаем говорят о том, что подадут на обед, после то гуляют в саду, то ведут бестолковые беседы, а уже отобедав, принимаются думать, когда ужин. Дмитрий Сергеевич ужаснулся бы, увидев всё это. Он бы и дня в такой праздности не провёл! – Так это, кажется, везде так, – робко заметила Калерия. – Но я вот сочинительством занимаюсь. Иногда даже в выходные встаю чуть свет и сразу сажусь за письменный стол. – И Константин Борисович… С ним так тяжело общаться! Он говорит очень много и скучно. Из каждого его монолога, дай бог, две-три фразы дельные, а остальные – сплошная вода. Вот я спросил у него дозволения взять тебя с собой, надеялся услышать однозначный ответ: да или нет, а он устроил какой-то судебный процесс. Всегда ли он так? И не устаёшь ты от него? – Да что он, – в голосе Калерии послышались нотки обиды, и Сергей мысленно обругал себя свиньёй. Зачем он так отозвался о её родном дедушке? – Пожилой человек… Ему нужно что-то говорить, да и пусть себе болтает. Я стараюсь мимо ушей пропускать. Смотрю на него, а думаю о своём. Догадываюсь, что и Модест так делает. А ты не хочешь искупаться? – Баренцево море не очень-то подходит для купания. Вода в нём куда холоднее, чем на юге, – Сергей удивился, что гостья этого не знала, но виду не подал. – Чаще всего отдыхающие лишь загорают и наслаждаются видами с берега. Но если тебе очень хочется, можешь окунуться. В конце концов, лекарства на случай простуды у меня есть. – Нет, я передумала, – улыбнулась Лера. – Давай лучше поиграем в шахматы. Только я ещё не все ходы выучила. Научишь меня? *** Ночью Калерия долго не могла уснуть. Во-первых, ей было холодно, а во-вторых, одиноко. Только теперь она поняла, как много тепла и уюта могли давать друг другу люди, просто лёжа в обнимку. Промучившись полтора часа, девушка наконец-то забылась беспокойным сном, но вскоре снова открыла глаза. Пространство вокруг заливал лунный свет, и она поняла, что до рассвета ещё очень далеко. Бедняжку колотила дрожь. Вот что значит, нестабильная погода и высокая скорость ветра! И почему Серёжа не стал смотрителем маяка какого-нибудь более тёплого моря? Стоп, Серёжа… Калерия кинула взгляд на лежащий на полу матрас. Он пустовал. Теперь девушке стало не только холодно и одиноко, но и очень страшно. Она завернулась в одеяло, встала с постели и, с трудом ориентируясь в темноте, всё-таки смогла покинуть маяк. – «Куда ты пошла? – снова возмутился внутренний голос. – Зачем? Положили спать – лежи! Нечего искать приключения!» Но Калерия к нему не прислушалась. Ей вдруг особенно сильно захотелось оказаться рядом с Серёжей; прикоснуться к нему, обнять, поговорить. Она даже подумала, что если не сделает этого сию секунду, то непременно сойдёт с ума. Измайлов сидел на берегу моря и что-то задумчиво чертил палочкой на земле. Лера сделала ещё один шаг вперёд, и под её туфелькой хрустнула сухая ветка. Сергей моментально вскочил, завертел головой по сторонам и расслабленно улыбнулся, заметив свою юную подружку. – Почему ты не спишь? – спросил он. – Тяжело заснуть на новом месте? – Я замёрзла. – Ох, бедная! Иди ко мне. Путаясь в одеяле и ночной рубашке, Калерия пошла к возлюбленному и вскоре села рядом. Тот обнял её одной рукой и прижал к себе. Девушке стало теплее, она умиротворённо улыбнулась и совсем некстати подумала: «Хоть бы не лопнуть от счастья!», отчего её тут же разобрал смех. – Над чем ты смеёшься? – полюбопытствовал Сергей. – Это я так. Не бери в голову. Как же тут красиво! Ночная мгла окутала бушующее море чёрным плащом с маленькими веснушками звёзд. Лёгкие волны изредка соприкасались с берегом, наполняя сердца и души наблюдателей чем-то таинственным, величественным и свободным. – Серёжа, – прошептала Калерия. – Знаешь, если я вдруг умру, я хочу, чтобы ты знал, – ветер коснулся её голых коленей под развевающейся сорочкой и пошевелил светлые волосы, – сегодняшний день был самым счастливым в моей жизни. Ты даже не представляешь, как я благодарна тебе за то, что ты вновь появился в моей жизни. Ты пролил свет на все мои мысли, нарисовал на моём лице улыбку, разбудил тихую радость в моём сердце. – Я… – Сергей немало смутился. Ему никто никогда не говорил подобного. – Мне очень приятно это слышать. Спасибо, Лера. Над водной гладью, словно белый парусник, пролетела чайка. Юной барышне снова захотелось расплакаться, но уже не от грусти, а от захватывающей дух безграничности и красоты. Отовсюду веяло ароматами свежести, водорослей и соли, и когда Калерия провела языком по своим губам, то тоже почувствовала на них солёный привкус. – Мне очень жаль, что ты так одинок, – произнесла девушка. – Уже нет, – ответил Сергей и положил ладонь на её щёку. Калерия подняла на него удивлённый взгляд, но не отстранилась. Мужчина слегка наклонился и притянул её к себе, оставив между лицами несколько сантиметров. Сократить расстояние должна была Лера, ибо смущать и принуждать её он не хотел. – «Что он задумал? – начала бешено соображать Калерия. – Неужели… Нет-нет! Я не смогу! Я не умею! Я свалюсь на землю и умру прямо у его ног! Я пообещала дедушке вести себя прилично! Я не желаю… Я…» – но всё же подалась вперёд и неуверенно коснулась своими губами чужих губ. В тот же миг во всём её теле разлилось тепло. Уже ставший родным запах прохлады, песка и какой-то синевы и мощи, передать который словами было очень сложно, при вдохе опьянил разум не хуже крепкого вина. Светлая щетина Серёжи совсем не кололась, даже наоборот, мягко соприкасалась с её нежной кожей. В голове у Калерии крутились мысли о том, что в эту самую секунду она целовалась с самым добрым, сильным, героическим и привлекательным человеком на свете, что они дышали одним воздухом на двоих, что его ладони гладили её волосы, спину, плечи… Это было не просто приятно. Это было слиш-ком для неискушённой юной гимназистки. Она едва не лишилась чувств. – Знаешь, какая ты красивая, – прошептал Сергей, распахнув веки и увидев перед собой разрумянившееся девичье личико. – Подожди, – пролепетала Калерия, держась за его плечо, как за единственную точку опоры поблизости. – Не продолжай… Не сейчас… – Хорошо, – кивнул Измайлов. – Хочешь, я отнесу тебя на маяк на руках? – Нет, что ты… – запротестовала Лера. Она буквально сходила с ума и не знала, куда себя деть. Боже, пусть он на неё не смотрит, пожалуйста! Она не вынесет, нет, вот-вот погибнет в самом расцвете сил! Господи, как пылали её уши и щёки! – Ты всё равно не сможешь дойти туда на своих ногах. Тебя пошатывает. – Всё в порядке, это просто морской воздух… Он на меня так подействовал, – бедняжка закрыла лицо ладонями. Какая же она дурочка! Ну почему она не могла вести себя нормально?! – Не смотри на меня, ради всего святого, не смотри, – зашептала она, но Сергей уже подхватил её на руки и понёс на маяк по освещенной лунным светом извилистой дорожке. *** Калерия проснулась с первыми лучами солнца. Они пробивались сквозь тонкие и пыльные занавески и отпечатывали кружевные узоры на её лице. И зачем Серёжа повесил эту нелепость на окно? Самого Измайлова снова не было рядом. Вспомнив всё, что произошло вчера, Лера пришла в сильнейшее замешательство. Она почувствовала, что предала что-то внутри себя, совершила очень нехороший поступок. Да, дальше поцелуя дело не зашло, но… Да какая разница! Начало уже положено. Как она позволила себе поцеловать Серёжу? Почему в ту секунду не подумала о том, что будет чувствовать на следующий день и как посмотрит ему в глаза? Какой же идиоткой нужно быть, чтобы целоваться и шептать бог знает что человеку, который ей даже ничего не обещал?! – С меня хватит! – Лера стиснула зубы, встала с кровати и подошла к сумке со своими вещами. – Сегодня же вернусь домой! Иначе окончательно опущусь. Ещё не хватало в подоле принести! Дедушка меня тогда сразу из усадьбы выгонит, пойду на свалку жить. Как раз попаду в свою стихию. Настоящий позор семьи! Однако до того, как она придумала, какими ещё словами себя обозвать, на маяке появился Сергей. В руках у него было полное ведро трески и немного креветок. – Доброе утро, – его весёлый голос эхом разлился по помещению, а Калерия представила себя со стороны: раскрасневшуюся, злую, с сумкой в руках, и снова захотела провалиться сквозь землю. – Проголодалась? Подожди немного, я приготовлю завтрак. Как ты, наверное, догадалась, он будет из рыбы. Обед и ужин – кстати, тоже. Что поделать, когда живёшь рядом с настоящей рыбной сокровищницей России. А ты куда-то собралась? – Я? – переспросила девушка и опустила сумку на пол. – Нет. Просто хотела переодеться. Кого она пыталась обмануть? Всё, чёрт возьми! Она пропала. Окончательно и бесповоротно. У неё уже не было своей воли. И добровольно она от него никуда не денется. – Да, конечно. Я сейчас выйду. Я уж испугался, что ты решила уехать. – Когда ты успел сходить на рыбалку? Ведь сейчас только шесть утра. Ты вообще спал? – Немного, – уклончиво ответил Сергей. Три часа сна почти сделали из него овощ, но он изо всех сил старался этого не показывать. – Я высплюсь вечером, если ты не будешь против. А сейчас пойду чистить и жарить рыбку. – Тебе помочь? – спросила Калерия, мысленно молясь, чтобы он отказался. Она не только не умела чистить рыбу, но и никогда ранее не видела её в свежем виде. Дедушка обычно покупал уже полностью очищенное и съедобное рыбное филе. – Нет, что ты. Ты же гостья, – Измайлов одарил её новой улыбкой. – Отдыхай. – «Что ж, если он не говорит о том, что между нами произошло, значит, не считает нужным, – подумала Калерия. – А я слишком горда, чтобы поднимать эту тему первой». Она двинулась к стулу, на спинке которого висело её шифоновое платье, но Сергей вдруг взял её за руку и потянул на себя. Их лица снова оказались слишком близко друг к другу, и мысли юной леди запутались. Положив свободную ладонь на чужое плечо, она позволила себе раствориться в утреннем поцелуе, не менее бодрящем, чем чашка чёрного кофе без молока. Чего уж теперь. Сгорел сарай – гори и хата. – Ладно, я пойду, – хрипло прошептал Сергей, когда они наконец-то оторвались друг от друга. – Не буду мешать тебе переодеваться. – Серёж, а можно спросить? – промолвила Калерия и, не дожидаясь ответа, указала рукой на два портрета на стене. Вчера она не обратила на них внимания, а сегодня заинтересовалась. – Кто это? – Это, – он кивнул на первый портрет, – Константин Станюкович. Русский писатель, пишущий о жизни военно-морского флота. А это, – кивок на второй портрет, – Томас Рид, шотландский философ, автор произведения «Исследование человеческого ума на принципах здравого смысла». – О втором я слышала. Кажется, даже что-то читала. Но не запомнила, как он выглядит. А расскажешь о них подробнее? – Давай потом, это долго. Да и сегодня не лучший день, чтобы здесь всё рассматривать, – Сергей понуро усмехнулся. – Я ещё не успел убраться. Даже стыдно. – Во-первых, здесь не такой уж беспорядок. А во-вторых, так даже интереснее. Я не люблю идеальную чистоту. В ней нет ощущения уюта и жизни. Калерия готова была часами слушать Серёжу и задавать ему вопросы. Всё, что связано с ним, казалось ей увлекательным, важным, дорогим. – Может быть, ты и права, – засмеялся Измайлов и приподнял её над полом. Уже через полтора часа они сидели за столом и ели жареную треску в мучной панировке и варёных креветок в кисло-сладком соусе. Филя крутился рядом и получал лучшие куски со стола. Калерия думала о том, что впереди у них целый день, и они будут гулять по берегу моря, смеяться, играть в шахматы, и ей становилось трудно дышать от такого абсолютнейшего счастья. Даже беспокойство по поводу того, что они так и не поговорили о том, что их отношения перешли на новую ступень, куда-то подевалось. Лучше жить здесь и сейчас и сосредоточиться на хорошем. – Серёжа, а можно задать тебе личный вопрос? – Конечно. – Сколько у тебя было женщин? – Ну, как тебе сказать… Двадцать шесть. – П-правда? – неверяще переспросила Калерия и побледнела на глазах. Теперь понятно, почему он так хорошо целуется! Хотя, боже, ей и сравнивать-то не с кем. – Нет, шучу, – Сергей протянул к ней руку и убрал за ушко одну прядку волос. – Больше. – Да ну тебя, – нахохлилась Лерочка. – Ладно, если серьёзно, то так мало, что и сказать стыдно. Три. Калерия знала, что Модест давно прозвал её самой ревнивой в их семье. Мама не ревновала отца, потому что полностью ему доверяла, Белла не ревновала Дмитрия, потому что тот не общался ни с кем, кроме сослуживцев, и даже Алёна спустя годы брака начала спокойно относиться к ничего не значащим заигрываниям мужа с прислужницами и гостьями поместья, а вот она, младшенькая, умудрялась ревновать даже тех парней, с которыми ей просто доводилось беседовать пару-тройку раз. Модест в таких случаях громко смеялся и говорил, что её будущему супругу ох как не повезёт. И сейчас Калерия всеми фибрами души ощутила, что он был прав. Три женщины – это, конечно, не много, особенно учитывая возраст Сергея, но ей почему-то до слёз захотелось, чтобы у него вообще никогда никого не было. – Первая – подруга юности, вторая – несостоявшаяся невеста и третья – девушка, с которой я сдружился, когда изучал основы работы на маяке, – пояснил Измайлов. – Так уж сложилось, что у меня не было ни одного серьёзного романа. – И ты никогда не грустил по этому поводу? – Если только в ранней молодости. Затем я с каждым годом стал всё больше времени проводить на службе, и грусть отпала сама собой. Сослуживцы очень часто напоминали мне, что у жандармов почти никогда не бывает бурной личной жизни. А уж после гибели Дмитрия Сергеевича, психиатрической больницы и переезда к морю, меня и подавно перестали тревожить такие мелочи. – Прости. Наверное, я кажусь слишком навязчивой. – Нет, всё нормально. Сама Лера тотчас пожалела о своём любопытстве. Едва в речи Сергея проскользнули слова «гибель» и «больница», как всю беспечную и романтическую атмосферу завтрака рядом с морем словно ветром сдуло. Изо всех углов потянуло напряжением, холодом и скорбью. Измайлов снова взялся за вилку, но понял, что ему уже кусок в горло не полезет. Калерия вспомнила сестру и Дмитрия Сергеевича, и подумала, что они не одобрили бы её поведение. – Я немного погуляю. Ты не против? – спросила она. – Иди, конечно. Я уберу тарелки и присоединюсь к тебе, – тихо ответил гостеприимный хозяин. Расходились они в тягости, молчании и со слезами на глазах. *** – Константин Борисович, можно с Вами поговорить? Константин Борисович поднял глаза на Кирилла, но тут же снова опустил их и сделал вид, что перебирает наваленные на стол бумаги. – О чём? – выдавил он из себя, когда молчание стало угрожающе-бесконечным. – А Вы не догадываетесь? – Кирилл прошёл дальше и занял своё привычное место по правую руку от барина. – Что за цирк шапито Вы устроили в стенах усадьбы? Объясните, пожалуйста, мне, тёмному человеку, почему когда семнадцатилетняя Калерия захотела поехать на море с мужчиной, Вы закатили скандал, а когда Владислав, которому и того меньше, заявил, что хочет привести в дом распущенную девку, и слова против не сказали? – Ответственность за Калерию полностью лежит на мне. Если ты не забыл, она круглая сирота. А у Влада родители, слава богу, живы и здоровы. И если они не могут справиться со своим отпрыском и объяснить ему, что хорошо, а что плохо, это уже не мои проблемы. Мне достаточно, что я внуков воспитал. Что же мне теперь, и правнуков воспитывать? По тонким губам Кирилла скользнула усмешка. С одной стороны, слова старшего Оболенского прозвучали вполне логично и справедливо, а с другой, было в них что-то нехорошее. Какая-то гнильца. Константин не просто говорил, а упрекал, кичился, жаловался, зудел. Выводил своего собеседника на эмоции, хотел, чтобы тому сделалось невыносимо тяжко. Так уж сладко ему было думать, что у всех всё ладно и складно, что все живут на готовом и горя не знают, и только он вынужден тянуть бесконечную лямку и вариться в чужих коллизиях. «Воспитал!» Кого он там воспитал, старый пень? Все его внуки были счастливы и здоровы только то непродолжительное время, что провели рядом с родителями. – А страдания Модеста Вас не беспокоят? – Модест всегда страдает. Я тут ни при чём, – зевнул Константин Борисович. – Пусть немного побудет в моей шкуре. Он тоже не спрашивал у меня дозволения на роман с Алёной, – он вдруг встал из-за стола и прошёлся вдоль комнаты. – И вообще, здесь хоть кого-то волнует моё мнение? Никольский осмотрелся вокруг, но не заметил ни одного свободного стула и потому по-турецки уселся на пол. – Давно прошли те времена, когда моё слово имело вес, – продолжил господин. – Да мне уже и не столь важно. Хочет Влад привести кого-то в дом – ну и бог с ним! Не моё это дело! У него родители есть, они пусть и думают! А я ничего не знаю, и знать мне не надо! Уйди от меня! – Я, наверное, насовсем уйду, – задумчиво проговорил Кирилл. – Если уж Вам всё надоело, то мне и подавно! У Коршунова-то, говорят, приближённые хорошо живут, ни в чём себе не отказывают. А Вы меня совсем позабыли-позабросили. Раньше-то у нас парадные костюмы одни на двоих были, а теперь я хожу весь оборванный, одичалый, разбитый, полубезумный. Вы понимаете, что я – Ваше отражение? Вот, посмотрите. Нормально? Так Вы выглядите. Так видят Вас все друзья и гости имения. Нравится? – Приближённые Коршунова не спят с его женщинами и не настраивают против него его внуков. – Да что Вы это вспоминаете! Уйду я, как пить дай, уйду! Хоть вздохну спокойно! Почувствую себя личностью, а не промежуточной станцией между знатнейшим и богатейшим Константином Оболенским и его будущими друзьями! Тяжело здесь! Страшно! Никаких удовольствий, одни проблемы и сплетни! Я за собственную жизнь боюсь! Того и гляди, прирежет кто-нибудь! Никольский заметил, что господин направился к нему, и проглотил окончание последнего слова. – Если собираетесь бить, пожалуйста, только не по лицу, – ровным голосом попросил прислужник. – Модест расстроится, увидев на мне синяк или кровоподтёк. Но Константин Борисович бережно положил ладонь на его щёку и погладил. – Что ты, Кирюша, – усмехнулся пожилой аристократ. – Что ты, мой мальчик. Бог такую жизнь придумал… Обрёк нас на страдания. – Бог? – скопировал его усмешку Кирилл. Ладонь у покровителя была широкой и прохладной, с небольшими мозолями, оставшимися после недавних силовых упражнений с отягощениями. Говорят, именно такая ладонь может быть у доброго человека с щедрой душой. Врут. – Да не божитесь, Константин Борисович! Это всё Вы… Вы здесь – царь и бог. – Возьми деньги в шкатулке на столе, – вздохнул Константин. – Купи себе что-нибудь. И давай в шахматы сыграем, что ли. *** Калерия медленно поднималась на маяк. На улице уже сгущались сумерки, и девушке казалось, что если она будет смотреть на них слишком долго, то они её заколдуют, отуманят её разум, впитаются в её волосы и одежду, осядут на коже, и даже её глаза из серо-зелёных станут фиолетово-синими, цвета волшебства, загадочности, замкнутости. Хотя она уже была словно заколдованная и безумная. Ей начинало казаться, что море говорило с ней на своём языке, а запахи соли, водорослей и вечности становились почти осязаемым. Что видела эта водяная гладь на своём веку? Что ещё увидит? – Серёж, – позвала барышня. – Ты не хочешь выпить чаю? Открыв дверь, она замерла, как громом поражённая. Сергей стоял у шкафа, внимательно смотря на полку с выстиранными свитерами. На нём были только брюки. Он в тот же миг прикрылся первой попавшейся под руку тряпкой, но было слишком поздно. Калерия всё увидела. Шрамы… Небольшие, как от неаккуратного пользования бритвой, и настолько крупные, что не покрыть ладонью. Старые царапины, следы ожогов и даже, кажется, укусы. Девушка, плача, осела на корточки. Она впервые испугалась его… Испугалась того, кому вчера почти призналась в любви! Того, кому подарила свой первый поцелуй! Того, без кого уже не видела своей жизни. Но сейчас он выглядел как оживший кошмар. Вряд ли можно было найти слова, которые точнее описали бы увиденное. Особенно жутко делалось от его шрама на правом плече. Возникало ощущение, что в этом месте по нему прошлись топором. – Мамочки, – по-детски пискнула Калерия и закрыла себе рот ладонью. – Прости, пожалуйста, – вздохнул Сергей и натянул свитер. – Я не слышал, как ты вошла, – он был очень спокоен. Словно всегда знал, что она в случае чего отреагирует на увиденное именно так. – Что… Что с тобой произошло? – Неважно. Прости. Ты не должна была это увидеть. Хочешь, я дам тебе успокоительное? Калерия отрицательно помотала головой. Ей совсем не хотелось, чтобы Серёжа к ней приближался. Изо всех сил борясь с тошнотой, она поднялась на ноги и помчалась на улицу. *** Сергей подошёл к своей компаньонке лишь ближе к ночи. На улице стало совсем холодно, и он испугался, что если она и дальше продолжить сидеть на берегу без пальто, то вскоре заболеет. – Лера, – начал он с расстояния пары метров. – Я принёс тебе пальто. Возьми. Калерия сидела на том же месте, где они впервые поцеловались, уткнувшись лбом в колени, и безостановочно рыдала. Она казалась совсем крошечной и донельзя хорошенькой; словно героиня английского романа. По телу Измайлова прокатилась дрожь отвращения к самому себе. Какое право он имел трогать её своими изувеченными лапами? Вовремя недобитый урод. Мерзкая пародия на человека. – Я больше никогда к тебе не приближусь, – сказал мужчина с болью в сердце. – Прости. Я ни о чём тебя не прошу, кроме одного, – возьми пальто. Я не хочу, чтобы ты мёрзла. – Это ты меня прости, – прошептала Лера, обратив на него взор полных слёз глаз. В её груди всё пылало от боли и стыда. – Я не должна была так реагировать. Я ещё очень молода, глупа, и не всегда могу сдерживать свои эмоции. Я не хотела тебя обидеть. – Я не обижаюсь, – полуулыбнулся Сергей. – И я совсем не боюсь, – Калерия повернулась к нему и протянула руки, чтобы обнять, но Измайлов отошёл ещё дальше и быстро-быстро замотал головой: – Не надо, Лера. Не трогай меня. Мы не должны были… Хватит! Девушка затряслась и втянула голову в свой лёгкий шёлковый шарфик под цвет платья. – Серёжа, пожалуйста! Мне жаль, что я так себя повела. – Да ты знаешь, кто я такой? – Сергей перешёл на крик и опустился на песок. – «Не начинай, не начинай, замолчи, ты сейчас сорвёшься», – запульсировало в его голове. – Ты спрашивала, что со мной случилось? Хорошо, я отвечу. Я провёл месяц в плену у больного на всю голову психопата! У кровожадного маньяка, нелюдя, потрошителя, для которого убить – всё равно что сделать глоток воды! Он своих жертв и за людей-то не считал! Даже не понимал, что неправильного в его действиях! Я остался в живых только потому, что оказался самым крепким! – рассказчик заплакал. Ему было настолько больно, что хотелось смести всё с этого чёртового земного шара. Кто же мог знать, что устойчивая психика и высокая терпимость к боли станут его главными проклятиями? – Он не хотел от меня избавляться, потому что я помогал ему расчленять трупы! Я не только не отбросил копыта, но и сохранил полную трезвость рассудка, почти сбежал и убил его одним выстрелом в висок! По мере истории Сергея Калерия отползала всё дальше и остановилась лишь когда платья коснулись морские волны. Только-только начавший отступать страх атаковал её с новой силой. Она не могла вымолвить ни слова, лишь неотрывно смотрела на разбушевавшегося возлюбленного и часто-часто дышала. – Теперь тебе известна правда. Довольна? Нравится? Я – не только уродец, вынужденный круглый год носить свитера, потому что от вида моего тела на людей накатывают ужас и отвращение, но и убийца, расчленитель и просто круглый идиот… Если бы я тогда послушал Дмитрия Сергеевича и не вышел на улицу, ничего бы не произошло! И сам Дмитрий Сергеевич был бы жив! – Измайлов тяжело сглотнул. У него сильно разболелось горло. – Я весь болен, понимаешь? Во мне не осталось ни одной здоровой клетки и ничего светлого и чистого – всё это из меня высекли плетью! Мне невыносимо горько смотреть на мир! Я всё ненавижу! Калерия не удержалась и заверещала, как пойманный в ловушку зверёк. Холодные волны уже омывали её ноги. – Оставь меня, бога ради! – жалко и бесполезно взмолился Сергей. – Мне уже никто не поможет! Я ничего не хочу от жизни, кроме того, чтобы она поскорее закончилась, и чтобы меня не тревожили здесь, в моём последнем убежище! – Я не смогу, – прошептала девушка, бегая пронзительно-больным взором по его силуэту. – Я люблю тебя. Люблю бесконечно, неподдельно, несказанно! Сказала это, и стало намного легче. Моя любовь, мой свет, моё счастье! Любовь… Измайлов остановил взгляд на небе. Это очень сложное чувство, которое, наверное, должен испытать каждый. Слова Леры пронзили его разум, подобно острому ножу. И только теперь он заметил, что его бедняжка вся продрогла от холода. Он бросился к ней, быстро оттащил от воды и укутал в своё пальто. А Лера не могла поверить, что призналась. Вот так неожиданно, нежно, красиво… Эмоции внутри неё бурлили, как вода в кастрюле на плите. – Но Лера, я ведь… – Сергей даже не знал, как реагировать. Она вообще слышала, что он только что рассказал? – Я люблю тебя, – упрямо повторила девушка, а потом сделала что-то уж совсем немыслимое, а именно, запустила ладонь под его свитер. – Не стоит, – он перехватил её руку. – Я понимаю, что тебе неприятно. – Как долго ты собирался скрывать от меня правду? Я ведь с самого начала догадывалась, что что-то не так. – Я не знал, как тебе сказать. И очень боялся, что после ты не захочешь знаться со мной. Ты ведь такая красивая, юная, талантливая, из богатой семьи. Зачем тебе я, уродливый, обессиленный, обездоленный и падший духом? – Не говори так о себе. Эти шрамы – твоя особенность и история победы. Говоришь, все его остальные жертвы погибли? – Да. А я остался. Вот, живу. Пальцы Калерии почти полностью отнялись от чужого торса, касаясь его лишь кончиками. Она вдруг поняла, что уже совсем не мёрзнет. Даже наоборот, ей стало очень жарко. – Знаешь, мои слова о том, что я всё ненавижу, не были правдивыми, – сказал Измайлов, смотря в поблёскивающие в свете сумерек бездонные глаза напротив. – Да, долгое время все мои желания сводились к одному: никого бы не видеть, ничего бы не слышать. Но ты… – он осторожно опустил руку на тонкую девичью талию, – тебя я люблю. Вся моя сила сейчас кроется в уверенности, что передо мной – лучшая девушка на свете, а слабость – в том, что она, то есть ты, может исчезнуть. Калерия вплотную приблизилась к ставшему родным лицу и медленным поцелуем впилась в суховатые, солёные губы. Сергей ответил более решительно и напористо. Он наслаждался стройным девичьим телом, мягкими волосами, бархатистой кожей цветущих щёк, благоговейными вздохами… Но когда он отстранился и перешёл на шею, Калерия вдруг уклонилась и попросила слегка изменившимся голосом: – Не надо. – Ты боишься? – Нет, – её пальцы зарылись в чужие волосы, прошли путь от затылка к плечам и замерли рядом со скрытыми под свитером ключицами. – Я не боюсь, я доверяю тебе. Но это слишком хорошо. Я умру, если ты продолжишь что-то со мной делать. – Тише, – шепнул Сергей и легко поцеловал возлюбленную в висок, чтобы успокоить. – Закрой глаза, расслабься и доверься мне. Его глубокий голос пробрался прямо в сознание растерянной аристократки, и та кивнула, выдохнула и прикрыла веки. Ей казалось, что она попала в совершенно другую Вселенную. Тут всё было совсем иным. Она неспешно опустилась на песок и замерла, когда над ней нависло тёплое, мощное тело. Ласковые ладони прошлись по её плечам, обвели грудь и задержались на рёбрах. Сергей действовал бережно. Даже слишком. Словно впрямь боялся, что она могла в любой момент исчезнуть, раствориться в воздухе. Калерия не пыталась ничего сделать. Не тянулась, не отвечала на ласки с таким же трепетом, потому что попросту не умела, но и не противилась. Лишь когда Сергей поцеловал её ключицы под тканью платья, а затем устремился ниже, она вдруг схватила его за свитер, а он заметил, как затуманился её взор и потемнела серо-зелёная радужка. – Сними, – прошептала она, едва двигая губами. – Но я же… – мужчина вздрогнул. Слово «уродлив» прозвучало бы очень неуместно в столь интимный момент. – Нет, – Лера положила ладонь на его губы, не дав продолжить. – Я не боюсь, правда. Ты очень красив, – и она ничуть не лгала. Сейчас, когда её с головой засасывало в бурлящий круговорот чувств, она попросту не была способна на ложь. – Может, нам подняться на маяк? – Нет, я хочу остаться здесь. – Ну да, – Сергей улыбнулся кротко, судорожно и полупьяно. – Зато мы никогда это не забудем. *** Утром Калерия проснулась в кровати, укутанная в несколько одеял, и первым делом недоумённо нахмурила бровки. Как так вышло? Она точно помнила, что засыпала на берегу моря, полностью обессилевшая, но донельзя счастливая. И лишь спустя минуту засмеялась, поняв, что Сергей принёс её сюда на руках. Губы девушки запеклись от поцелуев, на шее и груди виднелись следы от лёгких укусов, а внизу живота словно до сих пор шевелилось что-то тёплое. Она встала, кое-как заправила постель, взглянула на себя в маленькое зеркальце и вдруг почувствовала, как радость и удовлетворение оставляют её; убегают, словно маленькие трусливые ящерки. А им на смену прибегают тоска и стыд. Только теперь она поняла, что натворила. Она не просто уехала на море с чужим мужчиной, не просто поцеловалась с ним и призналась в любви. Она отдала ему свою невинность. От этой мысли у Леры сжалось горло. Отныне она «порченная». Как сложатся их отношения с Сергеем дальше и сложатся ли вообще – ещё неизвестно, а это уже не исправить. И если речь зайдёт о свадьбе с другим мужчиной, у неё будут проблемы. Но, что ещё страшнее, она предала дедушку. Господи, а ведь уже сегодня вечером ей нужно будет уехать домой… В состоянии странного оцепенения Калерия опустилась на пол и схватилась за голову обеими руками. В этот момент ей, как никогда ранее, захотелось взять пример со старших брата и сестры и закатить истерику с выкриками: «О боже!» и «Что теперь делать?!» Когда дверь отворилась и вошёл Сергей, Лера вздрогнула и машинально прикрыла грудь. Вот чёрт, она же абсолютно голая! – Не смущайся, – ласково улыбнулся мужчина. – Всё в порядке. Ты очень красивая. – Где ты был? – пролепетала она, надеясь хоть как-то сгладить неловкий момент. – Проверял механизмы маяка. Скорее всего, сегодня вечером на землю опустится туман, так что, мне придётся остаться на посту на всю ночь. – «Ну да, прошлой ночью ты был занят кое-чем другим», – подумала Калерия, и её щёки снова заалели. Преодолев стеснение, она дошла до кровати и закуталась в одеяло. – Ты не замёрзла? – поинтересовался Измайлов. – Не хочешь горячего чаю? Лера принялась нервно грызть ногти. Дурацкая детская привычка! Почему Серёжа вёл себя так, словно ничего не случилось? Может, потому что для него это на самом деле ничего не значило? – Я сегодня уезжаю домой, – прошептала она. – Да, я помню, – ответил Сергей и стиснул зубы, один из которых был вставным, тяжёлым и плохо держался на челюсти. – Мы ещё увидимся? – Калерия не смогла сдержать слёз. Всё шло не так, как, по её девичьим представлениям, должно было быть после первой «взрослой» ночи. – Лера, то, что между нами произошло… – начал Измайлов, и Лера вся скукожилась и закрылась руками, будто ожидая страшных побоев. Сейчас он скажет что-то очень плохое! Главное, не впадать в отчаяние. Жизнь уже научила её всегда отталкиваться от самого дурного варианта развития событий. И лучше заранее представить, что это он и есть – тот самый дурной вариант. – Я действительно запомню это на всю жизнь, – со вздохом продолжил мужчина. – И я хочу… – Чего же ты хочешь? – Чтобы мы всегда были вместе. Я не знаю, как это правильно делается, но, – Сергей что-то достал из кармана штанов. – Это кольцо. Конечно, оно не обручальное, ведь я не подготовился, не знал, что всё так сложится. Но его носила ещё моя бабушка, это семейная реликвия, и если ты согласна стать моей женой… – Женой? К-какой женой? – Я прошу тебя выйти за меня замуж, но если ты откажешься, я всё пойму. Всё-таки я странный, сильно травмированный, да и богатств не скопил. Обычно девушки твоего круга мечтают о совсем другом избраннике. – Это не моя фантазия? Не сон? Это реальность? – Я тебя не тороплю, можешь обдумывать моё предложение сколько угодно, – Сергей не мог смотреть на неё в упор, ибо на глаза тут же наворачивались слёзы умиления. Перед ним сидело невероятно трогательное и очаровательное божество. – Я так же осознаю, что тебя, возможно, смущает моя сфера деятельности и совсем не прельщает перспектива провести долгие годы в скуке и холоде, но если ты ответишь согласием, я смогу оставить маяк ради тебя. В первые дни своего пребывания в Петербурге он смотрел на Калерию исключительно как на сестру Изабеллы и названную дочь Дмитрия Сергеевича. Он очень хотел стать ей другом, но о чём-то большем помыслить не смел. В родительском доме яро отрицал свою симпатию и старался не привязываться к своей спутнице ещё сильнее, а уже здесь, на море, после первого поцелуя, понял, что по-настоящему влюбился. Оставить маяк… Ха! Да ради неё он бы оставил всё на свете. Ещё ни с кем никогда он не чувствовал такого единения. – О чём же тут думать, Серёженька? Я согласна. Иначе и быть не может! И маяк оставлять не стоит, мне здесь всё очень-очень нравится. Но… Я не знаю, как сказать о наших отношениях дедушке. К тому же, я ещё учусь… – Я сам всё ему скажу, – заверил Измайлов. – Но не сейчас. Я пока не могу покинуть пост. А вот в конце августа приеду и, как положено, официально попрошу твоей руки. – В конце августа? – переспросила Калерия. Неприятные чувства и подозрения снова дали о себе знать. А вдруг Сергей сказал это нарочно, чтобы оттянуть время? Может, он вовсе не хотел на ней жениться, а кольцо и признание – просто дешёвый спектакль? Нет, глупость! – Прости, но раньше не получится, – Сергей опустил голову. Ему было тяжело говорить и осознавать это. – Но не расстраивайся, моя милая. Два месяца быстро пролетят, вот увидишь. Калерия начала судорожно искать хоть какие-то плюсы в сложившейся ситуации и поняла, что за это время, во-первых, сможет подтянуть себя по учёбе, чем порадует дедушку, во-вторых, морально подготовится к отъезду из усадьбы, решит, какие вещи ей лучше взять с собой, и, в-третьих, поймёт, действительно ли их с Сергеем чувства так сильны. А то больно быстро у них всё получилось. – Я выдержу это, – прошептала юная леди. – Всё выдержу. Но, главное, не забывай меня. – О чём ты говоришь, – Сергей прижал её холодные от волнения руки к своей груди. – Ты – единственный человек, которого я искренне полюбил. И всё, что мне сейчас хочется, это вкусить тебя, испить, заботиться о тебе так, как никто никогда не заботился, приложить все усилия, чтобы ты забыла, как тебе было больно и плохо… – пока Калерия слушала его, широко распахнув глаза, он надел кольцо на безымянный палец её правой руки. Девушка прильнула к нему всем телом. Украшение оказалось великовато, но её это не расстроило. – Я нисколько не жалею о том, что вчера произошло, – Калерия склонила голову, чтобы увидеть глаза возлюбленного. Он приподнял её лицо и приблизил к своему. – Это было так нежно, романтично, горячо и красиво! – Думаю, мы можем повторить, – негромко засмеялся Измайлов и завладел чужими губами. Ни одну женщину он никогда не целовал так, как Леру, никем так не наслаждался. Видимо, вправду морской воздух в голову ударил, всё забылось, осталось одно слово: Хочу! Зацеловать, обласкать, огладить эту маленькую, грациозную, податливую девочку, каждую её веснушку, каждую родинку, каждый миллиметр кожи… Сладкая Лерочка, никак не освободиться от неё. Его, только его. *** – А вот и наша путешественница, – улыбнулся Модест и приобнял сестрёнку за плечи. – Как съездила? Надеюсь, довольна? – Спасибо, да, довольна, – кивнула Калерия и незаметно скривила лицо. Уж очень дежурно и сухо это прозвучало. Словно она не родному брату ответ дала, а незнакомому извозчику или торгашу. – Ты загорела, – выглянула из-за плеча мужа Алёна. – Кажется, даже подросла. Красивая такая! На Изабеллу похожа. – Сергей хорошо с тобой обращался? – поинтересовался вышедший в коридор дедушка и так подозрительно сощурил глаза, что внучке захотелось расплакаться. – Он скучный, но вежливый и приятный. Да мы особо и не общались. Он постоянно был занят, а я наслаждалась морем. – Лера изо всех сил делала вид, что её интересовало только путешествие, а к Сергею она относилась без всякой симпатии, даже свысока. Пусть дедушка увидит, что никакое романтическое баловство её не волновало, что она дама серьёзная и просто воспользовалась возможностью осуществить свою мечту и воочию лицезреть морские просторы. Да, врать – это мерзко и непорядочно, но Лера не видела иного выхода. Если бы она сказала правду, дедушка бы её со свету сжил. Вот Сергей приедет и всё ему объяснит. Он взрослый, умный, серьёзный. А она – лишь маленькая девочка. И ей просто-напросто хотелось дожить до конца августа в спокойствии. – Он тебе что-нибудь подарил? – продолжил допрос старший родственник. – Нет, – резковато ответила Калерия и кинула беглый взгляд на кольцо на своём безымянном пальце. К счастью, дедушка не спросил, откуда оно взялось, потому что давно не следил и не запоминал её украшений. – Это не очень-то вежливо. – Дедуль, с какой стати ему на меня тратиться? Я ведь ему не жена, не невеста и даже не любовница. Я – просто знакомая, которой он по доброте душевной показал своё место работы. – Дедушка, право слово, оставьте Калерию в покое, – вступился Модест. – Пусть она отдохнёт, а потом сама нам всё расскажет. – Да я и не приставал, – пожал плечами Константин Борисович. После не самого радушного приёма юная барыня убежала в свою комнату и решила просидеть там до глубокого вечера. Уж очень претила ей мысль о разговорах и новых вопросах от домочадцев. Слишком велик был контраст между объятиями любимого мужчины на берегу моря и тем, что происходило сейчас. А ещё ей почему-то казалось, что Сергей затаил на неё обиду за то, что она несколько равнодушно отнеслась к его расскажу о кровожадном убийце. Другая бы девушка начала охать и ахать, а она просто увела разговор в другое русло. Тогда Калерии показалось, что так будет лучше. Она не понаслышке знала, что такое пережить сильнейшее потрясение, не любила, когда кто-то сыпал соль её на старые раны, и решила, что Сергей чувствовал и мыслил так же. А теперь прямо мерзко стало. По такой логике, нужно было убрать из усадьбы все напоминания о родителях, Белле и Дмитрии. А зачем они нужны? Ведь они навевали тоску, а мы, чёрт побери, хотим жить радостно! Калерия подошла к своему туалетному столику, взяла шкатулку для украшений и положила туда подаренное Измайловым кольцо, но уже через минуту снова достала его и надела обратно. Да что же с ней происходило?! Немного погодя, в её комнату зашёл Модест. У него был столь гордый вид, что Лера не смогла удержаться от улыбки. Ещё бы! Ведь это он громче всех просил дедушку отпустить её на отдых. – Ну, рассказывай, – потребовал брат. – Как всё прошло? – Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Мы гуляли, ели блюда из рыбы и креветок, любовались закатом, играли в шахматы… – Бла-бла-бла. Вот дедушка придёт, ему это всё в уши и зальёшь, ладно? А меня такие пустяки не интересуют. Ты мне главное скажи: получилось у вас что-нибудь? – Модест, пожалуйста! – возвела руки к потолку Калерия. – Зачем ты меня смущаешь? – Да ладно, я уже всё понял, – засмеялся светловолосый красавчик, и вид у него стал уже не просто довольным, а таким, словно он выполнил священный долг. – У тебя на шее засос. Советую надеть платье с высоким горлом. Сестра тут же ойкнула и покраснела пуще прежнего. – Я ведь говорил, что ты ему тоже нравишься, – продолжил Модест. Калерия поняла, что скрывать правду уже не было смысла, поэтому протянула вперёд правую руку, тем самым продемонстрировав собеседнику своё кольцо, и призналась: – Сергей хочет на мне жениться. А ещё он подарил мне свою семейную реликвию. В конце августа он приедет, чтобы попросить у дедушки моей руки. Модест отвёл взгляд. По его сердцу будто полоснули когтистой пятерней. Он был очень рад за сестру, но не ожидал, что её отношения с Измайловым станут развиваться так стремительно. Получается, он и глазом моргнуть не успеет, как она снова уедет на маяк, и уже навсегда. Модест не хотел её отпускать, не был готов к этому. Возле него и так почти никого не осталось, кроме дедушки и Кирилла! Одни умерли, другие ушли! Отношения с Алёной стали пресными и едва ли приносили радость, Лиза всё время находилась рядом с мамой, а Владик повзрослел и уже не тянулся к нему так, как в детстве. – Модест? Что случилось? Ты расстроился? – Я думал, это случится позже. Ещё месяц назад у тебя даже друга на примете не было, и вдруг, гляньте-ка, уже без пяти минут замужняя дама. Но я тебя всё равно поздравляю. Калерия подошла к брату и изо всех сил обняла его. Какой же он прекрасный, милый и понимающий! Прямо как отец – конечно, она его не помнила, но давным-давно составила его подробную характеристику по рассказам родственников. – Только не говори об этом никому, – попросила она. – Не скажу, – кивнул Модест, хотя в душе считал, что сестра поступала неправильно. К чему скрывать такое важное известие? Напротив, дедушку следовало бы заранее подготовить к тому, что скоро его младшая внучка пойдёт под венец и покинет имение. Но если Калерия и Сергей решили иначе, бог с ними. Только пусть потом не удивляются, если самый старший Оболенский выскажет протест их браку. *** Увы, счастье Калерии исчезло так же быстро, как и появилось в её жизни. Всё случилось в очередной выходной день, когда она сидела в столовой и писала сочинение. На этот раз на тему «почему в искусстве так часто изображают небо и звёзды?» – «Мир засыпает, и в свои полноправные владения вступает тьма – пора снов, тайн, мечтаний, искренности и надежд. Ночью я часто сижу у окна и смотрю на величественное, непоколебимое небо, усыпанное миллионами небесных светил», – быстро, едва поспевая за ходом своих мыслей, строчила девушка. – «Обычно оно дарит мне покой и равновесие, но иногда мне становится страшно от осознания того, насколько же среди этого великолепия мелок и ничтожен человек». – Фух, – она неожиданно прервалась и, выпятив нижнюю губу, подула на лоб. – Ну и жара сегодня! Вдруг на втором этаже послышались крики племянника и брата. Судя по фразам «я тебе не разрешаю», «это уже не обсуждается» и «заразу какую-нибудь под кожу занесёшь», первый снова высказал навязчивую идею проколоть себе оба крыла носа, а второму это не понравилось. – «Лучше я пойду в свою комнату. От греха подальше», – решила Калерия и стала собирать разложенные на столе тетради и карандаши. Но уйти так и не успела. Буквально через минуту в столовую вкатился расфуфыренный Влад. – Всё, он мне осточертел! – со злостью выкрикнул парнишка и плюхнулся на стул. – То нельзя, это нельзя… Я пойду в кабак, нарочно ввяжусь в драку, и мне там вонзят нож в сердце! Потом с небес посмотрю, как он будет рыдать на моей могиле! – Ну что ты такое говоришь? – ласково улыбнулась молодая тётя и приблизилась к нему, чтобы обнять. – Папа так поступает, потому что очень любит тебя. Вспомни, как долго у тебя болел и гноился прокол в мочке уха… – Ну и что! Зато теперь меня все друзья уважают! – Ты думаешь, они уважают тебя только за твои побрякушки? Но ведь это глупость. – Да! Все вокруг обычные, серые, скучные, а я – особенный! Один на миллион! Я иду по улице, и все прохожие мне вслед оборачиваются. Некоторые даже спрашивают, из какой страны я приехал! А женщины вообще от меня без ума! Калерия не выдержала и громко рассмеялась. – Чего ты хохочешь? – нахохлился Владик. – Я говорю правду! Мне удалось очаровать прекрасную танцовщицу восточных танцев! О, а это у тебя что? – оживился он, заметив новое украшение на безымянном пальце правой руки родственницы. – Ты же сам видишь. Кольцо. – Откуда? Я его раньше не видел. – Купила, – соврала Лера. – Ой, Калерия, кому ты рассказываешь? Ты уже сто лет не покупала себе украшения! Тебе их дарят либо мои родители, либо прадедушка. Но родители бы такое кольцо не подарили – уж слишком оно старое, винтажное, а прадедушка бы скорее преподнёс тебе серёжки или браслет. – Слушай, а ты не хочешь через три-четыре года заступить на службу в полицию? – усмехнулась Калерия. – Мне кажется, тебе бы там цены не было! – Не хочу. Так откуда кольцо-то? Неужто морской страж подарил? Калерия покраснела, а Владик подался головой вперёд, едва не завалился на стол и захохотал до колик в животе. – Почему ты смеёшься? – спросила юная леди. – Потому что ты дура, – совсем уж неожиданно выдал парнишка. – В смысле? – Калерия даже не обратила внимания на оскорбление. Всё её существо сосредоточилось на том, что племянник явно знал что-то, чего не знала она. – Не думал, что ты так легко попадёшься на его удочку, – фыркнул Влад и отвернулся. – На какую удочку? Ничего не понимаю! Можно подробнее? – Он к тебе пристал, как репей, только потому, что ты – свояченица его дражайшего Дмитрия Сергеевича, о котором он за пару дней всем в усадьбе уши прожужжал. Я этого Дмитрия сроду не видел, но теперь, благодаря нашему недавнему гостю, кажется, смогу написать его биографию. Разбуди среди ночи – сразу подскочу и начну рассказывать, какой Ильин замечательный! – Дмитрий был лучшим другом Сергея, – не сказать, что слова родственника сильно удивили Калерию, но в сердце всё равно что-то кольнуло: больно, резко, насквозь. – Он очень тяжело переживал его смерть, поэтому нет ничего странного в том, что он так часто о нём говорит. Но я не думаю, что он прикипел ко мне лишь из-за него… – Не думает она! Ты не слышала, что он говорил до вашего отъезда на море. А я слышал; от и до. «Мы с Калерией подружились, потому что она – сестра Изабеллы, жены моего героически погибшего товарища. Как женщину я её не воспринимаю. Если бы Дмитрий Сергеевич оставил после себя детей, я бы и о них заботился. Мне очень дорого всё, что с ним связано» – вот слова твоего ненаглядного. Я ничего не приукрасил, если не веришь, спроси у моего папы или у прадедушки, они подтвердят. Лера вздохнула и закашлялась от переизбытка воздуха, который с болью опалил лёгкие и застрял в горле. – Это не может быть правдой, – прошептала она, но уже через секунду с ужасом поняла – может. – Какая ты упрямая! Он даже приехал сюда незадолго до твоего восемнадцатилетия, как раз когда прадедушка думал подыскивать тебе жениха! Детей у Ильина не было, как и других близких родственников. Разве что мать, но на ней жениться он не мог, – Влад снова прыснул в ладонь. – Получается, оставалась только ты. Конечно, если подумать, в этом нет ничего ужасного. Возможно, такой поступок даже заслуживает уважения. Но лично мне было бы очень обидно, если бы со мной строили отношения только потому, что я – чей-то родственник. В голове у Калерии прокрутилось множество разных мыслей. И каждая новая была тяжелее предыдущей. Да, Серёжа приехал в имение перед её восемнадцатилетием. Да, Дмитрий Сергеевич не оставил после себя детей, над которыми он мог бы взять полную опеку и окружить заботой. Была лишь она… Названная дочь. «Всё, что я хочу, это заботиться о тебе так, как никто никогда не заботился. Приложить все усилия, чтобы ты забыла, как было больно и плохо». Кровь отхлынула от конечностей, вынудив окоченеть и без того озябшие от волнения пальцы, когда Калерия поняла, что у Сергея даже кольцо было заранее припасено. Да он всю её судьбу наперёд распланировал! Будто ни на толику не сомневался, что она на него клюнет. Что с радостью поедет с ним на маяк, примет все его ухаживания, легко отдаст свою невинность на морском песочке и, конечно, согласится на замужество. – Балда стоеросовая, – фыркнул Владик, увидев, как побледнели щёки и потухли глаза тёти. – Я надеюсь, ты с ним хотя бы не переспала? – Нет, конечно! – крикнула Лера как можно убедительнее. – Ну слава богу. А то я уж испугался, что ты совсем поплыла. По кисельным берегам и… Прямо в сточную канаву! Да, Калерия привыкла всегда отталкиваться от самого дурного варианта развития событий, но это было уже слишком. К такому жизнь её не готовила. Может, в сложившейся ситуации был хоть какой-нибудь плюс? Хоть самый крохотный? По крайней мере, теперь она могла быть уверена, что Сергей её никогда не бросит и будет до конца своих дней беречь пуще зеницы ока. Но Лера не хотела быть для него памятником по его безвременно почившему сослуживцу. Это глупо, пошло, унизительно. Она любила его с самого детства, а он не только не ответил ей взаимностью, но и хладнокровно отнял у неё возможность стать любимой для другого мужчины! Да что же он за человек?! У него не было на это никакого права! Калерии захотелось заплакать. Она понимала, что этим ситуацию не исправить, да и она сама во многом виновата – наивная, доверчивая, слабая на передок дурёха, но чтобы оставаться спокойной, требовались стойкость и сила духа, которых у неё уже не осталось. Поэтому девушка протяжно и горько зарыдала над своей фатальной ошибкой. – Мама дорогая, – отшатнулся Влад, никогда прежде не видевший тётю в таком состоянии. – Чего ревёшь-то? Тоже мне, трагедия! Ты молодая, красивая, интересная – да у тебя ещё куча женихов будет! И намного моложе и богаче этого затворника. Мне с самого начала было понятно, что с ним что-то не так. Четвёртый десяток разменял, а как у латыша – хрен да душа! Калерия ему не ответила и поплелась в свою комнату. *** Через неделю после вышеописанного разговора Влад сидел в гостиной, уткнувшись в учебник истории, как вдруг увидел Никольского, несущего господину маленькую стопку утренних писем. – Кирилл, – окликнул юноша прислужника. – Для меня что-нибудь есть? – Нет, – ответил тот. – Только для Константина Борисовича и для Калерии Владиславовны. А ты что, ждёшь писем? – Для Калерии, говоришь? Давай-ка, я ей сам отнесу. – Зачем? Я привык отдавать послания лично в руки адресатам. – Ты разве не заметил, что Калерия в последнее время сама не своя? Молчаливая, замкнутая, грустная. Сидит в комнате, как бабай, никого не хочет видеть. Зачем тебе лишний раз её тревожить? На родного-то человека она подружелюбнее отреагирует. – Хорошо, – согласился Кирилл, но решил, что обязательно расскажет Константину Борисовичу о проделке правнука. Так будет правильно. А то в случае чего все шишки ему достанутся – мало того, что отдал письмо не в те руки, так ещё и не доложил об этом хозяину имения. Модеста он был согласен прикрывать сколько угодно, но Влада – нет. Конечно, он не догадывался, что всего через десять минут дерзкий юнец сам пойдёт к прадедушке, держа в руках уже аккуратно вскрытый на срезе конверт. Константин Борисович встретил правнука с распростёртыми объятиями. – О, Владик, очень рад тебя видеть. Как спалось? Духота не замучила? – Благодарю за заботу. Спал, слава богу, хорошо, – ответил Влад. Он заметил, что прадед снова недоволен его образом – шёлковым тёмно-синим балахоном с золотыми узорами и драгоценными каменьями, явным избытком украшений, из которых самой бросающейся в глаза была цепочка, идущая от серёжки в носу до мочки уха, и ярким макияжем, – но молчит, и это не могло не порадовать. – Мне бы хотелось поговорить с Вами о Калерии, – сообщил мальчишка. – Дааа, – протянул пожилой аристократ, почесав подбородок. – Задурила наша девочка. Интерес ко всему потеряла, ни с кем не разговаривает, ест через силу и, судя по кругам под глазами, очень мало спит. Я уж не знаю, что и делать. Откровенно говоря, ему вообще ничего не хотелось делать. Все его желания и стремления на старости лет свелись к одному: побыть в тишине. Но за внучку он переживал. Слыханное ли дело – яркая, любознательная и милая девушка за неделю превратилась в печальный полутруп! Примерно в таком же состоянии пребывала Изабелла незадолго до своего самоубийства. – Знаете, мне в руки попало очень интересное письмо, – Владик метнул на прадедушку хитрый взгляд из-под густо подведённых глаз и протянул ему заветный конверт. Константин Борисович надел пенсне, посмотрел на имя адресата и тут же всплеснул руками. – Влад! Как ты мог?! Читать чужие письма – это очень дурной тон! – Дедуль, но ведь мы все – члены одной большой семьи. А значит, у нас не должно быть друг от друга никаких секретов. Или я чего-то не понимаю? – Отчасти, конечно, – Константин растерянно почесал в затылке. Как же Модест и Владик любили использовать против него всё сказанном им ранее! От осинки не родятся апельсинки. – Но всему есть предел! Как мы передадим вскрытый конверт Калерии? Представь, как она разозлится! – Да Вы прочитайте! – вспылил Владик и снова дёрнул себя за громоздкую серёжку в ухе. – Неужели Вам наплевать, что происходит в стенах Вашего дома? Вот если бы у меня было своё поместье, в нём бы и муха без моего ведома не пролетела! – Если ты так просишь, наверное, там действительно что-то важное. Едва Константин Борисович достал лист из конверта, как правнук начал отслеживать все его дальнейшие действия с почти болезненным вниманием. Послание было довольно длинным. Оно гласило: «Здравствуй, моя милая Лера. С тех пор, как ты уехала, я не нахожу себе места и думаю только о тебе. Я понимаю, что разлука не может быть вечной, но почему-то каждый час без тебя тянется нестерпимо долго, а каждый день рядом с тобой пролетал как одна секунда. Ты забыла у меня свою заколку для волос в виде бутона розы. Теперь она лежит на моей прикроватной тумбочке, я смотрю на неё, когда засыпаю, и когда просыпаюсь, и мне становится немного легче. Моя маленькая Русалочка, ты и твоя любовь – это самое дорогое, что есть в моей жизни…» – Не желаю читать дальше! – повысил голос Константин, дойдя до середины. – Убери обратно в конверт! И впредь не приноси мне всякую чепуху. – И как Вам это нравится? – не желал успокаиваться юнец. – «Самое дорогое, что есть в моей жизни!» Куда деваться! Что делать-то будем? Вместо ответа прадед потряс одной рукой в воздухе, точно отмахиваясь от назойливой мухи. – Что Вы ладонью дрыгаете? Не понимаете, что происходит? Своими глазами же всё видели, читали! А я говорил, что эта поездка на море бесследно не пройдёт. – Я их дел не знаю, – Константин Борисович отвернулся в сторону окна. Лицо у него было елейное и спокойное, лишь в глазах плясали какие-то нехорошие искорки. – Они мне без надобности! Вот ещё, всякие пошлости читать с утра пораньше! Ты бы лучше сходил на кухню, спросил у кухарки, когда будет готов завтрак. – Заберёт он у нас Калерию! Непременно заберёт! Мы и глазом моргнуть не успеем! – Влад, подражая отцу, опустился в кресло и принял позу мыслителя. – И никому, кроме меня, нет до этого дела! Как мы до такого докатились?! Я ведь пришёл к Вам за поддержкой. Калерия юная, глупенькая, не знает, что для неё хорошо, а что плохо, а Вы-то опытный, умный, жизнь прожили. Вы должны нас наставлять на истинный путь, Вы за нас ответственны. Константин Борисович слушал правнука и поневоле сравнивал его с пёстрым, болтливым попугаем. Он не мог понять, где парнишка всего этого нахватался, и помнил, что сам, несмотря на острый ум и подвешенный язык, в юношеском возрасте не вмешивался в любовные дела родственников. – Владик, тебе просто стало скучно, – резюмировал хозяин дома. – Вот и захотелось интриг и расследований. Я тоже не в восторге от прочитанного. Я возлагал на свою младшую внучку большие надежды и представлял её рядом с человеком иного круга. Но я не смогу в корне изменить ситуацию. В моих силах только дать какой-нибудь совет. И с этим я справлюсь без твоего участия. Сделай милость, не говори со мной на эту тему и не заставляй брать в руки всякую… – он с таким отвращением покосился на письмо, словно там были описаны самые что ни на есть непристойные вещи, – не хочу выражаться! Уйди от меня, уйди, Влад! – Он ведь не любит Калерию, – уже гораздо тише и опасливее продолжил мальчишка. – Вы же сами слышали его слова. Хочет держать её рядом с собой лишь потому, что она – единственное напоминание о его погибшем друге. Фу, мерзость! Калерия достойна лучшего. – Дааа, для женщины нет участи хуже, чем быть нелюбимой, – вздохнул Константин Борисович, но тотчас же, словно испугавшись, что сказал лишнего, вновь замахал на собеседника руками: – Вот услышит кто-нибудь, что мы с тобой обсуждаем, сразу сплетни поползут! Я хотел в тишине отдохнуть, а ты с таким разговором пришёл! – А ещё меня беспокоит состояние папы. Он тоже не хочет, чтобы Калерия уезжала, поэтому уже неделю ходит как в воду опущенный. – Уверен, что это из-за Калерии, а не из-за тебя? – Конечно, уверен. Он всегда любил сестёр, но одна из них умерла, а вторая собирается свалить куда подальше! Тут кто угодно бы затосковал. Вот теперь Константин напрягся. А что, если без Калерии душевные заболевания Модеста обострятся? Ведь он вправду по-особенному относится к младшей сестре, даже беседует с ней чаще, чем с другими членами семьи. – Ладно, думайте сами, – Влад решил, что истратил все аргументы, а значит, можно было уходить. – Вы глава семьи, Вам виднее, как поступать. Но если бы я не поговорил с Вами об этом, то чувствовал бы себя укрывателем и предателем. – «А если бы ты не засунул нос в чужое письмо, ты бы вообще ни о чём не знал», – беззлобно подумал Константин. Он не видел в правнуке мерзавца или интригана. Для него Владик был лишь заскучавшим подростком, решившим развлечь себя сплетнями. – Давайте конверт, я отдам его Калерии, – попросил юноша. – Нет. Пусть послание пока побудет у меня. – Как скажете, – на лице Владика появилась улыбка, а Константин Борисович убрал злосчастный лист бумаги за пазуху и решил, что ещё раз всё обдумает. *** – Дорогие мужчины, нам нужно придумать, что подарить Константину Борисовичу на день рождения, – объяснил Кирилл причину утреннего сбора в дальней комнате. Дата торжества приближалась, и он заметно нервничал. – А чего тут думать? – лениво отозвался Модест. – Костюм тройку: рубашку, нижнее бельё и носки. Развалившийся в кресле Владик засмеялся над словами отца и поперхнулся чаем. – Модест, я серьёзно, – недовольно взглянул на своего друга Никольский. – Мы не можем решать этот вопрос в самый последний момент! – Ещё презервативы, – высказал идею Влад. – Прекрасное дополнение к костюму-тройке. – Сынок, ёлки-палки, – не смолчал Модест. – Ты можешь хотя бы пять минут не говорить пошлости? Откуда набрался этого, непонятно! Через минуту двери распахнулись, и в покои беззастенчиво вошёл старший Оболенский. – Я гляжу, вы тут всей компанией собрались, – улыбнулся он, поочередно посмотрев на своих подопечных. – Что обсуждаете, молодые люди? Как меня свергнуть и в Сибирь сослать? – Да мы так, о своём болтаем, – ответил правнук. – Ладно, не буду отвлекать. Кирилл, зайди ко мне вечером, – попросил пожилой аристократ. – Непременно, Константин Борисович, – кивнул Никольский и еле слышно прошептал себе под нос: – Что ему опять от меня понадобилось? Вот пень трухлявый. – Видите! – торжествующе завопил Владик, как только визитёр покинул комнату. – Я едва про презервативы заговорил, и прадедушка сразу пришёл! Прямо чутьё у него! – Угу, – фыркнул Кирилл и потянулся за лежащей на столике курительной трубкой. – Чутьё на то, что ему уже лет пять без надобности. Модест запрокинул голову, готовясь снова разразиться хохотом, но вдруг удивлённо уставился на соратника: – Погоди, а ты откуда знаешь, что они ему без надобности? – Просто предположил. Ему ведь уже, прости, сто лет в обед. – Да всё понятно с вами. Непотребники! Еретики окаянные! – Да ну тебя в баню, – устало улыбнулся Никольский. Он давным-давно перестал принимать близко к сердцу шутки Модеста. – Пап, вот что ты наделал?! – искренне спросил Влад. – Моя жизнь отныне не станет прежней! На мужчин обрушился новый приступ смеха. Хохотали до слёз, до упаду, до колик, и прервались только услышав стук в двери. – Войдите, – разрешил Модест. Он решил, что пришла Алёна, но нет, на пороге появилась Калерия. При виде неё с собравшихся мигом слетела весёлость. В уголкаъ плотно стиснутых губ молоденькой барыни была заметна судорога, в серо-зелёных глазах горел нездоровый огонь, а по острым плечам бегали мурашки, словно в помещении стояла зимняя стужа. – Простите, что помешала, – осипшим от недавнего плача голосом попросила Лера и шаткой поступью подошла к брату. – Модест, мне нужно с тобой поговорить. Сразу после того, как племянник открыл ей глаза на истинные намерения Сергея, Калерия отнеслась к этому как-то тупо. Поплакала, обругала свою наивность на чём свет стоял, поголодала денёк-другой, а потом всё заплыло, заросло и пошло по-старому. Девушка даже попыталась ещё глубже зарыться в учебники, сочинения, задачи и художественные книги. Лишь бы не думать о своём неудачном романе и несостоявшемся замужестве! Но в её душе по-прежнему теплились страстные и глубокие чувства к Сергею, и злые и обидные – к родственникам. Ишь ведь, что сделали! Предали её, умолчали о самом главном! Если бы не Владик, который ещё попросту не научился держать язык за зубами, она бы и дальше жила в розовых очках и с лапшой на ушах! Поняв это, Калерия перестала ограничивать себя в эмоциях и всю минувшую неделю рыдала до звона в ушах, тряски рук и высокой температуры. Совсем недавно её целовал на берегу моря, как ей казалось, лучший мужчина на свете. А теперь море лилось из её глаз. – Я тебя слушаю, – насторожился Модест. – Почему ты сразу не рассказал мне о том, что я интересую Сергея только как свояченица его погибшего товарища? Владик, услышав это, поднялся с кресла и начал потихоньку красться к выходу. Кирилл решил последовать его примеру. К чёрту! Это не их проблемы. – Что за чепуха? – Чепуха? То есть, наш гость не озвучивал ничего подобного? – Калерия и не думала отступать. На ней отыгрался злой рок, а она отыграется на старшем брате. – Кто тебе так промыл голову? – снова увернулся от прямого ответа Модест. Голос родственничка как по мановению волшебной палочки стал для Леры омерзительнее скрежета вилки по стеклу. – Увиливаешь, да? Модест, я всегда думала, что ты нормальный! Честный, понимающий, справедливый! А ты, как оказалось, ничем не отличаешься от остальных жителей имения! От всех этих мелких сошек, сплетников и лжецов! – Да какая муха тебя укусила?! Да, Сергей действительно говорил, что ты дорога ему как сестра Беллы, любимой жены Дмитрия Сергеевича, но ведь это не значит… Дальнейшие слова Модеста были прерваны громким плачем сестры. Да Калерия более и не желала ничего слышать. Самое мерзкое, что брат, как и прочие «близкие люди» абсолютно не осознавал, в какое унизительное положение её поставил. Ей захотелось улететь, испариться, исчезнуть, – да что угодно, лишь бы не существовать на одной планете с этими скудоумными чурбанами! – Я ведь… Я люблю его! Всегда любила! Ещё с детства! – выкрикнула бедняжка и ощутила, как внутри у неё всё разом оборвалось. – Я отдала ему свой первый поцелуй… Да и не только. – Ну и что? – спросил Модест, ничуть не удивившись услышанному. – Не понравилось, что ли? Калерия села на пол, подтянула колени к лицу, уткнулась в них и зарыдала ещё отчаяннее. Конечно, мужчинам этого не понять! А ей ещё замуж выходить! – Перестань реветь, как белый медведь в жаркую погоду, – взмолился брат. – Вся в Беллу, царство ей небесное. Поплакать – как дурному с горы покатиться. Ты не думала, что Сергей мог сказать это нарочно, чтобы успокоить дедушку? Если бы он признался, что ты ему нравишься, наш старый пень бы сроду тебя никуда с ним не отпустил! Или рассмотрим другой вариант: до поездки он действительно не испытывал к тебе любовных чувств, но на море они проснулись. – Ага, конечно, – с трудом произнесла девушка. Её сердце готово было вот-вот вырваться из тесных оков рёберных костей. – Так проснулись, что он даже до сих пор не посчитал нужным мне написать! А если дело даже не в Дмитрии Сергеевиче? Может, он просто хотел хоть с кем-нибудь переспать? А теперь я значу для него не больше, чем старая чайная заварка на дне чашки! – страдалица уже ничего не понимала, кроме того, что жизнь нанесла ей очередной удар; гораздо болезненнее многих предыдущих. – Нет, он совсем не похож на такого человека. Хотя, если подумать, этот поступок его не красит. Мог бы повременить и пока не трогать тебя. Знал ведь, что вы потом долго не увидитесь. Но чего уж теперь. Может, письма попросту не доходят? – Они даже во время войн доходили. – «Вот бедная девочка, – подумал Модест. – Видать, некоторым на роду написано всю жизнь страдать». – Знаешь, если бы не существовало династии Оболенских, то стоило бы её придумать, – вслух сказал он. – Это какое-то отрицательное чудо природы. Уверен, другие люди смотрят на нас и думают: «Бог есть, и он любит меня, потому что я не родился Оболенским!» – Пойду я, – сказала сестра, игнорируя подступившую к горлу невыносимую горечь. – Мне очень больно от того, как вы все со мной поступили. Можешь передать это Алёне. От неё такой подлости я ожидала ещё меньше, чем от тебя. – «Это дедушка палки в колёса вставил, – предположил Альберт-Иоанн-Модест. – Больше некому». – Калерия, – промолвил он, стараясь держать голос на твердой ноте, – ты слишком остро всё воспринимаешь. Мы совсем не хотели тебе плохого. Точно так же, как и Сергей. Если он в ближайшее время тебе не напишет, я сам попробую с ним связаться. – Даже не думай! Я этого не переживу! – выкрикнула Лера и решила, что на днях уедет в Москву, в своё родовое поместье. Ей было необходимо провести хотя бы неделю вдали от этого тихого омута, полного чертей. *** – Кирилл, с сегодняшнего дня все письма для Калерии, пожалуйста, приноси лично мне. Константин Борисович сидел в кресле напротив Никольского. В ответ на его просьбу тот кашлянул и нервно задёргал ногой. – А Вам не кажется, что это чересчур? – Не пытайся меня поучать. Попозже я обязательно верну все письма внучке. Но сейчас хочу, чтобы они побыли у меня. Кирилл снова оказался между двух огней. Он очень не хотел подставлять Модеста, который был полностью на стороне своей младшей сестры, но в то же время понимал Константина Борисовича. Отношения Калерии с Сергеем очень туманны. Какое будущее будет ждать маленькую аристократку рядом с этим мужчиной? Сидеть на маяке в холоде и сырости, и к тридцати годам умереть от цинги? Какой дедушка пожелает такого своей внучке? Да, у Модеста, которого Константин Борисович «запер в четырёх стенах», судьба тоже не сахар, но он хотя бы окружен теплом и разного рода благами. – Я пойду к Коршунову, – фраппировал заявлением Кирилл. – Зачем? Чтобы насмотреться на шикарную жизнь его прислужников, а потом меня изводить? – Нет, я насовсем. Останусь, значит, у него. – Да ты что, бриллиант души моей? Белены объелся?! – Постыла мне эта усадьба, дорогой Константин Борисович. Я здесь потерял свою любовь и волю. Мне хочется новизны и развлечений. Раньше у нас частенько праздники проводились, скоморохи приезжали, на кухне пекли пироги и другие вкусности. А теперь что? Одно да потому по кругу: утренняя зарядка, чай, уборка, полдник… – Нашёл проблему! – Константин заговорил мягким голосом и даже улыбнулся. – Распорядись! Пригласи скоморохов или ещё кого. Возьми кухарку за бока, скажи: «Хочу чего-нибудь вкусного!» Мне такими мелочами некогда заниматься, у меня есть дела поважнее. – Чёрт возьми, да какие у Вас дела?! К соседям сходить, в карты поиграть?! Вы там благодушествуете, а мне везде плохо! Уйду я к Коршунову, право слово! Может, в экспедицию с ним съезжу, хоть новые места и людей посмотрю. – Ты не посмеешь! – зло выплюнул Константин Борисович и поднялся с кресла. Сейчас он выглядел так, будто был готов задушить Кирилла своими собственными руками. – Что за новая мода у тебя завелась?! Модест науськал? Или кто другой? Я докопаюсь до истины, так и знай! – А ведь Вы недавно говорили, что не против меня отпустить. – Но не к Коршунову же! Он в прошлом был моим главным неприятелем! И вообще… – Константин Борисович схватил со стола одну из статуэток и сжал её до побелевших костяшек, – я передумал! Никуда ты не пойдёшь! – Оставьте в покое фарфор, милейший, – вполголоса попросил Никольский, испугавшись, что господин последует примеру своего внука и кинет статуэтку в стену. К счастью, это сработало. Константин вернул хрупкую вещицу на стол и вновь с негодованием взглянул на прислужника. – Не понимаю, зачем я Вам нужен, – проворчал тот. – Я уже слишком стар для ролей изящного украшения усадьбы и избалованного мальчишки! – Вот твоё место, – Константин выразительно указал на своё правое плечо. – До конца жизни! – «Ну тебя к чёрту, деспот», – подумал Никольский и улёгся на маленький диванчик, обитый красным бархатом. – Караул! Horreur! Жуть! Je vais devenir fou! – раздалось из коридора. Эти восклицания на французском могли принадлежать только Модесту. Примечательно, что к ним молодой дворянин прибегал лишь когда рассказывал о своём подросшем сыне, или же ссорился с ним. Сам Влад, как ни странно, видел в этом повод для гордости. – Что у него на этот раз случилось?! – взныл Константин Борисович, для которого каждое появление внука в его покоях было сравнимо со стихийным бедствием средней тяжести. Когда Модест залетел в нескромную обитель, мужчины уже успели настроиться на худшее. – Однако, здравствуйте, – осклабился светловолосый аристократ. – Я, наверное, не вовремя? – Всё нормально. Мы ничем не заняты, – вздохнул Кирилл. – Ты, внучок, как ложка к обеду – всегда вовремя, – хмыкнул Константин. – К Владу приехала та самая подружка, – выплюнул Модест. Кирилл и Константин обменялись многозначительными взглядами. Первый уже подумал о том, сколько литров слёз младшего друга впитается в его плечо в ближайшие дни, а второй вновь приготовился занять позицию под названием «я ничего не знаю, мне эти дела без надобности». – Дождались? Доигрались? – окрысился Никольский. По его пищеводу начала ползти царапающая злость. – А я Вам говорил! Константин понял, что должен ответить хоть что-то, поэтому пробубнил: – Да уж! Порядочные девушки так не поступают! Она могла хотя бы предупредить о своём визите! – Что будем делать?! – выкрикнул Модест. – А у нас есть варианты? – Кирилл попытался ласковым голосом утихомирить его внутреннюю бурю. – Не выпроводим же мы её на улицу! Пусть посидит с Владом, выпьет чаю. Ты так переживаешь, будто в усадьбу залетел огнедышащий дракон! – Хуже! Намного хуже! Ай, пошли вы! – окончательно взвинтился нарушитель спокойствия и убежал восвояси, напоследок громко хлопнув дверью, и оставив дедушку и друга с выражением лиц, а-ля: «а зачем приходил-то?» Модест, возможно, был глуп, но не настолько, чтобы не понимать, что они не обязаны ему помогать. Просто он из себя ничего не представлял и из-за этого не имел влияния на Влада. Что ему оставалось? Только пойти в столовую за новой бутылкой вина, а потом в объятия Алёны, которая, судя по всему, тоже терпела его из последних сил. И её можно было понять: он сто лет не устраивал для неё романтических ужинов, не выводил её в свет, не делал ей дорогих подарков и даже во время вечерних бесед либо отвлекался и думал о своём, либо говорил: «подожди, я скоро вернусь» и уходил к Кириллу. – «Нужно с этим что-то делать. Я ведь её люблю! – подумал молодой мужчина, направляясь в столовую. – Чёртова отцовская радетельная натура! Он вечно решал проблемы всех домочадцев, крепостных и друзей семьи, и я такой же! Пытаюсь навести порядок в личных жизнях сына и сестры, а в своей собственной развёл бардак! Всё, решено! Всю следующую неделю посвящу жене и маленькой дочери». А когда он всё-таки зашёл в столовую, ему сделалось до такой степени жутко, что во рту появился железный привкус, а под ложечкой почувствовалось покалывание. За столом сидела Калерия. На ней были дырявые колготки и засаленная ночная рубашка. Спускающиеся почти до талии волосы были немыты и спутаны, а по её лицу, шее и плечам разлилась покойницкая бледность. При появлении брата она выронила из рук пирожное и съёжилась, будто её застали за чем-то неприличным. – Боже, сестрёнка! – воскликнул Модест в величайшем волнении. – Что с тобой сделалось? Забыла, что человечество уже изобрело мыло и расчёску? Ты ходила в гимназию? Он не поверил своим глазам. Они с Калерией не виделись всего ничего, а она уже так себя запустила! После их последнего разговора сестрёнка засела в своей комнате и никого не впускала, а он решил не навязываться. В конце концов, многие в нежном возрасте устраивали такие бунты. – Не ходила, – ответила Лера. – А почему? Ты представляешь, как дедушка разозлится, если узнает? – От учёбы кони дохнут. И учёба не волк, в лес не убежит. Я что, за столько лет не могу позволить себе немного отдохнуть? – Ты обнаглела?! Ты недавно на море так отдохнула, что до сих пор в себя прийти не можешь! Отправляйся в свою комнату! – Ишь, воспитатель нашёлся, – усмехнулась Калерия, да так саркастично и цинично, что Модест даже оробел. Это было что-то новенькое для его милой, ласковой и доброй сестрёнки. Юная барыня встала, попыталась сделать шаг, но её голова сильно закружилась. Она ничего не ела весь вчерашний день и была очень слаба. В глазах зарябило, кончики пальцев онемели, и несчастливица упала на пол. – Да что же с тобой такое?! – испугался Модест и подбежал к ней, чтобы помочь, но девушка вся ощетинилась и зашипела, как ведьма, на которую брызнули святой водой. – Отстань от меня! Ты предатель и лжец! Как и все остальные в усадьбе! Если бы я чувствовала себя немного получше, я бы точно уехала отсюда! Услышав это, Модест решил, что сегодня же посоветует дедушке ненадолго отправить Леру в какую-нибудь деревню, поближе к природе, свежему воздуху, красивым пейзажам и простым людям. Пусть она там успокоится и пересмотрит своё поведение. Ибо это просто невозможно! К ней не подступиться, не пробиться. Она ничего не хотела слышать, лишь продолжала гнуть свою неправильную линию и сыпать огульными обвинениями! Ещё и этот Сергей! Какого чёрта он не писал своей Лерочке? Не мог найти минуту, чтобы черкнуть пару строк девушке, которая по нему уже все глаза выплакала?! – Ну прости меня! Я не хотел причинить тебе боль! – возвысил голос Модест. Никогда ранее Калерия не чувствовала себя настолько обобранной и вопиюще-одинокой. Ей было абсолютно нечего терять. Она никому не нужна. За спиной у неё – лишь многочисленные умертвия и увечья. Ни родителей, ни Белочки, ни Дмитрия Сергеевича, ни настоящих друзей, ни возлюбленного. Мир словно погружался под воду, отдалялся от неё, душевная боль перекликалась с полным равнодушием к происходящему. – Пойдём отсюда, – попросил Модест, мысленно проклиная свою участь. Вот родители удружили, нечего сказать! Не позаботились о себе и отошли в мир иной, оставив его с двумя невезучими пигалицами! То старшую вечно утихомиривал и прикрывал, теперь вот младшая вынуждала носиться с ней как с писаной торбой! – Примешь ванну, что-нибудь поешь, поспишь. Я понимаю, что тебе плохо, но нельзя так на себя плевать! – Модест, – в голосе сестры уже не звучала злость. – Я… Мне кажется… – иголки волнения вновь рассыпались по её коже, а щёки из бледных стали пунцовыми. Калерия никогда не была столь проницательна, как отец и Белочка, но сейчас всем существом ощущала, что на неё надвигалась беда. И эта самая беда была серьёзнее предательства родственников. Она преследовала её ежеминутно, парализовала, затопляла, как те самые волны, которые стали свидетельницами их с Сергеем прелюбодеяния на мягком песке. – Ну что ещё?! – Нет, ничего. Забудь, – шепнула девушка. Одна её сторона хотела, чтобы Модест ушёл из столовой и более её не тревожил, а вторая умоляла поделиться с ним своими догадками. Иначе она имела все шансы сойти с ума от нервного напряжения и первобытного ужаса. – Не забуду. Терпеть не могу, когда прерываются на середине фразы. Договаривай, раз начала. – Мне кажется, я беременна. – Мать моя женщина, отец мой генерал… – протянул Модест фразу, услышанную когда-то от Дмитрия Сергеевича, а после бросился к выходу и проверил, хорошо ли закрыты двери. – Ты кому-нибудь ещё говорила об этом? – Нет, конечно. Только тебе… И пожалуйста… – Калерия уже хотела начать умолять брата держать язык за зубами, но что-то внутри подсказало ей, что он и так будет молчать. Модест по старой привычке вплёл пальцы в волосы и бессмысленно прошёлся по столовой. А затем несколько раз выдохнул и уговорил себя успокоиться. Так, куда он спрятал вино? – Съездила на море, – фыркнул он, когда сестра уронила на сложенные на коленях руки пару слезинок. – Весёлые выходные выдались. А чего ты плачешь? Тут слезами не поможешь! Давай начнём с главного. Почему ты решила, что беременна? – Я… – Калерия захныкала. Стыд и страх снова сковали лёгкие. Как она будет объяснять такие вещи брату? Он ведь мужчина! Это неправильно, неприлично. – Грязные дни… Они должны были начаться ещё неделю назад. – Да не смущайся, – отмахнулся слушатель. – У меня, если ты не забыла, есть жена и двое детей. И мне вся эта подноготная хорошо известна. Задержка, значит. Ну, такое часто случается в юном возрасте. Это ещё не значит, что… А другие признаки есть? – Тошнит по утрам. И аппетита нет. – Нужно пригласить доктора, чтобы он тебя осмотрел. Возможно, ты сама себе всё внушила, – Модесту снова стало искренне жаль сестру. Казалось бы, куда ещё хуже? А вот сюда! – А если всё-таки? – Давай решать проблемы по мере их поступления. Сейчас нам нужно придумать, как незаметно провести в усадьбу служителя панацеи. И перестань рыдать! Нужно было думать, что делаешь и с кем! Хотя какой там, Господь милосердный… «Думать» – это не про Калерию. Данное слово не могло стоять рядом с бесхитростной, доверчивой и влюблённой девочкой-подростком. Начиталась французских романов, наслушалась рассказов сестры и брата о неземных чувствах родителей, и понеслась душа в рай. – Ступай умываться, – приказным тоном сказал Модест. – Ты же не хочешь встретить доктора такой неряхой? Калерия встала с пола. Она старалась унять дрожь и не думать о плохом, но только плохое и лезло в голову. – «Не слушай себя, не слушай брата. Это всё ерунда, тебе это не нужно. Сосредоточься на чём-нибудь другом. Например, на прошлой жизни, которую ты навсегда потеряла, на своих мечтах, которым уже не суждено воплотиться в реальность. Всё вздор, Лерочка! Всё вздор!» *** – Модест, что случилось с Калерией? Зачем ей понадобился доктор? – Не переживай, Алёнушка, – молодой дворянин прижал жену к себе и поцеловал во вкусно пахнущую макушку. – У неё просто заболело горло. Видимо, простудилась. А доктора я пригласил, чтобы дедушка не подумал, что она притворяется, дабы отлынивать от учёбы. – Да? Ну ладно, – Алёна недоверчиво сощурила глаза, но продолжать допрос не решилась. – Знаешь, я очень переживаю за Калерию. Она стала такой замкнутой, скрытной. Ты пробовал поговорить с ней по душам? У неё что-то случилось с Сергеем? – Можно сказать и так, – Модест всё же решил открыть супруге малую часть правды. – Калерия не получает от него писем и очень грустит по этому поводу. – Вот так новость, – Алёна положила голову на плечо мужа и крепко обняла, стараясь соскучившимися руками почувствовать его всего. – Может, она дала ему неверный адрес? – Нет, она говорит, что всё проверила, – хотя сейчас Модест был готов поверить почти во что угодно. Вдруг Калерия действительно что-то намудрила с адресом, или Сергей – с доставкой? – Тогда, возможно, он не может найти на это время. Ведь у него так много обязанностей! – Глупое оправдание. Черкнуть две строчки, чтобы Калерия узнала, что с ним всё в порядке, можно за минуту, во время обеда или перед сном. – А ты не думал, что письма всё-таки доходят, но не попадают в руки Калерии? – вдруг как гром среди ясного неба спросила Алёна. – На что ты намекаешь? – уточнил Модест неожиданно суровым голосом. – Усадьба очень большая, вокруг много людей. Вдруг кто-то захотел разлучить Калерию и Сергея? Провернул какую-нибудь махинацию, нашёл сообщников… – «Кто-то» – это дедушка? – выплюнул Модест, и злость хлестанула его кнутом по спине. Да, он сам предполагал, что дедушка мог пересказать Калерии те самые слова Измайлова, но обвинения в жульничестве и краже чужих писем – это уже чересчур! Как Алёне подобное в голову пришло? Если Константин Борисович, по её мнению, такой подлец, как же она, бедная, прожила с ним бок о бок столько лет? – Я этого не говорила. – Но подразумевала! Вас всех послушать, так дедушка – Сатана в человеческом обличии! То он разбивает счастливые семейные пары, то запирает своих внуков в усадьбе, как в тюрьме, то прикрывает тёмные делишки других знатных господ, то прячет чужие письма! Надоело слушать эту чепуху! У меня тоже есть к нему претензии, но, думаю, ты не станешь спорить с тем, что все мы видели от него гораздо больше хорошего, чем плохого. – Модесточка, ты зря злишься. Я лишь высказала свои предположения. Нам нужно держать ухо востро и получше следить за происходящим вокруг. Модест хотел ответить, но тут из комнаты сестры вышел доктор, и он сразу ринулся к нему. Визитёр был заранее посвящён в курс дела и помнил, что если беременность пациентки подтвердится, он должен почесать нос, а если нет – поправить волосы. – Ну, как она? – спросил Модест. – Как я и предполагал, ничего серьёзного? – Да, что с нашей девочкой? – присоединилась к мужу Алёна. – Обыкновенная простуда, – ответил доктор, но при этом многозначительно взглянул на Модеста и потёр кончик носа. – Рекомендаций по минимуму: никакой тяжёлой пищи, обильное питьё и постельный режим. – Слава богу. Я зайду к ней, – улыбнулась Алёна и уже протянула ладонь к дверной ручке, но была остановлена супругом: – Нет, дорогая. Давай повременим? Я не хочу, чтобы ты заразилась. – Но Модест… – Не забывай, что если заболеет кто-то из нас, сразу же заболеет и Лизонька. Ты же знаешь, наша малышка очень восприимчива ко всякой заразе. Это подействовало. Алёна обожала дочь и оберегала её пуще зеницы ока, поэтому кивнула и решила, что навестит золовку через денёк-другой. Когда Алёна ушла, Модест тоже сделал вид, что пошёл к дедушке, но уже через пять минут прошмыгнул в комнату сестры. Та сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и сжимала в руках книгу так сильно, словно это – её небольшой щит от всех проблем. – Ну что, Калерия, поздравляю, – тихо сказал визитёр. Лера всеми фибрами чувствовала, что отныне её жизнь изменилась раз и навсегда. За какие-то ничтожные минуты она повзрослела лет на десять. Даже её взгляд из рассеянного и мечтательного стал сосредоточенным и серьёзным. Она поняла, что теперь у неё появилось очень важное дело, очень сокровенная тайна, в которой она – самая главная. От неё зависела судьба другого человека. Человека, которого она должна уберечь от всего на свете. Всё существование Калерии наполнилось смыслом и светом. Да, у неё не было ни родителей, ни верных друзей, ни мужа, но всего через девять месяцев родится тот, кому она всегда будет не просто нужна, а необходима. Кто не оставит и не разлюбит её ни при каких обстоятельствах. – Спасибо, – горько улыбнулась девушка единственному хранителю своего секрета. – Вообще-то это был сарказм, – буркнул Модест. Он хорошо помнил, как на известие о своей беременности отреагировала Белла. Как она металась из угла в угол с ошалевшими глазами и кричала: «Я не хочу этого ребёнка! Ни рожать, ни видеть, ни воспитывать! Как мне жить, что мне делать?!» Это была чуть ли не единственная ситуация, когда на настрадавшуюся художницу обратила свой взор госпожа удача – она оказалась слишком слаба, чтобы выносить плод, а Дмитрий просто махнул рукой: «нет детей, и не надо». Наверное, из-за этого Модест думал, что Калерия тоже придёт в ужас и начнёт рвать на себе волосы. Ведь у неё ситуация ещё плачевнее! У Изабеллы был законный и любящий муж, а тут… Последствие весёлых выходных! И сказать-то стыдно! Так какого чёрта она улыбалась? Чему радовалась? Тут впору рыдать горючими слезами! – Моя дорогая Калерия, – заговорил Альберт. – Я не буду ни на чём настаивать, но если ты решишь, что не готова взять на себя такую ответственность, я помогу тебе решить эту проблему. Найду хорошего лекаря, сделаю всё, чтобы никто ни о чём не узнал… Но уже через мгновение произошло что-то совсем из ряда вон. На его скулу обрушилась чужая маленькая ладошка. Чёрт возьми, да откуда у сестрёнок такая сила удара?! Помнится, когда Белочка отвесила ему пощёчину, он вообще не удержался на ногах. – Убирайся вон! – выкрикнула Калерия на высокой ноте. – Ты соображаешь, что несёшь?! Совсем ум за разум зашёл? Последние мозги пропил?! – Вот так, да? Тогда немедленно пиши своему герою-любовнику! Если он в ближайшие дни не приедет сюда и не наденет на твой палец обручальное кольцо, мы все окажемся в пренеприятнейшем положении! – Нет, – отсекла девушка. – В смысле «нет»? – остолбенел Модест. – В прямом. Я уже неоднократно ему писала, осведомлялась о его делах и самочувствии, и признавалась, что люблю и скучаю. Но он мне не отвечает. Дальше навязываться и унижаться я не намерена. В конце концов, у меня есть гордость. Я – особа дворянской крови, дочь Владислава и Дарьи Оболенских, внучка Константина Оболенского, а не безродная девка с улицы. – Умереть не встать! – всплеснул руками собеседник. – А какого чёрта ты не подумала о своей гордости и происхождении, когда прыгнула в чужую постель?! Один бог знал, как Калерии хотелось рыдать и кричать во всё горло. Но она догадывалась, что это вредно для её будущего сына иди дочери, и держалась. – Это будет мой ребёнок; только мой и ничей больше. Если ты всё сказал, пожалуйста, выйди из моей комнаты. Мне сейчас ни к чему волнения. – Милая моя, чтобы воспитывать ребёнка в одиночку, нужны самостоятельность и опыт. А ты без прислуги шагу и ступить не можешь! Если тебе в руки дать фрукты, нож и вилку, и попросить приготовить пюре, у тебя на это уйдёт целый день. А малыш уже зубы на полку положит, – Модест не на шутку разгорячился и снова стал мерить комнату широкими шагами. – Ты ничего не знаешь о жизни! В твоём представлении дети – это маленькие ангелочки, бесконечно обожающие своих родителей и способные спасти их от всего на свете: от тоски, разбитого сердца, одиночества и прочего. Но на самом деле, всё абсолютно по-другому. Все эти обещания вселенского счастья, связанные с рождением дочек и сыночков, – обыкновенное пустозвонство. Мне дедушка в своё время очень красиво пел в уши о том, что если я полюблю Владика всей душой, то в дальнейшем мне это вернётся в десятикратном размере. Так вот, не вернулось. Кроме своего присутствия в моей жизни, Влад мне ничего не дал и не должен быть давать. Лера обмерла. Слова брата показались ей не просто некрасивыми, а вопиющими, страшными, недопустимыми. Он рушил её привычную картину мира. Буквально топтал и разбивал все её мечты и упования. Но как у него только язык поворачивался? Почему он настолько жесток? – Тем, кто любит спокойствие, долгий сон, свободу перемещений, деньги, развлечения, и тем, у кого нет бешеной потребности кого-то любить, отдавая всё на свете и ничего не ожидая взамен, не стоит заводить детей. К тому же, если тебя настигнут жизненные неурядицы, выпутаться из них с маленьким ребёнком на руках будет очень сложно. – Оставь меня в покое, – огрызнулась слушательница. – Я была о тебе лучшего мнения! Ты прямо как дедушка, воспринимаешь детей и семью как какое-то наказание. А я готова взять на себя такую ответственность, пожертвовать своим личным пространством и измениться ради своей кровиночки. Когда я только-только начала подозревать, что беременна, мне было страшно, не скрою. Но сейчас – нет. – А как ты собираешься сообщать о своём интересном положении нашему старшему родственнику? – по коже Модеста пронеслась волна озноба, в горле пересохло от беспокойства. – Ты ведь совсем недавно воодушевлённо врала ему о том, что у вас с Сергеем ничего не было и быть не могло. Модест верил, что дедушка не принудит Калерию делать аборт и не сбагрит малыша в воспитательный дом. (А если всё-таки решится, его потом за такое зверство черти в аду по всем кругам на срамных удах пронесут). Но и кормить бастарда вряд ли будет. Ему хватило одного правнука, рождённого абы как и от абы кого. На всех доброты и денег не напасёшься. Тем более, дедушка поверил своей родной внучке и товарищу всеми уважаемого Дмитрия Сергеевича, а они вот чему ему отплатили. – Не знаю, – подёрнула плечами Лера. – Я пока повременю с этим. – Повременишь до каких пор? Пока пузо на нос не полезет? – Модест, я тебя умоляю, не говори никому! Не подставляй меня! – Я буду держать язык за зубами, и ты это знаешь. Точно так же он поступил, когда узнал о романе Евы и Георгия, о нежеланной беременности Белочки, об интрижке Кирилла и Натальи, и о том, что Дмитрий подговорил Сергея встречаться с Ксенией. Сам не заметил, как стал для своих родственников и друзей ямой для выливания секретов, проблем и обманов. – Но Калерия, – продолжил Модест, – ты понимаешь, что впутываешь меня в нехорошую историю и заставляешь предавать дедушку? – Это не предательство, – не согласилась с его точкой зрения сестра. – Да и дедушка простит тебе что угодно. А вот со мной такое не пройдёт. Модест не захотел размышлять над её словами и просто вышел из комнаты. Если бы в усадьбе хоть одна неделя прошла спокойно, он был бы крайне удивлён. *** После разговора Калерии с братом всё, казалось бы, пошло своим чередом. Но маленькая аристократка всё равно видела, что её странное поведение и подавленное настроение стали предметами оживлённых сплетен в поместье. Прислужники давным-давно привыкли к выкрутасам и болезням Модеста, а вот её слёзы, тошнота и неряшливость были исключительными явлениями, и поэтому заинтересовали изнывающих от скуки и однообразия девиц и парней не меньше, чем ссора Константина Борисовича и Кирилла. Бедняжку словно окутала липкая паутина, из которой она никак не могла выпутаться. Она хотела уехать в Москву, но передумала, потому что поняла, что во-первых, её отъезд вызовет новые слухи, а во-вторых, ей будет очень страшно в родовом поместье в одиночку или в компании чужих людей. А если ей там станет плохо, кого просить о помощи? Нет уж, лучше она останется рядом с братом, дедушкой и Алёной. Но в полной мере бедственность своего положения Лера ощутила, когда в один из дней к хозяину имения подошёл Степан с жалобой. Сама Калерия тогда как раз сидела рядом с дедушкой и читала учебник истории. – Константин Борисович, – взволнованно начал немолодой мужчина. – Вы знаете, что я никогда ни на кого не докладывал, но в данной ситуации просто не могу отмалчиваться! Вы говорили, что к сегодняшнему обеду пригласили гостей, кухарка вчерашним вечером приготовила смородиновый пирог к чаю… – Ну и что? – Я сейчас заглянул на кухню, а его нет! Как корова языком слизала! И это далеко не первый случай, когда у нас средь бела дня еда пропадает. – Мама дорогая, – почесал в затылке господин. – Вероятно, здесь какое-то недоразумение… – Кухарка, конечно, не против испечь новый, но ведь на него нужны ягоды, сахар и яйца. Снова траты! И в город кому-то придётся ехать. – Да, досадная ситуация, – не мог не согласиться Константин Борисович. – Ну-ка, позови сюда Модеста. Будем разбираться с его ночными набегами на кухню. – Почему Вы решили, что Модест виноват? – спросила Калерия. – Внученька, у нас только он может весь день ничего не есть, а ночью навёрстывать упущенное, – ответил дедушка. – Мне не жалко, но нужно понимать, какая еда для домочадцев, а какая – для гостей! У господ из соседнего поместья за полгода столько средств на продукты не уходит, сколько у нас – за месяц! Девушка сложила ладони у рта и попыталась укротить участившееся от страха дыхание. Она знала, что Модест не ел пирог, но принёс его ей, своей любимой младшей сестре, в надежде, что она «поест хоть немного». Она съела небольшой кусок, а остатки убрала в тумбочку. Кто же знал, что это обернётся проблемой? Модест пришёл через десять минут. Судя по помятой физиономии и причёске под названием «я упал с сеновала, тормозил головой», Степан выдернул его из крепких объятий Морфея. – Чего Вам, дражайший дедунечка? – спросил визитёр. – Поспать не даёте! – А нечего спать в семь часов вечера! Сейчас выспишься, а ночью опять будешь шататься по коридорам и всех будить, – пробурчал Константин Борисович. Было видно, что ему неловко начинать разговор на такую одновременно пустяковую и щепетильную тему, да и воспитанник мог расценить это как «попрёк куском хлеба», но и отмалчиваться ему надоело. Сколько ещё могло продолжаться это расточительство? – Модест, я ведь просил тебя не трогать еду, приготовленную для гостей. Я не скряга, но всему должен быть предел! Удивительно, какая прорва провизии у нас идёт! Я уверен, что ты съел два-три куска, а остальное вилкой истыкал, попортил и выкинул. Так нельзя, дружочек. Скоро Ковалёвы придут, что я им на стол поставлю? – А мы им скажем, чтобы они к нам не приходили, – улыбнулся внук, и от этого ответа дедушку прошибла дрожь. Внутри всё сжалось, вспышка воспоминаний ударила по нервам. Когда-то ему почти то же самое сказал Владислав. – Неужели Вы вздумали упрекать меня едой? Как низко! – Я всего лишь прошу тебя не быть эгоистом и бережнее относиться к деньгам. Калерия изо всех сил вцепилась в учебник и покачнулась взад-вперёд. Модест хотел напомнить, что если бы не узы, которыми дедушка опутал его сразу после смерти отца, и не «клеймо» душевнобольного, которое он же на нём поставил, сейчас у него была бы совершенно иная жизнь, но попечитель, словно предугадав ход его мыслей, сделал очень суровое лицо, и молодой человек решил не лезть на рожон. – Ты у меня позавчера ещё непонятно на что взял кругленькую сумму, – Константин уткнулся носом в разложенные на столе бумаги и что-то подсчитал в уме. – Я же сказал, что на новый смокинг, – соврал внук. – Но я не нашёл подходящий, поэтому могу отдать Вам деньги. – Ну нет, этого не нужно… Просто… Ох, грехи мои тяжкие! Калерия шумно выдохнула. Она догадалась, на что на самом деле ушли эти деньги – на то роскошное платье и шёлковый платок, которые брат подарил ей, чтобы утешить. Ей самой эти подарки были нужны как корове седло, но если Модест думал, что ей от них станет легче – пусть. – Можно я пойду? – спросил Модест. – Иди. Надеюсь, ты вынесешь из нашего разговора хоть какой-то урок. После ухода Модеста всё стихло, но ненадолго. – Дедушка, – откашлялась Калерия через пять минут. – Мне нужно Вам кое-что сказать. – Да? – встрепенулся родственник и обратил на неё взор подслеповатых глаз. Если бы Лера была наблюдательней, то заметила бы, как благородные черты его лица на долю секунды исказились страхом. Он боялся, что она прознает о его афёре с письмами. – Со мной приключилась одна неприятность… Ой, что я говорю! Не неприятность, а сложность. И я считаю, что Вы имеете право знать. – Это связано с учёбой или деньгами? – Нет. – Никто никого не убил, не ограбил, не изнасиловал? – Боже упаси! Нет, конечно. – Тогда что за траурный тон? Выше нос, внучка! Главное, что все живы и здоровы. Калерия поняла, что дедушка не хотел слышать правду, вот и «сворачивал» разговор. Наверное, как и все, устал от постоянных проблем. Что ж, его право. – Я поссорилась с подругой. С Мариной. Возможно, вы её помните, она однажды приходила сюда. Вот и захотела спросить у Вас совета. – Напиши ей приятное письмо, сделай небольшой подарок, извинись, если виновата. Если она не пойдёт навстречу, обсудите ситуацию и найдите пути решения, которые устроят вас обеих. Калерия подумала, что дедушка дал ей действительно дельные советы, вот только она давненько не общалась ни с Мариной, ни с другими друзьями. Не потому, что поссорилась с ними, а потому, что не хотела. Из-за Серёжи у неё абсолютно всё и все вылетели из головы. Мир замкнулся на одном человеке. А ведь он вёл себя так, словно любил её… И это проявлялось не только в словах и поцелуях. Он держал её за руку, гладил её пальцы, позволял ей лежать у себя на коленях, водил ладонями по её спине, переживал, чтобы она не мёрзла, не грустила, выспалась и хорошо себя чувствовала. Лера никогда ни от кого не получала подобного, и поняла, что именно такой нежности ей не хватало в рутиной жизни. И куда всё это делось сейчас? – Дедуль, а вот скажите… – Что ещё, внученька? – Нет, ничего. *** Особенно Калерия старалась избегать племянника и его подругу – высокую, худощавую брюнетку с алыми, точно кровь христианских мучеников, губами, чёрными, как смоль, бровями, и визгливым, как звуки зурны, голосом. Несмотря на броскую внешность, имя у новой гостьи петербургской усадьбы было самым обыкновенным – Маша. Лера поначалу сама не понимала, почему шарахалась от этой девчонки как от конца света, а попозже осознала, что дело даже не в неприязни, просто она с таким типом людей в целом предпочитала не общаться, всегда обходила его стороной. Они были слишком разными, как солнце и луна. Калерия не понимала, что Маша говорила и делала, откуда эти выходки, эти мысли и чувства, от которых ей, Лере, хотелось бежать без оглядки. Всё это очень давило на нежную аристократку, она понимала, что вела себя глупо, что Владику и всем остальным было бы очень приятно, если бы она нашла общий язык с Марией, но не могла переступить через себя. Не заводила с ней разговоров, если Маша сама к ней обращалась, просто ждала, когда это закончится. Калерия сто раз прорабатывала с собой данную ситуацию, настраивалась на лучшее, но приходила она – мощная, громкая, вульгарная, с замашками прожигающей жизнь взрослой женщины, с пошлыми шутками, с рассказами о своих бывших дружках, и поэтичная, романтичная и светлая Лерочка готова была лезть на стену. Казалось бы, при таких «вводных данных», у Маши имелись все шансы найти точки соприкосновения с потенциальным свёкром, но Модест тоже отплёвывался от неё как от чего-то поистине отвратительного и частенько употреблял фразу «девчонка скоро отсюда уйдёт». Сегодня Калерия наткнулась на племянника по пути в ванную комнату. – Доброе утро, тётушка, – улыбнулся он; даже, как показалось барышне, вполне искренне. – Наконец-то ты вылезла из своей норы. Решила привести себя в порядок перед учёбой? – Да, – ответила Калерия. – Через полтора часа мне нужно быть в гимназии. – Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты не выдала меня папе. Он до сих пор не знает, что именно я пересказал тебе те самые слова Сергея. – Да я и не собиралась, – Лере не хотелось разворачивать дискуссию и снова слышать что-либо об Измайлове. – Влад, прости, у меня мало времени. – Наверное, я не должен был так поступать, но мне очень хотелось, чтобы ты узнала правду. Ты хорошо держишься, – пальцы парнишки погладили холодное запястье девушки. – И румянец на щеках уже появился. Правильно, нечего из-за какого-то идиота долго переживать! – «Он не идиот! Не говори так!» – хотела крикнуть Калерия, но промолчала, чтобы не вызвать подозрений. Она всё ещё верила, что Сергей – хороший человек, и хотела, чтобы он нашёл своё счастье; даже несмотря на то, как он с ней обошёлся. – Мы обязательно найдём тебе жениха. Молодого, знатного, богатого. Да рядом с тобой такие табунами ходят, ты просто не присматривалась. Давно бы оделась понаряднее и пошла их очаровывать. Хочешь, я поговорю с Машей, и она даст тебе свою юбку? Очень красивую, кружевную, нежно-розового цвета – он так подходит к твоим глазам! – Спасибо, мой хороший, – усмехнулась Лера. – Я уж как-нибудь сама. – Он мне сразу не понравился, – Влад говорил тоном именинника, которому вручили самый желанный подарок. Так сладки для него были сплетни. – Такой мутный тип! Может, ты далеко ни первая, кто попала к нему на маяк. Хорошо, что ты не потеряла гордость и не до конца попалась на его удочку. Калерии было невыносимо больно это слушать. Голова кружилась, картинка перед глазами медленно исчезала, словно её коробило. А что, если племянник прав? Ведь она плохо знала Сергея, да и его слова про затворничество и трёх женщин, если подумать, звучали неправдоподобно. Молодой, здоровый мужчина, и всего три женщины… За всю-то жизнь! Калерия поднесла к лицу полотенце и тихо застонала. О чём она думала?! Какая, к чёртовой бабушке, разница, сколько их было?! Главное, что ОНА – полная дура. Если бы проводился конкурс по безрассудности и беспутности, она бы точно заняла в нём первое место! Просто высший уровень идиотизма! Вот так себя вести, поехать абы куда, абы зачем, с абы кем, распластаться на песке, раздвинуть ноги – бранных слов не оберёшься! И в кого она такая? Ведь и мама, и Белочка были приличными! Калерия снова улыбнулась племяннику и наконец прошмыгнула в ванную. И поэтому не стала свидетельницей сцены, что уже через десять минут разыгралась коридоре. *** Модест направлялся в гостиную и думал одновременно обо всём и ни о чём. Он снова хранил в себе слишком много секретов и сделал остальным слишком много поблажек. Но настроение упало окончательно, когда он увидел свою дорогую «невестушку». Та, пританцовывая, выбежала из гостевой комнаты, затем остановилась у зеркала, поправила причёску, улыбнулась и сделала два плавных поворота вокруг своей оси. Модест скорчил гримасу. Девчонка не нравилась ему до такой степени, что он даже не называл её по имени, и если нужно было упомянуть её в каком-либо разговоре, просто бормотал «ну, та самая… Вы же поняли, о ком я?» Маша внесла в усадьбу атмосферу беспорядочного скитания. Вставала поздно, через силу умывалась и причёсывалась, и далее могла целый день ничего не делать, слоняясь из угла в угол. Иногда она изнурительно хваталась за голову, и в такие моменты всем находящимся поблизости казалось, что её донимала ужасная мигрень. Её комната вечно оставалась неприбранной, если она заходила в ванную, то и там оставляла груду кремов, духов и заколок. Казалось бы, обыкновенная разгильдяйка, мало чем отличающая от некоторых других девок в усадьбе, но во всех её действиях было что-то болезненное. Однажды Модесту показалось, что Маша похожа на Еву, и с тех пор данное сравнение очень прочно засело в его голове, отчего ему стало ещё хуже. Прошлая жизнь всколыхнулась, умертвия заговорили. – Модест Владиславович, – вывел его странного оцепенения голос девчонки. – Здравствуйте. Удачного Вам дня. Она стояла прямо перед ним; худая, растрёпанная, в каком-то красном платье с восточными узорами (будто только что сбежала с хальвета у султана), размалёванная дешёвой косметикой, и нагло жевала яблоко, ярко-красный цвет которого почти сливался с её помадой. – Маш, давай поговорим? – предложил Модест, оставив без внимания лицемерное пожелание. – Что тебе нужно от Влада? Только, пожалуйста, честно. Деньги? – Вы начитались дешёвых романов? – подчёркнуто-насмешливо фыркнула девушка. – Сейчас будете предлагать мне кругленькую сумму, чтобы я оставила Вашего сына в покое? Модесту стало смешно. Если бы он поставил перед собой такую задачу, Маша бы убежала от Владика как от судного дня и без всяких денег. Проблема была в том, что ему не хотелось ссориться с сыном. Несмотря на своё своеобразное отношение к семье и родительству, молодой отец действительно боялся потерять этого балбеса. – Нет. Просто пытаюсь тебя понять. Ты симпатичная и неглупая девушка. Зачем тебе ребёнок? – у Модеста на языке вертелась правда о том, что Влад наврал о своём возрасте, но он опять-таки не захотел подставлять сына. И кто после этого, чёрт возьми, скажет, что он плохой отец?! – Намекаете на то, что мне нужно присмотреться к мужчинам постарше? – снова улыбнулась Маша, смерив оппонента взглядом с его начищенных до блеска туфель до белоснежной чёлки. – Что ж, спасибо, я подумаю. – Не понимаю, почему ты на всё отшучиваешься, – Модест дал себе зарок не покупаться на её провокации, и у него это получалось. Но в глубине его души всё равно сидела злость. Как она смела разговаривать с ним в таком тоне?! Хренова куртизанка. Такую можно только поиметь, чтобы указать ей, где её место, или вытолкать в коридор в голом виде. – Можно личный вопрос? – снова разлепила губы Маша. – Влад точно Ваш сын? Не племянник, не младший брат, не любой другой родственник? – Точно, – так же спокойно ответил привычный к такого рода вопросам Модест. – Просто я бы не дала вам больше двадцати пяти лет. Модест не стал говорить, что ему, в общем-то, ненамного больше, и что Владик появился у него, когда он был совсем юным, ибо в таком случае все его нравоучения выглядели бы глупо, и просто отсёк: – Я слежу за собой и стараюсь придерживаться здорового образа жизни. Пожалуйста, ещё раз убедительно тебя прошу, пересмотри своё отношение к Владу и не учи его дурным вещам. *** То утро было последним, когда Калерия появилась в гимназии. Она была слишком больна и несчастна, чтобы учиться. Могла только спать на толстых учебниках, потому что дома катастрофически недосыпала, а в перерывах выбегать на улицу и блевать за углом, а потом трястись от страха: не заподозрил ли кто-нибудь неладное? Все предметы она знала почти в совершенстве, к тому же, учителя помнили о её влиятельных родственниках, и поэтому уважали её, побаивались и старались лишний раз не трогать, следовательно, никаких проблем из-за пропусков у неё не возникло. Модест прикрывал любимую сестру перед дедушкой, сама Лера не выходила из своей комнаты с раннего утра до позднего вечера, и всё было относительно неплохо. Но где-то через неделю хозяин имения заявил, что в честь своего дня рождения хочет устроить праздник с кучей гостей. Новость была восторженно встречена Модестом, Владом и резвыми прислужниками, а вот Калерия помрачнела еще сильнее. Она не любила незнакомых людей в доме, фальшивые улыбки, лицемерные маски и сочащуюся из всех углов зависть. Но это вполне в духе Константина Оболенского. Высшее общество и пафосные приёмы, как на страницах книг, когда-то были его средой обитания. Но, конечно, мнение одной юной барышни проиграло мнению толпы, поэтому уже на следующих выходных в усадьбе стояла такая суета, что было сложно пробиться в столовую. На кухне пекли пироги какие-то незнакомые женщины, Константин Борисович раздавал приказы, а Кирилл поглядывал то в список дел, чтобы вычеркнуть из него уже выполненные задачи, то на своего благодетеля, чтобы сказать тому: «Как здорово, что Вы ко мне прислушались!» или «Наконец-то! Нам так давно не хватало веселья!» Алёна помогала девкам протирать пыль и подметать ковры, Модест пил кофе во главе стола, Влад с Машей играли в карты на подзатыльники и поцелуи. – Всем доброго денёчка, – поздоровалась Калерия как можно веселее. – Доброго, – суховато кивнул дедушка. – Почему ты так поздно вышла? – Простите. Я неважно себя чувствовала. – Знаешь, меня начинают тревожить твои частые недомогания. Модест, услышав эту фразу, поперхнулся кофе и закашлялся до слёз из глаз, а Лера состроила предельно невинное выражение лица. – Ладно, потом разберёмся, – продолжил Константин Борисович. – Пожалуйста, приведи себя в порядок к шести часам вечера. Не забывай, что ты должна соответствовать нашему статусу. Калерия вымученно кивнула, хотя очень сомневалась, что будет способна на что-то, кроме как умыться, подкрасить глаза и расчесать волосы. – Моя хорошая, если ты не будешь против, я сама сделаю тебе причёску, – сказала Алёна. – Спасибо, – пролепетала Лера. Чёрт возьми, уже вся усадьба видела, что у неё зелёное лицо, как у кикиморы, и руки тряслись, как у нищего паралитика! С этим срочно нужно было что-то делать! С такими мыслями Калерия подошла к Модесту и, когда он на секунду отвлёкся, сделала глоток крепкого кофе из его кружки. Но легче не стало, наоборот, надавило где-то у солнечного сплетения. Да сколько можно?! – Калерия, что с тобой? – спросил брат. – Хочешь, я провожу тебя до твоей комнаты? – Нет, я в порядке, – отказалась дедушка. Ещё не хватало ей утратить способность передвигаться по коридору без посторонней помощи! Лера бы никогда не подумала, что беременность – такое тяжелое испытание! И как мама решилась родить троих детей? А ведь несправедливо… Очень несправедливо! Прелюбодеянием они с Сергеем занимались вдвоём, а страдала она одна! А он, наверное, даже не вспоминал… Да зачем теперь об этом раздумывать? Пора снять оставшиеся иллюзии и принять то, что её любовная история не сложилась, и ребёнка она будет воспитывать в одиночку. Да, это огорчительно, но ничего не поделаешь. Нужно было думать головой, а не сердцем. И дедушке всё-таки нужно сказать правду. Не убьёт же он её! Вот только когда? Точно не сейчас, ибо это испортит предстоящий праздник. А вот завтра утром, на свежую голову… Да, решено! Она во всём признается дедушке за завтраком. *** Весь вечер Калерия сидела как на иголках. В усадьбу набилась толпа гостей, изо всех углов раздавались шутки, песни и смех, в глазах у девушки рябило от пёстрых платьев, фраков и пиджаков, а нос чесался от какофонии разнообразных парфюмов. – Дорогая сестрёнка, ты так себя угробишь, – раздалось рядом, и Лера едва не подавилась персиковым соком от неожиданности. – Чего тебе? – буркнула она в ответ брату. На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка и хитро завязанный галстук. – Во-первых, своим поведением и кислой физиономией ты вызываешь у гостей и домочадцев кучу вопросов, – прошептал Модест. – А во-вторых, да расслабься ты наконец! Потанцуй, пообщайся с кем-нибудь, поешь сладостей. Я понимаю, что ситуация, в которой ты оказалась, мягко говоря, оставляет желать лучшего, но если ты будешь так на ней зацикливаться, то повредишься в уме, – он наклонился к уху сестры и заговорил ещё тише. – Возьми себя в руки хотя бы ради ребёнка. Разве ты хочешь, чтобы он родился в стенах психиатрической больницы? – Не хочу, – вздрогнула юная дворянка. – Простите, – вдруг вторгся в диалог брата и сестры неизвестный гость. – Милая барышня, можно с Вами познакомиться? Калерия подняла голову и увидела молодого парня с тёмными волосами, чистой кожей, зелёными глазами и красивой улыбкой. На нём был дорогой костюм, и весь его вид говорил о том, что он пришёл сюда со своим личным лакеем. – Я не… – начала Лера, но Модест её опередил: – Конечно, можно! Она будет очень рада! Кстати, позвольте представиться, Альберт-Иоанн-Модест, старший брат этой красавицы. – Никита, – улыбнулся гость. – А Вас как зовут, барышня? – Калерия, – ответила девушка, протолкнув ком в горле. Может, Никита лучше пообщается с Модестом, и оставит её в покое? – Не обращайте внимания, она немного стеснительная, – снова встрял брат. – Но я надеюсь, Вам удастся её разговорить. Ладно, я пойду, не хочу мешать. Калерия зарылась лицом в ладони. Предатель! Как он смеет её оставлять?! – Очень приятно познакомиться, – протянул Никита. – Тоже родители заставили сюда приехать? – Этот бал Сатаны проходит в моём доме. – Ого! Так Вы родственница Константина Оболенского? – Внучка. – Очень неожиданно. Не откажетесь потанцевать со мной? – «Да отвяжись от меня, надоеда грешная», – хотела сказать Калерия, но не могла себе этого позволить. – Я не умею танцевать, – почти не соврала она. – Странно. Из высшего общества и не умеете танцевать? Хотя бы попробуйте. А я буду рядом, смогу что-нибудь подсказать. Разговор показался Калерии очень неприятным, ровно как и сам Никита. Она совсем не хотела, чтобы он к ней прикасался, выводил её на середину зала и прочее. Вот с Серёжей она бы с удовольствием потанцевала, а этот… – Пойдёмте, – не хотел оставлять её в покое парень. – Это ведь намного интереснее, чем сидеть за столом и смотреть в пустую тарелку. Калерия поднялась со своего места и двинулась к гостям. А потом грациозно согнула руки, прислушалась к аккордам приглашённых музыкантов и поплыла по комнате, принимая самые необычные позы. Модест от удивления едва не выронил бокал из рук, Влад и Маша переглянулись и негромко рассмеялись, Алёна пожала плечами и прошептала: «А что? Очень даже неплохо», а Константин решил, что внучка перебрала с алкоголем, и недобро глянул на прислужников – как же они это допустили?! А Калерия между тем продолжала кружиться в только что выдуманном танце, наплевав на всех и вся. Когда она упала на пол, а потом будто взлетела к потолку в сложном прыжке, все присутствующие подумали, что если бы на её месте была менее харизматичная девушка, танец выглядел бы как полнейший стыд-позор. Но Лера была до того прехорошенькой и изящной, что хотелось с почти болезненным вниманием отслеживать каждое её движение. Это был её личный порыв, в котором обнажилась, словно вырвалась на волю из тесной клетки боли и проблем, душа. Когда неутомимо двигающиеся в такт музыке маленькие ножки наконец-то остановились, по залу прошёлся нестройный гул голосов. А сама Калерия, напоследок тряхнув головой, села за стол и стала наскоро запихивать в рот один бутерброд за другим, пока не поперхнулась. – Вот это тётушка отожгла, – присвистнул Владик. – Подумаешь, – фыркнула Маша. – В каких-то конвульсиях целых полчала билась. Я в сто раз лучше станцую. Влад, дорогой, попроси музыкантов сыграть что-нибудь восточное. *** Когда Модест подошёл к сестре, то увидел, что по её щекам, оставляя за собой разводы белил и румян, текут слёзы. – Калерия? Почему ты плачешь? У Леры что-то подступило к горлу. Она решила, что ей нужно прокашляться, но вместо кашля изо рта вырвался смех. Бедняжка попыталась совладать с собой, поднесла ладонь к губам, но это не помогло. Хотелось хохотать до слёз, до полного изнеможения, покатываясь. Ноги были ватными, а руки странно бегали по скатерти, сжимали её и снова отпускали. Модест понял, что с сестрой случилась истерика. Для него самого это явление было привычным. Как минимум раз в две недели он чувствовал на своём лице теплоту от слёз, слышал, как по зубам стучал стакан, и щурился, когда его волосы начинали перебирать ладони Кирилла или Алёны. – «Боже, какой стыд! – думала Калерия, одновременно смеясь и плача. – На глазах у всех! Прямо в разгар вечера! Неужто я сошла с ума?» – Ничего, ничего, – заговорил брат, беря её под руки. – Это бывает… Это пройдёт. – В чём дело? – подбежала к ним Алёна. – Калерия, тебе плохо? Может, доктора? – Алёнушка, пожалуйста, отвлеки гостей, – прошептал Модест, умоляюще взглянув на жену. – Калерия просто перенервничала. Ей нужно отдохнуть. Калерия почувствовала, как её куда-то повели, придерживая сзади голову. А потом перед глазами возникла её комната с большой кроватью, грудой подушек и мягкими одеялами. Она повалилась на кровать и зарыдала. – Это случается, – вздохнул Модест, сев рядом. – Я вот намедни тоже сидел за столом, читал книгу и вдруг почувствовал резкую боль в груди. Точно туда шилом ткнули! Мне бы следовало тотчас уйти в свою комнату или послать за доктором, а я разревелся! Такой срам! А ведь взрослый мужчина. Тебе-то с этим проще, ты девочка. Вот сейчас отдохнёшь, выпьешь чаю с ромашкой, и всё будет нормально. – Уйди, ради бога, уйди! – попросила Калерия. Слёзы лились легко, словно её глаза стали чистыми колодцами. – Оставь меня! Мне уже никто не поможет! – поняв, что она говорит фразами Сергея, девушка просто завыла раненым зверем. – А ну-ка, хватит! Тебе нельзя рыдать. Так и до выкидыша недалеко. Тоже мне, трагедия! Мы с Изабеллой пережили такое, что тебе и не снилось, чуть ли не всю семью похоронили, и то умели, когда нужно, возвращать себе хладнокровие. Лера утёрла зареванное лицо и облизнула посеревшие губы. Брат был прав. Ей нужно владеть собой ради будущего малыша. – Всем хочешь показать, как тебе больно и тоскливо! Зато на море было очень приятно и весело! Да? Двое взрослых людей не знали, что от секса бывают дети! Бестолочи! – Кто бы говорил, – засмеялась Калерия, путаясь в скомканном постельном белье. – Ты ему так и не написала? – Я ведь тебе уже сказала, что больше не буду унижаться. – Честно сообщить мужчине, что ждёшь от него ребёнка, – это унижение? Сестричка, ты меня, конечно, извини, но у тебя в голове одна извилина и та прямая. – Модест, Серёжа для меня, по сути, чужой человек, – Калерия потёрла висок и начала разглядывать оставшееся от слёз пятно на подушке так, словно для неё на всем белом свете не существовало ничего интереснее. – До его приезда в Петербург мы не виделись тысячу лет. Что я о нём знаю? Лишь самое главное. Да и не факт, что это «главное» – правдивое. Например, он говорил, что у него за всю жизнь было только три женщины, но мне кажется, это бред. – А тебе было нужно, чтобы он до тебя половину Москвы поимел? – Модест! Как тебе не стыдно?! Мне нужно, чтобы мне не врали, вот и всё. И вообще, – она отвела от лица непослушную прядь волос, – всё сводится к одному: если он не пишет – значит, не хочет и не считает нужным. Ну, признаюсь я ему, а что дальше? Думаешь, я буду счастлива, если он женится на мне из-за ребёнка? Нет, я не хочу быть обузой. Не сложилось, значит, не сложилось, – Калерия даже возгордилась тем, как гордо и смело прозвучали её слова. Но в её душе всё равно сидела крохотная надежда на иной исход событий. На то, что Сергей всё-таки напишет; на то, что приедет в августе, как и обещал; на то, что они объяснятся друг с другом. И это вовсе не окрыляло, а наоборот, душило. Такая расплывчатая запятая намного хуже, чем чёткая точка. – Тебе кажется, что ты ведёшь себя очень благородно, – постановил слушатель. – Но не забывай, что ты обманываешь Сергея, дедушку, а заодно и всю усадьбу. А ещё с каждым днём всё сильнее впутываешь в свой обман меня. Разве это порядочно? Не грязно? Лера встала с постели, опустилась на колени, обняла стоящий поблизости стул и прислонилась к нему лбом. Ей безумно захотелось отделаться от этой бессмысленной, больной и тяжёлой жизни, со всеми её проблемами, обманами, любовными чувствами, книгами, музыкой… – Я обо всём расскажу дедушке уже завтра! – вскрикнула она. – А ну-ка, подожди, – вдруг нахмурился Модест. – Закрой-ка варежку. Кажется, кто-то за дверью. Калерия покраснела, зажала рот рукой и покатилась со смеху. – Да тише ты! – ещё раз шикнул Модест, подошёл к выходу и одним рывком распахнул двери. На него сразу уставились чужие змеиные глаза тёмно-карего цвета, будто подёрнутые зыбкой проволокой, за которой сейчас танцевали кадриль маленькие бесенята. – Мария! Какого дьявола ты здесь делаешь?! – Я просто проходила мимо, – улыбнулась девчонка. – Стерва, ты подслушивала! – Полегче! Модест Владиславович, я же невеста Вашего сына! Меня не полагается оскорблять! – Во-первых, не невеста, а обыкновенная лярва, коих у него ещё будет бессчётное количество, а во-вторых, если ты хоть кому-то проболтаешься… – Что? Накажете меня? – уточнила Маша и захохотала. Модесту захотелось браниться ей в лицо, вразумительно встряхнуть её за плечи, а то и отвесить ей подзатыльник. Да, этой сучке мало обыкновенных нотаций, ей нужно шоу за счёт чужих истерик. – Я не собираюсь покупаться на твои выкрутасы, деточка, – прошелестел светловолосый красавец. – Ты прекрасно знаешь, что я терплю тебя здесь только ради сына. Ты можешь общаться с ним, пока я и Константин Борисович позволяем тебе это, но не смей вмешиваться туда, куда тебя не просят. Иначе придётся очень худо. Девчонка провела указательным пальцем по своей нижней губе, слегка размазав помаду. С Модестом было как-то… не страшно, нет. Странно. Этот молодой человек, с едкой усмешкой взирающий на неё, – разве мог он скрывать в своей душе бурю эмоций? Влад говорил, что папа часто плачет и срывается на крики. Но она сама этого не видела и потому не могла поверить. – Я пойду к гостям, – бросила Маша и нарочно задела оппонента плечом. – Ты меня услышала? – чужие пальцы сомкнулись на её запястье, и девушка ойкнула. Руку словно снегом припорошило. Господи, почему у него такая холодная кожа? – Отпустите, – пискнула она. Модест не сводил с неё настороженного взгляда. От девчонки пахло сладковатыми (скорее всего, мамиными) духами, а одна тёмная прядка волос касалась его рубашки. Её попытки вырваться были на удивление слабыми. – Что ты делаешь, Модест? – вдруг спросила вышедшая из комнаты Калерия. – Разговариваю с подружкой Влада. Разве не видно? – Оставь Машу в покое. Что за безобразие? Мария хихикнула и убежала вглубь коридора. – Она всё слышала, да? – слёзно уточнила Лера. – Не знаю. Но даже если и слышала, это не тот человек, которого стоит опасаться. Что бы она ни сказала, ей вряд ли кто-то поверит. Но Калерия уже исчерпала весь имеющийся у неё на сегодня запас слёз, поэтому осталась спокойной. Да и зачем ей бояться длинного языка Марии, если она сама собиралась раскрыть дедушке свою тайну? *** Утром следующего дня Калерия сидела за столом в столовой. Был выходной день, Модест, Алёна, Влад и Лизонька ещё спали, а Маша ночевала дома и должна была приехать только к обеду. Вот и замечательно. Значит, ей, Лере, никто не помешает поговорить с дедушкой. Сейчас же хозяин имения в компании нескольких прислужников делал зарядку в коридоре, а Калерия смотрела в окно, на сад с беседкой и зелёными листьями. – Доброе утречко, – вдруг раздалось рядом. Подняв голову, девушка увидела сердечную зазнобушку своего племянника. – Маша? Что ты здесь делаешь? – Эй, это не очень-то вежливо! – Прости. Просто я думала, что ты приедешь ближе к обеду. – Да я никуда и не уезжала. Всю ночь была здесь, – веселость Маши резко контрастировала с подавленностью Калерии. – Влад соврал, а ты и поверила! Впрочем, я уже уяснила, что наивность – твоё второе имя. Калерия схватила лежащую рядом салфетку и утёрла пот со лба. Она прекрасно поняла, что Маша имела в виду. – Как ты чувствуешь себя после вчерашнего? – не унималась Маша. – Нормально. – У тебя была истерика или пляска святого Вита? – Ни то, ни другое. Я просто перенервничала. Мария вперила в собеседницу взгляд своих тёмных глаз, и Калерию передёрнуло; она не хотела, чтобы на неё кто-то смотрел. Особенно вот так: внимательно, изучающе, чуть насмешливо. Этот взгляд словно покрыл её вторым слоем кожи. Так на неё обычно пялились либо строгие учителя, либо назойливые кавалеры. – Слушай, а правду говорят, что твою старшую сестру довёл до самоубийства её собственный муж? – с плеча рубанула темноволосая нахалка, и Лера едва не рухнула со стула. – Нет. Муж ей за все годы брака слова плохого не сказал. Она ушла из жизни, потому что была очень недовольна миром и собой. – Кажется, положение всех Оболенских по-настоящему безвыходно, – резюмировала Маша и как ни в чём не бывало отвернулась к окну. – Что ты себе позволяешь? – задала вопрос Лера спокойным голосом, но только потому, что находилась в шоковом состоянии. – Прибереги подобные фразы для кого-нибудь другого. – Перестань, крохотуля, на правду не обижаются. – Что? Крохотуля? Замолчи сейчас же! Я – русская дворянка, дочь Владислава и Дарьи Оболенских, писательница, и я требую уважения к своей личности! Да, возможно, вчера ты услышала чуть больше, чем следовало бы, но это не значит, что ты теперь можешь меня третировать! В столовую вошёл Кирилл и, увидев распалённую и размахивающую руками Калерию, остановился около стены в недоумении. Если он кого-то и был готов успокаивать во время истерик, то только Модеста, которого попеременно называл то «скверным мальчишкой», то «милым другом» и «голубчиком». На Калерию его заботливость не распространялась. – Кирилл, – повернулась к нему девушка. – Пожалуйста, позови сюда дедушку. Мне нужно сказать ему, что я завтра же уеду в Москву. – Вы хорошо подумали? Ваш отъезд очень расстроит Вашего старшего брата. – Да. Я больше не могу здесь оставаться. – Ты никуда не уедешь из этого дома! – вдруг раздался хрипловатый голос Модеста, и все присутствующие вздрогнули. – О, проснулось, ясно солнышко, – улыбнулся Кирилл. Модест встал неподвижно, позволил Никольскому похлопать себя по плечу, но при этом недобро смотрел на сестру. – Но почему? – с дрожью в голосе спросила Калерия. – Потому что нос у корабля является мачтой. – Только не нервничай, – шепнул Кирилл. – Модест, как ты можешь? – Лера не могла поверить своим ушам. Брат был единственным, в ком она всегда видела поддержку! Почему он пошёл против неё? Откуда взялась эта категоричность? – Я уже взрослая девушка, мне нужно учиться нести ответственность за саму себя. Я не хочу, как ты, всю жизнь сидеть под боком у дедушки и терпеть его нездоровую опеку, от которой проку на копейку, а нервотрёпки на сто рублей! – Разговор окончен, – процедил Модест и пошёл к столу. – Кирилл, мой бесценный друг, налей мне, пожалуйста, чаю. А ты, – пренебрежительный взгляд в сторону Марии, которая забилась в самый дальний угол столовой, – иди вон отсюда. Не твоё дело здесь слушать. Сейчас Маша побоялась спорить, поэтому подчинилась и ушла. А Калерия сжала кулаки от досады. Мысленно она внушала себе мысль о том, что нужно быть уверенней и что брат не имел права ею помыкать. Родовая усадьба в Москве по праву принадлежала ей, она там родилась и выросла, и ей не нужно ничьё разрешение, чтобы снова туда уехать. Вот только откуда могла взяться уверенность, если за неё всегда всё решали другие люди? И где гарантия, что там ей будет лучше, чем здесь? Да, в Москве не будет наглой Маши, противного Влада, изматывающих ссор и нудных нотаций… Но и вообще, никого и ничего не будет. Полная пустота и тишина. Лишь вещи давно почивших дорогих людей, воспоминания и ощущение, что изо всех углов на тебя смотрят умертвия и призраки. Как долго она продержится в такой обстановке? Как скоро захочет повторить судьбу Беллы и наложить на себя руки? – Свободы ей захотелось! – между тем пропыхтел Модест. – Я уже потерял одну сестру! И не собираюсь повторять свою ошибку! Мы будем держаться вместе, пока не сдохнем! Калерия заскулила, как побитая собачонка, и поплелась в свою комнату. *** – Кирилл, проснись, пожалуйста. Никольский подскочил на кровати. В потёмках он не увидел рядом никого и ничего, кроме серебристого пиджака, но узнал голос. – Модест? Что ты здесь делаешь? – Прости. Мне нужно с тобой поговорить. Ты – мой единственный, самый любимый и верный друг. Я прошу, спаси меня! – Ты на часы смотрел? – Кирилл нехотя откинул одеяло и принялся застёгивать пуговицы на пижамной рубашке. – Четыре утра! Что случилось-то? – У меня снова… этот период, – Модест выразительной паузой рассёк последнее словосочетание. Никольский зажёг керосиновую лампу. От света визитёр почувствовал небольшое облегчение. – Что, совсем хреново? – поинтересовался выдернутый из объятий Морфея Кирилл. – Да. Я такая слабая, подчинённая и жалкая натура! Я лишний человек, неврастеник, сумасшедший! Я не могу справиться с собой, это выше моих сил! Что-то умирает внутри меня, и я не знаю, как это остановить! Это всё закончится тем, что я брошусь под поезд или в реку! – Ну что ты говоришь! – Хотя у меня вряд ли хватит смелости. Я не такой отчаянный, как Изабелла! – Модест усмехнулся громко и надрывно, едва не захлебнувшись эмоциями. – Но я чувствую такое утомление от жизни, какое только может существовать на свете! Я нестерпимо хочу, чтобы меня убили, обезличили или увезли на край света! – он вдруг отвесил себе пощёчину, и Кирилл вздрогнул. – Я предал память родителей, надежды дедушки… – когда он занёс руку для новой пощёчины, его запястье перехватили и отвели в сторону чужие сильные пальцы. – Хватит, – строго произнёс Никольский. – Никогда так не делай, понял? Модест истерически всхлипнул и ударил его свободным локтем в бок. Кирилл поморщился, но не ослабил хватку. – «Если ад существует, то за многое там будут Константина Борисовича жарить, – подумал прислужник, с жалостью разглядывая благородное лицо напротив. – В том числе, за то, что он сделал с этим несчастным мальчиком. Свёл его с ума, сломал, уничтожил его волю». – Что мне делать, Кирилл? В какой угол приткнуться? Куда приклонить голову? За кого ухватиться? Как стать другим? – Никак, – Никольский напомнил себе, что имеет дело с тем, кто младше его почти на тридцать лет. С вечным подростком, который мало знает о себе и мире. Наверное, именно поэтому Модест сейчас пришёл к нему: к взрослому и более-менее сильному. – Зачем тебе становиться другим? Ради кого или чего? Ты – это ты. – Можешь отпустить меня. – Нет. Ты снова будешь делать себе больно. – Я ничего не буду делать. Пожалуйста. Кирилл убрал руки. Модест медленно поплёлся к кровати. Ему действительно больше не хотелось себя бить. Теперь ему хотелось обрушить усадьбу себе на голову. Или запереться в одной из комнат, поджечь на себе одежду и сгореть к чёртовой матери. – Ещё эта девчонка! – простонал молодой аристократ, опустив голову на подушку, ещё хранившую в себе запах парфюма Кирилла. – Она обладает почти теми же недостатками, что и я, поэтому я её не выношу! Видеть её не могу! – А вот мне кажется, что ты так её возненавидел, потому что почувствовал к ней иррациональную симпатию, совершенно чуждую твоим принципам, – хмыкнул слушатель. – Так бы прошёл мимо, но из-за внутреннего конфликта разгорелся. А может, и ревнуешь её к Владу. – Ой, ну тебя, – отмахнулся Модест. Через минуту он ощутил, как матрас рядом прогнулся под весом чужого тела. – Я ведь предлагал тебе заняться делом, – прошептал Кирилл, коснувшись его плеча ладонью, – поехать в экспедицию, наблюдать за жизнью. У тебя светлая голова. Ты иногда так умно и красиво говоришь, что я даже теряюсь! – Я бы там только и делал, что пил и заводил романы, – засмеялся Модест, повернув «светлую голову» в сторону собеседника. Но лампа почти погасла, и его взору открылись только очертания жилистых рук и линия поношенной рубашки. – Кирилл, – снова позвал Модест спустя минуту, – эй, ты спишь? – Нет, – отозвался мужчина. Он уже не хотел спать, но был слишком пуст и вымотан, чтобы продолжать болтовню. – А ты всё ещё помнишь то время, когда я родился? – Как не помнить! Даже день помню. Я стал третьим человеком, взявшим тебя на руки. Первыми двумя были доктор и Дарья Григорьевна. – А как это получилось? – Ну, как… Твоя мама как раз жила здесь. А я никогда не видел новорождённых вблизи. К сожалению, даже первые недели жизни моего сына прошли мимо меня. Вот мне и стало интересно. Попросил у Дарьи Григорьевны дозволения взять тебя на руки, она и разрешила, но с условием, что я буду очень осторожен. Мы в то время неплохо ладили, она видела во мне друга. – Наверное, ты, подлец криворукий, меня тогда всё-таки уронил, – досадливо ухмыльнулся Модест, а рассказчик заботливо укрыл его одеялом. – Поэтому я сейчас такой… Больной на всю голову. А какой ты запомнил мою маму? – Очень красивой, загадочной, будто овеянной колдовским мороком, с серьёзным взглядом и нежной улыбкой, но при этом ужасно чуткой и скромной. В ней удивительным образом сочетались те качества, которые я всегда замечал и ценил в людях. Никольский не стал продолжать, потому что заметил, что друг уже спит. – Ну вот, – улыбнулся он. – А говорил, что мучаешься от бессонницы. *** Модест проснулся в семь утра, как обычно, больным и измотанным; будто он не спал, а разгружал вагоны с чернозёмом. Поняв, что он находится в спальне Кирилла, молодой человек почувствовал себя ещё хуже. Как он глуп, как жалок! Прибежал сюда, как мальчишка! А если дедушка об этом узнает? Он же может подумать невесть что! А как оправдаться перед Алёной? И почему Кирилл не мог его разбудить и выпроводить? Сделав лёгкую зарядку и причесавшись, Модест пошёл в столовую. Завтрак он проспал, поэтому теперь мог довольствоваться только кофе. За столом сидели Влад и Маша. – Папуль, доброе утро, – поздоровался наследник. – А где ты был ночью? Мама уже успела пожаловаться, что проснулась одна. – С Кириллом в шахматы играл, – ответил Модест и потянулся за баночкой кофе. – Очень некрасиво бросать жену ночью в одиночестве, – съехидничала Маша. – Да, оплошал, – как можно непринуждённее ответил мужчина. – Больше такого не повторится. Он не желал долго находиться рядом с «невестушкой», поэтому решил, что выпьет кофе в гостиной. Ему было невыносимо смотреть на эту распущенную девку, изо всех сил старающуюся казаться «своей в доску». – Слушай, дорогуша, – сказал он, наблюдая, как Маша пририсовывала рожки к портрету какого-то парня в газете, – ты бы хоть расчесалась и переоделась, прежде чем садиться за стол. Мария приоткрыла рот и округлила глаза. – Маш, и правда, что за вид? – поддержал отца Влад. – Владусик, ты нормальный? – ещё сильнее шокировалась гостья дома. – На мне обыкновенный халат. Или, по-твоему, я должна уже в семь утра выглядеть так, словно едва сошла с первой страницы модного журнала? – Прадедушка говорит, что жена должна вставать за три часа до мужа, чтобы к его пробуждению быть во всей красе. – Но ты мне ещё не муж. – «Ещё» здесь неуместно, – снова встрял Модест. – Я не допущу вашего брака. – Не понимаю, пап, чем тебе так Машка не нравится, – задумчиво протянул Влад. – Девушка, как девушка! Красивая, весёлая, простая. А мне больше ничего не нужно. Модест решил, что Мария оскорбится последней фразой «жениха», но та лишь глупо захихикала. Что и требовалось доказать! У неё в голове – вакуум. Хоть плюй в глаза – всё божья роса! – Ладно, я пойду красоту наводить, – фыркнула девушка, пытаясь игнорировать взгляд «свёкра», в котором читалась уже не просто неприязнь, а открытое пренебрежение. Почему он так к ней прицепился? Что плохого она ему сделала? – Модест Владиславович, я понимаю, что Вы хотите от меня избавиться, – сказала она с притворной улыбкой. – Надеетесь, что я сбегу из имения, и что меня сожрут бездомные собаки… – Замолчи! Мария встала и приподняла полы халата, да так высоко, что Модест смог разглядеть кусочек крошечной тряпки, которую другие называли нательным бельём. Ну отлично! И как это теперь развидеть?! – Ещё бы голой тут расхаживала, – буркнул он. – Могу и голой, – хихикнула девчонка, гордо приподняла голову, а потом развернулась на пятках и пошла к выходу. Модест выдохнул и напоследок кинул в неё полотенце. Маша не обратила на это внимания, а вот Влад покатился со смеху. – Сынок, я ведь вижу, что ты не испытываешь к ней сильных чувств, – сказал молодой отец как можно громче, словно командуя полком. – Tu t'en fous! Тогда зачем она тебе нужна? Ради чего мы все её здесь терпим? Это какой-то хитрый план? Ты так решил насолить мне? Но за что? Чем я тебя обидел? Explique! – Папа, я хочу, чтобы у меня была девушка. Это помогает мне чувствовать себя взрослее и увереннее, – простодушно (что совсем не сочеталось с его внешним видом) ответил мальчишка. – И не тебе судить, насколько сильны мои чувства. Может, я просто не показываю их при домочадцах. Об этом ты не подумал? – Ты бы почувствовал себя ещё взрослее, если бы занялся каким-нибудь серьёзным делом. Нельзя баловаться, Влад. Нужно работать и держать себя в руках. Иначе будешь таким, как я. Я значительно повзрослел за последние годы, но пустословлю, тоскую и валандаюсь пуще прежнего. Иногда мне кажется, что я лишён всякого морального мерила. – Да перестань, папуль. Какие наши годы! Захотим – найдём себе занятие. Но я так считаю: пусть работают всякие Агафьи, Прасковьи, да Ваньки с Васьками. Мы на это не сподоблены. А ты бы, дражайший, плюнул на хворь, да пошёл вечером на танцы. Но Модест знал, что единственное место, куда он сегодня пойдёт, – это ванная. Да, ему срочно нужно было освежиться. – Потом убери со стола, – напоследок наказал он сыну и ушёл. В коридоре ему встретился Кирилл. Модест хотел пройти мимо, но, видимо, уже по привычке прислонился к плечу друга, чтобы поплакаться. – Что? – спросил Никольский. – Почему ты меня не разбудил? Утро выдалось на редкость холодным и безрадостным. Ночью дождь посбивал в саду немало яблок, а ветер сломал одно старое дерево черноплодной рябины. Солнечных лучей совсем не было видно, всё вокруг имело приглушённые цвета. – А зачем? – уточнил Кирилл, кутаясь в тёплую кофту с растянутой горловиной. – Если ты спишь, значит, ты хочешь спать. И кто я такой, чтобы прерывать твой покой? Модест, не ответив ни слова, опустился на колени у кресла, в котором Никольский обыкновенно сидел по утрам и следил за всем происходящим вокруг, прислонился лбом к подлокотнику и закрыл лицо ладонями. – Да что ты мучаешься-то, в самом деле? Хочешь, я приведу доктора, чтобы он выписал тебе какие-нибудь успокоительные капли? – Скажи, я тебе мешаю? Только откровенно. – Нисколько, – Кирилл опустился в кресло и развернул свежую газету. – Но сердце от жалости щемит. Не знаю даже, что с этим делать. – Ну да, – прошептал дворянин, боднув подлокотник лбом и сдавив пальцами правый висок, который вновь начало стискивать болью. – Жалость – для жалких. Как раз для меня. – Глупый, – Никольский опустил руку и намотал на указательный палец прядь чужих мягких волос. – Если тебя кто-то жалеет, значит, ты этому «кому-то» очень дорог и мил. Модест засмеялся. Его очень забавляла манера общения Кирилла. Сегодня его соратник сыпал красивыми словами, почти как литератор прошлого столетия, а позавчера на его просьбу помочь подобрать галстук и манжеты к тёмно-синей рубашке ответил: «Этим непременно вечером нужно заниматься? Почему раньше-то не попросил? У тебя всегда как срать, так бумажку искать». – Почему ты не расскажешь о своём состоянии жене? – поинтересовался Кирилл. – Она ведь мастерица по части различных трав. Сделала бы тебе какой-нибудь целебный отвар, глядишь, и полегче бы стало. – Нет, Алёна будет последним человеком, который узнает о том, как мне плохо. – Мне этого не понять. Зачем же ты женился? Чтобы намеренно лишать жену возможности быть рядом с тобой в трудный период? Модест не стал говорить, что «трудный период» у него, в общем-то, длился всю жизнь, и что он уже сам не знал, зачем женился. Наверное, это была просто юношеская придурь. – Кирилл, мне кажется, я её разлюбил. Что мне делать? – Это решается довольно просто, – ответил Никольский, на всякий случай осмотревшись вокруг. – Пусть идёт на все четыре стороны, и весь разговор. – Но ей некуда деваться. У неё нет ни друзей, ни родственников, ни своих собственных денег. Мы связаны брачными узами и детьми. Как я её прогоню? Имею ли я на это моральное право? – Можно присылать ей помесячно рублей пятьдесят. – Да ты что! Если я предложу ей деньги, да ещё в такой форме, её просто-напросто хватит удар! Она всё-таки законная жена, а не абы кто! Ей от меня перешёл дворянский чин, она интеллигентна и порядочна. Да у меня язык не повернётся! – Да, ситуация… – Кирилл задумчиво застучал пальцами по коленям. – Знаешь, на твоём месте я бы вовсе молчал об этом. Ну, разлюбил, и разлюбил. Что ж теперь? От этого, полагаю, мир не схлопнется. Живи как раньше, но уже без чувств. Женщина она неплохая, хозяйственная, скромная, тихая. Все в усадьбе её любят и уважают. Где ты ещё такую найдёшь? Пусть будет тебе как добрая подруга с привилегиями. – Нет, Кирилл, это невозможно. Я ещё не пал так низко. Если мне захочется дружить с привилегиями, я найду для этой цели какую-нибудь бедовую девку, подобную подружке своего сына. А благородную, приличную и любящую Алёну оставлю в покое! Она заслуживает большего! – Ты, Модест, сегодня на взводе, – по-отечески нежно улыбнулся Никольский и погладил собеседника по голове. – А такие серьёзные разговоры лучше заводить в спокойном расположении духа. Выспись, выпей чаю, а вечером приходи, и мы всё обсудим. В конце концов, если ты не изменишь своего мнения, – он максимально близко наклонился к дворянину и понизил голос до еле различимого шёпота, – я поговорю с Константином Борисовичем о том, чтобы он помог вам развестись. Но советую тебе предварительно очень хорошо всё обдумать. Будем откровенны, новую женщину тебе найти будет непросто. С твоим-то характером, вечными мытарствами, проблемными родственниками и двумя детьми. А жить без пары – скучно и безотрадно. Поверь, я знаю, о чём говорю. – Куда там! Не будь я связан по рукам и ногам, я бы уехал на простор, взял себе собственный дом и клочок земли, приказал бы посадить там виноград, смородину, малину и крыжовник, а со временем бы, глядишь, осуществил свою детскую мечту и уехал заниматься археологией, делать раскопки… – Модест томно прикрыл глаза, а его губы тронула улыбка. – Может, нашёл бы что-нибудь великое, прославился… – Делать раскопки? – переспросил мужчина с весёлым удивлением и отнял одну ладонь друга от подлокотника. – Этими руками? – взгляд его тёмно-карих глаз остановился на узком запястье и выхоленных бледных пальцах. – Не смеши. – Ну да. Какой из меня археолог? Я белоручка и инфантильный неврастеник, неспособный на серьёзную деятельность. Ты это хотел услышать? – Нет, Модест. Я ни в коем случае тебя не принижаю. Просто каждому своё, понимаешь? Если тебе так хочется чем-нибудь заняться, помоги сестре в сочинительстве или попробуй себя в живописи. Мне кажется, у тебя есть к этому предрасположенность. – Я пойду к себе, – огрызнулся молодой человек и встал с колен. – Пока от твоих советов совсем не пал духом! Пустить бы себе пулю в лоб, и делу конец! Как я завидую Белле! *** Вечером Модест сидел в спальне в компании жены и дочери, и понимал, что им абсолютно не о чем поговорить. Алёна полулежала на кровати и читала журнал, и если в любое другое время Модест восхитился бы тем, какая красивая и женственная у него супруга, и сел бы рядом, чтобы погладить её скулы кончиками пальцев и втянуть нежно-розовые губы в глубокий поцелуй, то сейчас подумал о том, что при чтении можно делать менее озабоченное лицо, а волосы хотя бы иногда убирать в причёску. – Ты завтра пойдёшь играть в винт? – спросила Алёна. – Может быть. – Тогда, пожалуйста, постарайся вернуться до семи вечера. Я планирую приготовить на ужин кое-что грандиозное; а именно, сырный суп по-французски и… – Мне кажется, французские изыски должны есть французы, – Модест лёг на диван и накрыл лицо подушкой. – Но не мы. – А что ты желаешь? Скажи, я приготовлю. – Напиться. И с этим я справлюсь самостоятельно. Лизонька подошла к папе и погладила его по плечу. Модест не отреагировал. Он вспомнил, что Алёна приняла решение рожать, даже не спросив его мнения на этот счёт, а когда он полгода назад захотел отдать дочь на обучение плаванию или конному спорту, устроила скандал; мол, это не женские занятия. Теперь Лиза росла, как сорняк, сутками уткнувшись в альбомы для рисования и идиотские книжки с картинками, а горе-мать даже видела в этом повод для гордости; вот, дескать, какая прилежная и умненькая девочка. И плевать, что дочь редко бывала на свежем воздухе и мало двигалась. – Лиза, пожалуйста, дай папе отдохнуть, – попросил Модест. – Мне кажется, она хочет проводить с тобой побольше времени, – тихо заметила Алёна. – Уйди, – отрезал муж, но уже через полсекунды добавил: – любимая. И Лизоньку забери. – Модест, что происходит? – повысила голос Алёна и встала с кровати. И если бы Модест не знал её так хорошо, то решил бы, что она сию секунду отвесит ему пощёчину. Столько раздражения, надрыва, непонимания и обиды было в её голосе! – Ничего. Я просто неважно себя чувствую и хочу побыть один. Имею я на это право или нет? – На отдых и одиночество – да, имеешь. А на беспричинную грубость в адрес членов своей семьи – нет. Мы с дочерью ничем это не заслужили. – Хорошо. Простите, мои милые девочки. Я не хотел вас обидеть. Но Алёна была настроена решительно. Выпроводив Лизу за дверь, она села рядом с мужем и убрала от его лица подушку. – Давай поговорим? Почему ты с недавних пор так холоден, закрыт и раздражителен? Почему почти не уделяешь мне внимания, срываешься по пустякам, и в целом, живёшь сам по себе, словно у тебя нет семьи? – Новая мода у тебя завелась, – Модест вспомнил, что дедушка этой фразой отвечал на недовольства Кирилла, – на всякие скверные разговоры. Что же я, по-твоему, всегда должен быть нежным, открытым и весёлым? И прикрикнуть мне на тебя нельзя, и поспорить? Не уделяю тебе внимания? А золотые серёжки тебе на прошлой неделе кто подарил? А засосы у тебя на шее откуда? Кто оставил? Святой дух? Скажешь, что я плохо исполняю обязанности мужа? – Я ведь не об этом. Раньше у нас всё было совсем по-другому. – Да, раньше и трава была зеленее, и небо голубее… Знаю, слышал. Время меняется, мы меняемся. Это естественно. Или тебе бы хотелось, чтобы мы навсегда остались пятнадцатилетними подростками и украдкой встречались в саду и на чердаке? – Мне бы хотелось, чтобы я не жила словно вдова. При живом-то муже! Скажи откровенно, у тебя есть другая женщина? – Да, есть. Десять штук. Не говори ерунды, Алёна. – Тогда я, наипаче, ничего не понимаю. Ты попросту разлюбил меня? – Что представляет из себя любовь? Что ты вкладываешь в это понятие? Хотя нет, не отвечай, – вовремя опомнился Модест. Ему совсем не хотелось слушать окололитературную тягомотину о возвышенных чувствах. – Я и так догадываюсь. Я повторюсь, нам уже не по пятнадцать лет, чтобы тайком целоваться под раскидистыми ветвями яблонь и передавать друг другу записки с сердечками. А взрослым, семейным людям переливать из пустого в порожнее и предаваться каким-то грёзам – очень глупо. – Я не верю, что ты так рассуждаешь! Когда ты стал таким циником? – Я не циник, а реалист. Оставь меня ненадолго, пожалуйста. Я хочу тишины, а от тебя только беспокойство и суета! Слова мужа были для Алёны как камни, что один за другим летели ей в лицо. Как они до такого докатились? Почему позволили быту и времени сожрать свою красивейшую и трогательную историю? Даже Константин Борисович говорил, что пару, от которой так искрит, он в последний раз видел ещё когда были живы его сын и невестка. Они едва не стали вторыми Владиславом и Дарьей Оболенскими! А теперь что? У Модеста не было желания даже разговаривать с ней, не говоря уже о чём-то большем! – Только не плачь, хорошо? – попросил Модест. – Хочешь, я завтра никуда не пойду и останусь с тобой? Или давай, напротив, вместе куда-нибудь сходим? Мне кажется, ты дома закисла, вот и начала забивать себе голову всякой блажью. – Нет, – Алёна видела, что он сам этого не хотел, а одолжения были ей противны. – Я прошу тебя только об одном: пообещай, что если ты полюбишь другую женщину, я узнаю об этом первой. Модест ухмыльнулся. Он не понимал, о каких женщинах говорила Алёна. Откуда они возьмутся, если он не общался ни с кем, кроме домочадцев? – Глупенькая, – вздохнул светловолосый красавец и склонился над супружницей. Искусанные губы поцарапали тонкую шею, холодные руки огладили девичьи плечи и спустились вниз по рёбрам, скомкав ткань платья. – Любимый, – выдохнула Алёна, заставив Модеста на мгновение отстраниться. – Что-то не так? «Не так» было абсолютно всё. Но Модест решил продолжить, чтобы не вызвать у супружницы ещё больше домыслов. Он навис сверху, прижал её к кровати, настойчиво смял одежду и снова провёл языком по её раскрасневшимся губам. Алёна не сдержала короткого вскрика, когда он положил средний и указательный пальцы на внутреннюю сторону её бедра. Её лицо тронула стыдливая краска, пальцы судорожно вцепились в простыню, и она захотела забыть обо всём плохом. *** – Не трогайте мои вещи, пожалуйста, – просит семнадцатилетний юнец, с вызовом смотря на своего наставника. Тот невозмутимо пьёт кофе из кружки с отбитой ручкой и даже не удостаивает его ответным взглядом. – Дмитрий Сергеевич, Вы меня услышали? – Убирай свои вещи, – наконец отвечает мужчина авторитетным, хорошо поставленным голосом. – И тогда я не буду их трогать. – С Вами невозможно работать, – сквозь зубы цедит парень. – Вы ужасно сложный человек! – Абсолютно с тобой согласен, – сухо кивает опытный жандарм. Серёжа не всегда его понимал, но всегда пытался понять. Правда, раз за разом эти попытки летели в тартарары. Дмитрий Сергеевич не только оставался безучастным к желанию своего ученика завязать приятельские отношения, но и показывал резко отрицательное отношение к самому Измайлову, к его беспечности, безответственности, излишней весёлости и, что греха таить, трусости. Первое время Сергей с ужасом ждал, когда сослуживец начнёт его открыто оскорблять, а то и подговорит остальных выжить его из отдельного корпуса жандармов к чёртовой бабушке, но попозже понял, что Ильин такой не только с ним, но вообще со всеми. Ему не были нужны ни друзья, ни враги. Он словно заперся в своей внутренней крепости и отказывался кого-либо туда впускать. Он молчал не в знак протеста, а просто потому, что не желал ни с кем беседовать. – Послушайте, Вас кто-то обидел? – нарушает воцарившуюся тишину прямой вопрос. – Да. Ты. Своими глупыми расспросами. – Я просто хочу с Вами поболтать. Что в этом плохого? – Я тебе ещё в первую встречу сказал, что я не самый лучший собеседник. Но не переживай. Главное, запомни, что первые лет пять тебе со мной будет очень тяжело, зато потом – тоже тяжело. Измайлов раздражённо постукивает пальцами по столу. Чёрт возьми, у него даже нет возможности продолжить чтение принесённого с собой журнала, потому что Дмитрий Сергеевич его выкинул, приняв за мусор. Да, журнал был старым и потрёпанным, но это ведь не повод… Ну и жизнь! Ни почитать, ни поговорить! – Я Вас предупредил, – вздыхает юноша, игнорируя неприятный звон в ушах и ломоту в висках, – насчёт своих вещей. – А я на это плевать хотел. Серёжа сжимает руки в кулаки. У него в душе буквально всё кипит и восстаёт против столь скверного отношения к себе. – Вы… Вы… – начинает он, то краснея, то бледнея, – паразит Вы нехороший, вот кто! Век бы на Вас смотрел… Через оптический прицел! Дмитрий Сергеевич минуту глядит на своего подопечного с удивлением, а потом вдруг расслабляется и смеётся. Измайлов окончательно распаляется и кидает в него первой попавшейся под руку книгой. – Ты охренел, что ли? – Ильин вовремя уклоняется, но решает не оставаться в долгу и бросает в обнаглевшего ученика свою тетрадь с важными записями. Сергей подхватывает его смех, а в душе ликует; значит, его наставник не такой уж сухарь. – Серёж, тебя заклинило? – вдруг ворвался в воспоминания уже взрослого мужчины чужой голос. Он потряс головой, зажмурился до боли в глазах и убрал в карман носовой платок, который так и не успел вернуть Дмитрию Сергеевичу. Какая нелепость! Этот кусочек ткани, два искусанных карандаша да записная книжка, полная неразборчивых каракулей, цифр и заметок вроде: «не забыть попросить Слюсарева принести документы на подпись» и «самые сильные пули – это пули со стальным сердечником» – всё, что у него осталось от старшего товарища. Он постеснялся попросить у семьи Оболенских ещё что-нибудь; более памятное, что можно было бы прижимать к груди и разглядывать вечерами. Да и они, скорее всего, не поняли бы такой просьбы. Вот Изабелла – да, поняла бы. Но она сейчас лежала рядом с Дмитрием. – Ты воды в рот набрал? – снова почти забытый голос, а за ним – натужный смех. Сергей насилу встряхнулся и поднял безучастный взгляд на сидящего напротив него Лаврова. За прошедшие годы его бывший сослуживец почти не изменился. Остался таким же худым, безусым и вихрастым. Разве что взгляд у него потяжелел, будто напитался опытом. – Зачем ты приехал? – спросил Измайлов хрипловатым после долгого молчания голосом. – Тут не курортная зона и нет ничего интересного. – Да я уже понял, что не курортная, – снова хохотнул неожиданный гость. – Здесь прохладно. – Над морем сталкиваются тёплые воздушные массы Атлантики и холодные полярные, из-за чего погода часто бывает изменчивой, – с видом знатока пояснил Сергей. – Но высокая скорость ветров и течений всё равно обеспечивает более высокую температуру воздуха, чем над прочими северными морями, лежащими в этих же широтах. – Ой, не мучай меня, дружище! Мне никогда не давалась география! – Ладно, я задам другой вопрос: когда ты планируешь уехать обратно? – Ну… Хотел остаться дня на три. – Тебе здесь и суток хватит. Возьми мою удочку, налови рыбы. А мне некогда с тобой болтать. У меня дел по горло. Мозги Анатолия начали болтаться, как калоши в проруби, а желудок словно затянулся морским узлом. Он не мог поверить, что Сергей настолько изменился. Куда подевался тот милый, дружелюбный парень, готовый смеяться от каждого пустяка до колотья в боку? И откуда взялся этот сухой, циничный и немногословный истукан? Хотя, если вспомнить, что он пережил… Но ведь за столько лет уже можно было прийти в себя и снова полюбить мир и людей. – Слушай, ты здесь, кроме собаки, хоть с кем-нибудь общаешься? – спросил визитёр. – Извини, конечно, но мне кажется, что у тебя прогрессирует паранойя или ещё какое-нибудь расстройство. Столько ненависти ко всем и вся… Жуть! Сергей хмыкнул. Он очень трепетно любил жизнь до своего знакомства с Глебом и гибели Дмитрия Сергеевича. Ему всё хотелось знать, всё было интересно. Но Петербург и тот самый дом с окровавленными стенами лишили его всего самого дорогого. И теперь его удел – продолжать существовать, когда воля к жизни раздавлена, а всё доброе и светлое высечено из тела плетью. Его удел – скрывать бесчисленные шрамы под плотной одеждой и поправлять вставной зуб на нижней челюсти. Его удел – часто мёрзнуть, дышать на озябшие руки, хрипло кашлять и молчать неделями. Его удел – не получать писем от девушки, которая стала для него последней надеждой… Хотя какая, мать твою, надежда?! Отношения с ним – это своего рода благородный жест, как спрятать под куртку промокшего щенка. Бедный маленький щенок… Везучий и живучий щенок… Щенок, который кусал руку, что его кормит, – именно так его называл Глеб. Он никому не нужен со своими проблемами, он ничего не может и ни с чем не справится. Он болен настолько сильно, что ещё не придумали такого слова, чтобы точно это описать. А даже если и придумают, оно всё равно не будет составлять и сотой доли того, что он чувствовал, когда одинокими вечерами думал обо всём пережитом. – Ладно, прости, – промолвил Анатолий. – Я не был на твоём месте. Я не могу тебя понять. Но хоть кто-нибудь у тебя появился? Хотя бы один друг или подруга? Расскажи, пожалуйста. Мне очень интересно. А я обещаю, что после не подниму эту тему. Измайлов поджал губы и всерьёз усомнился в адекватности Лаврова. Он преодолел такое расстояние только для того, чтобы узнать о его социальной жизни? Почему его это заинтересовало? Они ведь даже друзьями никогда не были. – Не считай меня совсем идиотом, хорошо? – ядовито процедил Сергей. – С какой целью ты меня разыскал? Что тебе нужно? – Я хотел начать издалека, – вздохнул гость и начал нервно мять манжеты на рукавах своего пальто. – Увы, не получилось. Хорошо, спрошу в лоб: ты уверен, что он… Он… Глеб… – при произношении имени в его голосовые связки словно впились крохотные осколки стекла, – мёртв? Измайлов около минуты неотрывно смотрел на него, и от этого взгляда по спине растерянного визитёра поползли мурашки. Он бы с удовольствием убрался отсюда восвояси, но обстоятельства, напротив, сложились так, что ему нужно было оставаться здесь до тех пор, пока небо не рухнет. – Да, – наконец ответил смотритель маяка. – Я своими глазами видел его смерть. – Ну да-да, конечно… Наверное, глупый вопрос… Слушай, у тебя есть что-нибудь выпить? Этот разговор невозможно вести на трезвую голову! Выпить? – Пей, щенок. Пей, подлый! – приказывает Глеб и сует под нос жандарму бутылку водки. Слова даются ему тяжело, звуки получаются сиплыми, тугими. От него сильно пахнет кровью, и от этого запаха у пленника чешется нос. – Я не смогу, – плачет Серёжа, из последних сил вжимаясь в стену. – Я никогда не пил такой крепкий алкоголь! – Что ты скулишь! Будь мужиком! Иначе я порежу тебя на части! Последняя фраза немного приводит Сергея в чувства и заставляет потянуться к бутылке. Если он это выпьет, то останется невредимым на весь оставшийся день, а если повезет, то вовсе потеряет сознание и хотя бы на пару часов окажется вдали от этого кошмара. – Пей! Всё пей, до дна! Как воду! Окровавленное лицо с ехидным оскалом трясётся в нервном тике. Глеб ждёт. И с каждой секундой ожидания становится злее. И Сергей пьёт. Всю его ротовую полость словно обдает какой-то кислотой, отравой, разъедающей щёки и язык. К горлу подступает рвота, а к глазам – слёзы. Но он знает, что плакать нельзя, и дальше вливает в себя адское пойло. Он думает. Думает о родителях, о своём любимом псе, о глупых историях со службы, о Дмитрии Сергеевиче. Он думает обо всём подряд, но только не о том, что сейчас творится в его глотке и пищеводе. И бутылка пустеет. – Вот, молодец, – довольно ухмыляется Глеб и треплет его по щеке. Сергей скатывается по стене. Комната плывет, потолок, диван, груда старого тряпья, отведенная ему для сна, и лужи крови на дощатом полу начинают двоиться. Парень вытирает слёзы. Желудок издает ужасающий звук. – На, вот, запей, – смеётся Глеб и протягивает ему уже простую воду. – Нет. Я больше не прикасаюсь к алкоголю. Даже смотреть на него не могу. – Извини, если я что-то не сказал, – снова попросил гость и совсем уж неожиданно брякнул: – А хочешь шутку? Очень жизненную. – Какую ещё шутку? – Я на днях зашёл в свою кладовку, глянул, и чего там только лет! Муки нет, овощей нет, яиц нет, солений нет – нихера нет! Сергей закатил глаза с выражением лица, а-ля «ну ты и дурак», но через полминуты уголки его губ поползли вверх, а морщинка на лбу наконец-то разгладилась. Анатолий впервые за прошедший час увидел в бывшем сослуживце что-то знакомое, а потому открыто улыбнулся. Через несколько секунд Измайлов ответил ему тем же. – Ты меня тоже прости. Отвык я, знаешь ли, от общества, одичал. – Ну вот, хоть какие-то положительные эмоции получил, – сказал Лавров. – Не представляю, как ты здесь живёшь. Скука такая, что умереть можно! – Куда там. Скучно – так на море посмотрю, на небо. Можно подумать, я на предыдущей работе много весёлости видел. – А я вот женился. Мужчины понимали, что каждому из них не хочется возвращаться к той самой теме о Глебе, поэтому нарочно оттягивали время. – И как тебе живётся в статусе семейного человека? – полюбопытствовал Сергей. Ему в самом деле было это интересно, потому что его представления о браке были крайне расплывчатыми и основывались, в основном, на союзе родителей, который был крепким, но скучным и пресным, с частыми незначительными ссорами и кучей ограничений и предрассудков. Делая предложение Калерии, он не задумывался о том, что с ними будет лет через пять или десять. А, наверное, следовало бы. – Тяжеловато, – смущённо ответил Анатолий. – Часто приходится сталкиваться с запретами и ревностью. Туда не ходи, сюда не смотри, с той не общайся… Но я уже попривык. Зато меня теперь на столе каждый вечер ждёт вкусный ужин, а на вешалке – наглаженный костюм. – И тебе не стыдно? – поразился Измайлов. – Что за потребительское отношение к жене? – Почему же потребительное? – совсем зарделся гость. – Это проза жизни. Ты же сам, помню, был большим любителем вкусно поесть. – Вот именно, что «был». А теперь на одном чае живу, – тихо произнёс Сергей и добавил уже громче: – А если она серьёзно заболеет и не сможет заниматься делами, как ты поступишь? Сразу от неё откажешься? – Зачем же отказываться? Ты, Серёж, как-то странно рассуждаешь. Из крайности в крайность. – Что сослуживцы-то? Все живы? – резко сменил тему Сергей. – Столяров полтора года назад умер. От старости, должно быть. – А Беркутов? Было бы слишком жестоко говорить, что Измайлов желал Владимиру Витольдовичу смерти, но уж точно не расстроился бы, узнав такую новость. Этот брюзгач был единственным, кто прокомментировал гибель Дмитрия Сергеевича словами: «Дураком жил, дураком и умер. С восемнадцати лет служил, в руках силищи было столько, что мог один пятерых на лопатки положить, всегда держал при себе пистолет, а какого-то полубезумного хмыря не одолел!» Не одолел… Нет, Ильин мог уйти только героически, спасая кого-то другого. Всё это было предначертано судьбой, а от судьбы ещё никому не удавалось убежать. Дмитрий Сергеевич не мог умереть дряхлым стариком, на кровати, в окружении близких. Не таким он был человеком. – Тот пень, кажется, всех нас переживёт, – засмеялся Лавров. – Ну да. Такие, как он, цепляются за жизнь обеими руками. А вот лучшие уходят слишком рано. – Так у тебя появилась подружка? – выпалил Анатолий. – Помнишь, я советовал тебе подбить клинья к Калерии Оболенской? Ты виделся с ней после того, как ушёл из полиции? – Да, – на удивление спокойно, без раздражения и негодования, ответил Измайлов. Видимо, настал тот момент, когда ему захотелось хоть с кем-то поделиться своим чувственным секретом. – Более того, я уже сделал ей предложение. – Серьёзно?! – в ту же секунду воскликнул гость; так радостно, словно нашёл в кармане верхней одежды старую заначку. – Вот молодец! А почему сразу не сказал? Всё мялся, увиливал, отмалчивался. А она что? – Она согласилась. – Поздравляю, дружище! Уверен, ты об этом не пожалеешь. А если я тебя смутил своими словами про брак, то выбрось их из головы. Женатому всё же лучше, чем холостому. Никогда не чувствуешь себя одиноким, всегда есть, с кем поговорить, – Лавров хотел продолжить, но замолчал, поняв, что Серёжа и эти слова может расценить как «потребительное отношение к жене». – А почему она сейчас не с тобой? Решили отложить свадьбу до её восемнадцатилетия? – До августа. Именно тогда у меня появится возможность ненадолго оставить маяк и, как положено, попросить её руки у Константина Борисовича. Но, знаешь, загвоздка в том… – смотритель маяка вдруг до боли закусил щёку. Он осознал, что трепал языком, как флагом на демонстрации, совершенно не задумываясь о последствиях. Ранее он откровенничал только с Калерией и Дмитрием Сергеевичем, когда тот был жив. Но не с Лавровым же! – Что? Боишься, что он тебя не примет? – уточнил жандарм и, заметив, как изменилось выражение лица собеседника, закатил глаза: – Да расслабься! Что ты напыжился! Опасаешься, что я кому-нибудь расскажу о твоих амурных делах? Зачем мне это нужно, Серёж? Сам подумай. – Я не боюсь. Я с самого начала догадывался, что Константин Борисович будет не в восторге от нашего союза. Но Калерия не отвечает на мои письма, и меня это тревожит. Отправила парочку посланий сразу после того, как уехала домой, и замолчала. Возможно, я её чем-то обидел… – это был самый безобидный вариант, пришедший в голову Измайлова за минувшие недели. Остальные же варьировались от «она хорошенько всё обдумала и решила, что я ей не нужен» до «её уже выдали замуж за кого-нибудь другого». – Может, Константин Борисович запрещает ей тебе отвечать? – Это не так-то просто сделать. – Но не горюй. Вот приедешь в августе, и лично поговорите. Узнаешь, какие у неё были причины для молчания. – Толь, я даже не знаю, – никогда ранее Сергей не чувствовал себя настолько обескураженным и глупым. Он и предположить не мог, что сердечные дела – это так сложно. – А если я там не нужен? За каким чёртом я тогда поеду? Только представь, как я буду выглядеть! – Нет, Серёжа, приехать надо. Вы же договаривались, ты обещал. Это будет по-мужски, по-взрослому. А нужен или нет – на месте решится. Или ты её не любишь, вот и сомневаешься? Ранее на все вопросы о любви Сергей отвечал в духе: «я не желаю это обсуждать» или «мы живём не на страницах дамских романчиков. В жизни всё по-другому». Что вообще такое любовь, и как человек понимает, что влюбился? У Измайлова не было в этом опыта, и он мог лишь предположить, что постоянные мысли об одной и той же женщине и желание проводить с ней как можно больше времени, уже можно относить к чувствам. Выбор сделал не он, а его сердце. Оно ёкнуло, и всё, прощай, голова. Правильно ли он поступил, так быстро привязав Леру к себе? Нет, конечно же. Во-первых, она намного младше него. Во-вторых, они из разных социальных слоёв. В-третьих, нормальные отношения должны начинаться совсем иначе: с прогулок, цветов и объятий на премьере какого-нибудь театрального спектакля, а не с близости на песке. Но раз всё так получилось… Сердцу было плевать, оно билось в разы сильнее, когда Лера находилась рядом. – Знаешь, я раньше не понимал Дмитрия Сергеевича, – произнёс бывший жандарм. – Всё думал: и как ему не надоедает носиться со своей вечно болеющей супругой как с писаной торбой? И что ему мешало найти себе менее проблемную девушку? А теперь понимаю. Калерия тоже выглядит болезненно, часто грустит, от волнения у неё поднимается температура и дрожат руки, она вся – как плакучая тонкая ива или бледнокожая русалка. Сергей прикрыл глаза, и память мгновенно нарисовала ему освещенное полоской лунного цвета кроткое личико, дрожащие, точно шёлковые, ресницы, маленький нос с едва заметными веснушками и розовые губы. Эти самые губы целовали его с невероятнейшей нежностью, словно хотели сцеловать всю пережитую им ранее боль. – Я весь продрогший, – вздохнул Измайлов. – Иногда мне кажется, что во мне не осталось ни одной не замёрзшей косточки. Холод, холод, холод, сырость… Даже в плотных свитерах я часто трясусь и дышу на свои руки. А она тёплая, представляешь? Такая маленькая, но очень тёплая. Я обнимал её и оттаивал. И если бы мне тогда сказали: «Немедленно отстранись, иначе тебя убьют!», я бы ответил: «Убивайте, делайте что хотите, но я не отстранюсь!» – Как трогательно, – серьёзно промолвил слушатель. – Когда я впервые приехал в петербургское имение, куда Калерию после самоубийства Изабеллы и гибели Дмитрия Сергеевича забрал Константин Борисович, я увидел совсем слабую и очень нежную девушку. Она сильно смущалась, а когда я впервые решился с ней заговорить, упала в обморок. Но за пару недель она стала практически неузнаваемой: много говорила, смеялась, расспрашивала меня о моей прошлой жизни, ревниво надувала губы и сводила брови к переносице, если в моих рассказах проскакивали имена других девушек. Когда она была здесь, со мной, я ничего не мог делать, даже со своей работой справлялся кое-как, я просто упивался её присутствием, голосом и движениями. Мною сразу овладело огромное желание любить её до своего последнего вздоха. Расставание было коротким, и мне было больно. Когда она обняла меня на прощание, я расцеловал её руки от плеч до кончиков пальцев. Она забыла у меня свою заколку для волос, и я сразу положил эту безделушку на самое видное место, как талисман. Лавров смущённо смотрел себе под ноги. Он не знал, что Сергей способен так красиво изъясняться. – Ладно, я что-то заболтался, – успокоился Измайлов. – Давай выпьем чаю, а потом всё-таки вернёмся к цели твоего визита. *** – Вот так и получается, – Анатолий подвинул свой стакан. – В городе объявился кто-то, кто, по-видимому, вдохновился преступлениями Глеба. Подражатель, сука, – он открыл заварочный чайник, помешал в нём ложечкой и внезапно рассердился: – Я ведь говорил, что этот разговор немыслимо вести на трезвую голову! Ты бы хоть одну бутылочку мадеры припрятал для неожиданных гостей, вроде меня! Сижу теперь, давлюсь твоим травяным чаем! – Допустим, – Сергей не обратил внимания на замечание, подул в свой стакан и отхлебнул. – Подражатели серийных убийц – не такое уж редкое явление в криминалистике. Вот только что ты от меня-то хочешь? – Я подумал, что ты должен знать, – начал на ходу импровизировать гость. – К тому же, если ты одолел Глеба… – Ах, вот оно что! – присвистнул Измайлов. От шокирующего прозрения у него кровь застыла в жилах. – Да, правду говорят, что в тихом омуте черти водятся. А я ещё Дмитрия Сергеевича, пусть земля ему будет пухом, предупреждал, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. С виду – безвредный простачок, а на самом деле – хитрый и расчётливый волк в овечьей шкуре. Совесть у тебя под каблуком, а стыд под подошвой. Решил поймать маньяка на живца? Выбрал меня как подопытного? – Нет-нет, ты всё неправильно понял! Я не прошу тебя вмешиваться, но мне было важно поговорить с тобой, узнать, что ты обо всём этом думаешь. – Серьёзно? Лавров, если ты не заметил, то я уже не двадцатилетний мальчишка, которого легко одурачить. Я тебя насквозь вижу. Самому сталкиваться лицом к лицу с нелюдем не хочется, да? Слишком боязно? А я, мученик, всё стерплю? – Зачем ты так? Если я действительно кажусь тебе таким подлецом, мне очень жаль. Прости, что потревожил. – Я хочу, чтобы ты кое-что увидел, – сказал Сергей, и визитёр удивлённо приподнял брови, когда он начал расстёгивать пуговицы на своей рубашке. – А раздеваться для этого обязательно? Ох, мама дорогая… – Анатолий не был столь впечатлителен, как Калерия, поэтому не заплакал и не бросился наутёк, зато поднял веки так, что между верхним веком и радужкой обнажился белок глаз, и открыл рот. У него тоже были шрамы: на спине, от ножа, и на левом предплечье, от прошедшей навылет пули. Но они выглядели довольно безобидно, а его жена даже считала их возбуждающими; мол, сразу видно, что перед тобой – настоящий мужчина. Но при взгляде на увечья Измайлова тошнота подкатывала к горлу и сразу возникало желание промыть глаза святой водой. Это уродство. Лавров понимал, что так думать нельзя, но на ум ему пришло только это слово. – Необычно, правда? – усмехнулся Сергей. – Очень страшно, – прошептал Анатолий. – Я не понимаю, как это возможно. Как ты выжил, – только сейчас он в полной мере понял, почему в больнице Измайлова называли первострадальцем. Пожалуй, только христианские мученики в многочисленных легендах могли перетерпеть почти что угодно и не скончаться. – Иногда я молил о смерти, – Сергей решил, что гость достаточно ужаснулся, и торопливо застегнул пуговицы. – Но она так и не пришла. Та рана около плеча… Глеб нанёс мне её, когда я перепутал сумки, и запихнул отрубленные ноги его последней жертвы туда, куда нужно было запихнуть руки. – Кошмар, – сдавленно прокомментировал Лавров. А что до Измайлова, то он наклонился, положил ладонь на плечо своего старого знакомого, посмотрел на него с неистовым гневом и процедил: – Никогда больше не заставляй меня вспоминать об этом, понял? *** Калерия сидела в своей спальне и читала очередную книгу. Читать не было никакого удовольствия, но более заняться было нечем, а сон не шёл, хотя часы показывали уже одиннадцать вечера. Девушка совсем не удивилась, когда гробовую тишину разорвал стук в двери. Она решила, что к ней пришёл брат. – Заходи, я ещё не сплю, – разрешила Лера. Но вместо Модеста в покои зашла Мария. На ней был мужской костюм и широкополая шляпа. Калерия нахмурила брови. Что ещё задумала эта дурная девчонка? – Добрейшей ночки, – улыбнулась Маша, вальяжно оперевшись о дверной косяк. – Чем занимаешься? – а потом откашлялась, поправила шляпу и театрально заиграла интонациями: – Catastrophe! C’est insupportable! – стоит сказать, что её французский был намного хуже, чем у Модеста. – Что нам делать?! У меня слабое сердце! Я этого не переживу! Калерия отвернула голову. Весь её вид закричал: «глаза бы мои не глядели на эту мерзость!» Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кого изображала Мария. Вот только смеяться над несчастным, слабым, но добрым и умным Модестом – очень некрасиво. – Я не могу сделать бутерброд, это слишком сложно. Кирилл, помоги мне! – продолжала жеманничать визитёрша. – Ой, я потерял своё чёрт знает какое по счёту кольцо! Как я буду без него жить?! Я такой неврастеник, лишний человек… – Хватит! Я не хочу, чтобы ты потешалась над моим братом. – Да я тебя умоляю! Над ним уже сам Господь потешился. – Если ты не угомонишься, я перескажу твои слова дедушке. Будь уверена, он тебе за своего любимого внука голову оторвёт. Этот аргумент подействовал. Маша умолкла и сжалась, её дыхание стало поверхностным. – Да ладно тебе, – пролепетала она. – Я ничего не имею против Модеста Владиславовича. Это просто шутка, безобидная пародия. – Шутка – это когда смешно всем, а не кому-то одному. – Бука, – улыбнулась Маша и наклонилась вперёд, чтобы щёлкнуть Леру по носу, но та вовремя увернулась. – Кстати, ты очень хорошо выглядишь. Глаза горящие, только вот грустные, щёки с ямочками, губы точно зацелованные, пухлые, и все черты лица у тебя складные. Загляденье! – Я… – Калерия даже не знала, что ответить. Что это за неожиданная хвалебная ода? К чему? – Спасибо, конечно, но ты преувеличиваешь. В моей внешности нет ничего выдающего; миловидная, да и только. А вот моя старшая сестра была красавицей, каких свет не видывал. – Должен же хоть кто-то делать тебе комплименты. Раз уж у тебя мужа нет. Калерия едва не задохнулась от возмущения. Так вот, к чему вела эта стерва! Решила ударить её по самому больному! – Какие мои годы, – ответила она, стараясь держать голос на ровной ноте. – Как писала Джейн Остин: «Ищи себя, а муж найдётся». – Да уж, найдётся. В твоём-то положении! У Леры дико разболелась голова. Она даже втиснула зубы в самую мякоть губ, надеясь, что это поможет ей не расплакаться. Какую же гадюку притащил в дом Влад! Как можно вот так бесцеремонно заявиться в чужую спальню поздним вечером и начать сыпать завуалированными оскорблениями?! – Скажи, почему ты решила рожать? – прозвучал новый вопрос. – Ты всё-таки слышала… – Да, но не переживай, я никому не рассказывала. Почему ты такая угрюмая? Я просто хочу с тобой немного поболтать, посекретничать, о нашем, о женском. Мне действительно интересно, зачем ты решила оставить ребёнка. Для кого? – Что значит «для кого»? – Калерия неосознанно прикрыла ладонями свой пока ещё плоский живот. – Для себя. – А тебе не кажется, что дети должны рождаться в семью? – фыркнула Мария. – Да, конечно, это правильно, – залепетала Лера. Её одолело огромное желание вышвырнуть мерзавку из своей комнаты, но, увы, у Маши теперь было слишком много способов давления на неё. – При хороших раскладах… Но в жизни всякое случается. – Но как тебе не стыдно рожать ребёнка, не имея мужа и собственных денег? За такое ведь и забор дёгтем измазать могут. Что люди-то скажут? Будут недоумевать, откуда в доме Оболенских появился чужой младенец. – Маша, по-моему, это не твоё дело, – пискнула Лера и поднялась с кровати. Её воздушная ночная сорочка взлетела вверх пышным облаком, волосы упали на талию. Нет, она не умела защищаться. Она не такая, как Белочка. Та могла любому показать, где раки зимуют: начиная от сослуживцев мужа и заканчивая дедушкой. По крайней мере, в период ранней молодости, пока совсем не заболела душевно. – Да я помочь тебе хочу, – заговорщески прошептала Мария. – Образумить. Признаюсь тебе… Меня ведь тоже мама родила «для себя». Отец прямо говорил, что не хотел ещё одного ребёнка. И посмотри на меня сейчас. Что я из себя представляю? Что имею? Я зла на весь белый свет и не скрываю этого! Калерия ухмыльнулась уголками губ. Её совершенно не удивило признание Марии. Скорее она бы грохнулась в обморок от изумления, если бы в их доме появился кто-то не обездоленный, весёлый и довольный своей судьбой. – Я не собираюсь избавляться от ребёнка. В войну рожали, и дети вон какие вырастали – настоящие герои, богатыри. А сейчас-то… Если дедушка против меня ополчится, я уеду в Москву. – Хорошо, – отплюнулась визитёрша. – Я тебе больше слова не скажу. Хочешь плодить заранее приниженных и убогих – твоё дело. Калерия была готова ко многому, но к такому… Это неслыханно! Как Мария посмела применить столь скверные слова к её будущему сыну или дочери? – Знаешь, кто здесь по-настоящему принижен и оскорблён? Ты. Опасная, грубая и злая стерва! Немедленно выйди отсюда, пока я не позвала дедушку. – Да зови. Я ему всё то же самое скажу, – отмахнулась Маша, но всё-таки удалилась из комнаты, пока небольшой сыр-бор не вылился в настоящий скандал. *** На следующий день, когда Маша шла по коридору в ванную комнату, её запястье вдруг обвили кольцом тонкие чужие пальцы. Ей не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто именно её потревожил. – Что ты себе позволяешь?! – ударил по её вискам риторический вопрос. – Отстаньте от меня, – протянула девушка голосом полузадушенной собачонки. – Смотри мне в глаза, мерзавка! Мария вдруг поняла, что готова сию секунду разрыдаться. Ну уж нет! Чёрта с два! Никто из членов этой дурной семейки не увидит от неё таких эмоций! – Что Вам нужно? – дерзко спросила она, взглянув прямо на Модеста, который тоже смотрел на неё из-под чёлки, как выжидающий схватки зверь. – Чего Вы ко мне прицепились? Неровно дышите? Влюбились? В таком случае, поспешу огорчить, меня не привлекают женатики с детьми. Модест беззвучно рассмеялся. И откуда у этой девчонки такая сила духа? Видно ведь, что с трудом сдерживала слёзы, дрожала и боялась, но не прекращала язвить. – Калерия жаловалась, что вчера ты уговаривала её не оставлять ребёнка. Это правда? – Это наши дела, – нашлась Мария, мысленно обозвав Калерию доносчицей. – Вам-то какая разница? Что Вы можете знать об этом? – Послушай меня внимательно, – процедил Модест, нависнув над девушкой, как палач над своей жертвой. – Я никому не позволю обижать свою младшую сестру. Только попробуй ещё раз подойти к ней с подобным разговором… – его глаза будто покрылись дымкой, ноздри затрепетали, а шумное дыхание заставило Машу сжаться, – и тебе очень не понравится то, что я после сделаю с твоим мягким местом пониже спины. – А может, наоборот, понравится? – спросила Маша, с трудом выдерживая на себе тяжёлый взгляд ртутных глаз и, пока разговор не вылился в нечто неприличное, поспешно добавила: – но как Калерии не совестно рожать ребёнка в столь раннем возрасте, ничего не имея за душой? Это ведь не щенок, с ним нельзя будет поиграть, а потом оставить на улице. – Это её решение, – низким и хриплым голосом ответил Модест. – Семья у нас обеспеченная, поможем чем сможем. А ты – сбоку припёка. Лишняя, ненужная и совершенно посторонняя девица. И не имеешь права совать свой нос в дела господской внучки. Маша дёрнулась, освободила руку и всхлипнула. Да, Модест Владиславович был прав. Она здесь действительно «ненужная, лишняя и совершенно посторонняя». В горле застрял ком, язык прилип к нёбу. Она нашла силы только на то, чтобы отойти назад и спрятать от мужчины увлажнившиеся глаза; для этого ей пришлось часто моргать и смотреть в пол. А что до Модеста, то ему стало стыдно. Да, Маша противная, наглая и далее по списку, но это не значило, что её можно доводить до слёз! Всё-таки, она – девушка, намного младше него, да ещё и подружка его сына. – Я сегодня с самого утра раздражён, – сказал мужчина. – Прости меня. Но Маша уже обошла его и пулей полетела в свою комнату. *** Следующим утром они столкнулись в столовой. Влад был в гимназии, как и Калерия, всё-таки решившая хоть изредка грызть гранит науки, Константин Борисович делал зарядку, а Маша захотела попить чаю. При появлении «свёкра» она спрятала растерянный взгляд в кружке с горячим напитком и приготовилась к новой перебранке. – Ты заняла моё место, – протянул Модест, кивком головы указав на стул, на котором она сидела. – С каких пор оно Ваше? – уточнила Маша, отодвинув от себя кружку. – И да, могли бы для приличия пожелать мне доброго утра. – Доброе оно только в твоих фантазиях. Я всегда сидел на этом стуле, и не моя проблема, что ты об этом не знала. – Если Вы так не хотите, чтобы кто-то занимал Ваше место, извольте его подписать, – посоветовала Мария, одновременно багровея и зеленея от ярости. Какой же отвратительный хам! Она ещё толком не успела проснуться, а он уже испортил ей настроение на весь предстоящий день! – Не учи меня, несносная девчонка. – Если Вы ещё раз так меня назовёте, я… – начала было девушка, но замолкла. В самом деле, что она ему сделает? Не ударит же! – Что? Договаривай, – стал подначивать Модест. – Пожалуешься на меня Владу? – Ладно, простите. – Подожди, что ты сказала?! – Я сказала, простите, пожалуйста. Я запомнила, что это Ваше место, и впредь не сяду сюда, – быстро-быстро повторила Маша и пересела. – Кхм… Хорошо. Ты меня тоже прости, – стушевался Модест. Он сел на свой стул и раскрыл принесённую с собой книгу. Маша быстро допила чай, и мужчина понадеялся, что она уйдёт, но нет, девушка продолжала сидеть напротив и разглядывать узор на сахарнице, изредка поднимая глаза на своего неприятеля, с которым внезапно стала вежливой. – Странно, что в такой час ты была здесь совсем одна, – сказал Модест, когда устал делать вид, что чтение интересует его больше, чем «несносная девчонка». – Зато теперь не одна. – Но я-то сейчас уйду, и снова будешь одна. – А Вы не уходите. Хотите, я Вам тоже чаю налью? Или чего-нибудь покрепче? – Слушай, ты заболела? Какой чай? С каких пор ты со мной любезничаешь? – Понимаете, Модест Владиславович… – Можно просто по имени. – Серьёзно? Ладно, спасибо. Понимаете, Модест, я на самом деле не такая бездушная и злая идиотка, какой могу казаться. Просто… – голос Маши стал тише и печальнее, – у меня было нелёгкое детство. Я привыкла огрызаться, дерзить и защищаться, потому что иначе я бы не выжила. А когда Влад привёл меня сюда, – девушка говорила, и ей было очень неловко от того, что собеседник так серьёзно и внимательно её слушал, точно врач по человеческим душам, – я увидела, что здесь очень много людей. Как отдельное общество со своими устоями. И это общество меня сразу не приняло; исторгло, как чужеродное тело. И что мне оставалось? – То есть, можно сказать, что ты всё это время притворялась? – уточнил Модест. – Да, можно, – выдохнула «невестка». – Только не говорите никому, пожалуйста. У меня немало положительных качеств и умений. Я стряпаю очень хорошо… Как мать научила. Во всём рецепт держу. И танцую так, что глаз не оторвать, – девушка прикусила щёку. Что-то она не на шутку разговорилась! «Свёкру» все её качества и умения – как собаке пятая лапа. – Ну да. Я так и предполагал. Где-то в глубине души, – прошептал Модест. Получается, он третировал настрадавшегося ребёнка? Ну и подлец же он! А с другой стороны… Почему он должен верить Марии? У неё уж слишком хорошо получалось «играть роль» гадюки. Нет, лучше по-прежнему держать ухо востро. – И не беспокойтесь, я не собираюсь выходить замуж за Влада. Я даже не влюблена в него. Он милый и интересный, но слишком молодой и несерьёзный. Можете считать, что мы с ним просто друзья – сожители. – Знаешь, если подумать, у нас с тобой много общего, – покачал головой слушатель. – Я тоже скрываю свои глубокие душевные раны за нападками на окружающих. Многие видят во мне лишь конфликтного разгильдяя, но на самом деле у меня доброе сердце. – Понимаю. Может, попробуем подружиться? Я буду очень рада, если у меня здесь появится кто-то, с кем можно будет болтать на разные темы. А то, сами знаете, Влад часто уходит: то на учёбу, то на танцы, то к друзьям. А я сижу одна, скучаю. – Серьёзное предложение, – засмеялся Модест. – Я, конечно, могу с тобой болтать, но как друг я не очень хорош. Он взял стоящую на столе кружку и поднёс её к самовару, чтобы налить кипятка, но его рука при этом тряслась; то ли от утренней прохлады, то ли от внутренней тревоги. – Что же Вы трясётесь? Замёрзли? – полюбопытствовала его уже бывшая неприятельница. – Наверное, – буркнул мужчина. Но Маша вдруг недоверчиво хмыкнула и, прежде чем он успел понять, что произошло, заключила его правую руку в свои тёплые ладони. – Не кожа, а настоящий лёд! У Вас плохая циркуляция крови? – Возможно, – пожал плечами Модест, попутно раздумывая, где Маша вычитала этот термин. Взяла у дедушки медицинский справочник? – На Вашем месте я бы даже в доме носила перчатки. Давайте вторую руку. Да не бойтесь! Не укушу я Вас. Просто немного отогрею. В знак примирения. Когда из коридора послышались направляющиеся к столовой шаги, Мария отскочила от своего собеседника, как испуганная кошка, а тот понял, что так переволновался, что даже покраснел впервые за несколько месяцев. Выйдя из столовой, девушка захлопнула двери, прижала к груди свои ладони, ещё помнившие холод кожи молодого аристократа, подняла голову вверх и снова улыбнулась, сама не зная, отчего. *** – Куда ты собралась? Алёна, ты не посмеешь! – крикнул Модест, с ужасом смотря на стоящие у порога спальни сумки с вещами жены и дочери. – Да не кричи, не страшен, – апатично откликнулась Алёна, попутно завершая последние приготовления к отъезду. – Я уже сказала, мы с Лизой поедем к Беляевым. – На выходные? – Нет, Модест. До октября. – Что за блажь? – Модест кое-как взял себя в руки и смягчил интонацию. – Ты собираешься сидеть у чужих людей до середины осени? Да ещё с дочерью? – Во-первых, не у чужих людей, а у своих старых друзей, – поправила Алёна. – А во-вторых, здесь от меня всё равно никакого проку. А там хоть кому-то буду полезна. Да и Лизе там будет повеселее; отдохнёт, с другими детками пообщается. – Что значит «никакого проку»? Алёна, ты снова что-то себе надумала, – Модест в два счёта оказался рядом с женой, взял её за плечи и впечатал в свою грудь, крепко обняв. Однако Алёна вздохнула и оттолкнула его; так, словно очень не хотела это делать, но пришлось. – Не считай меня дурой, хорошо? Я вижу, что между нами происходит. Ты не уделяешь мне внимания, хамишь, гнусавишь, на корню обрубаешь всё серьёзные разговоры. Я долго терпела и пыталась всё исправить… – Алёнушка! – только теперь, когда на горизонте замаячила возможность потерять супругу на несколько месяцев, а то и навсегда, Модест понял, что совсем этого не хочет. – Да, у нас сейчас сложный период в отношениях. Я думаю, каждая пара однажды сталкивалась с чем-то подобным. Но своим отъездом ты только всё усугубишь! Муж и жена должны быть вместе, понимаешь? При любых обстоятельствах. Это закон жизни. – Как ты заговорил, – засмеялась Алёна. – «Закон жизни»! Нет, Модесточка. Я и так много лет заглядывала тебе в рот и каждую секунду была с тобой рядом, как верная собачонка. Увы, мои силы иссякли. Сейчас я просто хочу побыть в тишине и покое. – Алёна, ну что мне сделать, чтобы ты передумала? – Модест снова протянул к ней руки, чтобы обнять. Он очень хорошо знал свою жену. Алёна, как и Белочка, не умела врать. Было видно, что она совсем не горела желанием уезжать к Беляевым и затеяла всё это только за тем, чтобы дать ему возможность побыть наедине с собой и разобраться в своих чувствах. – Хочешь, мы пойдём на свидание? Прямо как в начале нашего романа? А хочешь, куда-нибудь съездим? Только обязательно вместе. Например, на Кавказ или на море? – Прекрати, пожалуйста, – попросила супруга, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и слёзы не заставят себя ждать. И тогда всё полетит коту под хвост. – Я не ухожу от тебя, а всего лишь уезжаю в гости. Возможно, я вернусь даже раньше октября. Не делай из этого трагедию. – Да что я буду здесь делать без тебя?! – выкрикнул молодой дворянин и заметался по комнате, как рыбёшка по тесному аквариуму. – Мы ведь никогда так надолго не разлучались! Знаешь, – он вдруг остановился, и в его взгляде закипела злость, – а может, здесь что-то нечисто? Может, ты собралась не к Ольге и Архипу, а к их старшему сыну? – Ты спятил? – у Алёны едва не подкосились ноги. Обвинения в неверности – это явно что-то новенькое. Да как Модесту такое в голову пришло?! – Иосифа там сейчас вообще нет. Он на заработках и вернётся не раньше декабря. – А может, мне съездить с тобой всё и проверить? Учти, я не позволю тебе делать из себя идиота. – Природа уже всё сделала за меня, – огрызнулась Алёна, вызвав у мужа секундную кривоватую улыбку. – Как ты можешь говорить такое собственной жене? Не стыдно? Я не изменщица и никогда ею не стану. Модест зажмурил глаза и восстановил дыхание. Алёна была права. Лучше следить за своими словами, дабы не усугубить и без того плачевную ситуацию. Он что-нибудь придумает. Нужно обратиться к Кириллу. *** Через десять минут Альберт без стука влетел в комнату Кирилла. Тот занимался силовыми упражнениями, поднимая гантели на бицепс. – О, голубчик, это ты, – улыбнулся мужчина. – Очень рад тебя видеть. – Здравствуй, Кирилл, – заполошно ответил Модест и, пока не зная, как начать столь деликатный разговор, без толку заходил из угла в угол, а потом уставился в висевшее на стене зеркало и поправил причёску. – Тебе дай волю – целыми днями бы на себя любовался, – засмеялся Никольский и в очередной раз поднял гантели к груди. – У тебя новый костюм? Очень красивый. Тебе идёт. Что за ткань? – Подлецу всё к лицу, – кивнул Модест, думая о своём. – Спасибо, ты тоже хорошо выглядишь. – Куда уж там. Ты молод, а мне уже поздно красоваться, да и не для кого. – Почему это поздно? – Так лет-то мне уже! Столько не живут! Мне кажется, или ты снова чем-то расстроен? – Алёна хочет уехать к Беляевым! Аж до октября! Вместе с Лизой. Я не знаю, что делать. – Ты меня, конечно, извини, – протянул не на шутку обескураженный Кирилл, – но разве ты не должен, наоборот, радоваться этой новости? Ты ведь недавно говорил, что разлюбил её. – Говорил, да, – от паники у Модеста болела голова. Он не знал, как объяснить другу всё, что переполняло его в этот момент, и не представлял, как будет жить без Алёны. – Но сейчас мне кажется, что я преувеличил. Я не хочу её терять! Да, у меня уже нет к ней прежней страсти, но она для меня всё ещё самый родной человек на свете. Кирилл отложил гантели, сел на диван, прикрыл глаза и так сидел около минуты, обдумывая дальнейший разговор. – Зажрался ты, голубчик, – наконец подытожил он. – Сегодня – любишь, завтра – не любишь… Дурость! Хоть бы постыдился жаловаться на всё это мне, человеку, которому даже прикоснуться не к кому. Это решительно невозможно! Я тебя слушаю, и какое-то затмение находит. – Ты чего, Кирилл? – лицо Модеста выразило недоумение и испуг. Он не помнил, чтобы прежде друг разговаривал с ним в такой манере. – Что на тебя нашло? Обидел я тебя чем? – Да кой чёрт обидел! На обиженных воду возят. Я просто устал от того, что ты меня используешь. – С чего ты это взял? – Вспомни, когда ты в последний раз зашёл ко мне, чтобы поговорить? Не пожаловаться на жизнь, не попросить меня решить твои проблемы, а просто побеседовать? Узнать, как у меня дела, здоровье? Раньше, когда ты был совсем юным, мы частенько играли в шахматы и карты, читали журналы, а теперь тебе, видимо, и это наскучило. – Вовсе нет, – слабым голосом промолвил дворянин. – Прости, я не знал, что тебя это задевает. Задай любую тему для разговора. Расскажи мне что-нибудь о себе. Я буду тебя слушать хоть целый день напролет. Как звали твоё первое домашнее животное? Что ты любил читать в детстве? В каком возрасте ты научился складывать в уме трёхзначные числа? – Модест, не начинай, ты сейчас сорвёшься, – предостерёг Никольский, заметив, что увлажнившиеся глаза друга блестят, как бриллианты на его украшениях. – Мне ни к чему одолжения. Просто нужно принять, что я уже слишком стар и не вызываю у тебя интереса. Однажды это должно было случиться. – Пожалуйста, поговори со мной, – уже теряя контроль над ситуацией, взмолился Модест. – Дедушка говорил, что ты родился в небольшом посёлке. Это правда? Я никогда не был в посёлках. Даже не представляю, как там течёт жизнь… Кирилл, не молчи, ради бога! – он не мог взять себя в руки. Слёзная пелена слепила глаза, комната плыла. – Когда мне было восемь лет, папа научил меня плавать. А мама… Она любила усаживать меня на свои колени и читать мне книги вслух… – Не… – начал было Кирилл, прекрасно понимая, что последует за этими воспоминаниями, но было слишком поздно. Комнату расколол полный отчаяния крик. – Чёрт, Модест! – сквозь зубы чертыхнулся мужчина и крепко обнял страдальца. Если бы он знал, что с внуком Константина Борисовича будет так сложно, он бы ушёл из поместья сразу после того, как сюда приехал этот белобрысый дьяволёнок. У него опускались руки, не оставалось сил. Вся его жизнь крутилась возле этого инфантильного неврастеника. Да хрен бы с ним, пусть бы дальше рыдал на его плече, пил, курил, портил вещи, но только жил! Так нет же, пару дней вроде всё нормально, а потом опять старая песня о главном: «Кирилл, я не хочу жить, не вижу смысла». Да Кирилл уже сам этого смысла не видел! Сколько раз думал: «Лучше бы Константин Борисович тогда отдал приказ меня казнить!» Но если его не станет, Модеста сразу заберут в психиатрическую больницу! – Ты хочешь, чтобы я поговорил с Алёной, да? Хорошо, друг. Я сделаю это. – Не надо, – отказался Модест, чувствовавший себя вампиром, высосавшим все жизненные соки из очень хорошего человека. – В конце концов, она уже не крепостная, и я не могу отдавать ей приказы и удерживать здесь насильно. Пусть уезжает. Не сдохну я без неё, найду себе занятие. Только что же это тогда за семья? – Если желаешь, можем сегодня напиться, – предложил Кирилл. – Я приготовлю хорошую закуску, а потом уложу тебя спать. – Не желаю. Ты приходи ко мне вечером, ладно? Поболтаем. Просто так. О какой-нибудь ерунде. *** «Калерия, Лера, Лерочка, Лерушка, не получать от тебя писем – страшное, невыносимое наказание. Я всё равно пишу тебе и надеюсь, да и писал бы, даже если бы за каждую букву меня били колючей проволокой. Так тоскливо мне не было никогда – я, должно быть, действительно слишком размяк и приручился. Любить тебя сложно, точно так же, как сложно расставаться, всеми фибрами души не желая этого. Меня словно обобрали до нитки, оторвали огромную половину сердца. Если случится такое чудо, если ты почувствуешь от этого письма что-то, кроме неприязни и жалости к надоедливому комку нервов, коим я являюсь в последние недели, я благословлю свою судьбу и буду ходить всюду за тобой, как пёс. Если же нет – величайшая трагедия, сравнимая только с пандемией чёрной смерти. Но что бы ни случилось, все мои мысли – только о тебе. Я снова смотрю на море и едва сдерживаю слёзы. Страшно подумать, что вся моя дальнейшая жизнь будет такой. С появлением тебя я смог полностью переродиться, и понять, что способен чувствовать и мечтать, а сейчас снова наступила пустота. Я люблю тебя так, как никого никогда не любил, и так, как тебя, наверное, более не полюбит ни очень человек на свете. У меня к тебе отдельная любовь. Я готов молиться на каждую линию твоего лица, каждую родинку и ямочку. На каждую вещь, к которой ты прикасалась, я смотрю с нежностью, неосознанно думая: «на этом стуле Лера сидела. За этим столом пила чай. А здесь расчёсывала волосы». Кажется, всё вокруг в твоих отпечатках и запахе. И если я чем-то тебя обидел, я буду просить тебя простить меня за всё. Ужасно представлять, что ты с каждой секундой всё дальше уходишь от меня, и, возможно, вскоре я буду забыт совсем». Сергей поставил точку. Веки слипались и отяжелели на пуд, голова неумолимо тянулась к столу. Он осмотрелся вокруг. Чувствовалось усиление ветра, как часто бывало ночью, из темноты на пологий песчаный берег прибегали волны. Привычный гул моря немного успокаивал не на шутку разыгравшееся воображение. Ещё немного поразмыслив, Измайлов снова подвинул к себе исписанный лист бумаги и продолжил: «Некоторое время я буду молчать. Надеюсь, тебе не станет одиноко. У меня появилось одно большое дело. Когда я его закончу, обязательно приеду к тебе. Даже если ты меня уже не ждёшь. Я думаю, нам всё равно будет, о чём поговорить. Целую тебя крепко. Твой до гроба». – До гроба, – повторил Измайлов, смакую каждую букву. – Который мне, возможно, скоро понадобится, – по его лицу растеклась грустная улыбка. Нет, это решение – трудное, взвешенное и очень-очень важное. Казалось бы, каким идиотом нужно быть, чтобы добровольно идти на бойню? Это не его проблемы, не его задание, не его боль. Зачем ему страдать за чужие интересы? Это было бы уместно, если бы ему было абсолютно нечего терять, как раньше. Но теперь у него была невеста, которую он искренне и нежно любил. – Я вернусь к ней, – твёрдо сказал Сергей. – Я еду не погибать, а мстить за смерть Дмитрия Сергеевича. Глеб хладнокровно отнял жизнь этого доброго, смелого и умного человека, так разве я смогу спать спокойно, когда где-то объявился подонок, увидевший в Глебе героя и свой предмет поклонения? Это в высшей степени отвратительно. Сергей почувствовал эмоциональный подъём. Луна и звёзды скрылись за облаками, горизонт моря слился с небом, стало так темно, что хоть глаз коли. Ветер обдул лицо и растрепал волосы задумчивого наблюдателя. – Я должен это сделать. Хотя бы попытаться, – снова заговорил он. – Да, я больше не служу в полиции, но во мне по-прежнему течёт кровь самого верного ученика и товарища Дмитрия Сергеевича. Я не смогу это так оставить, – Измайлов мысленно сосчитал до ста, чтобы успокоиться. Он не хотел, просто не хотел отмалчиваться и прятаться! Данная история коснулась его слишком сильно, чтобы он позволил себе пройти мимо. – «Не заставляй меня вспоминать об этом», – сказал он Лаврову. Смешно. Можно подумать, он забывал о пережитом, когда не получал извещений извне! – Это последний рывок. Последняя попытка найти успокоение и сбросить со своих плеч груз вины. Я не отыгрался на Глебе – он умер тихо и быстро. Значит, отыграюсь на его подражателе. Может, там, – бывший жандарм поднял палец к небу, – зачтётся. Во мне совсем нет страха. Человек, прошедший через такой ад, открыт для любой истины. Я готов ехать вслед за Лавровым. *** Глубокой ночью Калерия вздрогнула и открыла глаза. Её одолело ужасное чувство тревоги. Она постаралась побороть его и снова заснуть, но ничего не вышло. Подобные сигналы обычно тихонько звучат у нас в голове или в груди, когда мы хотим спуститься в тёмный подвал, выйти на безлюдную улицу на ночь глядя или открыть дверь подозрительному незнакомцу. Частенько мы их игнорируем и списываем на трусость и разыгравшееся воображение. Наверное, в любой другой день Калерия поступила бы так же, но сейчас сорвалась и побежала в комнату Модеста. Ей было слишком страшно, чтобы продолжать сидеть здесь в одиночестве. Алёна уехала из имения вчерашним вечером, как она сказала, до середины осени. Взяла с собой дочку, прохладно попрощалась с мужем, расцеловала сына и золовку, поклонилась Константину Борисовичу… Последний, кажется, понял, что в отношениях его внука и внучатой невестки наступил разлад, но предпочёл не ввязываться в это дело. Он вообще стал каким-то амёбным, равнодушным. Что ни спросишь – «я ничего не знаю, это не мои заботы». Когда Лера добежала до комнаты брата и постучала в двери, оттуда бочком протиснулась Маша. Калерия подумала, что всё ещё спит, поэтому ущипнула себя за руку и, почувствовав лёгкую боль, вздрогнула. Её словно облили ледяной водой, которая сначала стекла на плечи, потом на грудь, а после на живот. – М-Маша? – выдавила она из себя. – Что ты здесь делала так поздно? – Мы с Модестом играли в шашки. А ты что подумала? – Я ещё ничего не успела подумать. Ну, кроме того, что это странно. – Почему? Мне не спалось, ему тоже. Вот мы и решили вместе убить время. Я пойду. И да, – Маша вдруг виновато посмотрела на Калерию, – прости, что третировала тебя и советовала избавиться от ребёнка. Ты была права, это только твоё дело. – Ладно, забудем, – сухо согласилась Лера. Она не верила в исправление Марии, и в целом, ни на грош ей не доверяла. Как пить дать, эта змея что-то задумала! Главное, не позволить ей заманить Модеста в свои сети. Хотя начало этому, видимо, уже положено. Калерия зашла в комнату. Модест сидел около журнального столика, на котором в самом деле лежали шашки. Он не был смущён, раздражён или растрёпан, из чего можно было сделать вывод, что они с Марией вряд ли занимались чем-то неприличным. Но тем не менее… – Модест, как это понимать? – с явным недовольством в голосе начала девушка. – Алёна едва уехала, а ты уже пригласил в вашу общую комнату эту вертихвостку! – Во-первых, я её не приглашал. Она сама пришла. А во-вторых, ты всё неправильно поняла. Мы просто играли в шашки. – Модест, я тебя очень прошу, не потеряй голову. Во-первых, Маша – подружка твоего сына и настоящая злыдня. А во-вторых, у тебя есть жена, которая тебя очень любит. – Угу, – Модест щелчком сбил со стола одну шашку. – Так любит, что бросила меня до середины осени! Ради чёрт знает кого! Дались ей эти Беляевы! Тоже мне, образцово-показательная семья! Да у меня от них мурашки по коже бегают, сектанты какие-то! – Ты сам её до этого довёл, – Калерия села на декоративный диванчик. Она даже обрадовалась возможности переключиться со своих проблем на чужие. – Алёна уехала, потому что почувствовала себя здесь лишней. – Что за вздор? Как можно почувствовать себя лишней в доме, в котором живёшь чуть ли не всю свою жизнь? С чего вдруг? И почему, по-твоему, я в этом виноват? Женская солидарность, сестричка? У меня иногда возникает впечатление, что вам, женщинам, попросту нравится поливать своих мужчин грязью. Муж должен то, муж должен сё, не то сказал, не так посмотрел, не хочет забивать себе голову чужими тараканами и раздумывать, чем его голубка снова недовольна… Да мужья уже не знают, куда убежать от такого счастья в виде жён, у которых на всё куча домыслов и претензий! – Ой, всё так сложно, – Калерия подумала и решила, что брат по-своему прав. Алёне придурь в голову ударила, а на него теперь все в усадьбе смотрели как на самого никчёмного супруга на всём белом свете. Ещё и наплетут, что не кормил свою вторую половинку, не одевал и ругал бранными словами. А ведь Алёне здесь всего было вдоволь: и нарядов, и украшений, и вкусных блюд. Да, возможно, ей было скучно, но это естественное и неопасное явление. Праздники в усадьбе случались редко, все сидели по углам, читали, разговаривали и скучали. Сама Калерия научилась перефразировать «мне скучно» в «я благодарна». Какая привилегия быть дома, в безопасности, сытости и тепле, и иметь много свободного времени! А если Алёне не нравилось поведение мужа, неужели она не могла поговорить с ним откровенно? Модест ведь не дурак и не деспот, он бы её выслушал. А то, получается, что ехать абы к кому изливать душу ей не стыдно, а своему спутнику жизни слово вымолвить тяжело. – Вам бы объясниться, – подсказала юная барыня. – Не желаю, – отрезал родственник– Устал я от разговоров. И вообще, от всего устал! Давай сменим тему. Как ты себя сегодня чувствуешь? – Сегодня ничего. Только тошнит немного. – А тогда не тошнило? Когда к Сергею бегала? – не удержался от сарказма Модест. – Тогда не тошнило, – конфузливо улыбнулась Лера. Одно услышанное имя – и в её памяти моментально пронеслись лазурные глаза с отражающейся в них звёздной картой, сухие пальцы, нежно оглаживающие её скулу, обветренные губы, оставляющие поцелуй на её шее, мощная тень, будто закрывающая её от всего мира, и запах чистоты, свободы и моря, кружащий голову, точно вино. – Я тут подумала, – промолвила девушка, – у вас с Алёной ведь остались детские вещи Лизоньки? Может, отдадите их мне, если у меня родится девочка? – Да ради бога, конечно. Только не дело это, чтобы дворянская дочка в чужих обносках росла. А если мальчик родится, что делать будешь? Мы детские вещи Влада не сохранили, слишком много времени прошло. – Ну, что-что… Буду всё новое покупать. – Ой, сиди и молчи! Ты понятия не имеешь, что такое поднимать ребёнка с нуля, покупать ему одежду, пелёнки и прочее. Младенцы растут не по дням, а по часам! Ты оглянуться не успеешь, как всё недавно купленное станет ему тесновато. Где деньги-то брать будешь? – Ты поможешь, – ответила Лера больше в шутку, чем всерьёз. – Я? – с весёлым удивлением переспросил брат. – У меня в кошельке одна несчастная тысяча! Калерия, я серьёзно говорю, если дедушка откажется тебе помогать, а он, скорее всего, именно так и поступит, ты окажешься в очень затруднительном положении. Не мешало бы, чтобы будущий отец-молодец помогал. – Ты опять? Я ведь уже всё сказала на этот счёт. Да и такие новости нужно сообщать лично, а не в письме. Если захочет – приедет в августе, как и обещал. Нет – значит, бог ему судья. – Боже упаси в таком тягостном ожидании жить, – прокомментировал Модест и даже поёжился от ужаса. – Неправильно это. Так получается, словно у тебя нет никакой защиты, словно ты одна-одинёшенька. Будто с тобой можно потешиться, а потом бросить и не понести за это никакого наказания! Ты же не дворовая девка без роду и племени! Давай я напишу Сергею? Я всё-таки твой старший брат. – Я не хочу конфликтов, – Калерия села рядом с хранителем своей шитой белыми нитками тайны и спрятала лицо в ладонях. – Не хочу ничего говорить, писать, разбираться… Ты напишешь! Смешно! Да нам и предъявить Серёже нечего. Он меня ни к чему не принуждал и ничего мне не должен. Я даже не смогу доказать, что ребёнок от него! Зачем позориться, Модест? Посмотри вокруг, тут законные мужья со своими жёнами творят такое, что волосы дыбом встают, и никому до этого нет дела. А ты хочешь что-то требовать с совершенно чужого для всех нас человека! – Приспичило же тебе в семнадцать лет чудить с «совершенно чужим для всех нас человеком»! – всплеснул руками Модест. Но что говорить, сестра была права. Они ничего не смогут доказать. Он бы и сам на месте Сергея отнёсся к этой истории с недоверием. – Иди спать, – устало велел мужчина. – Взрослой жизни захотелось? Детей? Так это не только милые моменты и ощущение себя важной и самостоятельной, это ещё куча проблем. Ты бы сейчас могла гулять с подружками и танцевать на балах с красивыми юношами, но нет, тебе теперь нужно решать, где взять средства на содержание будущего ребёнка, и что съесть, чтобы меньше тошнило. Вот за каким чёртом оно тебе нужно? – Слушай, Модест, тебе напомнить, во сколько лет ты сам стал отцом? – Калерия готова была сорваться. Сколько можно её хаять?! – Да я дураком был! И думал, что ты окажешься умнее! Ладно, всё, – Модест вспомнил, что Лере сейчас лучше не волноваться. А то ещё он окажется виноватым. – Люди скоро вставать будут, а мы ещё не ложились. Нужно отдохнуть. Если хочешь, можешь лечь здесь, на диван. – Да, для меня так будет лучше. А то одной сегодня страшновато. Сердце трепыхается, никак себе места не находит. Калерия легла спать на диван и ещё недолго беседовала с братом. *** – В тихом омуте черти водятся – это скорее про тебя, Серёж, – смеялся пьяный Анатолий, склонившись над столом, словно с секунды на секунду вовсе собирался на него повалиться. – У нас, помню, как-то возничего за слишком быструю езду по городу плетью секли, так он после шестого удара сознание потерял, а ты и после десятого держался! Никогда бы не подумал! – У меня была большая воля к жизни. Я очень хотел рассказать миру правду и добиться справедливости. С первым я справился. А вот со вторым – пока не до конца, – Измайлов смотрел сквозь своего собеседника и всё думал, думал, думал… Голова уже болела от этого. – Но я исправлю данное недоразумение. Ты же понимаешь, что я здесь только за этим? – Конечно, понимаю, – Лавров был не в том состоянии, чтобы спорить, и соглашался со всеми словами бывшего сослуживца. – Ты, главное, на меня злобу не затаи, если вдруг что… – «Если вдруг что» – это что именно? – уточнил Сергей. – Вряд ли я способен испытать ещё большую боль и получить более серьёзные увечья, чем тогда, – на этих словах один из его шрамов вдруг зачесался. – А если я погибну, то уж точно не смогу ничего ни на кого затаить. – Не думай о погибели, братец. Мы ещё повоюем! – жандарм хлопнул своего спутника по плечу, на что тот отреагировал гримасой, и крикнул: – Посмотрите на этого мужчину! Он герой! К Измайлову медленно двинулась хорошенькая брюнетка с пышной грудью и лисьим взором. – Вас, кажется, Сергеем зовут? – уточнила она томным голосом. – Будем знакомы, я Елена. Вы такой необычный мужчина. – Что же во мне необычного? – Даже не знаю. Смотреть на Вас приятно. Ладный, крепкий. Сразу видно, не робкого десятка. – «Крепкий! – подумал Измайлов. – Это она Дмитрия Сергеевича, царство ему небесное, не видела. Сразу бы, наверное, лишилась чувств», – а вслух ответил: – Вы преувеличиваете. – Нисколько. Это Вы себя недооцениваете, – Елена пристально взглянула на своего случайного знакомого. Тот смутился её глаз: они словно знали всё хорошее и плохое, что приходило в его голову. – Как у Вас дела? – Дела, дела… Как сажа бела. – Вы на постоялом дворе остановились, да? Можно к Вам вечером на чай заглянуть? – На чай? У меня заварки нет. – Ничего страшного, я свою принесу, – решимость Елены снискать расположение этого необыкновенного мужчины, от которого даже сейчас пахло чем-то своим, абсолютно неповторимым, чистым, звенящим и хрустальным, была тверже алмаза. – Тогда приходите, – нехотя согласился Измайлов. Лавров ехидно глянул на товарища и чуть заметно кивнул: всё, мол, верно делаешь. – Далась она мне, – прошептал Сергей, как только его новоявленная поклонница скрылась из виду. – Пойдём отсюда, Толь. – Да ты что? Девушка-то огонь! Смотри, не проморгай. – У меня есть невеста. Чувства к Лерочке были для Сергея одновременно глотком воздуха и страшной погибелью. Он не видел рядом с собой никого, кроме неё, и мучительно размышлял над тем, почему она ему не писала. Словно какая-то неведомая сила разлучала их. – Ну и что? Невеста – где-то там, далеко, и ещё неизвестно, когда вы увидитесь. А Елена – вот, здесь, живая и тёплая. Короткая интрижка ещё никогда никому не навредила, – Лавров снова присосался к стакану. – У меня вот есть жена. Я её люблю и уважаю, но я бы не отказался от нового знакомства с красивой женщиной. – Лавров, мне противно тебя слушать, – отплюнулся Измайлов, встал и ушёл прочь. Как он решился на это? Как посмел бросить всё и сорваться сюда? На что понадеялся? – «Меня здесь не должно быть. Я не на своём месте. Я живу не свою жизнь», – подумал мужчина, оказавшись на улице в состоянии полной душевной разладицы. Его лица сразу коснулся прохладный ветер, по коже пробежали неприятные мурашки. Бывший жандарм зарылся пятернёй в волосы и откинул голову назад. Нельзя начинать новую жизнь, не скинув со своих плеч старую боль. Негоже посвящать всего себя такой прелестной девушке, как Лера, когда ты сам – переломан вдоль и поперёк. Невозможно стать для неё, тоже пережившей очень многое, поддержкой, потому что когда слепой ведёт слепого, оба падают. Он должен стать сильнее. Он должен перестать есть прошлое с утренней кашей и вечерним супом, ложка за ложкой, и избавиться от чувства вины. Он должен отыграться и свести счёты. – А если Глеб всё-таки жив? – еле шевеля губами, спросил Сергей. – Нет, это невозможно! Он ведь просто человек… Самый обыкновенный мужчина. Не мифическое существо, не нечисть. Хотя, если вспомнить, что он творил. Нет-нет… Я, должно быть, надышался от Лаврова алкоголем. Но сейчас ему очень хотелось подойти к первой попавшейся торговой лавке – и неважно, что Глеб орудовал в Петербурге, а они с Анатолием находились в Москве – и предать свою судьбу в руки кого-то свыше. Надеяться, что «подражатель» сам его найдёт. Как хищник находит свою добычу по древнейшему сигналу – запаху крови. Смотреть во тьму и шептать в пустоту: «Кто-то хочет меня убить, изранить, уничтожить? Пусть попробует». Вот только теперь Сергей не чувствовал себя жертвой. Он был готов к схватке на равных.