Глава Четырнадцатая «Разлука»

«Меня накрыло тоской, когда прилёг на кровать. Моя простынь пахнет тобой. Я не буду её стирать». «Не было измены. Только тишина. Вечная любовь, вечная весна». Георгий Иванов.

Лера похожа на цветок. Светлые волосы, акварельные глаза с серо-зелёной радужкой, бархатистая кожа с яблочным румянцем – ни дать ни взять белая роза с нежно-розовыми прожилками на тонком стебельке. Такая лёгкая, словно сотканная из воздушной материи, как, наверное, и все женщины в династии Оболенских. Сергей же твёрдо стоял на ногах и был не в силах понять всю глубину её внутреннего мира. В ней очень много нерастраченной нежности, она отчаянно хотела любить и обнажить душу перед кем-то, кто ответит на её порыв, а он же замкнут, изувечен и молчалив. Но, глядя на неё, он поражался, действительно ли в этом уродливом мире, полном жестокости и несправедливости, могло существовать нечто настолько прекрасное. Две несовместимые совместимости – так можно было их охарактеризовать. Сергей злился на себя. Он очень хотел наплевать на всё, приехать к Калерии прямо сейчас, а после забрать её с собой, чтобы впредь уже никогда с ней не расставаться, но пока не мог этого сделать, потому что носил на своих плечах слишком много незавершённых дел. Он хотел даже сейчас строчить невесте письмо за письмом, и неважно, что она не отвечала, пусть хотя бы прочтёт, но на деле сидел в тесной, пропахшей нафталином и пылью комнатушке, пил невкусный чай и слушал пустую болтовню своей новой знакомой. Наверное, ему стоило отвергнуть Елену сразу после двусмысленной фразы «Вы такой необычный мужчина», вот только он не привык грубить женщинам, пусть и таким нагловатым. – Вот я сижу с Вами, и мне становится хорошо, – щебетала томная брюнетка. – Вы кажетесь мне простым и дружелюбным, а это в наше время большая редкость. – Благодарю за добрые слова. Я не так-то часто их слышу, – ответил Измайлов и тут же мысленно назвал себя идиотом. Вот зачем он это брякнул? Что к чему? Но сказанного не воротишь. – Нужно это исправлять. Думаю, всё оттого, что Вы при всех своих достоинствах немного нелюдим и молчалив. – Что же мне болтать? Я многое думаю, многое замечаю, и мне этого достаточно. – Но мне кажется, в подходящей компании можно позволить себе разговориться и расслабиться, – намёк Елены был столь прозрачен, что Сергею даже догадываться ни о чём не пришлось. – Мне очень хочется спать. Давайте закончим посиделки? – Не пожалеете потом о своём решении? – уже в лоб спросила гостья, чувствуя, как внутри неё крепнет раздражение. Зачем Сергей согласился познакомиться, если она ему не понравилась как женщина? Такой необычный, приятный мужчина, прямо в её вкусе, и кольца на безымянном пальце правой руки нет, и на тебе – от ворот поворот! А Измайлов смотрел на неё и понимал – не хочется. Вот ничего не хочется. Хотя выглядела его новая знакомая весьма привлекательно, и ещё год назад, до появления в его жизни повзрослевшей Леры, он бы с уверенностью назвал её «своим типажом». Да и после разочарования в не отвечающей на его письма невесте было бы логичным отвести душу, тем более, никто ни о чём не узнает, но… Нет. Вместо желания, напротив, накатило какое-то неумолимое отвращение. Захотелось принять холодную ванну, чтобы взбодриться и смыть с себя всякую грязь. Лера, Лера… Зачем же ты приручила к себе падшего духом мученика? – Вряд ли, – покачал головой Сергей. – Хорошего Вам вечера, Елена. *** – Ты ел? – Кирилл остановил у рта вилку с насаженным на неё кусочком курицы. – Угу, – буркнул Модест, вяло помешивая ложечкой остывший чай. – Что ты ел, горе моё? – Ну, что-что… Салат из овощей да пирожные, – Модест всем своим видом показывал, что расспросы старшего друга уже встали ему поперёк глотки, точно так же, как вышеупомянутые пирожные и салат. – А курицу с картошкой кто будет есть? Пушкин Александр Сергеевич? Давай тарелку, я тебе положу. А то уже на Кощея стал похож; особенно с этой бородкой! Модест размашисто провёл пятерней по подбородку. И правда, надо бы побриться. Нормальная борода у него всё равно не росла, как и усы. Только это куцое убожество! – Отстань от меня. – Блажишь, голубчик, – спокойно продолжил Никольский. – Чего ты на меня злишься? В чём я виноват? Тебе, наоборот, нужно меня благодарить. Я был единственным, кто вчера согласился отнести тебя до ванной комнаты. Ты же напился, как сорок тысяч братьев! – Так отнёс, что я макушкой о дверной косяк стукнулся! – А надо было голову поджимать! – Ладно, – махнул рукой «белобрысый дьяволёнок». – Прости, друг. Я такой грустный и раздражительный, потому что Алёна уехала. – Опять заладил! Алёна, Алёна… Вернётся она, никуда не денется. Сам увидишь, ей уже через неделю осточертеет гостить у Беляевых. Там, судя по твоим рассказам, нужно работать в поте лица, а она от такого отвыкла. Который год на всём готовом живёт. – А если не вернётся? Если мне назло будет там сидеть? – Модест всем нутром чуял, что его новая истерика не за горами. Всё блекло, темнело, точно ясное небо перед грозой. – Я жалею о том, что сказал ей тогда. Я хочу видеть её. Я хочу быть с ней. Я хочу целовать её. Кирилл смотрел на младшего друга своими карими глазами, в которых словно разверзлась зияющая бесконечность космоса, и вспоминал щенка, которого ему однажды принёс ныне покойный отец. Животинка была абсолютно безвредной, донельзя милой и глупой. Когда зверушку запускали со двора в дом, она неслась по коридору, сметая всё на своём пути, а её мордочка при этом принимала очень озадаченное выражение. Добежав до конца коридора, щенок останавливался в недоумении и принимался жалобно скулить, потому что не знал, что ему делать дальше. Так и Модест вбежал во взрослую жизнь: резко, нерассудительно и будучи совершенно к этому не готовым. Он не злой, не негодяй, а просто как мальчишка. Какие там жёны и дети, ему бы книжку о пиратах, воздушного змея и коробку конфет! – А может, ты ошибаешься? – доброжелательно спросил Кирилл. Губы Модеста тем временем начали дрожать, а глаза сузились и влажно заблестели. – Ну что ты сразу плачешь? Давай спокойно поговорим? – Плачу, потому что Алёны нет! Если бы она осталась со мной, мне было бы хорошо! – Да она и так была рядом с тобой неотступно! Но я не замечал, чтобы ты был счастлив. – О, сидят. Попугаи-неразлучники, – в дверном проёме столовой нежданно-негаданно появился Константин Борисович. – Эх, Кирилл, а всё хотел уйти из имения! Куда ты уйдёшь, если ты – гарант душевного постоянства Модеста? Он без тебя совсем умом тронется! – Дедушка, идите куда шли, – окрысился Модест. Он не понимал, о каком душевном постоянстве могла идти речь. Он, чёрт возьми, был готов рыдать от упавшей на пол ложки, а дедушка: «гарант, гарант!» – Я к тебе шёл, алмаз души моей, – Константин подошёл к внуку и погладил его по голове. – Ты зачем вчера напился? Вернее, из-за чего? Из-за отъезда жены и дочери? – Да не мучайте его, – попросил Никольский, чувствуя нарастающую злость. Вот это нормально? Зачем Константин Борисович давил на своего крайне неуравновешенного внука? Что он от него хотел-то? – Разве не видите, что ему и так плохо? – Кирилл, я разговариваю со своим внуком, – повысил голос старший Оболенский. – Тебе не стоит вмешиваться. Ты и так не обделён его вниманием. – А впечатление, будто отчитываете лакея. – Не ссорьтесь, – попросил Модест, который уже устал от склок двух своих дражайших мужчин, пропади они пропадом. – Дедушка, давайте Вы прочтёте мне нотации чуть попозже? Я хочу сходить к Калерии, проверить, как она. – А что её проверять? Она уже не маленькая. Константину Борисовичу не нравилось поведение внучки, и он в упор не понимал мотивов Модеста. Лучше бы этот балбес уделял столько внимания своим детям и жене! Те хотя бы смогли бы это оценить, а Калерии на всё и всех было плевать! – Мы ведь одна семья. Нам нужно помогать друг другу. – Так говоришь, словно у Калерии тяжёлая жизнь! Будто ей каждый день приходится выполнять изнуряющую работу! Или будто она живёт в воспитательном доме с облупленными стенами и сквозняками из окон! Модест не стал дослушивать типично-старческий нравоучительный спич, от которого прямо-таки пахло нафталином, мазью для растирания больных коленей и плесенью, и ушёл к «неблагодарной» младшей сестре, беспокойство о которой уже изъело всю его душу. *** Калерия сидела за письменным столом, смотрела в пустую тетрадь и думала. О чём? Да о многом, но в первую очередь, о любви. К своему огромнейшему сожалению, она не застала великую любовь своих родителей, но зато застала любовь Белочки и её мужа. Дмитрий Сергеевич обожал свою супругу настолько, насколько вообще возможно обожать кого-то. Она была его светом, его смыслом, его душой. Никто из друзей и сослуживцев не смел ему перечить, и только Белочка могла всё. Любила ли Изабелла? Калерия даже сейчас была не в силах ответить на данный вопрос. Это могла знать только сама «первая красавица Москвы». Она была очень странной, закрытой, настороженно относилась ко всем и вся, а Модест однажды сказал, что «очень сомневается, что Белка по-настоящему любила кого-то, кроме отца». Но как бы там ни было, Калерия всё равно мечтала, чтобы её брак в будущем был похож на брак Дмитрия и Изабеллы. Она ни до ни после не видела, чтобы мужчина и женщина относились друг к другу с такими уважением и заботой. А получилось… Да никак не получилось! Её первая в жизни любовная история закончилась, толком и не начавшись, а второй у неё не будет. Лера знала, чувствовала, что не будет! Потому что она – однолюбка до мозга костей; такая же, как родители. Она не могла представить рядом с собой кого-то, кроме Сергея, её воротило от мыслей, что кто-то другой будет её трогать, целовать, обнимать… Нет-нет-нет, только не это! – Что у тебя с лицом? – спросил сидящий на кровати Модест, и Лера вздрогнула от неожиданности. – Чего нос повесила? – Ничего, – ответила девушка. – Всё в порядке, – хотя ни о каком порядке, конечно, речи не шло. Вот даже сейчас… Она разговаривала с братом, но мыслями была очень далеко отсюда. Бедняжка не помнила, что происходило в усадьбе неделю назад, но зато в деталях помнила, какого цвета пуговицы были на рубашке Серёжи в тот день, когда он впервые приехал в Петербург, и как ярко горел на небе Сириус в созвездии Большого пса в ту ночь, когда его руки совершили первое нежное путешествие по её телу. – Не ври, Калерия. Я всё вижу. Проблемы с учёбой? Или дедушка чем-то обидел? – Я недавно написала Серёже, – призналась Лера. – Правда? Да неужели! Сообщила, что беременна? – Нет, я не написала о беременности прямым текстом, – девушка принялась чертить в тетради бессмысленные каракули. – Просто намекнула: мол, плохо себя чувствую, слабость, тошнота... Я думаю, он сам всё поймёт. – Сестричка, мне сейчас очень хочется влепить тебе затрещину, – постановил Модест. – Всё и так плохо, а ты словно целенаправленно делаешь ещё хуже! Какие могут быть намёки, когда речь идёт о таком важном известии? Чего размазывать-то, как кашу по стенке? От тебя требовалась самая малость – написать одну строчку: «Я беременна. От тебя». Всё! Мужчины вообще намёки не воспринимают! Ну и что он ответил? – В том-то и дело, что ничего! Молчит, как рыба, – Калерия громко и надрывно всхлипнула. – Я не понимаю, как он так может! Почему? За что? Ведь я совсем недавно пила чай из его кружки, он обнимал меня со спины и держал за руки, как совсем свою, а я утыкалась лицом в его шею и пачкала помадой его щёки, а сейчас у него нет даже желания черкнуть мне пару строчек! Чем я так его обидела или разозлила? – Тут что-то нечисто, – прокомментировал Модест. На своём веку он встречал достаточно негодяев, бабников и изменщиков, и хорошо изучил их повадки. Но Сергей производил впечатление совсем другого человека. Этот мужчина какой угодно – чудаковатый, сложный, излишне замкнутый, – но не подлый. Если бы Модест увидел в его повадках хоть что-то подозрительное, он бы не подпустил к нему свою любимую сестру. Но Сергей даже смотрел на Калерию с особым трепетом. Модест знал этот взгляд – точно так же давным-давно их папа смотрел на маму. Нет, в данной истории точно был кто-то, кто мешал этой паре быть вместе! Но кто? – К слову, помнишь Марину? – между тем задала совсем уж неожиданный вопрос Калерия. – Твою подругу из гимназии? Да, припоминаю. А что? – Её мама запретила нам общаться, – девушка подняла взгляд к потолку, надеясь, что это поможет слезам не выкатиться из глаз, и закрыла рот ладонью, из-за чего все её дальнейшие слова доносились до брата как из деревянной бочки. – Около недели назад мы с Мариной сидели на скамейке, мне внезапно стало плохо, тошнота подкатила к горлу, и… В общем, меня вырвало прямо на землю, – рассказчица стыдливо сгорбилась и утёрла нос. – А тут как раз пришла мама Марины. Возможно, она догадалась об истинных причинах моего дурного самочувствия. А возможно, просто решила, что её дочери не нужна такая некультурная подружка. Ведь девушкам нашего круга даже икать и чихать на людях не положено. Да это и неважно. Главное, что я потеряла свою единственную подругу. – Калерия, я… – Модест крепко зажмурился. Ранее ему неоднократно приходилось общаться с беременными женщинами – начиная от мамы и жены, и заканчивая невестами своих приятелей, но только для Калерии беременность стала настоящим испытанием. Мало того, что процесс очень ударил по её самочувствию – ни маму, ни Веру, ни Алёну настолько сильно не тошнило, не мутило и не клонило в сон, ещё и обстоятельства сложились так, что со стороны она выглядела гулящей девчонкой без царя в голове. – Мне очень жаль. Знаешь, если ты дорога Марине, она продолжит с тобой общаться, даже несмотря на запрет матери. А если нет, то тебе стоит задуматься о поиске новой подруги. – Новой подруги? – с горьким удивлением переспросила сестра. – Да кому я нужна, прокажённая и опозоренная? Если в гимназии слухи поползут, я вообще на весь Петербург ославлюсь! И только ленивый в мою сторону не плюнет! Как же! Интеллигентная барышня, внучка Константина Оболенского, а нагуляла, принесла в подоле! – в её голове пронеслись слова Марии: «За такое ведь и забор дёгтем измазать могут. Что люди-то скажут? Будут недоумевать, откуда в доме Оболенских чужой младенец появился». – За что мне это, Модест? Чем я заслужила такое одиночество, такую боль? Если бы я знала, что мне за свою любовь так дорого расплачиваться придётся! Я ведь до сих пор его люблю Серёжу. Другая бы девушка на моём месте проклинала его, ругала последними словами, а во мне нет ни капли злости. Представляешь? Только любовь и желание, чтобы у него всё было хорошо. Модест молча подошёл к сестре и успокаивающе обнял её за плечи. Если в ней, благородной, доброй и беззаветно влюблённой, не было злости по отношению к Сергею, то в нём она закипала, как раскалённая лава. А если он, идиот, ошибся в Измайлове? Если тот оказался не таким уж порядочным? Не только соблазнил невинную юную девушку, но и после не захотел брать на себя никаких обязательств. – Всё наладится, сестрёнка, – сказал Модест. – Я никому не позволю тебя обидеть. *** Следующим вечером Мария зашла к Модесту, чтобы предложить ему поиграть в шашки, но застала своего бывшего неприятеля за укладыванием вещей в дорожную сумку. – А куда Вы собираетесь, если не секрет? – поинтересовалась девушка. – Мне нужно ненадолго съездить в Москву, – ответил Модест, очень боясь, что после девчонка уточнит, что именно ему там понадобилось. А он ещё не придумал достойную легенду. – А я думала, к жене, – с неким облегчением протянула Маша. Она ещё не понимала всех своих чувств к Модесту, но одно знала точно – после возвращения Алёны их вечерние посиделки с чаем и шашками, долгие разговоры и оживлённые споры канут в лету, а ей этого не хотелось. – А Константин Борисович об этом знает? А Влад? – Нет, – Модест запихнул в сумку свитер и в упор посмотрел на Машу. – И ты им ничего не говори, хорошо? Я оставлю дедушке записку. Этого хватит. – Хорошо, – пожала плечами Мария, а про себя подумала: «Что за ерунда? Зачем делать из поездки в свой родной город тайну за семью печатями?» – И надолго Вы? – вслух уточнила она. – Хотите, я с Вами поеду? В компании всё-таки повеселее. – Не выдумывай, – с неожиданной злостью огрызнулся светловолосый красавец. Конечно же, он не собирался ни в какую Москву. Он собирался к Сергею Измайлову. Модест знал, что Калерия не одобрила бы его решения, но раз она сама посвятила его в свою тайну, он не мог продолжать молча наблюдать за её страданиями и ждать, пока всё образуется само собой. Не образуется. Наоборот, в дальнейшем всё будет ещё хуже. Калерии станет сложнее скрывать беременность, дедушка начнёт задавать ей ещё больше вопросов, а уж когда родится бастард, бедную Леру вовсе сожрут с потрохами. Модест уже потерял старшую сестру, а если ещё и младшая не выдержит общественного порицания и наложит на себя руки, он тоже на этом свете надолго не задержится. – Я буду скучать, – прошептала Маша, и её скулы разрезали лучики улыбки. – Угу, – равнодушно качнул головой Альберт. В данный момент девчонка не представляла для него интереса. У него были дела посерьёзнее. – «Я в лепёшку расшибусь, но вернусь сюда только с Сергеем! – подумал он. – Я заставлю его взять на себя ответственность за Калерию и ребёнка, нравится ему это или нет!» *** – Здравствуйте. Мне нужен Сергей Измайлов. Модест смотрел вокруг: прекрасное и непредсказуемое море с лёгкими волнами, переливающимися блёстками под лучами летнего солнца, камешки самых разнообразных форм и расцветок на берегу, белые чайки, иногда опускающиеся очень близко к воде в поисках добычи… И какой-то крепкий мужчина в повидавшем жизнь кафтане, глядящий на него, незваного визитёра, снизу вверх, с немыми вопросами в глазах: «Ты кто такой? И зачем приехал?» – А нет его, голубчик, – извиняющимся тоном ответил незнакомец. Он никогда прежде не видел в здешних краях таких гостей. Если здесь кто-то и появлялся, то только плотные, статные и выносливые мужчины, отлично разбирающиеся во всяческих механизмах и не боящиеся суровых погодных условий. А этот – мама дорогая, словно из фарфора сделан! Только вот фарфоровые фигурки неживые, а визитёр смотрел на него вполне живо и осмысленно, заложив руки за спину и слегка подрагивая от холода. И одежда на нём была явно дорогая, из тончайшей ткани, какой здесь никто не видывал. – А где же он? – уточнил Модест и посмотрел куда-то за горизонт. – А уехал он, голубчик. В груди у гостя всё замерло и оборвалось. Этого не могло быть… Не могло… – Куда уехал? – спросил он, пока не теряя последней надежды на удачный исход событий. – Да пёс его знает. Какое-то срочное дело у него появилось. Меня, вон, выдернули сюда, его заменить. Полнейшая безалаберность! Зачем, спрашивается, связывать свою жизнь с такой серьёзной деятельностью, если не готов ей всецело отдаться? Подожди, голубчик, я тебе стул принесу. Ты же от усталости еле на ногах стоишь. Модеста и впрямь пошатывало, но только не от усталости, а от осознания безысходности ситуации, в которой оказалась его сестра, а значит, и он. Что же получалось? Сергей сбежал? Испугался последнего письма Калерии? Почуял неладное? – Неужели он Вам совсем ничего не рассказал? – жалобно пролепетал гость. – Даже не намекнул, что за дело? Пожалуйста, не молчите, мне важно узнать хоть что-нибудь! – Я уже сказал всё, что знаю, – мужчина задумчиво почесал свою рыжеватую бороду. – Да и разве у Сергея выведаешь что-нибудь? Он ведь немногословный, себе на уме. – Себе на уме, – повторил Модест и поднёс ладонь ко лбу. – Это уж точно! И самое мерзкое заключалось в том, что это он, чёрт возьми, буквально свёл Калерию и Сергея! Он услаждал слух сестры речами о том, что нужно прислушиваться к своему сердцу и следовать за «тем человеком, который тебе душу греет не так, как остальные», он пререкался с дедушкой и уговаривал его отпустить Калерию на море, он радовался, как идиот, когда сестра вернулась обратно с блаженной улыбкой на лице и с кольцом на пальце… Это из-за него Калерия сейчас страдала, из-за него на неё совсем скоро все будут тыкать пальцами и обсмеивать! Да, можно сказать, что Калерия сама поступила опрометчиво, слишком быстро доверившись Измайлову, вот только она – юная девочка, у которой голова забита первыми любовными чувствами, а в довесок ещё французскими романами, где «всё так красиво описано, что умереть можно!» С неё взятки гладки. А он – взрослый мужчина. Чем он думал? Зачем засунул сюда свой нос? – Как зовут-то тебя, парень? – полюбопытствовал собеседник. – Модест. – Ишь ты! Красивое имя. А меня Виктором величают. Может, травяного чаю выпьешь? С печеньем? Или побрезгуешь? – Не побрезгую, – пробормотал Модест, медленно оседая на прохладный песок. – Давайте. – Ты что-то прямо сам не свой. Что у тебя за дело-то к Сергею было? Может, я чем смогу помочь, подсказать? – Виктор с жалостью глядел на своего нового знакомого. – Боюсь, тут уже ничем не поможешь, – незваный гость достал из кармана пачку папирос. Его серые глаза смотрели так грустно, словно были готовы с секунды на секунду наполниться слезами. – А у Вас совсем-совсем нет предположений, куда он мог уехать? К кому? – Я человек простой, строить догадки и решать головоломки не люблю, – пожал плечами Виктор, но через полминуты хмыкнул: – Может, к бабе своей. – К бабе? Разве она у него есть... С каждым новым словом Виктора Модесту становилось всё тяжелее. Он понятия не имел, что сказать Калерии после своего возвращения домой, и что, в целом, делать дальше. Где искать этого проходимца, и нужно ли искать, у кого просить помощи, как защитить сестру… Он закурил, свободной рукой вцепился в волосы и, глядя вверх, стал пускать в небо одно ароматное облачко за другим. – На его прикроватной тумбочке лежит женская заколка для волос, – сказал Виктор. – Так что, скорее всего, есть. Модест хотел попросить Виктора показать ему заколку, но быстро передумал. Во-вторых, он всё равно не сможет понять, принадлежало ли украшение Калерии, а во-вторых, это уже подозрительно. Как бы Виктор чего дурного не подумал. – Да, не этому его Дмитрий Сергеевич учил, – с горечью постановил молодой дворянин. – Ох, не этому! Был бы жив, такую бы тряску ему задал! – О чём Вы? – Ни о чём. Давайте выпьем чаю, да я поеду обратно. Мне здесь отныне ловить нечего. *** Приехав обратно в петербургскую усадьбу, Модест наскоро привёл себя в порядок и сразу пошёл к сестре. Даже не стал обнимать сына, Кирилла и дедушку. У последнего, конечно, была куча вопросов к любимому внуку, но Модесту пока было не до этого. Он уже знал, что вечером расскажет попечителю легенду о том, что ездил в Москву на свадьбу приятеля и очень хорошо отдохнул, а пока ему хотелось поговорить именно с Калерией. И на этот раз он не собирался церемониться. Он расскажет всё как на духу. И пусть эта маленькая дурёха хоть волосы на себе рвёт, хоть плачет. Хватит! Он и так слишком долго был лояльным. Зайдя в комнату сестры, Модест обнаружил ту мирно спящей на своей кровати в окружении груды одеял и подушек. На миг он даже задумался, стоит ли её будить, но после нарочно громко откашлялся. Нет уж! Потом выспится! – Модест? – Лера приподнялась на цветастых подушках и рассеянно потёрла глаза. – Фух, напугал. А почему ты не постучался? – Спишь? Ну правильно! Умница, на попе пуговица! Брат по морям ездит, позорится, болячки зарабатывает, а ты спишь! – По морям? Но ты же говорил, что ездил в Москву, – но логическая цепочка в голове у Калерии выстроилась довольно быстро. – Подожди, ты видел Серёжу?! – Проморгала ты своего Серёжу, – Модест снова достал папиросу и закурил. – Сбежал он. – В смысле? – Калерия больше не могла держать тело в положении полулёжа, ибо им в один момент овладела немыслимая слабость. Рухнув на подушки, она открыла рот и подняла глаза к потолку, как рыба на суше. – Как? Что ты говоришь? – Что есть, то и говорю. Нет его там. И неизвестно, когда он вернётся, и вернётся ли вообще. Лера неистово замотала головой, а потом заелозила на постели, запуталась в одеяле и сползла на пол. Во рту почувствовался горький привкус, тело задрожало как от озноба, а в глазах защипало. – Только на начинай снова, хорошо? – попросил Модест. – Слезами горю не поможешь. Раньше надо было думать. И пореже сюсюкать, почаще характер показывать. А то только и слышалось: «ой, Серёжа то, Серёжа сё!» Да Серёжа твой – говно. – Модест, зачем ты так? – пролепетала Лера, не зная, заплакать ей или посмеяться. – Да что Модест?! Что Модест-то?! Я далеко не идеальный муж и отец, но я хотя бы женился на матери своих детей! И если мой Влад в будущем, не дай бог, кого-нибудь вот так обесчестит, я ему сразу глаза на задницу натяну. – Что мы теперь будем делать? Модест бережно погладил сестру по плечу. Та напряжённо следила за каждым его движением, а когда подняла глаза и увидела небывалую злость и решительность в чужом взгляде, вздрогнула. – У тебя есть адрес родителей твоего героя-любовника? – Нет. – Ну ты же хорошо знаешь Москву. Хотя бы примерно помнишь, где они живут? На какой улице? – А зачем тебе? – Как «зачем»? Съезжу к ним, поговорю. – Да о чём тут уже разговаривать? – Калерии с каждой секундой становилось всё сложнее. Из одной проблемы вырастала другая, а она словно наблюдала за этим со стороны и, не в силах что-либо предпринять, лишь тихо ужасалась. – А ты считаешь, что не о чем? – Модест даже не заметил, как папироса почти полностью сгорела и уже обжигала его пальцы. – Я их обрадую, сообщу, что у них скоро появится внук или внучка. Если их сынок сбежал, пусть они помогают. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Или, по-твоему, только мы с дедушкой должны тянуть эту лямку? – Нет, я не помню ни адреса, ни улицы. Знаешь, меня это даже радует, потому что я категорически не хочу, чтобы ты туда ехал. – Калерия, я смотрю, ты ничего не хочешь! – Модест бросил окурок в стоящую рядом пустую кружку и упёр руки в бока. – Ни письма писать, ни о помощи просить! Всё тебе стыдно и неудобно. Зато спать чёрт знает с кем было очень удобно! Так ещё и мне мешаешь во всём разобраться. Лучше бы радовалась, что у тебя есть защитник, готовый непонятно куда ехать и непонятно с кем разговаривать, чтобы прикрыть твой позор! Лера промолчала и крепко обняла брата. Она считала, что он впадал в крайности, но всё равно не жалела, что доверила свой секрет именно ему. – Но есть один способ решить проблему радикально. Раз и навсегда, – уже тише сказал Модест, ответив на её объятия. – Я не буду избавляться от ребёнка. – Да я не об этом. Замуж тебе нужно. – Что? – Лера вмиг отстранилась от родственника и уставилась на него широко распахнутыми от страха глазами. – Но я не хочу! – Я уже понял, что ты ничего не хочешь и ничего не решаешь. Поэтому решать буду я. На правах твоего старшего брата и первого человека, которого ты впутала в свою вакханалию. Боль, немного отступившая во время разговора, начала атаку на беззащитную Калерию с новой силой: сжигала изнутри, разрывала внутренности, вынуждала скулить и плакать. Девушка попыталась успокоиться, но ей стало только хуже. Обхватив себя за плечи, она начала покачиваться взад-вперёд. – Сестрёнка, я тебя очень прошу, не надо истерить, – предостерёг Модест. – Это вредно и для тебя, и для твоего будущего ребёнка. Я не желаю тебя зла, моя хорошая. Я – твой друг, я на твоей стороне и действую только в твоих интересах. Хочешь, расскажу один маленький секрет? – Не надо мне никаких секретов. – Брак Беллы с Дмитрием Сергеевичем был заключен с моей подачи. – Как? – не поверила Лера. – Но ведь когда они поженились, ты был ещё подростком. – Да, но это не помешало мне поговорить с Дмитрием Сергеевичем и объяснить ему, что так будет лучше для всех. У меня всегда язык был подвешен, прямо как у папы. Дмитрий Сергеевич меня послушал, всё обдумал и решился. А то бы до старости ходил вокруг да около. И что? Скажешь, что Белла жалела о том, что приняла его предложение? Или что она была несчастлива в браке? Калерия повела плечом. Конечно, вряд ли по-настоящему счастливая женщина пустит себе пулю в сердце и вряд ли какой-либо мужчина будет доволен постоянными истериками своей избранницы, но ни Дмитрия, ни Изабеллы уже не было в живых, и обсуждать их брак в таком ключе – некорректно во всех отношениях. – Да она жила как у Христа за пазухой, – тем временем продолжил Модест. – Ей вся Москва завидовала! И всё благодаря мне! – Но я даже не представляю… – девушка не договорила, так как подавилась своими же слезами и зашлась в кашле. – Я люблю Серёжу. – Опять двадцать пять! Тебе теперь должно быть не до любви! Ты понимаешь, что дальше будет ещё сложнее? Если над тобой уже сгущаются тучи, представь, что начнётся, когда беременность станет заметна невооруженным глазом! Да от тебя все разом отвернутся, как мы потом тебе жениха будем искать? Калерия, я ещё раз повторяю, шутки кончились. У нас на счету каждая минута. Пока у тебя ещё есть шанс обмануть потенциального мужа, сказав, что ребёнок от него. Но очень скоро такого шанса не будет. – Мужчины, по-твоему, дураки? – Калерия с трудом воспринимала слова брата. От мысли о том, что ей нужно будет пойти на столь серьёзный обман, а после носить его в себе всю оставшуюся жизнь, ей стало физически нехорошо. А если её муж окажется хорошим человеком? Как она станет смотреть ему в глаза? А если ребёнок будет очень похож на Сергея? А если что-то где-то всплывёт… Боже, какие это дебри! Нет-нет, немыслимо! – Ну, искать тебе чересчур умного, взрослого и опытного я не буду, а твои ровесники в сроках беременности ничего не понимают. Если что, скажешь, что ребёнок родился немного раньше положенного времени. – Это всё равно раскроется, – отрезала Лера, почти не сомневаясь в своих словах. – С чего ради? Я, что ли, пойду языком трепать? Да ни в жизнь! Калерия, казалось, истратила все аргументы. Но, подумав пять минут, прибегла к самому последнему и главному: – Я ведь порченая. Таким выходить замуж не полагается. Но Модест остался невозмутим: – Ой, не переживай! Придумаем что-нибудь. Например, скажем, что тебя в тёмном переулке год назад изнасиловали. Ты уже оправилась и стараешься не вспоминать об этом, а преступника до сих пор не нашли. – Модест, опомнись! Что ты несёшь! Я никогда это не скажу, понял?! Никогда! Это за гранью добра и зла. За такое грязное вранье нас точно настигнет кара небесная, – обычно Лера не верила ни в бога, ни в закон бумеранга, но сейчас нутром чуяла, что всё это бесследно не пройдёт. Нель-зя так поступать! Нель-зя плести такие интриги! Не по-людски это! – Нет, нет и ещё раз нет! Я не настолько пропащая! Модест промолчал, но мысленно сделал для себя некоторые выводы. *** Сергей лежал на диване, смотрел в потолок красными от усталости и недосыпа глазами, и грыз яблоко. В десяти метрах от него за столом сидел Лавров. Последний то и дело глядел в сторону своего товарища с неподдельной жалостью. – Серёж, ну хватит мучиться, – сказал Анатолий, когда молчание стало слишком давящим. – Всё с твоей суженой в порядке! А не пишет, скорее всего, потому что дедушка запрещает. А может, с доставкой что-то мудрит, не нарочно отправляет туда, не знаю куда. Она ведь ранее не вела длительных переписок. – Твои бы слова да богу в уши, – прокомментировал его предположения Измайлов. – А может, и намеренно молчит, чтобы поддержать интригу и заставить тебя поволноваться. Моя жена в самом начале нашего романа такое провернула. Мы с ней сходили на пару свиданий, а потом условились по выходным передавать друг другу записки. Так вот, я ей написал в первый же выходной, как и обещал, а она молчала! Я не выдержал и сам к ней поехал. После спросил, в чём было дело, а она ответила, что нарочно так поступила: хотела, чтобы я посильнее заскучал и побыстрее сам объявился. – Глупость какая-то, – постановил Сергей. – Для нас с тобой – да, глупость. А для женщин – нет. Они мыслят по-иному, Серёж. Им иногда в головы такое взбредает, что хоть стой, хоть падай! Измайлов пожал плечами. Он не мог ни подтвердить, ни опровергнуть слова приятеля, потому что очень плохо знал женский род. – Я всё равно хочу узнать, как там Лера. Но не представляю, как это сделать. – А у тебя есть хорошие знакомые в Петербурге? Может, попросить кого-нибудь из них наведаться в имение Оболенских, всё узнать, а потом отчитаться тебе в письме? – У меня в столице никого нет. – Что же ты такой не социализированный! – в сердцах вздохнул Анатолий, но через полминуты его осенило: – Слушай, а помнишь Александра Черкалина? – Конечно, помню, – кивнул Сергей. – Мы служили вместе. Он, как и мы с тобой, был учеником Дмитрия Сергеевича. – Он же из нашего корпуса год назад перевёлся. Теперь в Петербурге служит, – Анатолий широко улыбнулся. Он был в восторге от своей идеи. – И у меня в записной книжке есть его новый адрес. Понимаешь, к чему я веду? Измайлов приподнялся на диване и внимательно посмотрел на собеседника. Но вспыхнувшую в его глазах надежду тут же потушил здравый смысл. – Нет, Толь. Во-первых, он, скорее всего, не согласится. А во-вторых, даже если согласится, всё равно вряд ли попадёт на территорию имения Оболенских. Там повсюду ограждения и охрана. Меня пропустили только потому, что я сказал, что был знаком с Изабеллой Владиславовной и её мужем, и в доказательство привёл несколько фактов из их биографий. – Так ты напишешь Черкалину эти самые факты, и он тоже их перескажет. Дело нехитрое. Да и что с Черкалина упадёт, если он поможет своему старому другу? Я бы на его месте согласился. Мне было бы даже интересно. Это же как небольшое приключение. – Зачем ты со мной цацкаешься? – спросил Измайлов, скептично выгнув бровь. – Меня это удивляет, потому что раньше я не замечал за тобой ничего подобного. Или ты так высказываешь мне благодарность за то, что я согласился тебе помочь? – Нет, – Анатолий рассмеялся и покачал головой. – Если честно, я всегда хотел с тобой дружить. Ещё с первого года службы. Но не знал, как к тебе подойти. Ты был очень ершистым и не видел рядом с собой никаких товарищей, кроме Дмитрия Сергеевича. Вы даже по коридору всегда ходили так, словно были приклеены друг к другу. – Я плохой друг, Толь. Что тогда, что сейчас, – ответил Сергей. – Но мне приятно знать, что ты считал иначе. А за советы спасибо. Дай, пожалуйста, адрес Черкалина. Я прямо сейчас ему напишу. Если не согласится, ничего страшного, я его пойму. Попытка не пытка, правда ведь? – он, очевидно, не был до конца уверен в правильности своего решения и хотел получить очередную порцию поддержки. – Я тебе об этом и толкую, – согласился Лавров. – Подай мне, пожалуйста, сумку. Там моя записная книжка. *** Калерия пыталась уснуть, но ничего не получалось. В её голове крутились ужасные мысли. Она страдала от истощения и безостановочно переживала за Сергея. Как он там? Куда уехал? К кому? И, главное, почему? Неужели Модест оказался прав, и он сбежал, когда получил её последнее письмо? Но это слишком непорядочно для такого человека, как Серёжа. Он служил закону, спасал людей, был самым верным учеником Дмитрия Сергеевича, прочитал множество книг… Разве мог он её бросить, как трусливый подросток из неблагополучной семьи? Хотя чем чёрт не шутит! Никогда нельзя стопроцентно отвечать за другого человека и знать, что у того в голове. Серёжа и после их первой близости повёл себя странновато: сразу отправил её домой вместо того, чтобы, наоборот, попросить остаться с ним. Лера заснула через час, а проснулась от звуков шагов и знакомого голоса. Воздух наполнился ароматом дорогих духов. Калерия с ужасом поняла, что в комнату зашёл тот, кого она хотела бы видеть в последнюю очередь, – дедушка. – Внучка, ты снова плачешь? – Константин Борисович по-хозяйски распахнул шторы, и комнату залил солнечный свет, от которого Калерии сразу захотелось спрятаться под одеяло. – Нет, дедушка, – ответила она, сонно потерев глаза. – Не ври. Посмотри на меня. Лера подняла на дедушку свой поникший взгляд. Наверное, сейчас был очень удачный момент для того, чтобы раскрыть ему свою тайну, но только она уже не желала это делать. – Калерия, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно, как со взрослой девушкой. У тебя есть на это время? Или мне зайти попозже? – Говорите, – пискнула бедняжка. – С тех пор, как ты побывала на море, ты сделалась сама на своя, – Константин сел рядом с внучкой и взял её за руку. – Грустишь, ничем не интересуешься, почти не ешь. Всё дело в любовных чувствах? Калерия очень хотела сказать: «Нет, я не знаю, о чём Вы говорите!», но… Не смогла. Скорее всего, причина была в том, что за минувшие недели она и так завралась дальше некуда, и сейчас всё её существо противилось новой лжи. – Да. Я люблю Серёжу, – сказала она, открыв попечителю малую часть правды. – Всегда любила. Сколько себя помню. Ещё с раннего детства. – А он тебя? – задал новый вопрос дедушка. Хотя прекрасно знал на него ответ. Весь его шкаф был под завязку забит письмами с признаниями! – Не знаю, – ответила Лера. Теперь она ни в чём не была уверена. – Калерия, ты не по годам умная девочка, – дедушка взял на себя роль друга, стал мягким и ласковым, и внучке сделалось немного легче. Обычно он не проявлял к ней таких чувств и только Модеста превозносил паче Христа. – Тебе полагается думать головой, а не сердцем. Что особенного в этом твоём Серёже? Что он сможет тебе дать? Какое будущее будет ждать тебя рядом с ним? Ты хоть раз об этом задумывалась? Лера тяжело вздохнула. Нет, не задумывалась. Для неё всё было слишком очевидно. Серёжа весь – особенный: от макушки до пяток. Его тело, его взгляд, его мысли, его слова – всё неземное, необыкновенное, недостижимое для большинства обывателей. И самое главное и ценное, что он мог ей дать, – это себя и свою любовь. – Внучка, я всегда возлагал на тебя очень большие надежды. Изабелла, царство ей небесное, была слишком угрюмой, хамоватой, необщительной и зацикленной на своём творчестве. Модест, напротив, чрезмерно вспыльчивый, разнузданный, да ещё и любитель выпить. А вот ты – золотая середина. Ты в меру общительна и дружелюбна, любишь мир и людей, всегда со всеми вежлива, не имеешь странных увлечений и вредных привычек. Одним словом – отличная невеста для достойного молодого господина голубых кровей. Твоя сестра едва не осталась старой девой, что при её характере было совсем неудивительно, а вот тебя уже сейчас готовы взять в жёны. Я тебе не говорил, потому что замечал расположение твоего духа, не хотел всё усугублять, но мне почти каждый день пишут претенденты на твою руку и сердце. – Я не хочу, – воспротивилась Калерия, которую начинало мутить от одной мысли о чужих взглядах и прикосновениях. – Я люблю Серёжу. – Заладила! Что ни слово, то Серёжа! Пойми, что тебе нужно подумать о своём будущем. Чувства со временем погаснут, а комфорт, статус и деньги от тебя никуда не денутся. Выйдешь за Сергея – будешь сидеть на маяке, как каторжная, в сырости и холоде, покрываться плесенью от скуки и наживать болячки. Выйдешь за человека нашего круга – будешь одеваться в золото и шелка, посещать светские мероприятия, есть осетрину и рябчиков, и всесторонне развиваться. – Во-первых, мне очень понравилось море и то, как там устроена жизнь, – Лера почувствовала, как у неё мало-помалу прорезался голос. – Во-вторых, Сергей сможет сменить род деятельности. А в-третьих, дедушка, мне очень противно, что Вы говорите обо мне как о какой-то пустышке! Как о кукле для украшения статусного жениха! Я не такая! – Моя хорошая, в какой-то степени твоё будущее красивой куклы было определено ещё в младенчестве, – Константин не разозлился на грубость внучки, даже наоборот, заключил её в крепкие объятия. – Ты родилась в семье потомственных аристократов. Для женщин твоего круга с давних времён первостепенными задачами были хороший внешний вид и укрепление могучих династий наследниками. Сейчас, конечно, эти понятия волей-неволей размылись. Изабелла, вон, при муже надевала отцовские свитера и не родила ни одного ребёнка. – Пожалуйста, оставьте в покое Белочку, – тихо, но твёрдо попросила Калерия. – Она была странной, но совершенно прекраснейшей девушкой. – Да, конечно… – стушевался дедушка. – Но сейчас речь идёт не о Белочке, а о тебе. Допустим, Сергей оставит маяк, и что дальше? Пойдёт пасти коров? Или мастерить деревянные табуретки? Что смеяться-то, Калерия? Ну недостоин он тебя! Понимаешь? Не достоин! Раздолбай какой-то! Из полиции ушёл, потом несколько лет непонятно где скитался, а как ты подросла, сразу объявился! Вот молодец! На всё готовое! Почему-то ровню себе не выбрал, на юную, образованную и красивую дворянку позарился! Я для него, что ли, тебя растил, столько сил и денег вкладывал? Чтобы он притащился сюда, увёл тебя из семьи и поселил у чёрта на куличках, хотя сам из себя ничего не представляет?! Уверенность и злость петербургского господина крепли с каждым произнесённым словом. Он уже ни на толику не сомневался, что правда именно на его стороне. Да, малолетние романтичные натуры сказали бы, что он разрушал огромную любовь двух хороших людей, но зато те, кто постарше и поумнее, его бы точно поняли. Какой нормальный дедушка пожелает подобной судьбы своей внучке? – Не бывать этому! – в очередной раз отрезал Константин. – Только через мой труп! Мало мне того, что старшая внучка чуть не осталась старой девой, а внук женился на необразованной крестьянке без роду и племени, так ещё и ты хочешь свою жизнь под откос пустить! – Но я… – Лера едва удержала очередное рвущее с языка «люблю». Никому её любовь не интересна: ни брату, ни дедушке, ни самому Сергею. – Ладно, дедушка. Я помню всё хорошее, что Вы сделали для меня, а также для Беллы, Модеста и наших родителей, и поэтому не посмею огорчить Вас своим неповиновением. Константин Борисович не умел безошибочно определять эмоции внучки и не понял, лгали ли в этот момент её красивые серо-зелёные глаза. Да и не хотел забивать себе голову. Главное – она наконец-то произнесла нужные ему слова. – Попробуй принять свой будущий брак с влиятельным дворянином как должное, – напоследок посоветовал Константин. – Я на протяжении долгих лет окружаю тебя разного рода благами. Я желаю тебе только самого лучшего. А от тебя я требую одного – не подведи меня. Да, пока тебе кажется, что кроме Сергея тебя не интересует ни один мужчина на свете, но, поверь, это только потому, что ты не видела других. Когда в имение начнут приходить твои потенциальные женихи, попробуй к ним присмотреться, подружиться. Молодые аристократы часто кажутся холодными и напыщенными, но это лишь на первый взгляд. А вне общественности, без посторонних глаз, они добрые и заботливые. Взгляни на нашего Модеста – весь такой выхоленный, чванливый, дерзкий, но зато с женой и детьми он мягкий и отзывчивый. С этими словами Константин Борисович вышел из спальни внучки и, преисполненный злости и разочарования, обрушился на всех, кто попался ему под руку. Досталось и кухарке за неубранную со стола луковую шелуху, и девке Насте за брошенный на кресло платок, и даже Маше за «слишком громкое» цоканье каблуками по полу. А уж когда господин зашёл в комнату Кирилла, тот сразу отложил свои дела и сел на стул, сложив руки на колени, как примерный ученик. Никольский точно знал, что не сделал ничего плохого, но был уверен, что тоже попадёт под раздачу. Так и случилось. – Кирилл, что это за статуэтка полуобнажённой женщины у тебя на столе? – поинтересовался хозяин имения. – У нас тут вертеп срамоты? – Это подарок от Артамонова. – Скажи ему, чтобы впредь он делал такие подарки кому-нибудь другому. А в моём доме подобной вульгарщины быть не должно. Погоди, на тебе что, мои штаны? Кирилл, я ведь просил, чтобы ты не брал мои вещи без спроса! – Константин Борисович, – Кирилл попытался мягким тоном предотвратить новый срыв своего старого друга, – Вы сами вчера разрешили мне надеть эти штаны. Не помните? – Не помню, – отсёк пожилой аристократ. – А если не помню – значит, не было! Немедленно снимай! А то ишь ты, распустился! Можно подумать, у тебя своей одежды мало! Четыре шкафа забил своим барахлом, там одних рубашек столько, что на всех мужчин в имении бы хватило! Зачем тебе всё это нужно на старости лет? Ладно, когда тебе было двадцать лет, я и слова против не говорил. Но сейчас-то! Или ты хочешь, чтобы тебя похоронили не в гробу, а в одном из твоих шкафов со всеми тряпками? Никольский уронил голову на стол и утробно захохотал. – А что смешного?! – распалялся господин. – Ты два года назад купил себе бордовый полуфрак в комплекте с белой сорочкой. И сколько раз ты надел это великолепие? Один! – Я просто понял, что это не совсем мой стиль. – А где были твои глаза, когда ты выбирал этот наряд? На затылке? Ей-богу, я два года ложусь спать – и вспоминаю твой полуфрак! Сам бы носил, да он мне маловат, а расшивать жалко. – Что Вы сегодня как с цепи сорванный? – уже напрямую поинтересовался Кирилл. – Случилось что-то? Модест опять чудит? – Нет, – злость вдруг осыпалась с лица дворянина, как штукатурка от удара наковальней, а её место заняла растерянность. – На этот раз дело в Калерии. Понимаешь, Кирилл, эта афера с письмами… Я зашёл слишком далеко. Кирилл уныло качнул головой. Что он мог сказать? Что с самого начала предупреждал господина и не хотел в этом участвовать? А какой смысл? Как это поможет? – Я планировал подержать их у себя всего пару-тройку дней, пока буду взвешивать все «за» и «против» союза Сергея и Калерии, а потом отдать внучке. Но день шёл за днём, неделя за неделей… Я не заметил, как мой шкафчик оказался до отказа набит конвертами; вчера открыл дверцу, а они мне на голову посыпались. Я даже испугался. Словно нехороший знак свыше. – Знаете что, Константин Борисович? – вздохнул Кирилл, и лицо его приняло умоляющее и грустное выражение, словно он собирался выпросить у покровителя дорогой подарок к своему дню рождения. – Отдайте письма адресатке. – Да ты что?! – воскликнул Константин и уставился на собеседника с таким неподдельным изумлением, словно у того на голове выросли рога. – Как ты себе это представляешь? Что я скажу Калерии? Как оправдаюсь? Да она меня возненавидит! – Вы чудак человек! Калерия – чуткая, спокойная и добросердечная девушка. Она Вас очень любит и не станет долго таить на Вас злобу. Выложите ей всё как на духу, раскайтесь. Вот увидите, она Вас сразу простит. – Нет, Кирюша. К сожалению или к счастью, шанс на мирное урегулирование данной ситуации уже потерян. Я не могу отступать на полпути. Либо я пойду до конца, либо проиграю. – Загадками говорите, дражайший. У нас тут, слава богу, боевые действия не разворачиваются, победивших и проигравших быть не может, – Никольский задумался на пару минут и резко разозлился: – А что Вы предлагаете? Как ещё поступить с письмами? Убрать их в мешок, отвезти в лес и закопать? А если Сергей лично приедет сюда? Что Вы ему тогда скажете? – Нечего ему здесь делать. Пусть выбрасывает Калерию из головы и ищет себе ровню. Я жалею, что с самого начала не послал его куда подальше. А письма… Да я их сожгу к чёртовой матери! Вот ещё, всякую пошлость хранить! Константин Борисович двинулся к дверям, но Кирилл, как бык на красную тряпку, бросился на него наперерез. – Не позволю! Вы соображаете, что хотите натворить?! Это не только скандально, а даже страшно! Это аморально и недостойно поведения знатного господина. И если бы я был глубоко верующим, я бы сказал, что это грех! Конечно, если бы на месте Кирилла был другой прислужник, тот бы сразу полетел с лестницы. Но Никольскому Константин не мог навредить всерьёз. Рука не поднималась; что тридцать лет назад, что сейчас. – Я не понимаю, почему ты так переживаешь. Всё дело в том, что Калерия – дочь Дарьи? Это играет для тебя такую большую роль? – Я не возьму в толк, почему это для Вас не играет никакой роли! Константин Борисович, Вы наблюдали за развитием отношений Дарьи и Владислава с самого начала. Вас напрямую коснулись все их взлёты и падения. Вы видели, как Дарья грустила во время разлуки с мужем, как ждала от него писем и рыдала в подушку. Более того, Вы лично её успокаивали. Все дурные и не очень мысли быстрокрылой птичкой вылетели из головы пожилого аристократа. Внутренности будто окаменели, в ушах появился гул. То, о чём говорил Кирилл, показалось ему каким-то… нереальным. Когда это было? Где? В давнем сне или в прошлой жизни? Константин помнил только то, что там он был молодым и красивым. А ещё мог прочесть четыреста страниц за полдня и поднять груз весом до семидесяти килограмм. Тогда он доставал до звёзд, а сейчас и до верхней полки в шкафу не всегда дотягивался, потому что спину ломило. – И куда подевались Ваши сочувствие, понимание, доброта и тактичность? – продолжал наседать Никольский. – Как Вы можете так поступать с их дочерью, своей внучкой, плодом огромной любви? Вы же видите, как она ждёт этих писем! – Знаешь, Кирилл, – Константин взглянул в глаза оппонента и вздрогнул: они показались ему чужими и слишком тёмными. Будто не глаза, а два котла с кипящей смолой! – Ты не имеешь права рассуждать на данную тему, потому что ничего не смыслишь в воспитании подрастающего поколения. Со своим единственным сыном ты общаешься лишь письмами, внуков у тебя нет. Так какого чёрта открываешь рот? Это равносильно тому, если бы я стал разглагольствовать о сельском хозяйстве или о работе паровозов. Я бы посмотрел на твою реакцию, если бы твоя младшая дочь или внучка, на которую ты возлагал огромные надежды, спуталась с каким-то бирюком. По-твоему, я должен молча наблюдать, как Калерия сама себе делает хуже? У Дарьи и Владислава была совершенно другая ситуация. Дарья ждала писем от своего мужа и отца своих детей. Я верил в их любовь, и в то, что они всё преодолеют. А это – лишь юношеская блажь, которую лучше уничтожить в зародыше. – Не сжигайте письма! – взмолился прислужник. – Прошу, не делайте этого! Хотя бы раз прислушайтесь к тому, кто верой и правдой служит Вам всю свою жизнь! Если они Вам мешают, лучше перепрячьте их куда-нибудь! Если хотите, я могу спрятать их у себя! Константин Борисович ничего не ответил. Ему самому не хотелось идти на столь серьёзный шаг, как уничтожение посланий. Наверное, данный вариант лучше приберечь на самый крайний случай. А ведь всю эту кашу заварил не он. Если бы не Влад, который не только принёс ему первое письмо, но и убедительно поведал, что Сергей – не самая удачная партия для Калерии, всё сложилось бы иначе. Хотя перекладывать всю ответственность на заскучавшего подростка – вообще маразм! Как же всё сложно! *** – Калерия, просыпайся. Модест осторожно погладил сестру по небрежно спутанным, пахнущим ванилью и мылом волосам. Девушка мило наморщила нос, что-то пробормотала и повернулась на другой бок, понадеявшись, что брат оставит её в покое. Но тот не собирался сдаваться. Когда он настойчиво потряс её за плечо, Лера открыла глаза и уже ничуть не мило спросила: – Что тебе нужно? – Вставай, – стоящий у кровати Модест дотянулся до стола и вдавил окурок в массивную хрустальную пепельницу, которую сестра держала в своей комнате специально для него. Заботливая. Прямо как Белочка. – Уже час дня. У тебя должен быть режим. – Да какой режим, – простонала девушка, натянув одеяло на голову. – Я ведь беременна! – И что? Калерия, беременность – это не болезнь. Она не освобождает тебя от соблюдения режима дня и от домашних дел. Например, скажи, пожалуйста, до каких пор в этой комнате будет бардак? Везде всё разбросано! Мало того, что ты сама не убираешься, так ещё и девкам запрещаешь сюда входить. – Если я сейчас встану, меня стошнит. Последний аргумент, как ни странно, подействовал. Модест не стал продолжать перебранку и решил, что вечером сам наведёт порядок в комнате сестры. Калерия, понимая, что теперь уже не уснёт, откинула одеяло и потянулась. От мысли о том, что сегодня её ждал очередной пустой день, наполненный тоской, страхами, головной болью и тошнотой, девушке захотелось заплакать. – Модест, а ты не принесёшь мне что-нибудь поесть? – смущённо попросила она. – У меня с вечера маковой росинки во рту не было. – Принесу, конечно, – ответил Модест. Он уже свыкся со своей ролью незаменимого помощника. – Что ты хочешь: щи или рыбу? – Да неважно. Для меня в последнее время всё на вкус как трава. – Может, всё-таки выйдешь в столовую? Там явно удобнее есть, чем здесь. – Я не хочу, чтобы дедушка видел моё состояние. Если он обо всём догадается… – сдавленно зашептала девушка. Брат снова погладил её по голове, – мне страшно вообразить, что тогда будет. После нашего последнего разговора я поняла, что вряд ли пойду против него. И уж точно добровольно не признаюсь в том, что уже не оправдала его надежд. Модест горько ухмыльнулся. «Не оправдала надежд»! Какое громкое, но глупое выражение! Оно имеет место быть для того, кто, например, поступил в лучший институт, но бросил учёбу на последнем курсе. Или для того, кто написал замечательный роман, но в порыве злости отправил его в камин. А от Калерии требовалось всего-навсего не ложиться под какого-то охламона до свадьбы. Увы, она даже с этим не справилась. Но говорить об этом вслух Модест не стал. Нечего пинать лежачую. – Сегодня в усадьбу должен прийти претендент на твою руку и сердце, – нехотя сообщил он. – Пожалуйста, постарайся быть с ним поприветливее. И не плачь. Слезами ты ничего не исправишь, только ещё сильнее истреплешь себе нервы. Мы оба виноваты в данной ситуации. Я – тем, что заморочил тебе голову неправильными убеждениями, а ты – сама знаешь, чем. А теперь нужно всё исправлять. Не стоит относиться к новым знакомствам как к наказанию. Поверь, это самое безобидное из всего, что тебя могло бы ожидать. *** Александр Черкалин пришёл в имение Оболенских как раз в тот момент, когда в столовой разыгрывалась очередная драматичная сцена. За столом, закутавшись в плед и поджав под себя ноги, сидел Модест. Рядом с ним стояла дородная кухарка. Щёки женщины пылали стыдливым заревом по причине того, что её отчитывал не на шутку рассерженный Владик. – Как Вы могли подать моему отцу к завтраку такую отвратительную ветчину? – почти кричал юнец. – Как Вам не стыдно? Вы без году неделя появились в нашем доме, а уже такое учудили! Я всё прадедушке расскажу, он Вас выгонит к чёртовой матери! – Владик, пожалуйста, угомонись, – взмолился Модест. Он одновременно боролся с головной болью, сонливостью и тошнотой, поэтому говорить ему было трудновато. – Всё в порядке, такое может случиться с каждым. Я совсем не злюсь на Ольгу Ивановну. – Папуль, не переживай, – парень с нежностью взглянул на родителя и снова обратился к кухарке: – ему и так плохо! С тех пор, как мама уехала, он себе места не находит! Не может ни спать, ни есть! Я сегодня кое-как уговорил его позавтракать, а тут Вы со своей ветчиной, будь она неладна! – Но она не порченая, – уже со слезами на глазах сказала женщина. – У неё такой привкус из-за специй. Видимо, я не рассчитала, добавила слишком много. – Что значит «не рассчитала»?! – пуще прежнего взбесился Влад. – Как Вы можете так спокойно об этом говорить? Вы же кухарка! Хорошо готовить – это Ваша обязанность! Папочка, выйди отсюда, посиди на террасе, подыши свежим воздухом. Тебе не нужно это слушать. – Влад, ты перегибаешь палку, – подал голос Модест, но тут же замолчал, ощутив пульсацию в горле. В грудь тоже ударила резкая боль. Он не мог понять, что с ним происходило. То ли он простудился, когда сидел ночью на крыльце, то ли действительно слишком сильно страдал от разлуки с Алёной, и это отражалось на его физическом самочувствии. – Не дай бог у папы живот разболится, – словно не слышал его сын. – Кто будет лекарства оплачивать? Вы, повелительница кастрюль и поварёшек? Да Вам такие деньги и не снились! Папа едва простудой переболел, и на тебе, новая беда! Он у меня ранимый, впечатлительный, тонкой душевной организации. Он про это ещё ого-го сколько будет помнить! А Вы и ногтя его не стоите! – Влад, мальчик мой, мне приятна твоя забота, но тебе пора успокоиться, – выдохнул Модест. – Вот видите, – Влад понизил голос, и злость в его глазах сменилась укором. – Папа даже сейчас не хочет ругаться из-за куска ветчины. Александр застыл в коридоре с разинутым от удивления ртом. Вот бы за него на службе кто-нибудь так заступался! С таким сыном ничего бояться не нужно! В этот момент юный воин справедливости ненадолго отвернулся от опальной Ольги Ивановны и обратил внимание на поражённого гостя. – Вы кто? К кому пришли? – с явной претензией спросил он. – Здравствуйте, – с готовностью отрапортовал Черкалин. – Простите, что помешал. Мне бы хотелось увидеть Калерию Оболенскую. Она дома? Модест, услышав слова незнакомца, насторожился и приподнялся на стуле, а взгляд Влада стал ещё более оценивающим. Александр поёжился. Ему было в высшей степени неловко, но он старался не показывать виду. В конце концов, его дело маленькое. Сейчас увидит сердечную зазнобушку своего старого приятеля, спросит, как у неё дела, и уйдёт отсюда восвояси. – Да, – поджал губы самый младший Оболенский. – Но если Вы хотите с ней увидеться, Вам прежде нужно поговорить с её дедушкой. – Хорошо, я готов, – согласился Черкалин, в голове у которого безостановочно крутились две мысли. Первая: «зачем я согласился на такую авантюру?» и вторая: «когда это закончится?» – Погодите-погодите, – вдруг осенило Модеста. – Как Вы попали на территорию имения? Кто Вас впустил? На каком основании? Он знал, что все визиты потенциальных кавалеров Калерии заранее обговаривались с дедушкой. И если глава семьи никого ни о чём не предупредил и не попросил внучку подготовиться, это могло значить только одно – мужчина появился здесь с иной целью. – Я – сослуживец Дмитрия Сергеевича, – признался Александр. – Ещё один, – хмыкнул Влад. – Вам здесь мёдом намазано? Дмитрия Сергеевича уже чёрт знает сколько нет в живых. Что вы сюда шастаете? Модест же разбирался в жизни получше, поэтому понял побольше. – Вы от Сергея Измайлова? – в лоб поинтересовался он. Черкалина накрыло множество смутных ощущений, которые он вряд ли бы смог однозначно охарактеризовать. На смену двум вышеупомянутым мыслям пришла третья: «Меня раскусили!» Чёрт побери! Ведь Сергей в письме просил его не болтать лишнего! Какой же он жандарм, если не справился со столь пустяковой задачей? – Нет. С чего Вы взяли? Я его уже сто лет не видел. Я просто хотел познакомиться с Калерией Владиславовной. – Раз нет, идите отсюда на все четыре стороны, – отрезал Модест, вмиг став злым и раздражённым. – Не нужно Вам с ней знакомиться. – Один такой с ней уже познакомился, – кивнул Влад. – Ничего хорошего из этого не вышло. Гость почувствовал себя полнейшим идиотом. Всё сказанное им ранее обернулось против него! Но что делать? Не мог же он просто так уйти! Что он напишет Сергею? Что был в усадьбе, но ровным счётом ничего не узнал и даже издали не взглянул на Калерию? – Вы всё неправильно поняли, – сказал гость. Модест подумал, что Калерией хотят попользоваться все ученики Дмитрия Сергеевича, которые в своё время не снискали расположения его жены. Всем известно, что Белла была невероятнейше красива, но так же невероятнейше неприступна. И, мол, раз с ней не получилось, может, с её незамужней младшей сестрой получится? От этой мысли на Модеста накатила такая ярость, что он в два счёта оказался рядом с незваным визитёром, схватил его за воротник сюртука и толкнул по направлению к выходу. Но Черкалин удержался на ногах, с трудом подавив в себе желание броситься на этого белобрысого идиота в ответ. – Да что с вами не так?! – крикнул служитель закона, поочерёдно посмотрев на Модеста и Влада. – У вас какие-то проблемы с жандармами? Откуда такая странная реакция?! – Что здесь происходит? – неожиданно раздалось позади собравшихся. Александр стремительно развернулся и увидел солидного седовласого мужчину в элегантном костюме явно заграничного производства. Породы и аристократизма в этом господине было ещё больше, чем в его молодых родственниках. Черкалин сразу понял, что это – тот самый дедушка, с которым ему нужно поговорить перед тем, как увидеть Калерию, и у него сжались внутренности. От хозяина поместья не исходило угрозы, он смотрел на гостя отнюдь не со злостью, а с интересом, но аура у него была очень тяжёлой. – Здравствуйте, молодой человек, – продребезжал пожилой аристократ. – К кому Вы пришли? – К Калерии, – ответил за Черкалина Влад. – Владик, вопрос был адресован не тебе. – Да, я бы хотел увидеть Калерию Владиславовну, – пробормотал Александр. – Простите, я до сих пор не представился. Александр Владимирович Черкалин. – Константин Борисович Оболенский. Позвольте узнать, зачем Вам понадобилась Калерия? Вы ей кто? Друг? Поклонник? – Да никто… Я просто… – жандарм почувствовал себя букашкой, жучком, которого Константин мог от скуки задавить пальцем. Он и подумать не мог, что в домах у представителей голубой крови всё так сложно устроено! Чтобы поговорить с конкретным человеком, нужно чуть ли не через все круги ада пройти! – Понятно, – старший Оболенский, видимо, по-своему расценил его замешательство и обратился к своим воспитанникам: – Модест, Влад, разойдитесь по комнатам. Кухарка, к счастью, самолично сбежала с поля боя. – Ладно, – буркнул Владик. – Пойдём, папуль. Вскоре Александр остался один на один с достопочтенным господином и, наверное, поэтому почувствовал резкую потребность на что-то опереться. Недолго думая, он прижался поясницей к стоящему рядом креслу. – Теперь можете говорить без утайки и прямо, – разрешил Константин Борисович. – Мне нечего сказать, кроме того, что Вы уже услышали. Мне нужна Калерия Владиславовна. Я хочу поговорить с ней с глазу на глаз. – А Вы смелее, чем мне изначально показалось. Вот только в этом доме не может быть никаких секретов. И я не оставлю свою внучку наедине с незнакомым ей мужчиной, у которого на уме может быть невесть что. – Вам не стоит бояться. Я не причиню ей вреда. Я просто хочу посмотреть на неё, узнать, как её самочувствие. Я служу в полиции, кроме того, был близко знаком с Вашим внучатым зятем… – осознание, что он сказал лишнего, пришло к Черкалину, когда его оппонент нахмурился, помрачнел и стал похож на готового к прыжку зверя. Константин Борисович всё понял. Чёрт, а Сергей впрямь не так прост! Упорный сукин сын! Вон до чего додумался! – Так вот оно что! Вы, стало быть, засланы сюда. – Что? Нет! Я даже не понимаю, о чём Вы! – Да всё Вы понимаете, Александр Владимирович. Давайте не будем дурить друг друга? Мы не в цирке. Передайте ещё одному сослуживцу Дмитрия Сергеевича, – Константин Борисович сделал нехороший акцент на данном словосочетании, – что с Калерией всё в порядке. Она здорова, весела, и в скором времени выйдет замуж. Александр невольно охнул. В письме Измайлов не указал, какие именно отношения связывали его с Калерией, но было несложно обо всём догадаться. Черкалин никогда не считал Сергея своим близким другом, но в этот момент каждой клеточкой его души овладело сочувствие. Как же он напишет своему бывшему сослуживцу о скором замужестве его любимой девушки? Бедный Серёжа! Ему словно на роду написано всю жизнь страдать! Никогда никому не делал плохого, старался быть для всех дружелюбным и услужливым, а в итоге его забрали в плен, поиздевались, высекли плетью и вырвали зуб. Был один-единственный настоящий друг – и тот погиб. В кои-то веки полюбил девушку, а её теперь выдавали замуж за другого. – А ещё передайте, – снова заговорил столичный господин, – что не стоит пытаться прыгнуть выше головы. Поверьте, он поймёт, что я имел в виду. Ха! Да Александр и сам это понимал. Стараясь воззвать к вялому равнодушию, он спрашивал у себя, мог ли быть у данной истории другой конец. Наверное, нет. Всем известно, что юных аристократок всегда выдавали за мужчин из высшего света. Может, если бы Сергей не ушёл из полиции и не провёл целый год в клинике нервных расстройств, он бы с горем пополам мог попытать здесь счастья. Но его нынешнее положение было по-настоящему безвыходно. – А сама Калерия хочет замуж? – пролепетал блюститель правопорядка. – Вы уверены, что будущий муж её любит? – Я не желаю продолжать разговор, – отсёк Константин Борисович. – Немедленно уйдите отсюда. Или я попрошу кого-нибудь Вас выпроводить. *** Зайдя в номер своего бывшего сослуживца, Лавров застал того в состоянии полнейшего душевного раздрая. Сергей сидел на полу, уткнувшись носом в колени, и делал короткие вдохи, тщетно надеясь достичь хоть какого-то спокойствия. Анатолий осторожно коснулся плеча товарища. Измайлов не отреагировал и продолжил покачиваться из стороны в сторону и смотреть в одну точку. Его руки были влажными и мелко дрожали, на лбу виднелась испарина, а под абсолютно пустыми глазами чётко вырисовывались тёмные круги. – Серёжа, – позвал Лавров и уже сильнее потряс мужчину за плечо. По щеке Сергея скатилась слеза, при виде которой Анатолию стало дурно. Он не мог спокойно наблюдать, как кто-то мучился от душевной боли. – Серёж, господи, что с тобой? – прошептал жандарм и несильно постучал ладонями по щекам приятеля. – Посмотри на меня. Слышишь? Через пару минут Измайлов поднял на него безучастный взгляд. Его и так всегда бледное лицо сейчас казалось почти мертвенно-белым, сливалось со штукатуркой на стене. Особенно ярко это было видно на фоне не по погоде тёплого свитера цвета сажи. Сухость во рту и головная боль не позволили Сергею ответить что-либо внятное, он лишь замахал на напарника руками. Лавров, казалось, прочитал его мысли, подошёл к столу, взял стакан, наполнил его водой и протянул страдальцу. Измайлов сделал пару скудных глотков, но рука дрогнула, стакан выпал и, напоследок жалобно звякнув, разбился. – Твою мать, – выругался Анатолий и обратил взор на товарища. Тот, не глядя на осколки, поднялся на ноги, нетвёрдой походкой подошёл к дивану и рухнул на него, лицом в подушку. – Серёж, ну ты чего? – спросил Лавров. – Да это примета хорошая! На счастье! Не расстраивайся. Что у нас, стаканов мало? – Оставь меня, – чугунно-глухим голосом попросил Измайлов. – Я же тебя не трогаю. Дело ведь не в стакане… Если бы всё было так просто. – А в чём же дело? – уточнил Анатолий, который и сам понимал, что злополучный стакан просто стал последней каплей. Сергей утёр пот со лба и прикусил губу. Всё происходящее казалось ему сплошной бутафорией, жизнь уползала из-под ног, а мысли плясали, как черти на раскалённой сковороде. Он устал. Боже милостивый, как он устал! – Я охреневаю от этой белиберды, – сказал бывший жандарм, и собственные слова показались ему отдалённым гулом. – Мне так всё осточертело… Жизнь – это такая гадость, Толь. Меня от неё блевать тянет. Я так хочу, чтобы всё закончилось. Лавров во все глаза уставился на напарника. Он никогда прежде не слышал от него настолько удручающих слов. Кажется, это серьёзно, и ему придётся провести здесь всю ночь. Измайлова нельзя оставлять в одиночестве; как бы чего непоправимого в таком состоянии не совершил. – Серёж, я не врач по человеческим душам, – начал молодой человек и потянулся к венику и совку, чтобы убрать осколки, – но кое-что сказать могу. Жить нужно, даже если очень трудно. У тебя просто такой период, понимаешь? Всё обязательно наладится. – Нужно? А для чего, Толь? Можешь дать чёткий ответ? В чём смысл этого мазохизма? На смену одним проблемам приходят другие, а тебе остаётся только вращаться в этом адском круговороте. Так почему бы не выйти из него? Изабелла ведь вышла. И я очень сомневаюсь, что в последние секунды она жалела о своём выборе. – Да что с тобой?! Ты понимаешь, какие вредные мысли держишь в голове?! Если мы все начнём так относиться к жизненным трудностям, от человечества ничего не останется. Все вымрем, как мамонты! Соберись! Возьми себя в руки! Ты же взрослый мужчина! Разнюнился, точно кисейная барышня, смотреть противно! Дмитрий Сергеевич бы тебя за это по головке не погладил. Хотя бы его память не позорь! Сергей шмыгнул носом. Лавров сказал жестокие, но правильные слова. Как глупо получилось! Всё перетерпел, цеплялся за жизнь обеими руками, но пределом стало письмо от Черкалина, в котором тот сообщил, что Калерия, по словам Константина Борисовича, здорова, весела и готовится к замужеству. Измайлов точно не мог сказать, верил ли он данной новости, но зато окончательно понял кое-что другое; возможно, даже более важное, – Константин Борисович его не примет. Столичный господин не просто против, а ка-те-го-ри-че-ски против такого внучатого зятя. И вот тут Сергей стушевался. Дело было не страхе, нет: это чувство давно его покинуло. Но разве он имел право вставать между Калерией и Константином Борисовичем? Бедняжка и так в раннем возрасте осталась без родителей и старшей сестры. Как он посмеет оставить её ещё и без дедушки? Где гарантия, что Лера сама через год-другой его за это не проклянёт? Да кто он, твою мать, вообще такой?! Приехал туда, куда его никто не звал, перевернул жизнь юной девушки с ног на голову, а теперь ещё, получается, в пух и прах рассорит её чуть ли не с единственным оставшимся старшим родственником! Сергей не понаслышке знал, что такое жить вдали от всей семьи, и точно не пожелал бы подобной участи человеку, которого искренне любил. Для него всё было потеряно, он слишком болен, но Калерия – молоденькая, добрая, милая, искренне любящая мир и своих родных… Он не вправе её ломать и превращать в затворницу. – Успокоился? – задал вопрос Анатолий. За время их беседы ночь вступила в свои полноправные владения, и помещение окутала темнота, разбавляемая лишь светом керосиновой лампы. Из окна на беззвёздном небе виднелась призрачная луна. – Да. – Теперь рассказывай, что на тебя нашло. Из-за чего так опечалился? – Тебе это действительно важно? – Конечно. Ты ещё спрашиваешь?! – но тут Лавров посмотрел на стол и увидел распечатанный конверт. Все дальнейшие вопросы отпали сами собой. Он обо всём догадался, но всё же решил уточнить: – Черкалин отписался? Ничем не обрадовал? – Прочти, если желаешь, – разрешил Измайлов. Он испытывал неловкость от того, что посвящал Лаврова в настолько личные дела, но с другой стороны, что поделать, если тот оказался непосредственным участником событий? Сейчас Сергей не мог молчать. Ему было слишком паршиво, чтобы отмахнуться: «иди, мол, отсюда, не твоего ума дело», и продолжать в одиночестве гнить в этой чёртовой комнате. Анатолий взял конверт, достал письмо и стал торопливо читать. «Здравствуй, Сергей. Я выполнил твою просьбу: съездил по тому адресу, что ты мне оставил. Но, боюсь, больше мне нечем тебя обрадовать. Я не увидел Калерию, но её дедушка сказал, что она здорова, весела и, главное, в скором времени выйдет замуж. Когда я попытался уточнить, добровольно ли она приняла такое решение, и любит ли её будущий муж, он выпроводил меня за дверь. А ещё сказал, чтобы я передал «ещё одному сослуживцу Дмитрия Сергеевича», что «не стоит лезть в чужую семью и пытаться прыгнуть выше головы». Прости, если расстроил тебя. Видит бог, я не хотел этого». – Тьфу, господи, – мотнул головой жандарм, дойдя до последней строчки. – Я думал, прочту что-то ужасающее. Например, что твою коханочку разбойники похитили и в лес утащили. А тут – пустяки какие-то! Из-за чего страдаем-то, Серёж? – Не притворяйся дураком, – отрезал Сергей. Ему не понравился тон напарника: вызывающий, насмешливый, полный странной претензии. – Сроду им не притворялся. – Ну да. Зачем притворяться тем, кем и так являешься? – Остроумно, но грубовато. Особенно, если учитывать, что я снова пытаюсь тебе помочь. Ты так и не ответил, что именно в письме вызвало у тебя столь бурную реакцию. – Я уже жалею, что заговорил с тобой обо всём этом. – Нет, давай разберёмся! Черкалин виделся с Калерией? Она лично сказала ему, что ты ей не нужен, или что она хочет выйти замуж за другого? Нет, нет и нет. Так какого чёрта ты мучаешься? Её дедушка сказал, что тебе не стоит лезть в чужую семью, – какая трагедия! Нужно немедленно всё бросить и полезть в петлю! Самому не смешно? Вроде крепкий, сильный мужчина, в прошлом носивший гордое звание жандарма, а ведёшь себя хуже всякой бабы! Сергей хрипло засмеялся. Наверное, Анатолий попросту забыл, что он всегда был таким – впечатлительным, ранимым и обидчивым. О чём тут говорить, если он однажды чуть не расплакался, услышав от Дмитрия Сергеевича фразу: «Серёж, мне сейчас плевать, с кем общаться: хоть с тобой, хоть с кем-нибудь другим». После трагедии он зачерствел, но с появлением Калерии вновь начал оттаивать. И теперь это вышло боком! Он даже не мог уйти в себя, потому что там, в душе, тоже была Лера. – Кому какая разница, что сказал этот Константин Борисович? – продолжал шуметь Лавров. – Как он может отвечать за другого человека? Калерия для него внучка, а не бесправная рабыня! – Да чего ты крикливый такой? – дыхание мало-помалу восстанавливалось, холодок отступал от кончиков пальцев, Измайлов снова становился собой. – Константин Борисович – глава семьи, к тому же, почти единственный оставшийся в живых старший родственник Леры. Я знал, что он будет не в восторге от наших отношений, но не знал, что настолько. Я не готов к этому, пойми. Я не хочу становиться яблоком раздора. Не хочу отвоёвывать Калерию, не хочу со скандалом забирать её из дома… Она очень нежная и легкоранимая девушка. Она будет переживать и скучать по дедушке, что впоследствии скажется на наших с ней отношениях. Да и Константину Борисовичу на старости лет семейные войны ни к чему. А вдруг у него сердце не выдержит? Да я тогда до конца жизни буду чувствовать себя чудовищем! – Нет, не понимаю, – вынес вердикт Анатолий. – И не пойму! Я был о тебе лучшего мнения. Если для тебя так важно здоровье Константина Борисовича, и если ты хотел, чтобы он остался в хороших отношениях с внучкой, какого чёрта ты вообще приехал в Петербург? Сидел бы дальше на маяке. Зачем всё взбаламутил? Зачем предложил Калерии стать твоей женой? Ты не понимал, на что подписывался? Не видел, с кем она живёт? Не осознавал, что с ней будет больше проблем, чем с любой другой девушкой? – Да всё я видел, – произнёс Измайлов. Он и не знал, что его товарищ так умён: всё говорил не в бровь, а в глаз. – Просто впервые в жизни влюбился по-настоящему. – И что изменилось за столь короткий срок? Нужно бороться, добиваться. Вот у тебя на прикроватной тумбочке лежит красивая заколка. Ты хочешь навсегда остаться с этой заколкой или с самой Калерией? – Я пойду, прогуляюсь, – заявил Сергей и как-то по-деревенски, вверх ладошками, утёр струящиеся по щекам слёзы. – Хочешь, я пойду с тобой? – спросил Лавров. Он сам хотел выпить чего-нибудь горячего и лечь спать, а не шататься по улице среди ночи, но ему казалось, что он всё равно должен предложить свою кандидатуру в качестве сопровождающего. – Нет. Я сам. Мне нужно подумать. – Серёж, боязно мне. Надеюсь, ты не задумал ничего дурного? – Нет, ничего. Я не сумасшедший. Просто глотну свежего воздуха и вернусь, – заверил Сергей и вскоре ушёл на улицу. *** – Этот торт как бы медовый, да? – интересуется Серёжа. Он сидит за старым столом, покрытым глубокими царапинами, приподняв колени до подбородка и обхватив их руками. – Не «как бы», а медовый и есть, – отвечает Дмитрий Сергеевич, садясь на свободный стул. – Вопиющая наглость! Я в начинку чуть ли не полбанки мёда влил, а ты – «как бы медовый!» Гусь лапчатый ты после этого, а не Серёжа. Измайлов запрокидывает голову назад, ещё крепче обнимает колени и заливается молодецким хохотом. Дмитрий морщится – его утомляет привычка младшего товарища хохотать от каждого пустяка до колотья в боку. – Так Вы сами его приготовили? – отсмеявшись, уточняет Сергей. – Конечно. Кому же другому? Я всё сам. Плечи широкие, вот всё на них и тащу. Сергей шёл по пустынной улице. Ярость и обида внутри него расправляли свои чёрные, вывернутые задом наперёд крылья, прорывая кожу на лопатках. За что его лишили единственного друга? За что теперь лишали первой настоящей любви? Может, он заслуживал всего этого? Измайлов опустился на обочину дороги, закрыл голову руками и прошептал помертвелыми губами: «Хочу, чтобы всё прекратилось. Чтобы бог меня прибрал». Как ни странно, после этих слов вокруг словно что-то изменилось. Слух Сергея резанул крик: то ли женский, то ли мужской, то ли вовсе нечеловеческий. Всё существо бывшего пленника мгновенно превратилось в один напряжённый нерв. Неужели то самое? Неужели началось? Так неожиданно? Так рано? – Эй! – крикнул мужчина, поднявшись на ноги, и напряг взор, дабы хоть что-то разглядеть в темноте. – Кто бы там ни был, выходи! Я готов, чёрт возьми! Он совсем не чувствовал страха. Им овладевали лишь ненависть ко всему сущему и нездоровая жажда острых ощущений. Наверное, на него так подействовала едва не начавшаяся истерика. Измайлов повертел головой по сторонам. Рядом не было ничего подозрительного, кроме большой полузаброшенной постройки старого образца. Может, и никакого крика не было? Может, ему почудилось? Но сомнения отпали, когда в ногу вонзилось что-то острое. Измайлов вскрикнул, болезненно поморщился и наугад саданул кулаком влево. Кто-то рядом выругался сквозь зубы, а Измайлов, поняв, что ему нельзя терять ни секунды, бросился по направлению к той самой постройке. Где-то через пять минут он обессиленно прислонился к холодной стене, пытаясь восстановить дыхание, и схватился за пострадавшую ногу. На пальцах сразу почувствовалось знакомое ощущение теплоты и тошнотворной вязкости. Кровь. – «Ну вот и всё, – пронеслось в голове. – Смотри, начинается. Ты за этим сюда приехал, не так ли? Соскучился по игре в кошки-мышки? Захотел мести и острых ощущений? Получи и распишись». И всё бы ничего, но у него при себе снова не было никакого оружия. Как и во время первой встречи с Глебом. Идти с кулаками против очередного больного на голову мерзавца, вооружённого как минимум ножом, – достаточно необычно, не правда ли? – «Ты же любишь всё необычное, неугомонный идиот. Вот и наслаждайся». Последняя мысль вызвала у Сергея нервный смех. Из полузаброшенного здания снова донёсся крик; на этот раз, вполне отчётливый, полный неподдельного ужаса. Бывший жандарм наскоро разорвал один из рукавов своей рубашки, перевязал рану чуть пониже коленки и бросился к массивной двери. Как и ожидалось, она оказалась не заперта. Кромешная темнота сменилась противным желтоватым светом. А около крутой лестницы с покосившимися перилами валялся труп молодой девушки. Измайлов закрыл себе рот ладонью, дабы застрявший комом в горле крик неожиданно не вырвался наружу. Задрожав всем телом, он рухнул на колени и начал бегать глазами по сторонам. Мужчина догадывался, кто за всем этим стоял, и знал наверняка, что ему нужно бежать, пока его не постигла та же участь, но не мог даже пошевелиться. Лёгкие свело от резкой нехватки воздуха, в горле появился холодок, бедолага задыхался, пугался и судорожными вздохами возвращал спасительный кислород назад. Но виной такому состоянию был даже не увиденный труп, а сама ситуация и её осознание. Проблема Сергея снова была в том, что он слишком ясно всё понимал. Это всё было беспощадной и жестокой реальностью, в которую он волею судьбы вернулся после нескольких лет относительного спокойствия. За спиной послышался скрип половиц. Внутренности Измайлова сжались и перекрутились, как выстиранное бельё, предупредив о надвигающейся опасности. Разум скомандовал бежать, но тело не послушалось, замерев в одной позе. В нос ударил запах крови и чего-то ещё… Кажется, сырости. Нехорошая, тёмная чужая аура заполонила собой каждый угол. Сергей не попытался отползти, увернуться и хоть как-то спастись. Всё это было так ему знакомо, что он просто посмотрел в сторону и спросил на удивление твёрдым голосом: – Это ты, больной кретин? Но… как? Я ведь тебя убил. *** – Надень что-нибудь нежное, говорящее о том, что ты чистая и благовоспитанная девушка. Модест распахнул створки гардеробной, а Калерия осела на корточки и вцепилась пальцами в волосы. Наверное, даже сам бог не знал, как ей в этот момент было тяжело. Да хотя почему «наверное»? Точно не знал. Этот старый небесный хрыч вообще ничего не знал! (Белочка однажды сказала, что если он существует, после своей смерти она потребует у него извинений за все посланные ей на земле страдания). – Вот, смотри, – не унимался брат. – Свободное платье светло-розового цвета. Как тебе? – Модест, мне кажется, это чересчур. Я не хочу, чтобы ты рылся в моих вещах. Может, ты мне ещё нательное бельё подберёшь? – Если возникнет необходимость – подберу. Не будь неблагодарной свиньёй. Я тебе помогаю. Переодевайся и выходи в коридор. Когда за родственником захлопнулись двери, Лера бросилась на кровать, обняла подушку и расплакалась. Ей не хотелось ни с кем знакомиться, разговаривать, наряжаться, натянуто улыбаться, делать вид, что всё в порядке… Да ей плохо и морально, и физически, она с кровати-то встала с огромным трудом, какие тут платья, гости и улыбки? По какому праву Модест и все остальные так над ней издевались? Чем она это заслужила? – Калерия, ты скоро? – послышалось из-за дверей. Девушка быстро утерла слёзы и надела то самое платье. Деваться ей вправду было некуда. Она не в том положении, чтобы затевать ссоры и заявлять о своих несуществующих правах. Но краситься и делать причёску всё же не стала, понадеявшись, что если новый потенциальный кавалер увидит её неухоженной простушкой, она ему не понравится. Юная дворянка вышла из комнаты, спустилась вниз и замерла. Что? Александр Сорокин? Старший внук давнего друга дедушки Владимира Яковлевича Сорокина? Гость вальяжно сидел в кресле, возле хрустального столика на изящных ножках, и пил кофе из позолоченной кружки. На вид ему было около двадцати пяти лет. Высокий, мощный, щетинистый, темноволосый и похожий на иностранца. Он о чём-то увлеченно беседовал с хозяином имения, но, увидев Калерию, замолк. Девушка подскочила на месте, почувствовав на себе взгляд наполненных странным блеском тёмно-карих глаз. – Поздоровайся, внучка, – расплылся в улыбке Константин Борисович. – Здравствуйте, – из вежливости пролепетала Калерия. На этом всё. Больше бедняжка не смогла выдавить из себя ни слова. Страх парализовал тело. Она не хотела, чтобы на неё смотрели так оценивающе, похабно и с какой-то непонятной угрозой. – Подойди поближе, – попросил дедушка. Калерия лихорадочно замотала головой. Ей совсем не хотелось приближаться к этому демону во плоти. Он богат. Очень. Это было видно даже сейчас, по его одежде и золотым украшениям на шее и пальцах. И для неё, Леры, это значило только одно – такого претендента на её руку и сердце дедушка точно не упустит. Зубами в него вцепится. Скорее всего, уже сегодняшним вечером заговорит о деталях предстоящей свадьбы. – Это Александр, внук моего старого друга и просто очень приятный молодой человек. Калерия, возможно, ты его помнишь. Ранее я приглашал его на свои приёмы. Глаза гостя снова сверкнули голодным блеском. В груди у Леры всё заболело от паники, а в висках застучало одно-единственное слово: «спасайся». – Внучка, у Александра есть для тебя подарок, – произнёс дедушка. Визитёр алчно облизнул губы, нахмурил густые брови и протянул по направлению к Калерии маленькую бархатную коробочку. Шестое чувство Леры завопило, что не нужно открывать эту шкатулку Пандоры, но она как-то машинально дотянулась до презента, а когда открыла и увидела кольцо с большим драгоценным камнем, едва не упала на пол. Нет-нет! Это сон! Кошмарный сон! Ей нужно проснуться! Александр поднялся на ноги и вкрадчиво промолвил: – Дорогая Калерия… Конечно, мы совсем мало знакомы, но мне очень хочется Вас так называть. Выходите за меня замуж. – Ч-что? Вот так просто? Так рано? Без предупреждения и подготовки? Но я… Но Вы… Разве так можно? Почему именно я? Калерия посмотрела на лестницу и на одной из верхних ступенек увидела Модеста. Брат вцепился в перила и наблюдал за открывшейся ему сценой с немалым изумлением. Видимо, даже он не ожидал такой быстроты от сегодняшнего посетителя. – А зачем тянуть? – фальшиво улыбнулся дедушка. – Я, например, со своей женой, царство ей небесное, вовсе уже на свадьбе познакомился. И это далеко не единичный случай. Да подойди ближе, внучка. Что ты как дикая! Ноги Леры были словно залиты бетоном. Опустив голову в пол, она сделала два шага вперёд и снова замерла как статуя. Александр же начал ходить вокруг неё. Он рассматривал, как товар на рынке, при этом дыша, как хищник, под носом у которого ходила антилопа. Калерия почувствовала, что её начало трясти. – Она у нас красавица, – будто сквозь плотную вату долетел до неё голос дедушки. – Правда ведь? Нежная, как первый весенний цветок. К тому же, очень умна, образованна и обходительна. – Нет, – прошептала Калерия. Попутно ущипнула себя за руку: может, она всё-таки ещё не проснулась? Но боль была реальной. – Я не выйду за Вас, Александр. – Калерия! – было видно, что дедушка страшно рассердился. – Во-первых, сбавь тон. Как ты разговариваешь со старшими? Во-вторых, почему так категорично? Мы ведь разговаривали на данную тему. – Всё равно нет, – упрямо повторила юная дворянка, смотря то на разозлённого дедушку, то на обескураженного бородатого монстра. Да-да, именно монстра. Для Леры гость был лишь очередным источником проблем, препятствием на пути к спокойной жизни с её будущим сыном или дочерью – с единственным, что у неё осталось от Сергея. Калерия уже ненавидела Александра всеми фибрами души и знала, что если он хоть пальцем к ней прикоснётся, она расцарапает ему всё лицо. – Знаешь, внучка, что-то мне подсказывает, что тебе нужно пожить в деревне, – промолвил хозяин усадьбы. – Как можно подальше от столицы. Чтобы ты смогла всё обдумать, а заодно посмотреть на жизнь простых людей и научиться ценить то, что имеешь. – Хорошо, – к удивлению Константина Борисовича, его слова произвели на воспитанницу прямо противоположное его ожиданиям впечатление: девичье личико посветлело, серо-зелёные глаза оживлённо заблестели, а розовые губы растянулись в улыбке. – Я тогда пойду собираться? С верхней ступеньки раздался смех Модеста. Лера тоже не удержалась от усмешки. В деревню? Да с удовольствием! И плевать, что там не будет никаких удобств, прислуги, денег и нарядов. Главное, что она наконец-то сможет побыть наедине с собой. Хоть выспится и прочитает множество книг. – Нет, это уже ни в какие ворота! – резюмировал любящий дедушка и послал извиняющийся взгляд гостю: – Александр, простите её, пожалуйста. Девочка переволновалась. Ведь всё это для неё так неожиданно… Обычно она у нас безропотная. Визитёр убрал в карман пиджака бархатную коробочку. Выражение его лица так и не изменилось: словно это не лицо, а восковая маска. – Я пойду, – произнёс он авторитетным голосом. – Подождите, – взмолился Константин Борисович. – Это просто недоразумение! – Нет, я не могу здесь остаться, – не согласился Александр и неожиданно зло добавил: – Возможно, вернусь, когда Вы уладите разногласия со своей «безропотной девочкой». *** – Не выйду! Ей-богу, не выйду! Никогда! Чёрта с два! Скорее из окна выброшусь, – с перекошенным от злобы лицом кричала Калерия, бегая из одного угла комнаты в другой, словно за ней гналась свора бешеных псов. – Хорошо, не выходи, – безэмоционально ответствовал Модест. Он стоял у своего шкафа и перебирал его содержимое: не переставая, хватался за рубашки, сюртуки, штаны, галстуки, ворчал, чертыхался, что-то распутывал, что-то перекладывал, двигался, но в сущности ничего не делал. Лицо его было спокойным, но в глазах можно было заметить целую иллюминацию дьявольских искорок. – Ты видел этого Александра? Какой-то разбойник! Страшный, бородатый, черноглазый. Такой убьёт – и рука не дрогнет! Неужели дедушка не видит, кому хочет меня продать?! Да. Продать. Нужно уметь называть вещи своими именами. Всё это – выгодная для обеих сторон сделка, в которой она – разменная монета, красивое украшение, бесправная невольница. Как так вышло? Как она позволила поставить себя в столь унизительное положение? Она ведь чистокровная дворянка, дочь уважаемых людей! Да, видели бы её сейчас родители… – Калерия, что ты от меня хочешь? – вдруг окрысился Модест, сдув упавшую на лоб прядь волос. – Зачем ты сюда пришла? Лера отшатнулась. Она давно не видела своего любимого брата таким недружелюбным. Видимо, дедушка и ему здорово промыл мозги, убедив в важности этого брака. – Что с тобой, Модест? Почему ты… так? – Потому что ты мне надоела как сто чертей. Как Белочка в своё время. Две непутёвые пигалицы! – При чём тут Белочка? – уже строже уточнила Калерия. Она могла вытерпеть многое, но не оскорбления в адрес покойной старшей сестры. – Да при том, что она тоже всю жизнь страдала, – Модест сделал скептический акцент на последнем слове. – «Ой, я не хочу выходить замуж за Дмитрия Сергеевича!» – хотя этот самый Дмитрий Сергеевич уже тогда был готов носить её на руках, полностью обеспечивать и защищать от всех и вся. «Ой, не хочу рожать ребёнка, мне это ни к чему» – в то время, как многие другие женщины мечтают о здоровом наследнике от любящего мужа и делают всё возможное, чтобы родить. «Ой, не хочу жить!» – и это при наличии врождённой красоты, множества талантов, денег и идеального мужа. Пока тяжелобольные борются за жизнь на больничных койках, бедняки благословляют свои судьбы за каждый ломоть хлеба, а приговорённые к смертной казни готовы отдать что угодно, чтобы провести на земле ещё хотя бы день. И ты туда же! Тебя хочет взять замуж молодой аристократ с завидной родословной и огромным состоянием. Боже, какая драма! Какое, мать твою, страшное горе! Пожалейте великомученицу! Он всего-навсего принёс тебе настоящее обручальное кольцо, которое наверняка стоит как карета с дюжиной вороных лошадей. Какой мерзавец! Да как он посмел так тебя оскорбить! Куда ему до Серёжи, который тебя просто поимел, а потом вручил какую-то допотопную безделушку, выдав её за семейную реликвию, и ушёл в закат. Вот на кого нужно равняться! Настоящий мужчина! Правда, сестрёнка? Калерия держалась на протяжении всего утра: когда кухарка подала на завтрак отвратительно пахнущую рыбу, когда Модест начал рыться в её вещах и диктовать, что ей надеть, когда в усадьбу пришёл Александр, когда дедушка заявил, что она в скором времени должна будет выйти замуж за этого чужака… Не расплакалась, не сорвалась на крик, не показала, как ей больно и обидно. Но этот разговор стал последней каплей. Эмоции снизошли на девушку, точно огромный селевой поток, и она горько зарыдала. Слёзы потекли буквально в три ручья, бедняжка принялась вытирать их вверх ладошками, даже не подозревая, что Сергей за много вёрст от неё совсем недавно делал то же самое. Слова брата были в высшей степени оскорбительны, грубы и циничны. Но справедливы. – А самое ужасное, что я тоже недалеко от вас ушёл, – продолжил Модест. – Мы все – избалованные куски говна. Прекрати реветь! Если дедушка услышит, он пошлёл за доктором, и тебе вколют успокоительное. – Модест, пожалуйста, не оставляй меня, – взмолилась Калерия и, представив, какой жалкой она выглядит со стороны, зарыдала ещё отчаяннее. – Мне больше не к кому обратиться! Ты ведь всегда мне помогал, помоги и на этот раз! – Не помогу, потому что никакой проблемы нет. Вот когда твоя беременность станет заметна невооружённым глазом и когда от тебя все отвернутся, словно от чумной, тогда и будешь плакаться и просить защиты. Судя по твоему поведению, ты этого и добиваешься. Лера и сама всё понимала. Да, станет, да, отвернутся… Ну и пусть. Даже это лучше, чем выйти замуж за чужого человека. Она любит Серёжу. Он – не её бывший мужчина, не её прошлое. Он – тот, кого она всегда будет обожать и боготворить, независимо от обстоятельств и разделяющих их километров. И если с ним счастливой семейной жизни не получилось, значит, уже ни с кем не получится. Нечего обманывать себя и окружающих. – С жиру бесишься, – подвёл итог брат. – От безделья, лени и вседозволенности уже шарики за ролики заехали. Вот дедушка прогонит из усадьбы с позором, не будет денег на нужды ребёнка, так сразу перестанешь чудить и возьмёшься за ум. И замуж не то, что за богатого дворянина, а хоть за первого встречного простолюдина пойдёшь! Калерия плакала, её трясло изнутри. Руки не слушались, ноги вовсе обмякли и усадили бедняжку на пол. Веки тяжелели, её начало качать в разные стороны, словно она пребывала в полусне. – Знаешь, я поначалу хотел отговорить дедушку отправлять тебя в деревню, а сейчас подумал и решил, что так будет лучше, – каждое слово Модеста ощущалось Лерой как выстрел в самое сердце. – Увидишь, как живут простые люди, и поймёшь, насколько тебе повезло. Раз полумеры и разговоры не помогают, больше ничего не остаётся. Тебя сможет привести в чувства только суровая действительность, когда придётся выживать в одиночку. Лера поёжилась, когда солёные капли упали на её сложенные на коленях руки. Её растоптали, уничтожили. Наверное, она не доживёт до осени и не увидит первый листопад. А ведь это одно из её любимых природных явлений. – Но Серёжа… – всхлипнула Лера. Ей хотелось успокоиться, но слёзы продолжали течь, а грудную клетку словно сжимала чья-то большая и холодная рука. – Вдруг он приедет, как и обещал? – Серёжа, Серёжа! Тебе самой не надоело? Твердишь одно и то же, как попугай. Не приедет он. Хотел бы – давно бы уже был тут. Ты его потеряла, сестрёнка. Прими это наконец! В жизни всякое случается. А «переспал и бросил» – вообще распространённая история, особенно среди таких молоденьких и доверчивых дурочек, как ты. Ну и что теперь, сдохнуть, что ли? Скажи спасибо, что он не додумался этим похвастаться и не ославил тебя на всю Москву. И что не заразил чем-нибудь остреньким, а то сейчас бы ещё по докторам бегала. Калерия не верила. Неужели она осталась совсем одна? Неужели даже Модест пошёл против неё? – Знаешь, что я недавно понял? – по тону брата девушка догадалась, что вопрос очень риторический. – Что кроме Кирилла я здесь никому не нужен. Только он всегда встаёт на мою сторону. Кровью за меня харкать готов! А вы все – чёртовы эгоисты, видящие во мне лишь сточную канаву для выливания своих проблем, секретов и коллизий. Я вертел всех вас на своём детородном органе, честное слово. – Модест, это неправда. Я тебя очень люблю, – пискнула сестра и потянулась к нему, чтобы обнять, но Модест отошёл в сторону. Калерии и раньше не нравился Кирилл; Белочка, к слову, тоже считала, что он из породы людей, о которых говорят: «и вашим, и нашим за копейку спляшем». Но с последними словами брата антипатия Леры к распустившемуся Никольскому заиграла новыми красками. Что этот великовозрастный дурень наговорил внушаемому и болезному Модесту? Чем запудрил его хорошенькую светловолосую голову? – Конечно. Чистой и светлой любовью. Как бездомный кот любит кучу мусора. Я пойду к Кириллу. *** Уже через десять минут Модест снова находился в комнате своего старшего друга. Ему было действительно плохо – до такой степени, что Кирилл не мог спокойно сидеть рядом и молчать. Тоска соратника передавалась ему по каким-то невидимым нитям, каналам. Это чувство отравляло всё существо мужчины, добавляло во взгляд карих глаз больше отрешённости и дикости, а в движения – импульсивности. – Я никуда сегодня не пойду. Не хочу никого видеть. Останусь здесь. – Оставайся, – кивнул Никольский. – Отчего же… Сделай милость. – Кирилл, ты меня жалеешь? – уточнил Модест и, совсем забыв, как недавно говорил, что «жалость для жалких», добавил: – Если нет, то ты должен меня жалеть! Кирилл приподнял брови от удивления, но после улыбнулся и кивнул в ответ. – Ты у меня один остался, – грустно рассмеялся Модест. И как это получилось? В какой момент непринужденные беседы с нерадивым прислужником дедушки переросли чуть ли не в фанатизм? – Да куда там! Прямо-таки один, – подхватил его смех собеседник. – А может, выпьем? Мы же всё равно не собираемся сегодня никуда выходить. Никто и не узнает. – Ну давай. Подожди, я схожу за мадерой и закуской, и вернусь. После ухода Никольского Модест остался сидеть в кресле. От скуки он осмотрелся по сторонам. Либо у него развивалась паранойя, либо Кирилл сегодня выглядел и вёл себя как-то не так. Будто у него случилось что-то, о чём он никому не рассказывал, хотя очень хотел. – Ну ничего, – прошептал светловолосый красавец. – Сейчас напою его и разговорю. Если мне даже с Дмитрием Сергеевичем удавалось вести откровенные беседы, то с Кириллом и подавно. Друг долго не возвращался. Модест хотел подремать, но быстро передумал, ибо знал, что после будет как варёный, а ему это сейчас ни к чему. Вместо этого молодой аристократ подошёл к трюмо и стал разглядывать себя в зеркале. Пробежался взглядом по выхоленным щекам с едва заметной щетиной, причёске, на которую утром снова потратил полбанки воска и три часа времени, дорогим брошкам на воротнике тёмно-синей рубашки, серебряной цепи на изящной шее… – Видный сукин сын, – сорвалось с сластолюбивых губ. – У меня нет причин сомневаться в себе. Я красив как бог. Вот только… Если я так хорош, какого чёрта от меня жена уехала? За своими рассуждениями Модест даже не заметил, как его взгляд сполз на последний ящик трюмо, из которого торчал уголок белого конверта. – Ух ты! Кириллу кто-то пишет, – конечно, самым верным решением в данной ситуации было бы сделать вид, что он ничего не видел, но любопытство оказалось сильнее манер. Модест выдвинул ящик. Тот оказался под завязку набит конвертами. – Ничего себе переписочка! Это у него с кем, интересно… Неужто женщину себе завёл? Модест воровато оглянулся на двери и в спешке распечатал первый попавшийся под руку конверт. У него в запасе оставалось минут пять, не больше. – «Положи письмо на место, – пронеслось в его голове. – Ты поступаешь непорядочно. Кирилл ведь в твоих вещах не роется!» Но с другой стороны, а вдруг эти письма касались дедушки? И Никольский в последнее время был каким-то подозрительным. Может, он запланировал переворот? Захотел свергнуть своего господина и сослать в Сибирь? Снаружи комнаты послышались быстрые шаги. Модест отошёл подальше, словно это могло его спасти, и принялся быстро читать, буквально глотая слово за словом: «Здравствуй, моя милая Лера…. Почему ты мне не отвечаешь? Это страшное, невыносимое наказание… Я бы писал тебе, даже если бы за каждую букву меня били колючей проволокой… Если случится такое чудо, если ты почувствуешь от этого письма хоть что-то, кроме неприязни и жалости…» – Модест? Дворянин обернулся на голос. Письмо выпало из его рук и белой птицей с подрезанными крыльями спикировало на пол. На него смотрел Кирилл. – Ты понимаешь, что натворил? – спросил Оболенский. – Зачем, Кирилл? – Модест, я всё объясню, – в голосе Никольского заскользила почти детская искренность, смешанная с обидой и раскаянием. – Это всё Константин Борисович. Я его предупреждал… Я тут ни при чём, богом клянусь! – Ты больной? Как ты мог? – сорвались с языка Модеста две банальные фразы. Чувство безысходности начало затоплять всё вокруг. – Ты всё это время знал, что Сергей писал Калерии, но молчал? Видел, как мы с ней ждали этих писем, но прятал их у себя? – Константин Борисович меня заставил! – заломил руки Кирилл. – Я говорил ему, что это плохо закончится. Он не хотел видеть Сергея рядом со своей внучкой… А мне ничего не оставалось… Ты же знаешь, какой у него характер! Да, Модест знал характер дедушки. Но точно так же знал, что Кирилл уже сто раз мог бы рассказать ему, своему другу, правду и положить конец грязным интригам. Было бы желание. – Послушай, я понимаю, что ты очень переживаешь за сестру, – снова заговорил Никольский. Сестра? Нет, на этот раз дело было даже не в Калерии. Просто Кирилл… Тот самый человек, которого он, Модест, обожал всей душой и считал образцом верности и добродетели, его очень сильно обидел. Модест всегда думал, что их дружба нерушима как скала. Что остальные жители поместья могут сколько угодно вариться в своих каверзах, распускать слухи и следовать поговоркам «человек человеку волк» и «спасение утопающих – дело рук самих утопающих», но они никогда не пойдут друг против друга. А Кирилл взял и предал его. Умолчал о самом главном. Решил покрывать дедушку. – Я думал, что ты всегда со мной и за меня, – Модест старался оставаться спокойным, но дрожь в голосе и увлажнившиеся глаза выдавали его с головой. – При любых обстоятельствах, в любых конфликтах. Почему ты так поступил? Почему не поговорил со мной? Я бы что-нибудь придумал! – Я не хотел причинять тебе боль, – Никольский отдал бы что угодно, лишь бы не слышать эту чёртову дрожь в голосе своего, пожалуй, самого дорогого человека. – Прошу, не плачь, не рви мне душу! Ещё не поздно всё исправить. – Ты предатель, Кирилл, – Модест втиснул зубы в самую мякоть. Не рыдать. Не сейчас. Нельзя. – Предатель и лжец. Всё кончено. – Я боялся пойти против Константина Борисовича, потому что ему ничего не стоит выслать меня из имения. Мне не хотелось оставлять тебя. За господина я не волнуюсь, он всё равно в последнее время ведёт себя как мерзавец, но ты… Если меня не станет, тебя могут отправить в психиатрическую больницу! А я не хочу этого! Но Модест едва ли желал слушать глупые оправдания. Даже если Кирилл говорил правду, это не исключало того, что ему просто следовало выбрать удачный момент и доложить своему уже бывшему младшему другу о кознях их общего покровителя. Модест бы скорее землю зубами грызть начал, чем подвёл Никольского под монастырь. Он бы что-нибудь придумал, обыграл бы ситуацию так, словно нашёл письма сам, без помощи Кирилла… Но теперь это неважно. – Я честен с тобой, – уверенно промолвил Кирилл. Чёрт, как же гадко! Больно. Паршиво. Душу словно дикие звери на кусочки рвали, царапали до мяса. – Я хранил у себя письма, потому что в противном случае Константин Борисович их бы сжёг. Я ничего ни против кого не имею. Я такая же жертва, как ты и Калерия. Модест скатился по стене на дорогой персидский ковер. Голос Кирилла будто вибрировал у него в ушных перепонках, чёткие мысли превращались в расплывчатые. Внутри разверзлась зияющая пустота. Остался ли в этой проклятой усадьбе хоть кто-то искренний и не подлый? Хоть кто-то, кто не желал портить жизни своим близким? И он снова понятия не имел, что делать дальше! Отдать письма Калерии? Заявиться со скандалом в покои дедушки? Выместить всю злость на Кирилле? Нет, нет и нет. Хотелось лишь, как маленькому мальчику, повалиться на пол, дрыгать руками-ногами и орать во весь голос. – Я что-нибудь сделаю, – Кирилл нерешительно подошёл к молодому человеку. – Зато теперь ты знаешь, что Сергей не бросал Калерию. Видишь, всё налаживается… – и опустил ладонь на худощавое плечо. – Не трогай меня! – вскричал Модест и отполз подальше. – Я доверял тебе, понимаешь?! А ты предал меня! Иди теперь, с дедушкой общайся! Вы друг друга стоите! – Да какой дедушка! Зачем он мне нужен?! – ответно повысил голос Кирилл. – Он на старости лет совсем с жиру беситься начал! Я хочу общаться именно с тобой! Как раньше! – «Как раньше» уже не будет. Уйди от меня. Сходи в столовую, поешь что-нибудь, выпей, почитай очередную французскую книжечку. Только меня не трогай! Если я созрею для разговора, я сам к тебе подойду. Но вряд ли это будет в ближайшие дни. *** Модесту казалось, что его бросили, но на самом деле, его и не брали. Насупившись, он брёл в свои покои и всем существом чувствовал, как ему не хватало близкой болтовни Кирилла, Алёны или хотя бы Лизоньки… Почему никого нет? Молодой мужчина забился в угол коридора, опустился на колени и заскулил, словно побитый щенок. Нужно быть откровенным, он разбился ещё в детстве, сразу после смерти мамы. А потом неправильно сросся. Вот и мучился до сих пор. – «Нельзя похоронить родителей, Еву, Тимофея, и наслаждаться жизнью, словно ничего не случилось! Мы не в утопии находимся, Модест! Мы больны! Посмотри на нас и на нормальных людей, сделай выводы и прекрати самообманываться», – именно так однажды сказала Белочка. И оказалась во всём права. Эх, Белочка… Хорошо ей. Взяла и всё закончила. Послала всех к чёрту. А вот он остался. По-прежнему представлял из себя бесполезное звено развития, не мог ничего добиться и катился вниз по социальной лестнице. – Вы в порядке? – нарушил невесёлые раздумья Модеста девичий голосок. Он не удивился, когда увидел Машу. Более того, даже почувствовал облегчение: пусть хоть кто-то рядом побудет, а то так и помереть можно. – Нет. – Что-то случилось? – Много всего, – с кривой ухмылкой бросил Модест и потёр костяшки своих пальцев. – Расскажете? – неуверенно пролепетала Маша. По правде говоря, она не знала, что будет делать, если «свёкор» согласится и начнёт ей исповедоваться. Она никогда не умела поддерживать и давать советы. Она же не Изабелла, о чуткой душе и недюжинном уме которой в усадьбе до сих пор слагали легенды. – Меня все предали. С языка Маши почему-то не сошло «мне жаль» или «сочувствую». Хотя она понимала ощущения собеседника: щемящая безысходность, словно кто-то душу изнутри грыз. Модест смотрел на неё так, словно намеревался выжечь взглядом дыру на её ярко накрашенном дешёвой косметикой лице, а она мялась, чувствуя, что ведёт себя как-то не так. – Нет, не все, – сказала Маша и села рядом с Модестом. – Молчи уж, – шепнул тот, почувствовав на своей коже чужое дыхание. – Много ты понимаешь. – Например, я Вас не предавала, – пожала плечами Маша и по привычке провела указательным пальцем по своей нижней губе, размазав помаду. В углу стало слишком душно. Стены давили, слова застревали комками в горле. – Мы с тобой просто не очень близко общаемся, – выдал Модест, а потом попробовал представить весь этот диалог со стороны и захотел плеваться от его абсурдности. – Иди к себе, Маш. – И мне грустно от этого; грустно оттого, что мы не так близки, как мне бы хотелось. – О чём ты говоришь? – даже если бы у Маши за спиной выросли крылья, Модест смотрел бы на неё с меньшим удивлением. – Вы мне очень нравитесь, – с плеча рубанула девчонка и вжалась в стену. Какая типичная для дешёвых любовных романчиков фраза! Вот сейчас Модест рассмеётся ей в лицо! Или, наоборот, сделает вид, что ничего не услышал. – Прямо нравлюсь? – улыбнулся светловолосый красавец, и Маша заметила, как нервно дёрнулся кадык под его кожей. – Да. Очень-очень, – скопировала его улыбку девушка. В конце концов, она ничего не теряла, правда ведь? Всегда можно перевести всё в шутку. Да и Модест не станет кому-либо рассказывать о её признании – у него другой характер. – Тогда поцелуй меня. Или струсишь? – Прямо здесь? – уточнила девушка, чувствуя, как медленно, но верно теряет связь с реальностью. – Да. Прямо здесь и обязательно в губы, – подтвердил Модест, и в его глазах вспыхнули две молнии. Он был уверен, что девчонка на это не решится. Но Мария резко нарушила его личное пространство, грубо схватила его за воротник рубашки и притянула ближе. Тёмные, подёрнутые зыбкой проволокой глаза встретились с серыми, будто вобравшими в себя краски штормового неба. Маша помедлила, но после отбросила всякое смущение и припала к губам растерянного Модеста. Первый поцелуй вышел лёгким, но очень желанным для Маши, которая мечтала об этом чуть ли не с первой недели пребывания в усадьбе. Модест лихорадочно тряхнул головой. Вроде он и не пил сегодня и не курил ничего такого, но в мыслях всё стало смутно, точно их окутала дымная пелена. Наверное, на него так подействовали события последнего часа. Ссора с Калерией и Кириллом, раскрытие козней дедушки… Всё навалилось, вот разум и поплыл. Не спеша отстранять Машу от себя, он огладил носом её скулу и провёл ладонями по узким девичьим плечам. – Я думал, что ты меня ненавидишь. Что я надоел тебе своими придирками… – Верно. Вы раздражаете меня больше всех в этом мире. Модест смял чужие губы в уже более настойчивом поцелуе и окончательно потерялся в ощущениях. Так страстно раньше он целовал только Алёну, да и то, ещё на заре их отношений. Маша вцепилась в его плечо и вдруг болезненно дёрнулась. – Что такое? – отстранился Модест. – Я так ещё не умею. В смысле… Меня так никогда не целовали. Модест поднялся руками выше, словно поставил невидимую границу, уткнулся лицом в тёмные, как блестящий уголь-антрацит, волосы и почувствовал себя последним мерзавцем. Зачем же он так дурно обращался с влюблённым в него вчерашним ребёнком? Выказывал пренебрежение, почти открыто называл Машу распущенной девкой? Даже если бы она в самом деле являлась таковой, это не давало ему права… На себя бы для начала посмотрел, «образец порядочности»! А она, получается… Мужчина в неожиданном порыве нежности поцеловал костяшки девичьих пальцев, словно перед ним – не простолюдинка, а самая что ни на есть знатная дама. – Так ты… – Да, я никогда не была с мужчиной. Но если Вы хотите, я не буду против! – Нет-нет. Не будем спешить. – Вы что творите? Третий голос врезался в труднодостижимую идиллию неожиданных любовников, как острый нож в сливочное масло. – Прямо в коридоре! – продолжил негодовать нарушитель спокойствия, который оказался не кем иным, как Кириллом. – А что такого? – повернулась к прислужнику Мария. – Тут всё равно никого не было. – А если бы Константин Борисович вышел? – Маша, он прав, – признал Модест и отстранил девушку. – Мы немного забылись. Кирилл хрустнул пальцами. Сегодня он собирался устроить своему соратнику разнос века. *** – Знаешь, Модест, я в последнее время перестал замечать некоторые важные вещи. Вот, например, ты рехнулся окончательно, а я как-то не заметил. Ты что, мать твою, делаешь?! – А что? Знаешь, ещё большой вопрос, кто из нас рехнулся. Я хотя бы не прячу чужие письма и не принимаю участия в грязных интригах. Подумаешь, поцеловался с подружкой сына! Я подчёркиваю – именно с подружкой, а не с женой или невестой. Маша сама признавалась, что даже не влюблена во Влада. Я не разрушаю крепкую семью, не оставляю чужих детей без отца или матери. Так в чём проблема? – Ты женат! – напомнил Кирилл и ударил по столу ладонью. – При чём тут отношения Маши и Влада, когда у тебя самого есть семья? С двумя детьми, между прочим! – Да знаю я! – вспыхнул Модест и бессильно опустился в кресло. – Я не собираюсь разводиться с Алёной. Куда мы уже друг от друга? Полжизни вместе прожито. А с Машей – так, короткая интрижка, которая для меня ничего не значит. Я вообще не понимаю, чего ты завёлся. Не ты ли когда-то говорил, что мужчина может иметь хоть дюжину любовниц, главное, следить, чтобы жена ни о чём не узнала? – Во-первых, это было больше десяти лет назад, – ответил Никольский. – Удивительно, что ты до сих пор это помнишь. А во-вторых, даже если и так… Любовница любовнице рознь! Ты абсолютно ничего не понимаешь! Будто вчера на свет народился! Олух царя небесного! Модест, Маша – это не Алёна, которая была готова сколько угодно делить тебя с Верой, молчать и ждать, когда ты определишься с выбором. В Маше нет ничего от наивной, безвредной, влюблённой до чёртиков дурочки. Она жестока, расчётлива и очень опасна. Она не позволит держать себя на вторых ролях и не будет отмалчиваться. Ты даже не представляешь, в какое дерьмо вляпался. Ну ничего. Подожди недельку, и новая действительность станет видна невооружённым глазом. Прокрутив в голове только что услышанный монолог Кирилла, Модест вдруг отчётливо представил озадаченное лицо узнавшего о чужом поцелуе дедушки, злость сына, отвращение и недоумение Калерии… Зародившаяся глубоко внутри злость тотчас обернулась раскаянием, разлитой по скулам бледностью, холодком в кончиках пальцев и хрипами в лёгких. – Она не посмеет, – прошептал молодой мужчина. – Посмеет, – твёрдо возразил Кирилл. – И ты её не остановишь, потому что у тебя нет никаких способов давления на неё. Всё, что ты сможешь, – это в очередной раз сказать, что выгонишь её из поместья. Но какой смысл? Она и сама уйдёт. Только предварительно навсегда рассорит тебя с женой, детьми, сестрой и дедушкой. Вот когда останешься на голой кочке, тогда и подумаешь, стоил ли всего этого единственный поцелуй. Модест вцепился в подлокотники кресла, потому что почувствовал резкую потребность хоть за что-то ухватиться. Кирилл был прав. Снова. У него не было способов давления на Машу, а вот у Маши на него их было более чем достаточно. Взять во внимание хотя бы тот факт, что она знала о беременности Калерии! Модест опустил голову, как перед плахой, и понял, что в очередной раз крупно опростоволосился. – Знаешь, Алёна тоже не святая невинность, – пролепетал он, чтобы хоть как-то себя оправдать. – Я подозреваю, что у неё роман с Иосифом, старшим сыном Ольги и Архипа. – У Алёны? Вздор! Она бы никогда на такое не пошла. – Да тебе-то откуда знать?! – Модест был невероятно зол на себя, на Машу, на жену, на Кирилла и на головную боль, которая никак не отступала, сколько бы он не тёр виски пальцами. – Они долго жили под одной крышей, много времени проводили вместе. У Иосифа, по словам Алёны, нет ни жены, ни невесты, ни даже постоянной подруги. Хотя он молод, здоров и хорош собой. Я видел его всего один раз, но очень хорошо запомнил. – Да о чём ты говоришь? Какой Иосиф?! Алёна влюблена в тебя, как мартовская кошка; что в пятнадцать лет, что сейчас. Вся усадьба знает, что она порядочная женщина! И я в том числе! – Ты не можешь отвечать за другого человека! Если она так меня любит, то почему уехала? Хотя я почти на коленях умолял её остаться! – Прекрати клеветать на собственную жену! Если ты хочешь с ней расстаться, это можно сделать менее пошлым и низким способом. – Да с каких пор ты стал таким правильным?! – вскричал Модест и зачем-то снял со своей руки браслет. Через секунду украшение, вспыхнув золотом, полетело в стену. Кирилл вздрогнул. – Поверить не могу, что всё это мне говорит тот, кто когда-то поимел господскую невесту! Никольский посмотрел на оппонента хитрым, но ничуть не смущённым взором. – Да, поимел. Несколько раз. И, знаешь, хорошо было. Кстати, Юля Васильева – та милашка, которая позавчера подавала завтрак к столу – тоже не просто так каждый вечер приносит в мою комнату чай и сладости. Думаешь, почему она в последнее время такая улыбчивая? – Скотина, – фыркнул Модест. – Всё, на что ты способен, это забавляться с пустоголовыми бабёнками, а потом нагло врать, что тебе, бедному, «прикоснуться не к кому»! Оставь меня! Я не буду тебе уподобляться! Я прямо сейчас пойду к Маше и скажу, что тот поцелуй был ошибкой. – Да ради бога. Только сразу придумай, куда побежишь, когда она начнёт звонить во все колокола. И что скажешь Константину Борисовичу и Владу. И да, ко мне можешь не приходить. Здесь я тебе не помощник. Я ожидал от тебя всяких глупостей, но это явно чересчур. *** Нет, сегодня явно должно было произойти что-то ещё. Судьбоносный день. Найденные письма, слова Кирилла, поцелуй … Это всё – не предел. Либо пан, либо пропал. Когда Модест снова столкнулся с Машей в коридоре, он схватил её за руку, отвёл в угол и посмотрел так, словно эта размалёванная, пахнущая мамиными духами девчонка была причиной абсолютно всех его бедствий. Мария дрожала, глядя на пульсирующую венку на правом виске мужчины. – У Вас есть, что мне сказать? Вы обо всём подумали? – поинтересовалась девушка. – Прости, Маша. Не нужно было всё затевать. Мы зря это сделали. – Что значит «зря»? Вы ненормальный? – Ну, есть немного. – Вы сами попросили меня Вас поцеловать, охотно ответили, шептали мне всякие нежности, а теперь говорите, что нам «не нужно было всё затевать»? Спасибо! Мне чертовски приятно! – Тише, – попросил Модест и успокаивающе погладил спорщицу по предплечью. – Давай не будем кричать? Мы не на базаре. Маш, у меня семья, у тебя отношения; между прочим, с моим сыном! Долго скрываться мы всё равно не сможем, здесь даже у стен есть уши. Да и к чему нам это? Особенно тебе. Ты юная, красивая. Даже если у тебя нет чувств к Владу, ты ещё найдёшь себе хорошего жениха без прошлого. – Это всё из-за того, что я девственница, да? А Вам нужна опытная? – Сейчас можно и на «ты», – поправил Модест и продолжил: – Нет, Маша, дело не в этом. Просто мне вообще не нужна любовница. У меня очень хорошая жена, мы с ней знакомы с юношества, многое прошли вместе. Она подарила мне двух замечательных детей, и я не хочу её предавать. Наш с тобой поцелуй был случайностью, о которой я сожалею, – по мере его монолога лицо Марии всё больше багровело от ярости, Модест чувствовал, что ситуация выходила из-под контроля, но и замолчать уже не мог. Ему было необходимо расставить все точки над i. – Прости меня. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, правда. – Но ты мне очень нравишься, – прошептала девушка, чувствуя, как у неё предательски сжимается горло. Она даже зажала себе рот ладонью, чтобы не начать всхлипывать. Это было бы так унизительно – разрыдаться, не дойдя до ванны, прямо в углу распроклятого коридора, на глазах у своего несостоявшегося любовника. – Машенька, мне приятно твоё внимание. И я тоже считаю тебя очень привлекательной девушкой. Но твоя симпатия быстро пройдёт, поверь моему опыту. Ты меня толком не знаешь. Во мне очень мало хорошего. И я точно не стою твоих слёз. Когда Мария убрала руку от лица, то увидела, что вся её ладонь перепачкана белилами и губной помадой. Наверное, она и красилась только для Модеста, сама этого не замечая. Хотела быть яркой, необычной, умеющей соблазнять. Куда там! – В жизни всякое случается, – подвёл итог Модест. – Иногда людям попросту не суждено быть вместе. Посмотри на нашу Калерию – она очень любила Сергея и хотела остаться с ним. Но не получилось, не срослось. Ну и что теперь, лечь и умереть? Выброси это из головы, сделай вид, что ничего не было. И, пожалуйста, не распускай сплетни. Это очень низко. Когда Модест ушёл, Маша осталась стоять на том же месте с чувством, будто на неё вылили ведро грязи. Ведь это был её первый настоящий поцелуй! Плакать больше не хотелось. Зато в её голове возникли мысли о мести – том самом блюде, которое подают холодным. Она уйдёт из имения, ей больше нечего делать в этом болоте. Модеста охмурить не получилось, а Владику она нужна исключительно для того, чтобы чувствовать себя более взрослым. Но перед этим нужно показать всем, где раки зимуют. Модест, видимо, забыл, что она знала немало пикантной информации о нём и его семье. Сорвавшись с места, Мария бросилась в покои Константина Борисовича. У неё нещадно болела грудь, комок в горле мешал дышать. Девушка осознавала, что планировала поступить очень некрасиво, отыгравшись на брошенной, несчастной Калерии, которая не имела никакого отношения к их поцелую и последующему разговору с Модестом, но ей не оставили выбора. К тому же, с какой стати ей беспокоиться о настроении и здоровье пигалицы, которая её ненавидела? Не исключено, что именно Калерия настропалила Модеста против неё. Нет уж, хватит. Жители усадьбы первыми объявили ей войну, когда сначала не приняли в свою семью, а потом начали за глаза поливать грязью. А на войне, как известно, все средства хороши. Она просто раскроет хозяину дома тайну его якобы «светлой и чистой» внученьки. А что будет после – не её беда. А то устроили тут какой-то уродский цирк! Мария для них распущенная лярва, не достойная ни одного доброго слова в свой адрес, а Калерия – божье дитё! Хотя на самом деле всё наоборот! Пусть узнают правду. Константин Борисович сам когда-то говорил, что в усадьбе не должно быть никаких секретов. А разве следовать правилам главы семьи – это плохо? *** Маша не стала церемониться и подбирать щадящие слова. Зачем, если с ней никто никогда не деликатничал? Поэтому, зайдя в нужную комнату и увидев сидящего за столом Константина Борисовича и стоящего подле него Кирилла, прямо и дерзко протараторила: – Добрый день, Константин Борисович. Не сочтите за наглость, но мне бы хотелось узнать, как Вы поступите, когда младенец народится? За правнука своего его признаете или в воспитательный дом отправите? Господин надел пенсне и недоумённо посмотрел на распалённую визитёршу. – О чём ты говоришь? – спросил он, решив, что Маша сегодня либо перебрала с алкоголем, либо перегрелась на солнце. – А Вы ещё не знаете, что у Калерии будет ребёнок? Кирилл охнул и сложил руки у рта. Константин Борисович снял пенсне и откашлялся. – Кто тебе такое сказал? – спросил последний. – Я слышала, как Калерия обсуждала это с Модестом. – Допрыгалась, – выплюнул старший Оболенский и крепко сжал пальцы на пружине пенсне. – Спасибо, Мария. Можешь быть свободна. Кирилл вдруг без всякого предупреждения рванул с места и почти побежал к Модесту, по пути довольно сильно задев главную сплетницу усадьбы локтем. Константин Борисович проводил его угрожающим взглядом. На Модеста Никольский наткнулся уже через минуту и сразу посвятил его в курс дела. – Я тебе говорил, что Маша ещё себя покажет? Поздравляю, началось! Она только что пришла к Константину Борисовичу и сказала, что Калерия беременна. Сердце Модеста рухнуло вниз, а потом начало стучать где-то в горле. – П-правда? – Нет, кривда! – Боже, что теперь делать?! Нужно бежать к дедушке! – Сиди, олух царя небесного! Ты только всё усугубишь. Я сам пойду, постараюсь его успокоить. И Калерию защищу. – Нет, Кирилл, я так не могу. – Зато лобызаться со всякими стервами ты можешь! Сиди, сказал. Ещё не хватало, чтобы ты с Константином Борисовичем поссорился. Он потом на каждого здесь озлобится, и мы опять будем сидеть по углам и дрожать. И Кирилл ушёл, оставив Модеста задыхаться от страха неизвестности. *** Сергей с трудом поднял налитые свинцом веки. Сквозь пульсирующую боль он услышал голос. Вдалеке замаячил чей-то силуэт. Мужчина повернул голову. Страха по-прежнему не было. Силуэт приблизился, и вскоре Измайлов почувствовал на своей замёрзшей щеке горячее дыхание. – Не заскучал? – в чужом голосе проскользнула насмешка. Сергей не ответил. Ему нужно было как можно быстрее собрать мысли воедино, но на его беду сознание словно слепило огромный снежный ком из событий, кошмаров и фантазий прошедших дней. Уже и не разберёшь, где правда, а где вымысел. А вдруг ему вообще всё это снилось? Но резкий удар в живот заставил его скорчиться и окончательно убедиться в реальности происходящего. Кто-то вновь наклонился к нему. Сергей присмотрелся. Ассиметричное, безбородое лицо, большой нос, тонкие губы, рваный шрам на правой щеке… – Ты… Ты не он, – прошептал Сергей и почувствовал облегчение. Если бы он увидел перед собой Глеба, то точно посчитал бы себя сумасшедшим. – Зачем ты сюда пришёл? – последовал новый вопрос. – Пожалуйста, отойди. Я не люблю, когда ко мне так близко наклоняются какие-то мужики. Как ни странно, после этих слов незнакомец отошёл. Измайлов отполз назад, попутно приметив, что вся его одежда измазана грязью. Интересно, как долго он валялся здесь без сознания? – Что ты со мной сделал? – спросил мужчина и едва не расхохотался. Он вновь пытался вести прямо-таки светскую беседу с каким-то больным на голову ублюдком! Что за карма такая? – Ударил чем-то по затылку? Почему мне так хреново? Голова закружилась, в глазах всё начало двоиться. Безумец напротив утробно засмеялся, а потом промолвил с ехидной улыбкой: – Ты пока даже представить не можешь, во что вляпался. – А ты никогда не представишь, что мне уже довелось пережить, – хмыкнул бывший жандарм. – Тот труп девушки у лестницы… Это ты её убил, да? За что? Ты подражаешь Глебу? Измайлов упустил момент, когда в руках у ублюдка оказался топор с таким огромным лезвием, что им с лёгкостью можно было бы отрубить голову не только человеку, но и крупному животному. Понимая, что его не ждёт ничего хорошего, Сергей принялся осматриваться в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было бы защититься. – Погоди, – как можно доброжелательнее начал он. – Давай поговорим. Если ты подражаешь Глебу, то тебе стоит знать, что он бы не стал лишать меня жизни. – Что? – выдохнул его неожиданный противник. Сергей поднялся на ноги. Он старался не упускать мужчину из виду, словно так тот не причинил бы ему вреда. А потом вдруг резко присел и выбросил вперёд правую ногу. Результат оказался ошеломительным. Изувер повалился на пол. При этом Измайлов с удовольствием успел прочитать в его глазах нечто похожее на страх. – Ты ещё не знаешь, урод! Я – тот, который выжил. Ты здесь один? Или есть ещё кто-то? Но ответ на вопрос пришёл сам собой, когда снаружи послышались отдалённые шаги. Сергей тут же схватил топор. – Что здесь творится? Массивная дверь с мерзким скрипом отворилась. На пороге появился ещё один мужчина. Измайлов замахнулся топором – он не хотел убивать незнакомца, ему было бы достаточно серьёзно повредить тому руку или ногу, чтобы обезвредить, но то ли из-за того, что к нему еще не до конца вернулись силы, то ли из-за того, что он пытался одновременно с этим следить за первым противником, он промахнулся, и топор упал на пол. – Сукин сын, ты ещё жив! – раздался изумлённый голос, а потом на бедолагу посыпались удары. В основном, били в живот и по ногам. После того, как Сергея вырвало бесцветной жидкостью без запаха, ему заклеили рот и, как мешок с удобрениями, бросили в угол комнаты. Измученный мужчина провел языком по нижней челюсти и с сожалением понял, что выплюнул свой вставной зуб. Эта мысль едва не вызвала у него истерический смех: его собирались убить, а он переживал о каком-то зубе! Рядом с ним валялась чья-то старая окровавленная одежда. Рвотные позывы продолжали накатывать один за одним. Изуверы разговаривали между собой, смеялись, показывали на него пальцами и иногда подходили, чтобы снова ударить. Измайлов понимал, что будет его ждать, если он ничего не предпримет, и от этого у него кишки затягивались в узел. Так прошло ещё около получаса. Сергея больше не трогали – видимо, оставили «на закуску». Он сделал вид, что потерял сознание, скукожившись среди окровавленного барахла, но, когда уроды покинули комнату, заставил себя собрать волю в кулак, поднялся и, отхаркивая кровь и прихрамывая, подошёл к двери. – «Если у тебя нет оружия, остаётся надеяться только на кулаки, – подсказал внутренний голос. – Да, страшно, но разве у тебя есть выбор?» Попытаться… Измайлов накрыл голову руками. Нет, он не сможет. Ему так больно, так невыносимо! Он переоценил свои силы, когда решил бросить вызов очередному больному выродку, а не убежал отсюда сразу сверкая пятками. Сергей прислушался и оценил обстановку. Судя по царящей вокруг тишине, за дверью никого не было. Должно быть, ублюдки ушли вглубь коридора, а то и на другой этаж. Мужчина как можно тише вышел из комнаты. Обломки кирпичей, осыпающиеся стены, мусор… Он всячески пытался ничего не задеть. Наконец Измайлов дошёл до лестницы. Но стоило ему спуститься на пару ступенек, как позади раздался вопль. Бывший пленник выругался сквозь зубы и стиснул кулаки. Плохо дело! Сволочи заметили его пропажу. Сергей стремительно развернулся и, столкнувшись с первым маньяком, мигом приблизился и саданул его ногой в живот. Тот не остался в долгу и успел задеть противника кулаком в левое ухо. Измайлов едва не поскользнулся на луже крови, но всё же удержался на ногах и пошёл в новую атаку. Соперник быстро что-то достал из кармана своих штанов и бросил в его сторону. Сергей, приметив знакомый блеск металла, вовремя отскочил, а когда предмет приземлился на пол, поднял его и издевательски улыбнулся: – Спасибо! Предметом оказался небольшой нож. Измайлов понял, что по задумке противника оружие должно было вонзиться ему в шею или в голову, но не тут-то было. – Да кто ты такой? – прошептал маньяк. – Откуда у тебя такая быстрая реакция? – он в самом деле был поражён, потому что тот, кто сейчас должен был валяться на полу с дыркой в голове или в животе, не только крепко стоял на своих двоих, но и, будто насмехаясь, предугадывал все его действия и раз за разом успевал вовремя увернуться или отскочить в сторону. – Я уже говорил. Я – единственный выживший, – ответил Измайлов и, прежде чем соперник успел что-то сообразить, одним ударом ноги под дых заставил того скрутиться в позу эмбриона. За последние годы Сергей ощутимо повзрослел, возмужал, а из-за знакомства с Глебом вдобавок озлобился почти на весь белый свет и научился терпеть сильную боль. Сейчас он был готов крушить всё, что попадётся ему под руку. И, следуя жизненному кредо Дмитрия Сергеевича, «бороться до последнего вздоха, даже с кладбища». В следующую секунду Измайлов увидел, как к нему, сжимая в руках толстую железную трубу, несётся второй мужчина. Бывший жандарм отскочил назад. Ему удалось увернуться почти от всех неумелых ударов трубой, но вот ботинок ублюдка всё-таки попал ему в район печени и отбросил назад на метр. Сергей болезненно застонал, но нашёл в себе силы, чтобы переложить нож из одной руки в другую. Когда первый изувер сделал к нему шаг и занёс трубу над его головой, мужчина нырнул под удар и всадил острое лезвие ножа в чужое бедро. Злосчастная труба упала на пол, из губ соперника вырвался вопль, Измайлов, воспользовавшись его замешательством, вынул нож и вонзил повторно, уже в бок. Противник распростёрся в луже крови. Сергей не знал, был ли он жив, да и, по правде говоря, его это уже не особо интересовало. Теперь настала очередь первого урода. – Послушай, не делай этого, – взмолился тот, понимая, к чему всё идёт. – Я не хотел… Это всё он! Он меня заставил! Ты же нормальный парень! Зачем тебе лишняя кровь на руках? Давай побеседуем. Посидим, покурим… Мне очень жаль! Пожалуйста… – Хорошо, – вдруг спокойно согласился Измайлов. – Я милосерден. Давай руку, – и протянул ему ладонь, чтобы помочь подняться. Но как только мужчина ухватился за его пальцы, он снова достал нож и с силой вонзил ему в бок, перемешивая внутренности. Леденящий вопль изувера на некоторое время заглушил все прочие звуки. Сергей же устало опустился на пол. – Почему? – из последних сил прохрипел его противник. – Потому что не верю ни единому твоему слову. А потом всё стихло и наступила темнота. *** – Калерия, до меня дошли слухи, что ты беременна. Лера стояла перед дедушкой. Она казалась совсем маленькой и беззащитной в этой роскошно обставленной, полностью окутанной серым дымом дорогого табака комнате. Здесь было слишком накурено. Невозможно дышать. С волос девушки стекали капли воды, острые плечи были покрыты только одной рубашечкой, бедняжка дрожала, словно от лютого мороза, хотя в помещении было совсем не холодно. Ещё пять минут назад она лежала в тёплой ванне, пила горячий чай и впервые за долгое время чувствовала умиротворение. Но идиллия была нарушена стуком в дверь и криком прислужницы о том, что Константин Борисович хочет сию секунду видеть внучку у себя. Калерия сразу поняла, что это не закончится ничем хорошим. Но такое… Как он узнал? Откуда? – А Вы верите слухам? – задала она встречный вопрос. – Когда как, – сухо ответил дедушка, и Калерия поняла, что боится. Как самая последняя мямля, как пятилетняя девочка, как тряпка, годящая только для уборки парадной лестницы! Но она не знала дедушку так хорошо, как его знал Модест, он не был для неё столь близким человеком, до её переезда в Петербург они виделись лишь по редким праздникам. Кто разберёт, что у него на уме? Кто точно скажет, на что он способен? Поговорить о беременности можно было бы с Белочкой, с Дмитрием или с родителями, но точно не с дедушкой. Нет. Это слишком рискованно. Калерия не знала, что будет дальше, но доставшееся от предков шестое чувство подсказало, что именно в данный момент ей нужно лгать и уворачиваться до последнего. Что бы ни случилось, стоять на своём: ничего не видела, ничего не знаю, ни с кем не спала. – И кто же их распускает, эти слухи? – Калерия, давай не будем болтать попусту? Просто скажи: это правда или нет? – Это бред, – бросила Лера. Внутри всё оборвалось и похолодело, ноги стали ватными, и девушка опёрлась рукой о стену, чтобы не упасть. Она лгала. Смотрела прямо в глаза дедушке и нагло лгала. Могло ли быть в этом мире что-то более отвратительное? Когда она стала такой мерзавкой? – Хорошо, допустим, – кивнул Константин Борисович. – Тогда ответь, пожалуйста, как ты думаешь, зачем Маша тебя оклеветала? – Маша?! – почти фальцетом выкрикнула Калерия. – Это она сказала? Дедушка, зачем Вы её слушаете? Она настоящая сплетница, все об этом знают! – Тише, внучка, – в голосе Константина Борисовича промелькнуло нечто похожее на дружелюбие. – Да, Маша болтушка, но я хочу понять, был ли у неё какой-либо мотив. Она могла бы сочинить небылицу про любую другую девушку в усадьбе. Почему её выбор пал именно на тебя? Вы что-то не поделили ранее? Поссорились? – Откуда мне знать, что у неё в голове? Она всегда меня недолюбливала. Наверное, всё дело в том, что я – её полная противоположность. Она – громкая, вульгарная, мощная, с замашками прожигающей жизнь взрослой женщины. Я – тихая, спокойная, робкая. Ей такие не нравятся. Вот она и решила меня задавить; просто так, от скуки. – Интересная теория, – криво усмехнулся дедушка. – Но неубедительная. Калерия, я хочу, чтобы ты поняла, что мы сейчас обсуждаем. Речь идёт не о пропавшем средь бела дня пироге, впустую потраченных деньгах или о другой мелочи. Речь идёт о твоей чести, о репутации всей нашей семьи и о нагулянном ребёнке. – Да о каком ребёнке?! – Калерия снова неосознанно прикрыла ладонями свой живот, но тут же одёрнула их. Нельзя. Слишком подозрительно. – Почему Вы говорите об этом мне, а не Маше? Это она распускает непристойные слухи! Она должна беспокоиться о последствиях, а не я! Я не сделала ничего плохого! – Да, ты права. Думаю, без самой Марии нам не разобраться. Она уже ждёт снаружи, – и, набрав в грудь побольше воздуха, Константин крикнул: – Маша, заходи! Последняя фраза была равносильна для Леры хлёсткой пощёчине, удару под дых, лезвию по венам. Если дедушке она ещё могла противостоять, то этой вертихвостке… – Добрый день, – поздоровалась вошедшая в спальню Мария. Понурый вид визитёрши как нельзя лучше говорил, что она тоже не в восторге от этой ситуации. Калерия, взглянув на неё, потерялась в эмоциях; дворянка не могла понять, зачем Маша заварила эту кашу. Какая ей с этого выгода? Если она так мстила, то за что? – Маша, сегодня ты сказала мне, что Калерия беременна, – произнёс Константин Борисович. – Ты всё ещё не отказываешься от своих слов? Повисшее в воздухе напряжение можно было бы разрезать ножом. Калерия крепче вцепилась в стену, едва не ободрав штукатурку ногтями. – Не отказываюсь, – ответила Мария. – Я рассказала Вам правду. Модест тоже об этом знает. Да вся усадьба скоро будет знать! Такое не скроешь! – Хватит, – попросила Калерия. – Почему ты это делаешь? Зачем? Тебе самой не противно? – Делаю что? – уточнила Маша. – Я тебе только помогла. Ты же сама давно хотела раскрыть дедушке свой секрет, но боялась. – Это уже не просто пляски богатого воображения, а настоящие интриги. Я не желаю всё это слушать. Дедушка, можно я пойду? – Стоять! – гаркнул Константин Борисович и впечатал кулак в столешницу. Обе девушки тут же вздрогнули и застыли по стойке смирно. – Никто из вас не выйдет из отсюда, пока мы не уладим все вопросы. Калерия, ты осознаёшь, что это значит? – Да чего Вы от меня хотите?! – крикнула Лера, поняв, что все её манеры сегодня полетели к чертям. – Я уже всё сказала! Я не знаю, зачем Маша меня оклеветала! – Какая клевета? – засмеялась Мария. – У тебя скоро живот на нос полезет! Ещё и отнекиваешься, блаженная. Да в другой стране тебя бы за такое камнями на площади забросали, и правильно бы сделали! Прелюбодейка! Калерия открыла рот, чтобы ответить, но сорвалась и заплакала. Солёные слёзы стекали по её щекам безжизненными дорожками, терялись в складках платья, капали на пол. Она не хотела плакать, понимала, что ей нужно успокоиться. Но это было выше её сил. – Маша, придержи язык, – гневно осадил зачинщицу конфликта хозяин дома. – Не смей оскорблять и запугивать мою внучку. Калерия, возьми себя в руки. Тебе не стоит так переживать, я тебя в любом случае не трону. Я просто хочу разобраться в ситуации. Ты же знаешь, что я планировал выдать тебя замуж за достойного господина. Но если ты уже была с мужчиной, да ещё и ждёшь ребёнка… – Дедушка, Вы не понимаете русского языка? – кое-как совладав с собой, поинтересовалась воспитанница. – Это всё бред. Я не собираюсь сознаваться в том, чего нет! – Но если это бред, почему ты так волнуешься? Зачем кричать и плакать, когда правда на твоей стороне? – прищурилась Мария. Разговор перетекал в скандал, и она бы соврала, если бы сказала, что ей это не нравилось. – Конечно, я злюсь! Ты на глазах у моего родного дедушки обвиняешь меня чёрт знает в чём, и ещё хочешь, чтобы я молчала?! Вы устроили тут какой-то императорский суд и накинулись на меня на ровном месте! В этот момент в комнату вошёл Кирилл, и на секунду все внимание собравшихся переключилось на него. Маша прикусила язык. Она была уверена, что Никольский встанет на сторону Калерии. Чёрт, он здесь совершенно ни к чему! Было бы лучше, если бы Константин Борисович приказал ему уйти! Но господин лишь пожал плечами. Кирилл и так уже слышал больше, чем следовало бы, так какой смысл его прогонять? В душе Константин даже обрадовался его появлению: пусть хоть кто-то ещё здесь побудет. А то он уже с ума сходил, находясь один на один с двумя крикливыми девицами. – Калерия, я повторю, успокойся, – попросил Константин, сделав глоток воды из стакана. – Мы просто разговариваем. Маша, допустим, ты говоришь правду… – Да какую правду?! – Калерия не верила в происходящее. Дедушка будто нарочно не хотел её слышать. – Я словно со стеной разговариваю! Почему Вы верите какой-то сплетнице, которая появилась в поместье без году неделя, а не собственной внучке, младшей дочери Вашего сына? Вы же меня знаете, я честная! – Понимаешь ли, внучка, – почесал подбородок хозяин дома, – мне что-то подсказывает, что этот случай, когда нет дыма без огня. Подобные сплетни не могли появиться из ниоткуда. К тому же, мне давно казались странными твои постоянные недомогания. Помнишь, я спрашивал, что именно у тебя болит? А ты отмалчивалась. – Константин Борисович, – прочистил горло Кирилл, который до этого стоял по правую руку от своего покровителя безмолвным истуканом, – зачем Вы давите на Калерию Владиславовну? Даже если она беременна, это только её дело. Она взрослый человек, ей скоро исполнится восемнадцать лет. Это не трагедия, не преступление… – Кирилл, не вмешивайся. Я уже говорил, что ты не имеешь права высказываться на подобные темы, потому что ничего не смыслишь в воспитании подрастающего поколения. Маша, допустим, ты права. Но почему ты решилась рассказать об этом именно сейчас? Что подтолкнуло тебя на такой шаг? Ведь раньше ты молчала. – Да потому что мне всё надоело! – ответила Маша, в глазах у которой тоже стояли слёзы. – Вся усадьба считает меня распущенной лярвой, а Калерию – святой невинностью! Хотя на самом деле всё с точностью до наоборот! – Не выдумывай, Мария, – улыбнулся Кирилл, почувствовав, что наконец-то оказался на коне. – Если ты якобы такая правдолюбка, будь ею до конца. Признайся, что хотела стать любовницей Модеста, но получила от ворот поворот, вот и решила от бессилия и обиды отыграться на его младшей сестре. В комнате воцарилась тишина. Калерия вспомнила знаменитую гоголевскую «немую сцену» и едва не рассмеялась. Маша поперхнулась воздухом, Кирилл горделиво приподнял подбородок, а Константин уставился на своего подопечного широко распахнутыми глазами. – О чём ты говоришь? – неверяще спросил седовласый аристократ. – Какой ещё любовницей Модеста? Маша – девушка его сына! – Спросите об этом у самого Модеста. Он всё подтвердит, – ровным голосом ответил Никольский. – Маша, это правда? – Нет, – начала на ходу сочинять Мария. – Я никогда никому не набивалась в любовницы! Да и вообще, при чём тут это? Главное, что информация о беременности Калерии правдива на сто процентов! Константин Борисович, подумайте сами! Ваша внучка провела несколько дней наедине со взрослым мужчиной. Чего ещё Вы ожидали? – Замолчи! – из последних сил крикнула Калерия. У неё сильно кружилась голова, пол под ногами казался зыбучими песками, хотелось рухнуть вниз. – Ты не только сплетница, но ещё и извращенка! Обычно я не использую в своей речи подобные слова, но ты не оставила мне выбора. Тебя слушать – себя не уважать! Ты жила с ребёнком! Влад наврал тебе по поводу своего возраста! Он младше тебя на четыре года. Ему и шестнадцати нет! А теперь ещё перепрыгнула на его отца! Лера ожидала, что её фраза про настоящий возраст Владика выведет Машу из равновесия, но та осталась невозмутима: либо уже знала правду, либо очень хорошо совладала с эмоциями. – Мне нечего стыдиться. Я никогда не спала с Владом. А вот ты легла под первого мужчину, который обратил на тебя внимание, и нагло врёшь, отрицая это! – Довольно! – крикнул Константин Борисович. – Какой кошмар! От ваших разговоров можно в уме помешаться! Как мы все докатились до такой жизни? С Машей и Владом разберёмся позже. Калерия, сейчас речь идёт о тебе. Тебя обвиняют в недостойном поведении. Ты можешь доказать свою невиновность? – Доказать? – переспросила внучка. – Как? Подождите девять месяцев, и сами всё поймёте! Это Маша должна привести доказательства! Она же меня обвиняет! – Пригласите в усадьбу хорошего доктора, и он тотчас подтвердит мои слова, – победоносно изрекла темноволосая стерва. Калерия поняла, что ситуация вышла из-под контроля. Шанс на мирное урегулирование был потерян, и всё, что ей оставалось, – продолжать стоять на своём, изворачиваться и защищаться. – Я не дам своего согласия на осмотр! Разве вы все не понимаете, что это унизительно? Я не сделала ничего дурного, а меня будут осматривать и трогать, как какую-то поруганную девку! – Константин Борисович, прекратите это безобразие! – повысил голос Кирилл. – Вы не видите, в каком состоянии Калерия Владиславовна? Чего Вы хотите? Довести её до истерики? – Кирюша, я хочу добиться правды. К сожалению, пока ни один из аргументов Калерии не показался мне убедительным, – ответил покровитель. – Я весьма подозрительный человек, кроме того, вы, домочадцы, так часто обманывали меня ранее, что сейчас я имею полное право не верить никому из вас на слово. Калерия опустилась на ковёр. Она чувствовала себя хрустальной куклой, разлетевшейся на миллионы осколков. – Внученька, – притворно-ласковым тоном обратился к ней дедушка, – я задам тебе другой вопрос. Какие отношения связывали тебя с Сергеем Измайловым? Пожалуйста, честно и подробно. Чем именно вы занимались, когда были вдвоём? – Мы просто общались, – девушка буквально тисками вытягивала из себя каждое слово. В этот момент она боялась не за себя, а за Серёжу. Он очень хороший человек. Она была обязана отвести от него всякие подозрения. – О чём? – Обо всём понемногу. О море, о книгах, о наших старых общих знакомых. – Хорошо. А что вы делали после того, как заканчивали свои беседы? – Константин Борисович! – окончательно вышел из себя Никольский. – Довольно! Я не позволю Вам издеваться над бедной девочкой! Вы соображаете, что творите?! Вы помните свою жену? Помните, каким набожным и благочестивым человеком она была? Разве она бы простила Вам всё это? Разве простили бы Вам это Дарья и Владислав? – Кирюша, я ни над кем не издеваюсь. Пожалуйста, выбирай выражения. Вы сами исчерпали моё доверие своими бесконечными интригами и ложью за моей же спиной. – Ты довольна? – обратилась Лера к Маше. Ей уже начало казаться, что дедушка был по-своему прав. Он всегда умел управлять людьми, особенно такими дурочками с неокрепшей психикой, как она. После его последних слов Калерия почувствовала укол совести. Ведь всё вправду выглядело так, словно она плюнула ему в лицо в благодарность за то, что он забрал её к себе после самоубийства Белочки, устроил в гимназию, дал ей всё самое лучшее и дорогое. Ведь кроме него и Модеста у неё совсем не осталось взрослых родственников. Ей следовало бы уважать дедушку и заботиться о нём, а она врала ему в глаза! Она действительно совершила ошибку, связавшись с Сергеем. Нужно было слушать разум, а не глупое влюблённое сердце. В самом деле переспала с первым, кто обратил на неё внимание. Клюнула на красивые слова и дурацкую заботу. Не подумала о порядочности, гордости и чести. Ведь Сергей не совершил для неё ничего особенного. Да, подносил ей лекарства и чай, читал ей книги вслух, следил, чтобы она не замёрзла… Но ведь это мелочи. Что в итоге она, дурёха, получила? Чего добилась? Сделала только хуже всем окружающим! – Зачем ты втоптала меня в грязь на глазах у дедушки? – не унималась Калерия, смотря на свою противницу пронизывающе-больным взглядом. – Неужели ты не могла уладить свои разногласия с Модестом менее омерзительным способом? – Иди к чёрту, прелюбодейка, – огрызнулась Маша, нервы которой тоже были натянуты, словно канаты. – Мне стыдно вести с тобой беседы. Переспала со взрослым мужчиной, и всё, сразу голос прорезался? Важной себя почувствовала? И Лера поняла, что с этим «стыдно» для неё завершилось всё на свете: и надежда на то, что «всё ещё будет», и мечты о счастливой семейной жизни, и тяга к большой любви, и желание защищаться. Она уже не слышала, что дальше говорили присутствующие, и почти ничего не видела. В голове промелькнула лишь одна строчка: «Они добились своего. Они сломали меня». *** – Поздравляю. Вы всё-таки сделали это. Вы растоптали меня, – сказала Калерия, дрожа от проникающей в окна вечерней сырости, и глядя на брата большими глазами. И глаза эти говорили об одном – об отчаянии. – Я безумно любила этого человека, – девушка не нашла в себе силы произнести нужное имя. – А теперь я его почти ненавижу. И меня это совсем не печалит. Скажу больше, мне даже приятно получить свободу от тех душевных терзаний, что я постоянно испытывала с момента нашей с ним разлуки. Вот только… Если у меня с ним ничего не получилось, с кем же тогда получится? Раз у меня не осталось любви, которая была мне так нужна, что у меня вообще осталось? – Добро пожаловать во взрослую жизнь, – грустно рассмеялся Модест, дослушав исповедь сестры. С момента того самого сыр-бора прошло уже полдня, всё стихло, и теперь они могли вести беседу наедине. – Больно, правда? Наше земное существование – это просто уйма всякой ерунды, которая происходит. Огромный поток проблем, которые нужно решать. Жестокая игра, которую далеко не все выигрывают. Белла, например, не выиграла. Но я всё же не понимаю, в чём ты меня обвиняешь. В отличие от остальных, я до последнего был на твоей стороне. – Серьёзно? То есть, это не ты беспрерывно внушал мне, что Сергей – подлец и предатель? И не ты хотел, чтобы мне даже не было дано утешения уважать его? Не лицемерь, Модест. – Калерия, ты сама слышишь, что несёшь? Что я тебе внушал? Поставь себя на моё место. Моя сестра вернулась домой после трёх дней отдыха наедине со взрослым мужчиной, и немного погодя узнала, что ждёт ребёнка. От этого мужчины – ни длинного письма, ни крохотной записки. Я, преисполненный праведного гнева, поехал к нему на место работы, но по прибытию узнал, что он уехал и неизвестно, когда вернётся обратно. Что я после всего этого должен был тебе сказать? «Не переживай, сестрёнка, всё наладится?» или «Сергей очень хороший, продолжай его ждать и любить?» Я, в отличие от тебя, смотрю на мир не через розовые очки. Я не запугивал тебя, не уговаривал избавиться от ребёнка… – Хватит. Мне отныне всё равно. Можете советовать мне что угодно, отвозить куда угодно и выдавать хоть за лысого чёрта. Во мне уже нет ни чувств, ни души. Я никого не люблю и ничего не хочу. Тернистый путь стеснял мне дорогу к счастью, я старалась всё выдержать, но потерпела поражение. Теперь не хочу бороться. – Калерия, я не знаю, что будет дальше, – сказал Модест. Его самого засасывало в ядовитый круговорот несправедливости и внутренней боли. Он уже казался себе настоящим монстром, точно таким же, как дедушка или Маша. Они ведь всё это время толпой унижали легкоранимую, рано осиротевшую девушку. Травили её за первые любовные чувства. – Выгонят ли Марию из усадьбы, пригласит ли дедушка доктора, чтобы тебя осмотреть, – хотя в глубине души мужчина догадывался, что ответ на оба этих вопроса будет положительным. – Но кое-что могу сказать точно. Сергей любит тебя. Очень, – с этими словами он достал из-за пазухи и бросил на кровать кипу аккуратных конвертов. – Что это? – странно-безучастно спросила Лера. – Его письма к тебе, – пояснил брат. Он ожидал, что сестра сию секунду оживёт, бросится распечатывать конверты и с жадностью вчитываться в каждую фразу, но та и бровью не повела. – Дедушка всё время прятал их у себя. Я узнал об этом сегодняшним утром. Мне жаль, что всё так получилось, правда. Я ведь с самого начала подозревал, что здесь что-то не так. Мне следовало бы раньше разобраться во всей этой истории. – Убери. Я не желаю их видеть. – Калерия, ты что? Ты ведь так долго ждала этих писем! – Да ничего! – крикнула девушка. Она никогда ранее не чувствовала себя настолько одинокой, злой, недовольной собой и окружающими, и униженной. – Меня больше месяца третировала вся усадьба, словно я совершила преступление против человечества, меня каждодневно тошнит, мутит и клонит в сон, я постоянно лью горькие слёзы и не могу ни на чём сосредоточиться, завтра меня снова будет осматривать старый доктор с трясущимися руками, а потом… Да чёрт знает, что случится потом! Я не удивлюсь, если дедушка не оставит мне выбора и вынудит прервать беременность. И тогда я потеряю свой последний смысл. И всё это – из-за одного-единственного человека! Перед отъездом я сказала ему, что ничуть не жалею обо всём, что между нами произошло. А сейчас мне хочется забрать свои слова обратно. Я жалею! Жалею, что мы познакомились! Жалею, что Белла и Дмитрий оставляли меня с ним, когда уезжали из дома! Что приглашали его на пикники, ужины, мероприятия! Жалею, что оказалась такой дурой! Он одним словом, одним визитом мог вдохнуть в меня жизнь. Но он этого не сделал. Так пусть же он испытает на себе хотя бы часть тех мук, что испытывала я в минувшие проклятые недели. Модест понимающе покачал головой. Калерия действительно терпела многое, но устроенная дедушкой очная ставка стала для неё последней каплей. Их общий попечитель всегда был умелым манипулятором. Он даже самого Модеста когда-то почти заставил поверить в то, что ему будет лучше оставить сына и полежать в психиатрической больнице. А уж повлиять на впечатлительную Калерию, у которой не оказалось никакой поддержки со стороны, для него было ещё проще. – Думаешь, письма что-то в корне изменят? – спросила Калерия, и Модест мысленно признал, что это маловероятно: сестре всё равно придётся терпеть унизительный осмотр, придумывать оправдания и плакать. – Я ведь не хотела уезжать от Сергея, надеялась, что он меня остановит. Потому что догадывалась, что дома после моих приключений меня не будет ждать ничего хорошего. Но он со спокойным сердцем отправил меня обратно в Петербург и даже не подумал о последствиях! Мне уже тогда следовало бы догадаться, что он не так хорош, как мне казалось. – Возможно, он беспокоился о твоей учёбе, – предположил брат. – То есть, когда он забирал меня с собой, ему было наплевать, что я пропущу занятия, а потом он забеспокоился? Да к чёрту! Единственный человек, к которому он был по-настоящему привязан, – это ныне покойный Дмитрий Сергеевич. А я – сбоку припёка. – Ну и какой итог? Что ты решила? Что не хочешь с ним никаких отношений? Но так ведь нельзя. – Не только с ним. Я ни с кем не хочу отношений. Как отрезало. Оставьте меня в покое! Была бы моя воля – я бы всю жизнь прожила со своим ребёнком и какой-нибудь зверушкой! – С ребёнком… – задумчиво протянул Модест. – А разве ты имеешь право оставлять этого ребёнка без отца? Сама подумай. Почему он должен страдать из-за того, что его родители вовремя не смогли друг с другом поговорить? – Все претензии – к дедушке и Сергею, – мгновенно сняла с себя всю ответственность Лера. – Я до последнего не хотела сдаваться и пыталась всё наладить. Но, увы, толпе и постоянным нападкам я противостоять не смогла. Меня просто задавили. – Нельзя так, – повторил Модест. – На какие деньги ты будешь растить ребёнка? Что станешь делать с учёбой? Что скажешь дедушке? – У меня есть кое-какие накопления. Пока буду тратить их, а дальше посмотрю, как всё сложится. В конце концов, я неплохо пишу и, думаю, при наличии свободного времени и спокойного уголка, вскоре смогу зарабатывать творчеством. Ты можешь быть спокоен, я не попрошу ни копейки ни у тебя, ни у дедушки. Просто оставьте меня в покое. Дайте мне пожить своей жизнью и узнать, что такое самостоятельность! Я не хочу, как Белла или ты, всю жизнь от кого-то зависеть, а в один день повредиться в уме! – Мне даже не верится, – прошептал Модест. Он понял, что не может сделать голос твёрдым, а лицо – суровым, потому что сейчас он сам себе казался ничтожным и слабым на фоне такой решительной, холодной и мгновенно повзрослевшей сестры. – Ты ведь очень любила Сергея. Это было видно всякий раз, когда ты начинала о нём говорить. Неужели одна ссора с дедушкой смогла так всё изменить? Может, ты подумаешь, остынешь и пересмотришь своё решение? – Не одна ссора, Модест. Я ещё раз повторяю, мне внушали неприязнь к Сергею долгое время. И ты сам принимал в этом участие. – Можно сколько угодно сваливать всё на нас, но последнее слово всё равно останется за тобой. А если Сергей приедет сюда? Что нам тогда ему сказать? – Так и скажите: Калерия разочаровалась в любви и уехала в Москву. И ничего более. Прошу, не рассказывай ему о том, что происходило в усадьбе, и, тем более, о моей беременности. Если я созрею для встречи, я сама его разыщу. Хватит. Вы и так приняли слишком большое участие в наших отношениях. Сам видишь, к чему это привело. – В Москву? – переспросил Модест. И снова дурацкое чувство принятия окончательного решения! Оно ощущалось как вооружённый конфликт внутри себя. Конечно, Модест мог бы доложить дедушке о намерениях Леры и добиться, чтобы она осталась в усадьбе. Мог бы выдать её замуж за Александра или даже устроить ей свидание с Сергеем. Но только это – настоящая тирания. Как он будет спать ночами, зная, что совершил подобное зверство с собственной сестрой? К тому же, Модест помнил, как закончила Белочка, и боялся, что Калерия повторит её судьбу. Он знал, что не переживёт, если однажды найдёт Леру в петле или в окровавленной ванне. Уж лучше пусть она сбежит от всех в родовое имение, чем в могилу. Возможно, со временем перебесится и вернётся. Вдруг на новом старом месте ей не понравится? Вдруг ничего не сложится? – Хорошо, Калерия, – кивнул Модест. – Но давай условимся: если ты почувствуешь себя плохо, ты сразу приедешь обратно. И я буду навещать тебя хотя бы раз в две недели. Калерия готова была расплакаться, но не от горести, а от удивительнейшего ощущения грядущей свободы. Всю свою жизнь она сидела в комнате, в тесном мешке, который постоянно уменьшался. А в эту минуту её уютненький и тесненький образ жизни ломался к чертям собачьим. Неужели больше не будет нравоучений, скандалов и придирок? Неужели она сама сможет выбирать, когда гулять, что есть и чему обучаться? – Возможно, ты и права в своём решении, – сказал брат. – Во-первых, отделившись от попечителей и сразу вступив в отношения, человек лишается возможности побыть наедине с собой; понять, чего он хочет от мира и людей, и куда ему нужно двигаться. А во-вторых, Сергей так же травмирован, как и ты. А когда слепой ведёт слепого, оба падают. Изабелла тоже говорила, что хотела бы прожить всю жизнь наедине с книгами, музыкой и картинами. Кто знает, может, если бы всё так и получилось, она была бы счастливой и, главной, живой по сей день. – И ещё, Модест, – спохватилась Лера, пока грусть по Белочке снова не начала затоплять нутро, – я не знаю, что у вас случилось с Машей, но ты имеешь прямое отношение к тому, что она рассказала дедушке о моей беременности. Пожалуйста, попытайся уговорить её опровергнуть свои слова. – Да, я постараюсь. В крайнем случае предложу ей деньги. Понимаешь, мы поцеловались, а потом я сказал, что это было ошибкой. И она вспылила. – Поцеловались? – переспросила Калерия. Но в её голосе не было непомерного удивления. – Мама дорогая. А Влад знает? А как же Алёна? – Нет, Влад не знает и, надеюсь, не узнает. А с Алёной всё осталось по-прежнему: она – моя законная жена, я её люблю и не брошу. Это было лишь секундное помешательство. Лера засмеялась. Её всё это время травили люди, лишённые всякой нравственности! Дедушка, который всю молодость собирал возле себя женщин разных мастей и даже в старости завёл роман с молодой прислужницей (Калерия когда-то слышала об этом от Белочки), брат, который целовался с подругой собственного сына, и Маша, которая перескочила с Влада на его отца. Какой же сюрреализм! В голове не укладывалось! На секунду девушка подумала, что зря взяла во внимание их слова о Сергее, что отец её будущего ребёнка ни в чём не виноват, и ей не стоит уезжать, лучше дождаться его здесь, но она всё же решила не отступать. Она не сжигала все мосты, а просто хотела побыть наедине с собой и привести мысли в порядок. А то в этом бардаке совсем в неврастеничку превратилась. *** – Папуль, дай, пожалуйста, денег, – попросил Влад Модеста следующим утром, стоя перед зеркалом и укладывая растрёпанные после сна волосы в подобие модной причёски. – Я хочу сводить Машу в театр. Лежащий на диване Модест почувствовал себя так, словно его ударили ногой в живот. Сразу захотелось поджать колени, опустить на них голову и полдня просидеть в такой позе где-нибудь в углу комнаты. – Владик, я как раз хотел поговорить с тобой о Маше. Может, отправим её отсюда на все четыре стороны? Зачем она тебе нужна, такая непутёвая? Скандалистка, сплетница, бездельница! Я могу найти тебе нормальную девушку. Например, на тебя давненько заглядывается Ирина Некрасова, дочь Алексея Сергеевича Некрасова. Чем не подружка? Всегда ухоженная, улыбчивая, вежливая… – Папуль, ты опять? – Влад, ты меня даже не дослушал! – Я и не желаю дослушивать! Мы раз за разом возвращаемся к этой теме! Надоело уже! Пап, вы все можете что угодно думать о Маше, но открыто выказывать к ней пренебрежение и устраивать, не побоюсь так выразиться, коллективную травлю – это уже чересчур. Она ничем такое не заслужила. Да, ленивая, но я пытаюсь её перевоспитать. Например, на прошлой неделе мы с ней вместе помыли окна в спальне и навели порядок в своих гардеробных. А то, что слишком шумная и болтливая… Так все в юности похохотать да посплетничать любят! – Сынок, ты точно сведёшь меня в гроб! – взныл Модест и вновь перешёл на французский: – J'ai un coeur faible! Je ne supporte pas! – Ой, хватит, – не впечатлился Влад. – Я давным-давно привык к твоим драматическим спектаклям одного актёра. Денег-то дашь своему золотому сыночку? – Золотой сыночек, видимо, думает, что я эти деньги рисую, – ядовито и абстрактно отозвался молодой отец. – Попроси у прадедушки. У меня финансы поют уже даже не романсы, а панихиду. – Как так? – удивился наследник. – Они ведь у тебя ещё вчера были, я сам видел! Родитель оставил его вопрос без ответа. Владику нельзя было знать, что все свои деньги он вчера отдал Маше в обмен на обещание, что она заберёт обратно свои слова о беременности Калерии. – Может, Маша сама сводит тебя в ресторан? – Да ты что, папа?! Где же такое видано?! Неизвестно, до чего бы дошла эта беседа, если бы не раздавшиеся из коридора крики главы семьи. Судя по его тону, он был чем-то крайне возмущён, и Модест почти сразу догадался, чем именно. Мрачно подумав: «ну вот началось», он быстрым шагом покинул комнату. Влад, предвкушая свежий скандал, пошёл за ним. В коридоре стоял дым коромыслом. Калерия пробивалась к выходу с большой сумкой наперевес, дедушка, схватившись за голову, внимательно отслеживал каждое её действие, кричал, что «не позволит так с собой поступить» и призывал своего покойного сына в свидетели, а прислужники стояли ровным строем, перешёптывались и гадали, что будет дальше. – Дедуль, что опять случилось? – спросил Модест. – Калерия хочет уехать в Москву! – ответил Константин Борисович. – Как тебе это нравится? – после чего возвел руки к потолку и заиграл интонациями: – И где я так нагрешил? Почему все мои внуки выросли неблагодарными эгоистами? – Успокойтесь, – улыбнулся Модест. – Вы же сами хотели отправить Калерию в деревню, чтобы она побыла в одиночестве и подумала над своим поведением. Помните? Так пусть она вместо деревни поедет в Москву, если ей так хочется. Какая разница-то? – Разница в том, что она хочет уехать туда насовсем! Видите ли, её оскорбило, что я во время нашего последнего разговора поверил Маше, а не ей! – Но Маша ведь уже забрала свои слова обратно, верно? – одновременно с нажимом и надеждой поинтересовался Модест. Он был невероятно зол на девчонку, но с трудом представлял, что сделает с ней, если узнает, что она до сих пор не выполнила своего обещания. Наверное, исполнит свою давнюю угрозу и отхлестает её по мягкому месту пониже поясницы. – Да, – кивнул дедушка, но как-то нерешительно. Было видно, что он совсем не понимал, кому лучше поверить. – Калерия, я готов принести тебе свои извинения. Но, прошу, не уезжай, не принимай поспешных решений. Что ты там будешь делать одна? Калерия прыснула от смеха. Что она там будет делать? Да всё, что не могла делать здесь! Мыться и спать сколько угодно, читать и обедать в тишине, думать о своём и не слушать бесконечные крики, просьбы и наставления. – Дедушка, я всё равно уеду, – твёрдо произнесла барышня. – Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я не хочу с Вами ссориться, но и здесь дальше жить не могу. – А как же гимназия? А замужество? Да ты с ума сошла! Скажи честно, тебя кто-то ждёт в Москве? Опять этот твой Сергей? – Нет, – измученно ответила Лера. Как же ей хотелось тишины, господи! – Не Сергей. У меня там есть другой молодой человек. В воздухе тотчас повисла тишина. Модест во все глаза посмотрел на сестру и неслышно прошептал: «Что ты несёшь?» Серьёзно, зачем Калерия пошла на очередное вранье? Чтобы обезопасить Измайлова? – Калерия, если ты мне врёшь… – угрожающе начал Константин, но внучка его перебила: – Не вру. Он мой ровесник, мы познакомились весной, когда я приезжала в Москву, чтобы навести порядок на могилах родителей и Беллы. Мы не писали друг другу писем, потому что я побоялась, что они могут попасть в чужие руки, но я точно знаю, что он до сих пор меня помнит и ждёт. – Мама родная, – вконец обескуражился пожилой мужчина. С одной стороны, рассказ внучки был похож на придуманную за полторы минуты белиберду, а с другой… Константин Борисович плохо знал Калерию. Если Модест был у него на виду уже больше пятнадцати лет, то Калерия появилась в поместье относительно недавно и, в отличие от старшего брата, не очень-то любила проводить время с дедушкой. Редко делилась с ним чем-то важным, не рассказывала, что у неё на душе. Чаще всего она просто сидела в своей комнате, читая книги или сочиняя повести. И кто знал, что у неё в голове? Чем она занималась вдали от Петербурга, о чём думала ночами? И если она за каких-то три дня завела роман с Сергеем, что бы ей помешало сделать то же самое с другим мужчиной? – Калерия, я хотел тебе только добра, – промолвил глава семьи. – Когда у тебя будут свои дети и внуки, ты меня поймёшь. – Пожалуйста, не стойте у меня на пути, – попросила Лера. Она не жалела о том, что солгала. Да, она больше не хотела строить отношения с Серёжей, но и подводить его под монастырь тоже не желала. Пусть лучше дедушка таит злобу на несуществующего юношу из Москвы, чем на него. – Хватит, дедушка, – вмешался Модест. Голос его был убитым и поникшим. – Вы же видите, что Калерия решительно настроена изменить свою жизнь. Как Вы её остановите? Привяжете к батарее? Посадите на цепь? Поставите решётки на окна в её комнате? Не уподобляйтесь домашним тиранам, будьте выше этого. – Конечно, никого насильно я здесь оставлять не буду, – тихо вздохнул Константин Борисович, с тоской глядя в серо-зелёные глаза внучки. Точно такие же глаза были у Даши, её мамы. Он помнил. – Но, Калерия, если ты сейчас уйдёшь, знай, что на меня в дальнейшем можешь не рассчитывать. Захотела самостоятельности? Так ощути её в полной мере. Никаких денег и подарков, никакой охраны и защиты. Как и на что ты будешь жить – отныне не моя забота. Можешь считать, что у тебя нет дедушки. Что я умер, испарился или уехал на край света. Модест шокировано захлопал нетипично длинными для мужчин ресницами, а вместе с ним, по-видимому, шокировалась и добрая половина прислуги. – Что Вы говорите? – шепнул молодой человек. – Одумайтесь! Вы же буквально отказываетесь от собственной внучки! – Модест, не я начал эту войну, – уже окрепшим голосом отозвался дедушка. – Я замечательный родственник – щедрый, надёжный, спокойный, всегда готовый поддержать и дать совет, – но только если со мной дружить. Живёшь за чужой счёт – значит, живи по чужим правилам. Не кусай руку, которая тебя кормит. А бунтуешь – отправляйся в свободное плавание. Разве я не прав? По-моему, это очень справедливо. Модест не нашёл, что ответить. Да, дедушка был прав. Принизить своего оппонента, а потом обернуть всё так, будто он не сказал ничего неправильного, – тоже одна из отличительных особенностей его общения. Например, он постоянно называл его, Модеста, душевнобольным, а если внук просил его так не делать, лишь бросал что-нибудь вроде: «Ты же сам знаешь, что с тобой не всё в порядке» или «ты помнишь, какую истерику недавно устроил? И какой ты после этого? Здоровый, что ли?» – Ты однажды тоже попробовал пожить в Москве на вольных хлебах, – продолжил хозяин имения. – Видимо, не очень понравилось, раз так быстро вернулся. И Кирилла не обрадовала замаячившая на горизонте перспектива жить в деревянном домике на маленьком клочке земли и вести хозяйство. Оно и понятно: кто после ананасов и заморской икры захочет питаться морковкой да капустой? А вот его любовница, кстати, получила свободу. Но я очень сомневаюсь, что она этому рада. Сидит, голубка сизокрылая, в чужом доме, щи да каши варит и одевается в лохмотья. Вы все, – оратор пафосно обвёл рукой пространство вокруг себя, – очень боитесь остаться без меня. Калерии было крайне неприятно это слушать. Что-то отвратительное вилось у её горла, оборачивалось тугим ошейником, душило, выжимало из лёгких хрипы, а из глаз – слёзы. Но нет, она не боялась. Совсем-совсем. – Хорошо, я поняла, – сказала она, стараясь не обращать внимания на тошноту и разлившийся под кожей холод. Словно невидимые ледяные пальцы запустили свои коготки глубоко в тело и душу. – Я ничего не буду у Вас просить. Теперь я могу идти? Дедушка сделал шаг в сторону, тем самым открыв внучке путь к выходу. Лера в последний раз окинула м взором пышное убранство усадьбы. Картины, статуэтки, ковры, мебель… Всё очень дорогое, всё изготавливалось, шилось и рисовалось именитыми людьми. К чёрту! Пусть на эту мишуру любуются те, кого устраивает жизнь безвольных игрушек Константина Оболенского. А она выразила протест. Ибо тот факт, что она родилась в семье потомственных аристократов, никому не даёт права относиться к ней как к кукле. – Не переживай, Калерия, – сказал Модест. – Я буду тебя навещать и помогать. Да и дедушка со временем смягчится. – Дедушка и так был слишком мягким, – отрезал Константин Борисович. – Всю свою жизнь. Лера крепче вцепилась в сумку и пошла к дверям. *** – Объясни мне, будь добр, где ты находишь этих отморозков? – с искренним недоумением вопросил Анатолий, в упор смотря на своего боевого товарища, который в этот момент прикладывал влажную тряпку к кровоподтёку на лице, слегка морщась от болезненных ощущений. – Это же немыслимо, Серёж! Вышел вечером подышать свежим воздухом, а вернулся как после войны! Меня от твоего вида чуть удар не хватил! – Мне кажется, они сами меня находят, – серьёзно ответил Сергей. – Как хищники находят свою добычу по древнейшему сигналу – запаху крови. – Кошмар какой-то, – прошептал Лавров. – А что тебе не нравится, друг любезный? – вопросительно посмотрел на своего собеседника пострадавший и бросил тряпку на стол. – Ты хотел, чтобы я тебе помог? Так вот, я помог. По сути, выполнил за тебя и остальных раздолбаев всю работу. И где благодарность? Да вам всем молиться на меня нужно! Брови Анатолия сдвинулись, а лицо приобрело растерянно-виноватое выражение. Раздражение резко трансформировалось в смущение, потому что с одной стороны, Сергей говорил правду, а с другой, Лавров представлял всё это совсем по-другому. Он не хотел подставлять Измайлова под удар. Думал, что даже если Серёжа наткнётся на что-то подозрительное или страшное, то кинется за подмогой, и они вместе со всем разберутся. А этот дуралей один пошёл на двух ублюдков, у которых «рожи такие, что в три дня не оплюешь, здоровы, об дорогу не расшибёшь». – Нужно, конечно. Но я надеялся, что ты не пострадаешь. Что не будешь корчить из себя неустрашимого героя, мстителя… А тебе бес в задницу влез, иначе не скажешь! Измайлов натужно рассмеялся, но тут же спохватился и прикрыл рот ладонью: он ещё не вернул на место выпавший во время драки вставной зуб. – Это фраза Дмитрия Сергеевича, – грустно улыбнулся Лавров. – Странно, что я её не запомнил, – отсмеявшись, произнёс Сергей. – Зато запомнил, как он высказался об одном из вышестоящих: «Морда такая, что в церковь заходить нельзя: прихожане подумают, поп голым задом пятится». Я тогда хохотал до слёз. Вот удивительно, правда? Он был умнейшим человеком, много читал, целовал дамам руки, но в то же время не гнушался говорить такие весёлые пошлости. И его это совсем-совсем не портило, – сердце врезалось в рёбра, телом овладела новая волна боли, но уже не от недавних побоев. Измайлов вздохнул и тихо спросил: – Как думаешь, он бы мною гордился? – Да, конечно, – кивнул Анатолий. Хотя на самом деле он сомневался, что Дмитрий Сергеевич узнал бы в этом крепком, ладном, молчаливом и мудром мужчине своего неугомонного, шкодливого и болтливого ученика. Лавров и сам не сразу поверил, что перед ним – тот самый Серёжа. Это два абсолютно противоположных друг другу человека. – Так, говоришь, это были два брата? – спросил Измайлов. Анатолий закурил до рвоты горькую самокрутку. Курение делало его как бы занятым, увлечённым, невидимым, словно огородившимся от всего происходящего стеной дыма. Потом посмотрел на бывшего сослуживца с немым вопросом: «будешь ли?» Сергей отрицательно помотал головой. Он давно отвык от запаха и вкуса табака. – Скорее всего. Пока мы не можем получить точную информацию: одного из них ты убил, а второй всё ещё не пришёл в сознание. Будем надеяться, что он даст показания, когда очнётся. Хотя если окочурится, тоже невелика потеря. Ты, главное, ни о чём не переживай. Это уже мои заботы. – Почему вы решили, что Глеб имеет какое-то отношение к этим преступлениям? Мне показалось, что эти два брата-акробата, или кто они там, понятия не имели, кто это такой. – Почерк похожий. – Сдаётся мне, что ты немножко крыса, – в голосе Измайлова прозвучали нотки упрёка вперемешку с сарказмом. – Ты сказал это нарочно, чтобы заинтересовать меня? – Как ты мог такое подумать? Я всерьёз считал… – Так, всё. Замолчи. Как бы там ни было, Сергей не сердился на Лаврова. Во-первых, он всегда считал его хитрым жуком и подсознательно ожидал от него какой-нибудь подлянки, во-вторых, не знал, как бы сам поступил на его месте: не исключено, что тоже воспользовался бы помощью третьего лица, подвернись такая возможность, в-третьих, Анатолий не просил его не щадить живота своего и не толкал в логово изуверов. Он оказался там по случайному стечению обстоятельств. Ну и в-четвертых, несмотря ни на что, после победы Измайлов почувствовал себя значительно лучше. Да, на его теле появились новые кровоподтёки, синяки и царапины, он снова побывал на волосок от смерти, но всё это – мелочи. Главное, что на душе у него стало значительно легче. Он хоть немного, но очистил город от зла и посвятил это достижение Дмитрию Сергеевичу. В какой-то момент Сергей даже подумал, что ему следует вернуться в полицию, но в итоге решил оставить всё как есть: ему нравилось своё нынешнее место работы, да и Калерии будет спокойнее рядом с тем, кто ежедневно подаёт сигналы проходящим мимо суднам, а не ходит под пулями. Если, конечно, они ещё будут вместе. – Скоро доктор придёт, осмотрит тебя, – с радостью перевёл тему Лавров. – Но мне кажется, ничего серьёзного у тебя нет. Разве что рана около коленки, но и та неглубокая. Отлежишься несколько дней и поедешь обратно на море. Ну, или к молодой невесте. На твоём месте я бы выбрал второй вариант. – Да я даже не знаю, ждёт ли меня невеста, – ответил Измайлов. – Слушай, если ты боишься один ехать в Петербург, я могу поехать с тобой. – Боюсь? – весело переспросил Сергей, и Анатолий понял, что ляпнул полнейшую чушь. Если «прошлому» Серёже не был чужд страх, то «новый» понятия не имел, что это такое. – Нет. Просто странно это всё. Обычно по-настоящему влюблённые люди изо всех сил рвутся к тем, кого любят, всеми правдами и неправдами стараются связаться с ними, даже если кто-то третий запрещает. А Калерия… Я предполагаю, что не видя меня долгое время, она переосмыслила все мои достоинства, пелена с глаз сошла, и любовь куда-то делась. Да и жить на маяке, вдали от большого города и цивилизованного общества, скорее всего, перехотелось. А возможно, и не хотелось никогда. – Не знаю, – пробормотал слушатель. – У тебя мало опыта в этом деле, ты попросту не понимаешь каких-либо хитросплетений в отношениях с противоположным полом. Но с другой стороны… Да, влюблённые действительно рвутся к тем, кого любят. Особенно юные девчушки. Они планету готовы перевернуть, лишь бы быть вместе с объектом своего обожания. Моей восемнадцатилетней соседке, помню, родители запрещали встречаться с молодым учителем арифметики, так она к нему ночью окольными путями убегала, – но, осознав, что он расстраивает друга, Лавров быстро добавил: – но вдруг у Калерии другой склад характера? Вам нужно один раз поговорить, и всё встанет на свои места. – Знаешь, Толь, я так устал, что мне будет достаточно увидеть её живой и здоровой, а дальше хоть трава не расти. Даже если у нас не сложится… Ну что теперь. Видимо, не гожусь я для отношений. На роду написано всю жизнь быть одному. Собеседники замолчали. Каждый думал о своём. *** – Как ты тут, болящий? Я тебе фрукты принёс. А ещё пообщался с доктором, который тебя на днях осматривал. Он сказал, что твоя рана на ноге затянется где-то за неделю. Но только если ты не будешь много двигаться. – Лавров, ты с меня теперь пылинки сдувать будешь? После того, как Сергей разобрался с изуверами, Анатолий проникся к нему ещё большими дружелюбием и уважением. Даже сейчас, несмотря на кучу бумажной волокиты на службе, снова пришёл в гостиничный номер бывшего сослуживца с яблоками и апельсинами. Но Измайлова это совсем не обрадовало. События последних дней казались ему бредом какого-то пропойцы, для которого даже самогонка сладковата. В голове постоянно стоял густой туман, он чувствовал максимальное утомление, и всё, что ему хотелось, – либо поскорее умереть, либо вернуться на маяк, в своё последнее убежище, и в дальнейшем никогда оттуда не высовываться. – Я просто пытаюсь тебе помочь, – с толикой злости ответил Лавров. – Ты как был дурным, так и остался. Совсем не умеешь ценить доброту окружающих. И что в тебе Дмитрий Сергеевич увидел? Такого друга можно за пять минут найти. – Рот закрой, – поступил лаконичный ответ. – У тебя опять что-то случилось? Это связано с Калерией? – догадался Анатолий и мысленно пожалел раздавленного товарища. Он помнил, как советовал ему «не сдаваться и бороться до конца», но уже сомневался, что будучи на его месте, выдержал бы такую свистопляску. У Измайлова с Калерией ещё не было ничего серьёзного, а первый уже только и делал, что страдал посильнее Степана Разина. Всё-таки любовь – даже если она на расстоянии – должна приносить счастье. А у Сергея – не любовь, а какая-то сердечная патология. – На моё последнее письмо Калерия, как я и ожидал, не ответила, – начал рассказывать Измайлов. – Зато ответил её дедушка, Константин Борисович. Написал, что она собрала вещи и уехала в Москву к своему новому молодому человеку. – Ерунда какая-то! – прокомментировал Лавров. У него появилось ощущение, что он оказался участником событий низкопробного чтива для скучающих домашних хозяек. – А раньше он говорил, что Калерия готовится к замужеству. Когда она успела уехать? К какому ещё молодому человеку? Откуда он взялся? Судя по словам этого, с позволения сказать, любящего дедушки, Калерия меняет мужчин как перчатки. Ты знал её ещё маленькой девочкой. Думаешь, она действительно такая? – Нет, она производит совсем иное впечатление, – открестился Измайлов. Какие там мужчины, если до него она была девственницей? Впрочем, Сергей бы в любом случае не стал думать о Лере дурно. Даже если она и полюбила другого – это её дело. Но расставить все точки над i всё равно хотелось. – Я тоже так думаю. Её же воспитывали Дмитрий Сергеевич и Изабелла, очень приличные люди. Тогда зачем Константин Борисович на неё клевещет? – продолжал недоумевать Лавров. – А вот это я сейчас и выясню, – ответил Сергей и сопроводил свою реплику хлопком по коленкам. – Погоди, ты куда? – В московскую усадьбу Оболенских. Если Калерия действительно уехала в Москву, то она, скорее всего, сейчас именно там. Ну, а если не там, я расспрошу соседей, они должны были её видеть. – Не надо! Ты же ещё болеешь! – Толь, отвяжись, а? Я больше не могу сидеть на месте. Если я сегодня же не разберусь в этой ситуации, то всерьёз поссорюсь с головой. – Но ведь тебе станет хуже! Доктор сказал, что тебе нужно как можно меньше двигаться! – О, нет, хуже, чем сейчас, мне точно не станет. Лавров рухнул в допотопное кресло, представляя, какими последствиями для его товарища обернётся эта вылазка. После посмотрел на свои наручные часы, что-то быстро посчитал в уме и с тяжёлым сердцем отсёк: – Я поеду с тобой. *** На полпути к усадьбе Измайлову впервые за много лет захотелось покурить. Тревожное ощущение неминуемого разочарования окутало его, словно плотный кокон, пульсировало, пыталось затронуть самые потаённые уголки души, но Сергей старался его оттолкнуть и заменить блаженными грёзами: дескать, всё будет хорошо, сейчас он увидит Леру, а поэтому курить ему ни в коем случае нельзя – негоже на такую прекрасную девушку дышать всякой дрянью. И, кстати, нужно придумать, как объяснить ей свои ссадины на лице… – Серёж, мы приехали, – сказал Лавров. – Это же та самая усадьба, да? – и указал рукой направо. – Дальше, наверное, сами дойдём? – Да, конечно, – согласился Сергей, после чего расплатился с извозчиком и сошёл на дорогу. – Давай пока посидим вон на той скамейке? Я хочу придумать, что сказать Калерии. – Почему ты озаботился этим только сейчас? А в пути что делал? Ладно, пойдём, горе луковое. Измайлов взглянул на знакомый длинный забор. Когда-то он частенько бывал в этом поместье, а сейчас боялся к нему приблизиться. Было бы хорошо, если бы Лера сама вышла за пределы ограждения. Мужчины просидели в тягостном молчании ещё около пяти минут. А потом Калерия действительно вышла. Но не одна. Она выглядела очень красивой и счастливой. Тонкая, звонкая, длинноногая, в том самом голубом шифоновом платье, которое было на ней в тот день, когда она впервые увидела море, с завитыми в локоны длинными волосами, волнами спускающимися на плечи и спину. За ней вышел темноволосый молодой человек лет двадцати. В руках у него была большая сумка, по которой можно было подумать, что он либо куда-то уезжал, либо только что приехал. В первые секунды у Сергея отлегло от сердца: наконец-то он своими глазами увидел, что с Лерой всё в порядке. А потом все тело пронзила боль; она нахлынула внезапно, словно какой-то изверг докрасна раскалил нож и вонзил ему под ребро. Калерия с каким-то молодым (действительно молодым!) человеком рядом с домом, наедине, вместе… – Это она? – быстро прошептал Лавров. – Серёж, не молчи! А что за хмырь с ней? Измайлов плотнее закутался в пиджак. Погода, словно прочувствовав его настроение, резко испортилась: в воздухе родился всем с детства знакомый запах дождя, с неба упало несколько холодных капель, подул пронизывающий ветер. – Мы так и будем сидеть? – снова заговорил Анатолий. – Давай подойдём. Темноволосый юноша тем временем обнял Калерию, а она ответила на это смущённым смехом. Они о чём-то говорили, но слова молчаливые наблюдатели разобрать не могли. – И ты просто так это оставишь? – не заставил себя ждать комментарий от Лаврова. – Почему он трогает твою невесту? Разве у тебя нет желания ему всыпать? – Нет, Толя. Пойдём отсюда, – обесцвеченным голосом отозвался Сергей. – Знаешь, мы, конечно, можем уйти. Но учти, что тогда ты потеряешь её навсегда. – Уже потерял, – сказал Измайлов и вдруг улыбнулся. Но как грустна была эта улыбка разочарования! Лавров был прав в одном: он как был дурным, так и остался. Серьёзно, на что он наделся? С какой радости решил претендовать на ту, которой не соответствовал? Кем себя возомнил? Захотел прыгнуть выше головы – вот и прыгнул, только ударился макушкой о суровую действительность. Сергея не особо интересовало, кем приходился Калерии этот парень. Главное, что он увидел, как она счастлива. Цвела и пахла, смеялась… Она ничуть не была похожа на страдающую от разлуки с возлюбленным бедняжку или на жертву интриг тирана-дедушки. Сергей в эту обстановку совсем не вписывался, был кем-то лишним, ненужным, забытым. Они ведь провели вместе всего-то три дня. Да, они понравились друг другу, но расстались пусть и слегка опьянёнными новыми чувствами, но официально свободными людьми. То кольцо, которое он подарил Лере… Значило ли оно что-нибудь? Нет. Вот если бы он сделал ей предложение на глазах у её родственников, тогда было бы другое дело. А так – сплошная неопределённость. Сергей поднялся со скамейки и пошёл вперёд. Анатолий устремился за ним. – Серёжа, возможно, ты в эту минуту совершаешь самую главную ошибку в своей жизни, – предостерёг последний. – Знаешь, сколько людей расстались из-за того, что не смогли вовремя объясниться и уладить все вопросы, а потом до конца своих дней вспоминали друг о друге с сожалением? Может, вернёшься? – Нет, – мотнул головой Измайлов и вдруг почувствовал спазм в горле. – Я действительно ей не соответствую. Я слишком больной, слишком взрослый, слишком несчастный, – по мере его слов боль всё больше разливалась по телу. Казалось, сердце прокрутили в мясорубке. – Зачем ей, молодой, красивой и умной, эта головная боль? Пусть будет счастлива с кем хочет. – Почему ты решаешь за неё? Дождь усилился. Настала пора искать укрытие. Калерия, конечно же, не заметила своего бывшего (или нет?) возлюбленного. Она не имела привычки смотреть по сторонам, особенно когда с ней вели диалог. Проводив парня, который жил в усадьбе в последний месяц по приказу Константина Борисовича, и позволив ему обнять себя на прощание – юноша был несказанно рад, что он наконец-то сможет вернуться в столицу, и считал её спустившимся с небес ангелом-освободителем, – девушка вернулась в родной дом, разложила свои вещи и стала встраиваться в новый быт. *** – Здравствуй, Калерия, – худые, но довольно сильные руки крепко обняли и прижали к себе улыбающуюся девушку, пахнущие вином губы оставили лёгкий поцелуй на тёплом виске. – Боже, какие люди! – засмеялась Лера, с радостью ответив на объятия взбудораженного, пахнущего ранней весной и дорожной пылью брата. – Я очень рада тебя видеть! Как доехал? Ох, что же мы в дверях стоим! Модест сбросил ботинки, снял плащ и со щемящей нежностью взглянул на младшую сестру. За прошедшие месяцы она мало изменилась. Даже после родов осталась хрупкой, тонконогой и элегантной. Что говорить, вся в маму, которая и с тремя детьми выглядела как девочка-веточка; хотя папа переживал и хотел, чтобы она поправилась. Правда, взгляд её серо-зелёных глаз потяжелел, и на прехорошеньком лице, на котором раньше отражались свет, мечтательность и детская непосредственность, проступили следы усталости и недосыпа. – Плохо доехал, – признался желанный гость. – Чувствую себя выжатым лимоном. Я привёз тебе фрукты, овощи, крупы, чай и немного сладостей. Потом сама разберёшь сумки, хорошо? – Модест, да зачем столько всего! Я же говорила, что не голодаю! Мне неловко, право слово! Мой руки, проходи в столовую. Я тебе сейчас чаю налью. Знаешь, я вчера такой пирог вкусный испекла, даже соседям немного отнесла, угостила. – Да погоди ты с пирогами, – закатил глаза Модест. Он сам бы этим соседям и ломаного гроша не дал. По крайней мере, старшему поколению. Они только и делали, что поливали грязью их отца, да и по сей день удивлялись: как же у странного и озлобленного на весь мир Владислава Оболенского получилась такая милейшая доченька? – Дай мне взглянуть на племянников! Минул уже месяц с того самого вечера, как Калерия испытала на себе боль и страх родов. Модест тогда тоже был в Москве. В последние недели беременности сестры он всегда находился рядом с ней – так, на всякий случай. Они сидели на диване, пили травяной чай и обсуждали свежие сплетни из Петербурга, как вдруг Лера пожаловалась на тянущую боль в области поясницы. Модест в ту же секунду вскочил на ноги и по привычке закричал: «Боже, что делать?! Нужно срочно позвать Кирилла!», а потом вспомнил, что Кирилла здесь нет, и запаниковал ещё сильнее. Но сестра успокоила его, сказав, что всё в порядке, и боль исчезла так же внезапно, как появилась. Однако уже через полчаса они поняли, что «порядком» тут и не пахнет. Как потом описала свои ощущения Калерия: «Будто кто-то изо всех сил саданул мне кулаком в живот. Вся жизнь пронеслась перед глазами». О ситуации была немедленно оповещена помощница по хозяйству, которая вскоре и привела какую-то бабу-повитуху. Что было дальше, Модест помнил смутно. От волнения у него нещадно разболелась голова и пересохло в горле, он едва нашёл в себе силы, чтобы добраться до столовой и выпить воды, после чего забился в дальний угол и, вспомнив, как молилась Алёна, когда рожала Вера, начал шептать строки из «Отче наш» – единственной молитвы, которую слышал ещё в юношестве. Когда до него долетел нечеловеческий крик сестры, он, кажется, потерял сознание. А пришёл в себя уже от вопроса повитухи: – Вы, простите, кем будете? – Я – Альберт-Иоанн-Модест Оболенский, единственный сын Владислава и Дарьи Оболенских, потомственный аристократ, внук… – машинально начал бормотать дворянин, осматриваясь вокруг округлившимися глазами. – Да я не об этом! Родильнице кем приходитесь? Мужем, другом, гостем, родственником? – Братом, – шепнул Модест, медленно начиная осознавать, чего от него хотят, и вообще, кто он и что он. – У неё нет мужа… Ну, он должен быть… Но она с ним не общается. Господи, что я говорю… Как она? С ней всё хорошо? Можно мне зайти? Но проведать сестру ему разрешили только через час, а то и больше. Модест помнил, что зашёл в спальню такой шатающейся походкой, что отдыхающая под одеялом Калерия поприветствовала его фразой: «Ты, паразит, опять напился?» Когда Модест увидел лежащий рядом с сестрой тугой свёрток, из которого был едва заметен сморщенный розовый носик, у него будто гора с плеч свалилась, а глаза мигом увлажнились от слёз радости. – Кто? – спросил он. – Мальчик? Девочка? – Это – мальчик, – прошептала сестра бледными, искусанными губами, – а это, – она слегка подвинулась и убрала в сторону правую руку, открыв взору брата точно такой же аккуратный, тяжело дышащий свёрток, – девочка. Модест около минуты пялился на кровать с таким искренним недоумением, словно увидел там как минимум гномов или малюток брауни из шотландской мифологии. Всё будто происходило не наяву, не всерьёз. – Это как? – пролепетал он, когда Калерия уже начала посмеиваться. – Я не понял… Это тоже твоя? – Модест, пощади меня, – кое-как ответила Лера. – Мне ещё нельзя смеяться… Больно! – Так у тебя двойня? – воскликнул брат и сам расхохотался: громко, заливисто, от души. – Ничего себе! У нас в семье такое впервые! Мальчик и девочка! Умереть и не встать! Сразу после знаменательного события жизнь вошла в абсолютно новый ритм. Новорождённых назвали Виктором и Викторией; Калерия захотела, чтобы имена были непременно созвучными. Также рассматривались варианты Елисей и Елизавета, – но Лизой уже звали дочку Алёны и Модеста, Святослав и Светлана, – но Модест сказал, что в дальнейшем мальчику будет сложно жить со столь редким, старославянским именем, и Роман и Маргарита, – но Калерия, подумав, посчитала, что это сочетание недостаточно благозвучно. Молодая мать строго-настрого запретила брату кому-либо говорить о существовании детей, а на все замечания о том, что «так нельзя» и «вечно скрывать их не получится», отвечала одно: «Я поделюсь своей радостью, когда буду готова. Но пока мне не до этого». Она сразу с головой ушла в заботы о малышах и почти перестала замечать, что происходило вокруг. Постоянно что-то готовила, стирала, мыла, а в перерывах училась шитью и вязанию, или писала очередную книгу. Её единственной помощницей была бойкая женщина средних лет с певучим именем Алевтина; она приходила два-три раза в неделю, наводила порядок в нескольких комнатах, делала заготовки для будущих блюд и бегала в торговую лавку. Калерия говорила, что платила ей «сущие копейки». Юная дворянка не жаловалась на отсутствие денег: дорогостоящие продукты ей не требовались, одежду детям она вскоре надеялась научиться шить самостоятельно, ну и в конце концов, если возникнет необходимость, всегда можно будет продать несколько своих платьев: денег от них хватит как минимум на год, чтобы жить и ни о чём не тревожиться. Пока Лера продала две пары своих серёжек и колье, о чём ничуть не жалела. Она теперь девушка серьёзная, ей эта мишура ни к чему. Наряжаться ей здесь не для кого и не за чем. Вот детки подрастут, тогда и начнёт рядиться, чтобы они увидели, какая красивая у них мама. Разговоры о Сергее быстро сошли на нет. И главной причиной этому послужил один многозначительный факт – он не выполнил своего обещания и не приехал в августе. И после августа – тоже. Письма от него также прекратились, хотя Модест до сих пор раньше всех в усадьбе внимательно рассматривал каждый привезённый ямщиком конверт. Калерия прочитала некоторые старые письма, включая самое последнее, а ближе к концу лета в одной из газет вышла заметка о том, что московские жандармы раскрыли очень запутанное, опасное дело, и большую роль в этом сыграл их бывший сослуживец Сергей Измайлов. Ему вроде даже выдали какую-то награду. Лера не стала ничего выяснять. Во время беременности она была слишком измучена, чтобы куда-то ехать, кого-то искать и вести серьёзные разговоры, а после родов – слишком занята. Модест всё ещё пытался «образумить» сестру, убедить, что она поступала непорядочно, и что Сергей имеет полное право знать о том, что стал отцом, и принимать участие в воспитании своих детей. Да Калерия и сама это понимала, но у неё просто-напросто не было сил и времени на новый конфликт. Она плохо представляла, что скажет Сергею, что спросит у него; тем более, благодаря дедушке, всё получилось так, что это она его предала, когда не отвечала на письма, как объяснит, почему сразу не рассказала о беременности… В итоге, все споры Калерия заканчивала словами: «Захочет – сам меня найдёт. А я не буду навязываться. У меня своих забот по горло!» А сейчас девушка очень надеялась, что этот визит брата пройдёт без стычек и несогласий. – Не буди лихо, пока оно тихо, – попросила молодая мама. – Я их два часа укладывала! Пусть поспят, а мы пока спокойно чай попьём. Ты надолго-то приехал? Останься хотя бы на недельку! – Да ради бога, – отозвался Модест. – Хоть две недели могу тут сидеть. Кирилл уехал, мне теперь дома делать нечего. – Как уехал? Куда? – В экспедицию с какими-то старыми дедушкиными друзьями. Или, наоборот, с неприятелями. Я в подробности не вдавался. После того, как Кирилл об этом сказал, я очень на него разозлился и избегал любых разговоров. Знаю только, что он захотел понаблюдать за людьми и природой, и в кои-то веки поменять обстановку. – Это неплохо, – как можно громче сказала Калерия. Модест уже ушёл в ванную, чтобы вымыть руки, и докричаться до него из столовой было не так-то просто. – Он же ничего в жизни не видел! – Сестричка, это называется седина в бороду, а бес в ребро, – Модест вышел из ванной комнаты, на ходу вытирая ладони белым полотенцем. – За каким чёртом ему это понадобилось на старости лет? Девиц он там вряд ли подцепит, им кого посвежее да поздоровее подавай, начинать серьёзно изучать ботанику или зоологию уже поздно. Сидел бы на месте и радовался, что у него всего в достатке! Так ещё дедушка на меня взъелся! Решил, что это я Кирилла науськал. Сам бы подумал, зачем мне это? В нашей семье только ты такая… Не такая. Вечно куда-то рвалась, кому-то что-то пыталась доказать… – А сам дедушка как? А Алёна? А дети? Что же ты ничего не рассказываешь? – Лера, не прерывая разговора, поставила на стол праздничный пирог. – Да все живы-здоровы. Что с ними станется? Влад наконец-то перестал обвинять меня в том, что я выжил Машу из усадьбы, и нашёл новую девушку. Лиза делает большие успехи в учёбе. А Алёна… Ой, ну её к чёрту! Я её напрямую спрашивал: «Что ты так долго делала у Беляевых? Что тебя туда постоянно тянет? Любовь там у тебя, что ли?» А от неё – ни слова по делу. Только голову морочит: «Модесточка, не говори ерунды. Супчик будешь?» Осточертел «супчик»! Хочу креветок, вина и ярких эмоций! – Не обессудь, есть только пирог, – засмеялась Калерия и зазвенела тарелками. – Ты зря подозреваешь Алёну в неверности. Для неё других мужчин никогда не существовало. А ты-то… У тебя кто-нибудь ещё есть? – Нет, – честно ответил брат и воткнул вилку в кусок пирога. – С Машей у меня ничего не получилось, а новых я не ищу. Я не хочу предавать Алёну. Она очень хорошая, очень мне близка. Но боюсь сам остаться в дураках, – у пирога был приятный шоколадный вкус, Модест сразу понял, что Калерия испекла эту прелесть по рецепту Алёнушки, и ему стало очень-очень грустно. – Дедушка спрашивал, как ты поживаешь, не нужна ли тебе помощь. Я, конечно, сказал, что у тебя всё в порядке, но, знаешь, на твоём месте я бы уже сам ему написал. – Модест, не начинай. – Да обидно мне, сестрёнка. Ты вырвалась, а меня с дедушкой оставила! И как я теперь от него уеду? На кого его переброшу? Он ведь пожилой, за ним нужен присмотр; да не от прислужников, а от близкого человека. А если бы всё по-другому сложилось, я бы, может, тоже где-нибудь далеко был, – за своим монологом гость прикончил кусок пирога. – Ты не представляешь, какая на мне ответственность! Хотя у меня были иные планы на жизнь. Я хотел стать большим человеком, путешественником, археологом! Калерия слушала брата и снисходительно улыбалась. Она верила, что он хороший парень. Просто у него с детства всё пошло наперекосяк. Эта самая усадьба… Лера очень сомневалась, что у кого-то, кто родился и вырос здесь, могла быть счастливая судьба. Она сама оставалась в этих стенах только потому, что более ей было некуда идти. Тоскливыми ночами, когда на чердаке жалобно выл ветер, деревья стучали в окна своими тонкими ветвями, а комнаты заливал мистический лунный свет, ей становилось очень страшно. Она готова была до утра сидеть за столом, пить крепкий чай и читать всякую белиберду, лишь бы не думать о том, что её родовое поместье – это нечто тёмное, злое, окутанное тайнами и дыханием смерти. Её бабушка поднесла к губам стакан с ядом в одной из здешних комнат, любимая старшая сестра пустила себе пулю в сердце прямо на кровати, даже не сняв ночную сорочку, мама испустила последний вздох на руках у отца, сам отец заснул вечным сном за столом, в окружении старых писем. Дмитрий Сергеевич… Хоть все считали, что он умер в столице, в каком-то ветхом домике с окровавленными стенами, рядом с рыдающим Серёжей, Калерия знала, что душевно он умер здесь, сразу после того, как увидел бездыханное тело Изабеллы. Модест и сама Калерия, слава богу, пока живы, но именно тут им были нанесены ужасные сердечные раны, которые кровоточили по сей день. Все смерти, вся разруха, вся боль – отсюда. Иногда Калерия начинала строить планы на далёкое будущие, и эти планы никак не были связаны с усадьбой и Москвой. Ей бы вырастить детей хотя бы до пятилетнего возраста, накопить денег, а потом они уедут далеко-далеко. Дети – то, что навсегда стало смыслом её жизни. Последняя надежда на спасение, самая большая любовь. – Я не понимаю, как ты можешь такое делать, – вывела Леру из задумчивости новая реплика визитёра. – Калерия, ты же сама выросла без родителей. Ты знаешь маму и папу только по портретам и рассказам… – Нет, – Лера отодвинула от себя тарелку с остатками пирога. – Мне кажется, я помню папу. Мама умерла буквально сразу после моего рождения, но он… У меня что-то отпечаталось в голове, честное слово. Пусть это «что-то» и очень далёкое, смутное, тихое. Я помню, что, когда он брал меня на руки, я чувствовала запах его одеколона. А когда обнимала его за шею, то нащупывала холодную серебряную цепь. Помню, что он много плакал. – Вот, – Модест заметил слёзы в уголках глаз сестры и решил, что это верный признак того, что сегодня у него может получиться её дожать. – И как ты при всём этом можешь целенаправленно лишать своих детей отца? Почему ты такая эгоистка? Никто ведь не помышляет о том, чтобы забрать у тебя их! Сергей даже при огромном желании не сможет этого сделать. Но дети имеют право знать, кто их папа. А вдруг Сергей захочет вам помогать? Ты упёрлась, как барашек: ничего не хочу, ничего не буду, ничего мне не надо. Тебе, может, и не надо. А Вите и Вике? – Модест, ты понимаешь, что это всё не так просто сделать? Отношения между мужчиной и женщиной – довольно сложная штука. Нельзя ни с того ни с сего взять и написать: «У тебя есть сын и дочь. Если хочешь, можешь приехать и посмотреть на них». Тем более, благодаря дедушке, всё получилось так, будто я кругом виновата. Ведь это я не давала Серёже о себе знать, я уехала в другой город, я скрыла беременность… – Вся в Беллу, – вынес вердикт слушатель. – Та тоже во всём видела сложности и не любила идти на уступки. Сергей ведь не дурак, он не станет тебя обвинять. Когда он увидит этих очаровательных малышей, все его вопросы и претензии уйдут в небытие! Лера нарочно громко стукнула кружкой о столешницу. Её разобрала немыслимая злость. С чего брат взял, что инициатива должна исходить от неё? Где такое видано? Значит, она девять месяцев вынашивала детей, терпела тошноту, сонливость и боли в пояснице, потом рожала в муках, теперь крутилась как белка в колесе, пытаясь обеспечить Вику и Витю всем необходимым, а Модест предлагал ей просто пригласить Серёжу полюбоваться на дочку и сыночка? Они что, музейные экспонаты, чтобы на них глазеть?! – Нечего ему здесь делать! – взорвалась девушка, игнорируя укоризненный взгляд серых глаз напротив. – Ещё заразу какую-нибудь с моря привезёт! Детки пока слабенькие, я к ним никого не подпускаю. Ты – исключение. Но тебе тоже нужно будет помыться и переодеться в чистое. А то от тебя одеколоном и табаком за версту несёт. – Мама родная, – присвистнул Альберт. Он не мог кричать на сестру или открыто обвинять её в чём-либо. После рождения Вити и Вики она стала настолько серьёзной и самостоятельной, что ему иной раз было неловко находиться рядом с ней. – Калерия, но ты должна осознавать, что это не будет продолжаться долго. Дети подрастут, потребуются средства на оплату их учёбы и увлечений. Без поддержки ты не справишься. К тому же, Сергей – не посторонний человек, с которым ты однажды случайно переспала. Он друг нашей семьи, его родители тоже живут в Москве. Рано или поздно он приедет либо к ним, либо на могилу Дмитрия Сергеевича. А если вы пересечётесь? Если он увидит твоих детей? Я думаю, он сам всё поймёт, потому что они очень на него похожи. У нас в роду таких голубоглазых никогда не было. – Модест, ты зачем приехал? Чтобы провести время с сестрой и племянниками, или чтобы корчить из себя знатока по отношениям? – Калерия впилась зубами в добытое вчера в недрах кухонного шкафчика переспелое яблоко. – Я устала повторять, что не собираюсь ему навязываться. И дело не в гордости. Мне это просто ни к чему. Он приехал в августе? А осенью? Он написал мне хоть одно новое письмо? Нет, нет и нет. Тогда в чём смысл нашего спора?! «А если объявится», «а если пересечётесь», «а если спросит…» Если бы да кабы! Бред собачий! Он обо мне и думать забыл! Модест вплёл пальцы в волосы и зачесал белоснежную копну назад. Он не верил, что история этих двоих могла так быстро закончиться. Что-то подсказывало ему, что они очень друг друга любили, а, возможно, любят до сих пор. Если бы не дедушка… – Но ты лишаешь малышей не только отца, но и других родственников, – напомнил гость. – Например, прадедушки, двоюродных брата и сестры, тёти… Или кем им Алёна приходится? Ты думаешь, что я на тебя давлю, но нет. Если у вас и без родственного участия со стороны всё будет хорошо, я только порадуюсь. Но жизнь – штука непредсказуемая… – Модест, я ничего не имею против Алёны и ваших детей. Я сама приглашу их в гости, как только Вике и Вите исполнится полгода. Пока я очень боюсь за их здоровье. – Да скоро будет год, как ты вынуждаешь меня врать жене, детям и дедушке! Я уже не могу с ними нормально общаться, у меня аргументы заканчиваются. Алёна спрашивает, почему я так часто к тебе езжу, не случилось ли у тебя чего, предлагает поехать вместе, а я стою и выдумываю всякую ерунду: всё, мол, у Калерии хорошо, просто она пока не хочет видеть в усадьбе никого, кроме меня. Я не удивлюсь, если Алёна думает, что я езжу не к тебе, а к любовнице. Однажды она не выдержит и нагрянет с проверкой. Вот тогда сама будешь ей всё объяснять! Модест ещё не знал, что его опасения станут явью так скоро… *** – Калерия, ты там уснула, что ли? Выходи, я сейчас умру! – дверь в ванную комнату грозилась вылететь под натиском Модеста. Калерия бросила в таз очередную распашонку и наскоро зачесала назад растрепавшиеся во время стирки волосы. Но лучше не стало. Уже через секунду светлые пряди снова посыпались на раскрасневшееся лицо, заставив Леру выругаться сквозь зубы. Попятившись, она открыла дверь и недовольно уставилась на брата. – Не кричи с утра пораньше. Если ты разбудишь малышей, я не знаю, что с тобой сделаю! – Ты стирала детские вещи? – догадался страдалец. – Прости, я думал, ты там красоту наводишь. – Я, в отличие от тебя, не трачу время на подобную ерунду, – горделиво ответила Калерия и наконец позволила брату просочиться в ванную. – Господи, как мне плохо! И зачем я, дурак, мешал вино и водку! Сдохну я, как пить дать, сдохну! Будешь потом поминать братца добрыми словами… Лера прыснула от нервного смеха. Хотя ещё ночью, когда она застала мертвецки пьяного брата спящим в коридоре, ей было не до веселья. Пришлось хватать этого оболтуса подмышки, нести на диван, снимать с него заляпанные весенней грязью ботинки, пальто и пиджак, а потом до шести утра сидеть рядом и слушать его сонное бормотание, изредка сменяющееся смехом и всхлипами. Конечно, Калерия могла бы уйти в свою комнату и лечь спать, но ей было боязно оставлять родственничка одного. – С кем ты так повеселился? – Ты думаешь, я запоминаю своих случайных собутыльников? Калерия махнула рукой и прошлёпала босыми ногами по холодному полу на кухню. Ей нужно было успеть позавтракать до того, как проснутся Витюша и Викуля. Приготовив на скорую руку кашу и травяной чай, девушка плюхнулась за большой стол, на котором обычно месили и раскатывали тесто. На нём ещё кое-где можно было разглядеть следы ржаной муки, но сейчас ей было не до этого. А перебираться со своими «кулинарными изысками» в столовую – лишняя трата времени. Но уже через десять минут её идиллия была прервана знакомым голосом: – Смотри, кого я принёс! Модест стоял на пороге кухни, держа на руках завёрнутых в пелёнки двойняшек. Как ни странно, детки не плакали, лишь сосредоточенно разглядывали лицо нарушителя своего спокойствия. – Модест! Чтоб тебя жабы покусали! Зачем ты разбудил малышей? – Я не могу на них наглядеться, – гость дома, уже не выглядящий так, словно умер пару-тройку дней назад, и пахнущий не перегаром и табаком, а мылом и одеколоном, широко улыбнулся и поочерёдно чмокнул племянников в гладкие макушки. – Они до невозможности милые! Я смотрю на них и таю, как коровья лепёшка на солнце! Викуля сопроводила последнюю реплику дяди жалобным плачем. Очень скоро её примеру последовал и Витюша. Калерия сделала последний глоток остывшего чая и приняла из рук брата драгоценную ношу. – Калерия, ты опять мою рубашку надела? – Ну прости. Мне просто неудобно делать домашние дела в платье. – Завела бы себе кавалера и брала вещи из его гардероба сколько душе угодно! – Вот ещё! Дались мне эти кавалеры! Да и я им… С двумя-то детьми! Модест засмеялся. Он, в отличие от сестры, не считал наличие у себя детей поводом для прекращения веселья, и сегодняшним вечером снова собирался отправиться в кабак. А там, если получится, с кем-нибудь свести знакомство. Нет, не измены ради. Просто от скуки. *** В кабаке, как и ожидалось, стояла душно-загульная атмосфера, пахло водкой и дешёвыми духами. Дым висел в воздухе плотными слоями, которые дрожали всякий раз, когда посетители начинали ругаться или громко петь матерные частушки. Модест сел за свободный столик и начал обдумывать, что заказать. Ему нужно было что-нибудь недорогое и не особо крепкое, чтобы наутро не пришлось молиться об избавлении, и чтобы голова не болела так, словно по ней со всей дури ударили кувалдой. – Добрейший вечерок, – вдруг разрезал сизую мглу приятный женский голос. Модест поднял голову. Около его столика стояла девушка лет двадцати пяти. Симпатичная, среднего роста, с каштановыми волосами, убранными в небрежный пучок на затылке, и грустными светло-карими глазами. На ней было свободное яркое платье и туфли на высоких каблуках. По её гладким щекам с едва заметными веснушками текли разводы белил, а взгляд казался каким-то грязным, мокрым; наверное, из-за слипшихся от туши ресниц. Смотреть на неё было… не противно, нет. Жалко. – Ты меня не узнаёшь? – Нет. Видимо, у меня плохая память на лица. – Тогда будем знакомиться заново. Позволь представиться, Анна Валентиновна Полонская. Секунд двадцать Модест обдумывал услышанное, а потом широко улыбнулся. И как он сразу не узнал дочь Евы? Вот права была Калерия, когда говорила, что он «последние мозги пропил»! Дураком стал! Аня ведь не особо изменилась. Всё такая же пёстрая, странноватая и неряшливая. И очень-очень похожая на свою маму. – Ну всё, Анютка, богатой будешь! Рад тебя видеть. Ты так и будешь стоять? Садись. Аня плавно опустилась на стул напротив и подпёрла кулаком своё понурое лицо. Несколько минут прошли в молчании. Модест сглотнул слюну. Он догадывался, что однажды может встретиться с Аней, ибо они всегда посещали одни и те же кабаки, но чтобы так… Зачем она к нему подошла, если не хотела веселиться и развивать диалог? – Ты теперь в Москве живёшь? – наконец спросила девушка и подвинула к себе пепельницу. – Нет, в гости приехал. Ты очень хорошо выглядишь. – К кому? Беллы ведь давно нет. К её мужу? – Дмитрий Сергеевич пережил Белочку меньше чем на два месяца, – поведал Модест вмиг изменившимся голосом. – Он погиб на очередном боевом задании, спасая сослуживца. – Вот как, – Аня закурила горькую самокрутку. Её злость к «проходимцу в униформе», как она раньше называла Дмитрия Сергеевича, давно прошла, но и делать вид, что новость о его смерти её сильно расстроила, она не собиралась. В конце концов, с чего бы ей глубоко скорбеть? Она его почти не знала. – Царство ему небесное. А я-то думала, он всех нас переживёт. Хоть не напрасно погиб? Сослуживца-то спас? – Спас, – утвердительно кивнул Модест и почти истерически засмеялся. Кто же мог подумать, что в дальнейшем этот самый сослуживец наградит Калерию двойняшками и уйдёт в закат? Чудны дела господни! Знал бы сам Дмитрий Сергеевич, за кого отдал жизнь! Модест зажмурился, не позволив слезам выкатиться из глаз, представил Беллу и Дмитрия, и помянул их минутой молчания. – Я к Калерии приехал. Да что мы всё обо мне? Ты-то как поживаешь? Вы с Георгием поженились, да? Это очень здорово. Давно? – Незадолго до того, как я родила сына, – отозвалась Аня и снова поднесла самокрутку к ярко накрашенным губам. – Это вдвойне здорово! Как назвали? – Лёвушкой. – А что же ты сегодня тут одна, без мужа? Или он где-то неподалёку? Аня затушила самокрутку о дно пепельницы и вздохнула как-то глубоко, порывисто, с дрожью. Её взгляд стал очень серьёзным, плечи поникли. – Что? – шепнул Модест, понимая, что боится возможного ответа. – Он от тебя ушёл? Нашёл другую? Ань, ну такое бывает, это ещё не значит, что… – Егор умер год назад, – бросила девушка и сорвалась, заплакав. Слёзы потекли рекой, она утирала их ладонями, совсем не заботясь о косых взглядах кабацких путан и забулдыг, дрожь в пальцах не позволяла вынуть из пачки очередную самокрутку, хотя язык и так уже щипало от дыма. Сквозь слёзы и боль Аня почувствовала, как её успокаивающе обняли за плечи прохладные чужие руки. Она уткнулась лицом в любезно предоставленное плечо и зарыдала ещё громче. И сразу накатило какое-то тепло. Будто она – не прошедшая Крым и рым, пропитая и прокуренная вдовушка с маленьким ребёнком на руках, а пятилетняя девочка, спрятавшаяся от огромного мира и злых взрослых на чердаке, между старым креслом и мешком с изъеденными молью платьями. Когда слёзы кончились и сменились всхлипами, ей стало на удивление хорошо. Телом овладела мягкая полудрёма, перед глазами поплыли неясные пятна, странные картины. – Анют? – позвал Модест. – Ты хочешь спать? Давай только не здесь. – Ааа? Нет, не хочу. Посмотрев на стол, Аня с удивлением увидела бутылку вина, фрукты и две тарелки салата. И когда Модест успел всё это заказать? Сколько она, получается, проплакала? – Поешь, – предложил ей старый знакомый. – Хотя бы немного. Если захочешь ещё чего-нибудь, скажи, не стесняйся. – Спасибо, – поблагодарила Аня. – Ты не подумай ничего… Я давно никому не плакалась, но… – Я понимаю. У меня такое часто случается, – Модест пытался подобрать красивые и проникновенные слова, но сделать это в атмосфере пьяного кутежа было не так-то просто. – Прими мои соболезнования. А что… Прости, наверное, я не должен… – Да всё в порядке. Раз уж у нас откровенный разговор… Он сгорел от водки. Георгий всегда много пил, но в последние два года это «много» переросло в «вопиюще много». Аня списывала всё на его усталость от семейной жизни и ругала себя на чём свет стоял. Она ведь с самого начала знала, что Егора нельзя привязывать. У него было немало положительных качеств, он умел любить и отдавать, но роль женатика с ребёнком ему совершенно не подходила. Если бы можно было всё вернуть назад, Аня бы вела себя по-другому. Она бы не стала требовать от Егора невозможного, наседать на него с «опредёленностью в отношениях» и рожать ребёнка; а если бы и родила, то исключительно для себя, чтобы он об этом даже не узнал. Но получилось так, как получилось. Аня, как ей тогда казалось, одержала победу и заперла ветер в четырёх стенах. А он превратился в сквозняк. Общие друзья, напротив, убеждали её, что она ни в чём не виновата, и что Полонский пьёт как раз потому, что точно знает, что теперь-то, с ребёнком на руках и с обручальным кольцом на пальце, она от него никуда не денется. Сдерживающие механизмы в виде «будешь вести себя как скотина – я исчезну из твоей жизни» полетели к чертям собачьим, вот душа и понеслась в пляс. Самое страшное, что всё так и было: Аня не собиралась бросать мужа. Она стоически выискивала его по всяким гадюшникам, тянула домой, снимала с него заляпанную грязью одежду, отмывала его рвоту от пола, подносила ему таблетки, травяные отвары и холодные компрессы, в промежутках между этой свистопляской успевая заботиться о Лёвушке. Когда Георгий был вменяем, молодая жена на коленях просила его взять себя в руки, плакала, убеждала, что безразмерно любит… Всё тщетно. Запои Егора становились всё длительнее, а денег между тем становилось всё меньше. Какая там музыка, какие скульптуры – он иной раз забывал даже поесть и умыться! В редкие часы прозрения Полонский убеждал Анюту, что его любовь к ней и сыну никуда не делась, что он готов отдать им последнее, но «просто очень сильно болеет». – Егор, пожалуйста, – говорила Аня, прижимаясь к нерадивому мужу и покрывая поцелуями его испитое лицо, – позволь мне помочь тебе! Я найду хорошего доктора, я попрошу денег у наших общих друзей. При таком уме, как у тебя, при такой доброй душе, можно одолеть любую болезнь! Но ни для кого не секрет что для того, чтобы помочь своему ближнему, необходимо желание этого самого ближнего. Только своими силами с зависимостью другого ничего нельзя сделать, да и пытаться не стоит – тоже увязнешь. – Если со мной что-нибудь случится, – сказал Георгий за четыре дня до рокового дня – словно предчувствовал! – знай, что мои последние деньги зашиты под подкладку моего зимнего пальто. И ещё несколько купюр можно найти в доставшихся от бабушки старых книгах. Из дома можешь продавать что угодно, только музыкальные инструменты оставь. Мою более-менее дорогую одежду отдай парням из нашей компании, а ещё лучше – перешей на Лёвушку, когда тот подрастёт. Для сына ничего не жалей. Аня тут же залилась слезами и начала умолять его «не говорить глупости». А через четыре дня девушку разбудил стук в дверь. Она наскоро оделась, подошла, прислушалась. Снаружи были явно несколько человек. Голоса вроде знакомые. Аня поспешила открыть. Точно, на пороге стояла компания испуганных мужчин – приятелей и собутыльников Полонского. – Здравствуй, Ань, – начал один из них. – Георгий погиб. В моей квартире, в ванной комнате. Мы к докторам обращаться не стали, уже поздно. К тебе вот пришли. Аня посмотрела на них, как на умалишённых. Этого не могло быть! – Нет… Он просто сильно напился! Его нужно разбудить, только и всего! Мужчины обменялись грустными взглядами. – Прости, Анют, но он в самом деле мёртв. – Мама, что случилось? – спросил вышедший из другой комнаты Лёвушка. – Сынок, мне нужно ненадолго уйти, – повернулась к нему молодая мама. – Ты, главное, не переживай и не бойся. Попробуй ещё поспать. Словно в полусне Аня пошла в соседнюю квартиру. Всю серьёзность происходящего она поняла только когда своими глазами увидела труп мужа. Он лежал в ванной комнате, лицом в пол. Рядом валялись пустые бутылки водки. Аня присела, коснулась холодной шеи, вздохнула, посмотрела на безмолвно стоящих мужчин и сказала: – Ну вот и всё. Нет больше моего Егорушки. Допрыгался! А я ведь его предупреждала. Новость моментально облетела всех общих знакомых, соседей и завсегдатаев московских питейных заведений. Все они потянулись в дом Георгия и Ани с соболезнованиями. Приходили даже бывшие любовницы вечно пьяного, обкуренного и донельзя весёлого балагура. Аня слушала всех вполуха, бормотала «спасибо, держусь» и прижимала к себе плачущего сына. А потом началась круговерть ритуальной ереси, которая, кажется, нужна лишь для того, чтобы убитые горем люди могли ненадолго отвлечься от потери кого-то очень важного. Всё осталось позади как-то неожиданно, словно морок развеялся. После похорон Георгия Аня продолжила жить в доме на правах вдовы покойного и матери его единственного сына. Дослушав историю старой знакомой, Модест снова почувствовал себя опустошённым. Потихоньку уходили все те, кого он знал с детства или с юношества. Он даже не смог заплакать, лишь последовал примеру Ани и закурил. – На что вы живёте? – спросил мужчина, стараясь смотреть на Аню серьёзно, без жалости, потому что понимал, что жалостливыми взглядами она и так сыта по горло. – Твоя бабушка по отцовской линии жива? Она видится с правнуком, помогает? – Да, жива. Летом мы поедем к ней в посёлок. Я работаю уборщицей в театре. Получаю мало, но не жалуюсь. С одеждой и игрушками для сына помогают друзья. А я сама, вон, в маминых платьях хожу. Поначалу хотела завести себе богатого любовника, но не вышло. Все сбегали, как только узнавали, что у меня есть сын, и что я родом из какой-то задницы мира. Хотя маме, как ни странно, происхождение и наличие ребёнка не мешали завоёвывать любовь тысяч мужчин и женщин. Наверное, я недостаточно обаятельна. – Глупости. Ты очень харизматичная, очень хорошо выглядишь, – вновь польстил своей собеседнице Модест. – Просто твоей маме в своё время улыбнулась удача, а тебе – нет. Ей повезло обзавестись полезными знакомствами и пробиться на сцену, а у тебя и круг общения поуже, и характер помягче. Но в этом нет ничего ужасного. У каждого свой путь и своя судьба. Зато ты ни от кого не зависишь и никому ничего не должна, а это, поверь, дорогого стоит. – Спасибо, Модест, – покачала головой Аня. Да, по сути, Модест выставил её неудачницей, но ведь таковой она и являлась. Зачем обижаться на правду? – И за то, что выслушал, и за то, что приободрил. Я думаю, что то, где я сейчас нахожусь, – это необходимый этап, который мне нужно пережить, пересилить, преодолеть. Нельзя опускать руки, иначе может получиться… как с Беллой. – Ты обязательно прорвёшься. Не забывай, что ты очень нужна сыну. Я понимаю твои чувства. После смерти Белочки меня тоже от всего на свете воротило. Ничего не хотелось, кроме как лежать целыми днями лицом в пол и рыдать. Но со временем успокоился, выкарабкался. В конце концов, страданиями ведь ничего не исправишь, не вернёшь. Мёртвым – спать вечным сном, а живым – жить. Может, пойдём ко мне? Аня отрицательно помотала головой. Она почти наверняка знала, чем закончится их уединение, но точно также знала, что наутро пожалеет о случившемся. Да, Модест по-прежнему был ей симпатичен (наверное, правду говорят, что старая любовь не ржавеет), но если у них не получилось ничего серьёзного много лет назад, когда они были юными и почти свободными, то теперь, когда она – вдовушка, а он – хоть и вряд ли примерный, но всё-таки семьянин, не получится и подавно. Они из разных городов, из разных социальных слоёв, у них за плечами множество личных трагедий. Зачем всё ворошить? – Нет, Модест, – сказала девушка. – Всему своё время и место. Мы должны остаться друг для друга в прошлом. Все эти сложности… Они не нужны ни тебе, ни мне. – Ань, но я не имел в виду ничего неприличного. – Я тоже. Но просто… Не нужно. Модест грустно качнул головой. Да, наверное, так будет правильно. – Возьми, – попросил он, достав из кармана деньги. – Тут не очень большая сумма, но на новое платье для тебя и на какую-нибудь книжку для Лёвушки хватит. – Что ты! Я не могу это принять! – Анют, пожалуйста. Я очень хочу тебе помочь. Ты ведь мне не чужой человек. Аня помялась ещё минуту и неохотно взяла деньги; только за тем, чтобы не обижать своего давнего приятеля и несостоявшегося любовника. – Я пойду, – улыбнулась она. – Меня ждёт сын. – Ты уверена, что не хочешь… – Уверена. И она ушла. Растворилась в сизом дыму и ничтожной суете. Модест остался сидеть за столиком, чувствуя, как его окутывает гремучая смесь чувств из злости, тоски и тревоги. Он попытался встать, но почему-то сразу же опустился обратно на стул. Ещё одна смерть. Сколько можно? Когда это закончится? А может, он сам давно мёртв? В усадьбу Модест вернулся глубокой ночью. Он не стал ничего рассказывать Калерии, да и вообще, не был уверен, что сестра ещё помнила Аню. Вместо этого он просто лёг спать и проспал до полудня. *** В двенадцать дня Модеста разбудила испуганная Калерия. – Просыпайся, – просила она. – Кто-то пытается пролезть к нам во двор через забор! Модест встрепенулся, потёр лицо ладонями и провёл ими до затылка. Что? Пролезть через забор? Но кому это нужно? Когда-то давно, когда Изабелла только вышла замуж за Дмитрия Сергеевича, охрана поместья значительно ослабилась. По крайней мере, на территорию время от времени спокойно заходили Георгий Полонский и Сергей (будь он неладен!) Измайлов. Все знали, что недоброжелатели Беллы слишком трусливы, чтобы полезть к ней теперь, когда она – законная супруга высокопоставленного жандарма. Но после того, как Белла и Дмитрий ушли в мир иной, все калитки и двери вновь стали закрываться на целую систему всяких замков, верёвок и шпингалетов. В заборе не было ни единой дыры или шатающейся доски. А для пущей безопасности Калерия держала в доме вилы, лопату и незаряженный, но прилично выглядящий пистолет. Модест советовал сестре завести во дворе несколько собак, но Лера, во-первых, боялась, что они будут пугать детей, а во-вторых, вообще опасалась заводить животных после того, как умерли Валентина Петровна – любимая кошка Дмитрия Сергеевича, и Герцог – тот самый пёс, которого подарил своему наставнику Серёжа. Последний четвероногий друг отдал богу душу, съев какую-то дрянь на улице. И где гарантия, что с новыми зверушками не случится то же самое? – Модест, что делать? – продолжала паниковать Лера. – Куда бежать?! Кого просить о помощи?! Может, спрячемся? – Да погоди ты. С какой радости мы должны прятаться? Наш дом – наша крепость. Я выйду и во всём разберусь. – Нет, я тебя туда не пущу! – Хватит ерундой страдать! Тебе лишь бы покричать и попричитать. Это, наверное, за мной из Петербурга приехали. Слова Модеста звучали логично, и Лера немного успокоилась. Ведь правда, врагов у неё не было, а грабители вряд ли бы полезли через забор средь бела дня. Когда Модест вышел в коридор и, повозившись с замками, распахнул двери, на него сразу кто-то налетел и сжал в объятиях. Он не успел что-либо понять, но узнал запах сладковатого парфюма, которым его неугомонный «золотой сынок» душился лишь по особым дням. – Влад! – прохрипел молодой отец, когда знакомые руки сильнее обвили его шею. – Аккуратнее, задушишь! Вот вырастил амбала! – Папуля! – закричал юноша. – Я так рад тебя видеть! По лестнице спустилась Калерия. При виде племянника на её губах блеснула то ли облегчённая, то ли, наоборот, нервная улыбка. Безусловно, здорово, что её опасения насчёт воров и убийц не подтвердились, но теперь Влад узнает о её тайне. – Владик, ты через забор перелез? – спросил Модест. – Разве это возможно? Я, конечно, не знал, что ты ловкий, но чтобы настолько… – Да, – горделиво ответствовал Влад. Присмотревшись, можно было заметить капельки пота на его лице и несколько затяжек на рубашке. Очевидно, что этот почти цирковой номер стоил ему больших усилий. – Даже занозу под ноготь загнал! Пап, поможешь вытащить? – Занозу? Конечно, вытащу. Только пинцет нужен. – А мама и Лиза перелезть не смогли. Стоят там, мёрзнут. Может, пригласим их войти? – Что же ты сразу не сказал! – всполошилась Калерия и бросилась во двор. – Хоть бы платок на голову набросила! – крикнул брат ей вслед. Владик тем временем по-хозяйски прошёл в столовую и набил карманы штанов печеньем из вазочки. Он не видел в этом ничего неправильного. Во-первых, он проголодался, а во-вторых, здесь все свои. Кого стесняться? – Пап, мама просила тебе не говорить, но я всё равно скажу, – обратился парень к отцу. – Она думает, что у тебя есть любовница, и приехала, чтобы поймать вас с поличным. Так что, если ты на самом деле здесь с бабой, поскорее спрячь её куда-нибудь. Модест цокнул языком, сразу ощутив подступающее к горлу раздражение. Зачем Алёна обсуждала такие вещи с детьми? Зачем притащила сюда Лизу и Влада? Почему открыто не сообщила ему о своих опасениях? – Нет у меня никого! Это мама снова какую-то чепуху выдумала! Совсем скоро в усадьбу зашли измотанные долгой дорогой Алёна и Лиза. Последняя сразу бросилась обнимать папу, а первая, догадавшись, что Влад уже рассказал своему горячо любимому отцу о её истинных намерениях, лишь улыбнулась и принялась переминаться с ноги на ногу. Это был первый раз, когда она приехала в Москву без приглашения. – Здравствуйте, мои девочки, – улыбнулся Модест. – Раздевайтесь, проходите. Мы с Калерией очень вам рады. Правда, сестрёнка? – Конечно, – согласилась Лера. – Я скоро самовар поставлю, чай пить будем. После её ухода в коридоре повисла неловкая тишина. Каждый хотел что-то сказать, но не решался. И лишь неожиданный младенческий плач вывел всех из кратковременного ступора. – Это что? – спросил Владик. Из комнаты вышла бледная Калерия. На руках она держала двух завёрнутых в пелёнки малышей. Ничего не объяснив собравшимся, она поплелась на кухню. – Я не понял, – в серых глазах Владика появился настоящий шок, граничащий с недоверием; будто ему только что показали снимок крылатого дракона, а потом сказали, что такие каждый день пролетают над его домом. – Это дети… – ошеломлённо прошептала Алёна. В её голове за долю секунды пронеслись десятки предположений, и каждое новое было страшнее предыдущего. – Модест, у тебя здесь всё это время была вторая семья? – Чего-чего? – переспросил Модест. – Вот это ты, жёнушка, выдала! – Пап, правда, как ты это объяснишь? – пошёл в наступление наследник. Во всех конфликтах мамы и папы он всегда принимал сторону последнего, но не в этот раз! Одно дело – ничего не значащая интрижка с какой-нибудь бедовой девицей, и совсем другое – дети! – Никак, – скептически выгнул бровь глава семьи. – Почему я что-то должен объяснять? Я даже не понимаю, в чём вы меня обвиняете! К счастью, из кухни, по-прежнему держа на руках уже успокоившихся младенцев, вышмыгнула Калерия. Крепко прижимая к себе свою бесценную ношу, она опустилась на диван и заёрзала, пытаясь принять более-менее удобное положение. – Хватит, – сказала девушка хрипловатым от волнения голосом. – Не наседайте на Модеста. Он ни в чём не виноват. Это мои дети. Двойняшки, Виктор и Виктория. Алёна облегчённо выдохнула, а Владик сел рядом с тётей, вычурно закинув ногу на ногу. – Интересненькое дельце, – жеманно протянул юноша. – А от кого? – Влад, иди в столовую, – попытался приструнить своего не в меру любопытного отпрыска молодой отец. – Тебе ещё рано принимать участие в подобных разговорах. – А что я такого спросил? Я не имею право знать, кто отец моих двоюродных брата и сестры? Или это тайна за семью печатями? – Нет, не тайна, – пискнула Лера. Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, как во время разговора с дедушкой, убеждала себя, что не сделала ничего плохого, но по её коже всё равно бегали мурашки, а действительность пульсировала, казалась расплывчатой. – Их отец – друг Дмитрия Сергеевича. Алёна охнула. Пазл в её голове наконец-то сложился. Так вот почему Калерия в срочном порядке уехала из Петербурга и залегла на дно. Господи, бедная девочка! – Как ты могла от него забеременеть? – задал следующий вопрос Влад. – Вы ведь провели вместе всего пару дней! – Влад, ты глупый, что ли? – не выдержал Модест и схватил распустившегося сыночка под локоть. – Оставь Калерию в покое. Хватит выспрашивать у неё всякую ерунду! Не желая дожидаться, пока отец окончательно выйдет из себя, парнишка поднялся на ноги и направился в столовую. – Теперь ты знаешь правду, – обратился Модест к Алёне. – У меня нет любовницы. Я так часто ездил в Москву, чтобы помогать сестре во время её беременности и после родов. Калерия не хотела, чтобы я рассказывал тебе её тайну, потому что боялась, что ты всё разболтаешь дедушке. – Модест! – прикрикнула на брата Лера, которой очень не понравился глагол «разболтать». – Всё было не так! Я не боялась. Я просто не была готова! – Калерия, – прошептала Алёна. – А Сергей-то знает? – Не знает он ничего! – неожиданно разгневанно ответствовала барышня. – И не нужно ему знать! Оставьте вы все меня в покое! Что вам от меня нужно?! Это моя жизнь! Мои дети! Я сама разберусь, что делать! – и после сразу убежала, прихватив с собой Вику и Витю. Модест и Алёна ещё немного постояли, адресовали друг другу грустные взгляды, взяли Лизу под руки и пошли пить чай.