Глава Пятнадцатая «Встреча»

Незаметно пролетело полтора года. Модест и его семья частенько навещали Калерию и каждый раз отмечали, что молодая мама очень хорошо справлялась со своими обязанностями, но при этом уставала всё больше и выглядела всё хуже. Она всю себя отдавала детям, по-прежнему целыми днями готовила, стирала, убиралась, почти ни с кем не общалась, и как следствие, стала очень худой, неухоженной, выцветшей и одичалой. Немалую роль здесь сыграло ещё то, что Лера окончательно разочаровалась в любви. Если раньше в её груди теплилась малюсенькая надежда на воссоединение с Серёжей, то теперь она потухла. Иногда ночами Калерия корила себя за ту юношескую придурь. Зачем она уехала? Почему прямо не написала Серёже про свою беременность? Между ними ведь даже ссоры не было. Скорее всего, он не приехал в августе только потому, что она не отвечала на его письма; посчитал себя забытым. Но сейчас всё это – дела давно минувших дней. Они просто пополнили список пар, расставшихся из-за ерунды. Когда Калерия наливала чай брату или племяннику, те видели, как дрожали её тонкие руки. Когда они все вместе выходили гулять в полузаброшенный сад, Калерия с наслаждением подставляла лицо прохладному ветру, подпрыгивала, чтобы достать плоды яблони или вишни, и смеялась над всякими глупостями. В эти моменты у Модеста щемило в сердце, потому что он особенно явственно видел, как сестра оголодала за положительными эмоциями. Сам Модест тоже томился от тоски и хотел вырвать из своей груди сердце, чтобы потом выбросить его бродячим собакам за ненадобностью. Он не знал, что было главной причиной такого состояния: отсутствие своего призвания в жизни, усталость от контроля дедушки, обыденность семейной жизни, или то, что Кирилл до сих пор не вернулся. Скорее всего, всё сразу. Модест понимал, что подобное состояние ненормально и что из него нужно выбираться. Возможно, он даже смог бы это сделать. Но просто не хотел. Ему не нужно было ничего решать, ни о чём думать и переживать. Просто лежать пластом. Что могло быть лучше? Кирилл вернулся в тот день, когда Константин Борисович планировал устроить своему бедовому внуку очередной разнос. – Я к нему захожу, а он лежит, – возмущался пожилой мужчина, небрежно помахивая курительной трубкой. – Из дома не выходит, ни с кем не общается. Спрашиваю: «Ты когда за дело возьмёшься?» – молчит. Говорю: «Иди, наведи порядок в библиотеке» – то же самое, никакой реакции. Он меня будто не слышит! Я даже не помню, когда он в последний раз ел! Если ему ничего не принести в комнату, он и не попросит. Что с ним происходит? Это же тихий ужас! – Дедуль, Вам вправду так нужно, чтобы папа убрался в библиотеке? – спросил Влад, дослушав монолог пращура. – И как же раньше прислуга без него справлялась? Ну, лежит он, никому не мешает, ничего не требует, ну и бог с ним. Что Вы прицепились? – Это всё из-за Кирилла! Я ведь просил его не уезжать! – Опять Кирилл! Вы с папой на нём помешались, что ли? Что ни фраза, то Кирилл Никольский! Его уже полтора года здесь нет, а вы никак в себя не придёте. Да, у него мозги на месте, а ещё он неплохо шутит, но что помимо этого можно в нём найти? Очень мутный тип. И глаза у него хитрющие! У папы давным-давно есть своя семья, жена, дети, а он до сих пор ведёт себя так, словно никто кроме Кирилла не способен его поддержать и успокоить. – А так и есть, – ответил Константин Борисович. – Понимаешь ли, Владик, если говорить начистоту, то поддержка и сильное плечо – это вообще не к женщинам. Очень редко жена или подруга может вытянуть сильно травмированного мужчину со дна. А твой папа – очень болезный человек. Да, твоя нежная, ранимая и незащищённая мама, конечно, может о нём позаботиться и облегчить его тоску, но полностью привести его в чувства способен только сильный мужчина. И Кирилл был единственным, кто справлялся с данной задачей. Владик ничего не ответил. В глубине души он считал, что отцу уже никто и ничто не поможет. – Константин Борисович! – вдруг раздался голос из коридора. – Приехал Кирилл Никольский! Пожилой аристократ приподнялся с кресла. Сначала он решил, что ослышался, но вскоре в комнату действительно вошёл Никольский. Визитёр был одет совсем не по погоде, в какое-то городское пальто с заплаткой на правом боку, и очевидно, промок и замёрз. В коридоре тут же захлопали двери, начались суета и ходьба – те самые звуки, которые издревле были верными признаками прибытия кого-то важного. – Добрый вечер, – поздоровался Кирилл. У него были воспалённые глаза, глуховатый голос, неровный цвет лица и ледяной пот на висках. Когда Константин кивнул ему в ответ, он изломанно улыбнулся, убрал налипшие на лоб волосы и нерешительно уточнил: – Можно пройти? Константин Борисович снова кивнул и недовольно покосился на оставленные старым другом лужицы на полу. Ледяной дождь сегодня шёл с самого утра, и, судя по виду Кирилла, тот гулял под ним как минимум пару часов. – Чего хочешь? Чаю? Кофе? Вина? Никольский отрицательно помотал головой и осмотрелся вокруг, словно ещё не до конца понимая, где находится, и с кем разговаривает. – Владик, иди в свою комнату, – повелительным тоном обратился Константин к правнуку. – И папе про приезд Кирилла пока не говори. Нам с ним, – сухой кивок в сторону визитёра, – ещё нужно серьёзно поговорить. Обсудить его будущее в этом доме. Его последнюю фразу сопроводил сардонический смех Кирилла. Влад зябко передёрнул плечами. От этого хохота ему сделалось не по себе. Никольский смеялся так, будто стоял на эшафоте и пытался показать палачу, что ему ничуть не страшно. Когда Влад ушёл, Константин вгляделся в своего многолетнего соратника, как в незнакомца. Он не мог понять, что за столь короткий срок с ним случилось. Куда подевались бойкость в движениях, хитринки в глазах и мощь во всём теле? Перед ним стоял тщедушный мужичонка с впалыми щеками, сутулыми плечами и обреченностью во взгляде. – Что с тобой сделалось, Кирилл? – спросил старший Оболенский. – Болен я, Константин Борисович. Очень болен. Господин подошёл ближе. Кирилл коснулся пальцами пуговиц на чужом пиджаке. Константин крепко, но осторожно взял в свою руку чужую ладонь. – Я ненадолго, не волнуйтесь, – прохрипел Никольский. – Что же так? Опять куда-то уедешь? – Нет. Умру. Константин ещё пристальнее всмотрелся в одновременно знакомые и незнакомые черты лица напротив, и по его губам скользнула горькая улыбка. – Допрыгался? Побывал на воле? Понравилось? – Страшный Вы человек, Константин Борисович. Ох, страшный… Одной и той же рукой кормите и в могилу сводите. Берёте всех под своё крыло, а это крыло оказывается могильным саваном. Всё боялись, что я захвачу власть, что после Вашей смерти пойду в гору… А оно вот как получилось… Вы здесь всех переживёте. Пожилой аристократ судорожно вздохнул, и в его мгновенно потемневших глазах отразился настоящий беспомощный ужас. Он понял, кого в скором времени потеряет, и его разобрала дрожь. Сердце начало проламывать грудную клетку. Неужели? Кирилл… – Я сильно простудился, перебегая легко одетым с берега реки во флигель. Был проливной дождь. Такой же ледяной, как сегодня. По-видимому, у меня тяжёлое воспаление лёгких, – Кирилл говорил холодно-рассудительным тоном; тем же, каким около тридцати пяти лет назад спрашивал у Константина, законными ли путями тот получил свои богатства. – По правде говоря, я плохо чувствовал себя ещё до экспедиции, но молчал. Не хотел расстраивать Вас и Модеста. – Кирюша… Как же так? – Константин Борисович будто находился в кошмарном сне, и лишь головная боль и горький ком в горле свидетельствовали о том, что всё происходило взаправду. – Ты ведь такой сильный! Ты пережил всех моих друзей и добрую половину родственников! Не бери грех на душу, не ставь на себе крест! Ты обязательно поправишься… – Нет, – непоколебимо возразил Никольский. Он не считал себя холодным по природе, но сейчас ему совершенно не хотелось плакать. Прислужник ясно осознавал, что для него всё кончено, но не видел в своём положении ничего жуткого. Он уже всё почувствовал, услышал, узрел. Всё пройдено, всё понято. Даже если бы он был здоров, впереди его не ожидало бы ничего, кроме скуки. – Мне действительно осталось недолго. Я это знаю, чувствую, понимаю. Но сейчас речь даже не обо мне, – теперь Кирилл заговорил полушёпотом, словно перед ним стоял буйный сумасшедший. – Модест… Меня очень волнует его дальнейшая судьба. – Кирилл, прости, но мне неловко тебя слушать. – Нет-нет, это очень важно. Я хочу быть честен с Вами. И потом, мне кажется, что все мы однажды задумываемся о том, что будет после. Разве не так? – Никольский снова испытующе взглянул на своего собеседника, внимательно наблюдающего за ним из-под сдвинутых седых бровей. – Почему Вы на меня так смотрите? Хотите что-то запомнить? Впрочем, смотрите на прощание. – Кирилл! – снова воскликнул Константин и вдруг бросился на грудь старому другу. Тот крепко сцепил руки на чужой спине, и было удивительно, откуда в этом потухшем, замученном, полуживом человеке нашлось столько сил. Кирилл обнимал до тех пор, пока его снова не разобрал удушающий кашель. – Вот как судьба распорядилась, – насилу вымолвил он. – Сколько раз Вы грозились меня извести, упрятать в тюрьму, сослать в Сибирь, казнить… А теперь плачетесь у меня на груди. Сколько раз я говорил, что мне постыла эта усадьба, что я уйду отсюда, но умирать всё равно вернулся в родные стены, в тепло. Вы простили меня? Скажите, простили? – длинные пальцы с огрубевшей от работы и суровых погодных условий кожей снова схватились за пуговицы на дорогом пиджаке. Кирилл вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и стал перечислять все свои грехи: – за то, что настраивал Модеста против Вас, за то, что спал с Вашей невестой, за то, что пропал на полтора года? За все наши споры и драки? За всё на свете? – Я простил, Кирилл, – ломающимся голосом отозвался покровитель. – Давно простил, – он чувствовал, что должен сказать ещё что-то очень весомое, но в голове было слишком много слов, причём совсем не похожих друг на друга, и уж лучше промолчать, чем пытаться что-то слепить из этой мешанины. – Если хотите выпустить пар, сейчас самое время, – Кирилл немного отстранился и прикрыл глаза. – Можете высказать мне всё, что думаете, или даже ударить. Мне уже всё равно, а Вам станет легче. Просто сделайте всё, что придёт в голову, и это останется между нами. Константину Борисовичу не хотелось делать ничего из предложенного. Вместо этого он поднёс ладони к лицу и, не скрываясь, разрыдался. Громкие всхлипы сменялись тихими вздохами, а дрожь всё не уходила. – Главное, Модеста, не оставляйте, – бормотал Никольский, пока господин думал о том, что и сам давно отравлен жизнью. У него налицо все признаки душевной болезни, но его навеки вросшее в дорогие пиджаки, камзолы, рубашки и смокинги, увешанное драгоценностями и пропахшее табаком тело было удивительно живучим. Уже было ясно, что ничего хорошего в дальнейшем не случится, что всё пустое, и что было бы гораздо лучше, если бы он ушёл, но он держался. Он уступил место там всем: жене, сыну, невестке, старшей внучке, внучатому зятю, а теперь уступит и Кириллу. Словно месть свыше за все его прегрешения: ан нет, никуда ты не уйдёшь, оставайся здесь и смотри, как гибнет вся твоя семья. По сути, у него остался только Модест. Лишь в этом инфантильном, взбалмошном, истеричном проныре, который как две капли воды похож на почти забытого Владислава, теперь был весь смысл. Для самого же Константина все счёты с жизнью были сведены и покончены. – Заботьтесь о нём, – всё тем же спокойным голосом просил Кирилл. – Помогайте ему, поддерживайте. И, главное, как можно чаще напоминайте, что он был очень важен для меня. И что я ушёл, будучи уверенным в том, что прожил хоть и не очень насыщенную, но безбедную и долгую жизнь. – Кирилл! – в которой раз повторил пожилой аристократ, обняв друга за шею. Имя из шести букв отзывалось в душе чем-то приятным, и ему становилось легче. – Ты не посмеешь нас бросить! Я тебе не позволю! Скажи, что ты поправишься! Немедленно скажи, подлец! Поклянись! – и ещё сильнее задохнулся, когда Никольский погладил его по голове и почти неслышно прошептал: – Ну-ну, хватит. Мы же взрослые люди. Нужно принять это с достоинством. *** Вскоре о состоянии Кирилла были оповещены все в усадьбе за исключением Модеста. Но тот, будучи своеобразным, но неглупым человеком, сам обо всём догадался. Никольский теперь просыпался очень поздно, не причёсывался и не переодевался, завтракал всегда отдельно и после начинал слоняться из угла в угол, до того громко кашляя, что все находящиеся поблизости люди пугались и вздрагивали со словами: «Ох, господи!» Приступы удушья наполняли его существование сплошными мучениями. Временами ему казалось, что его грудь трещит по швам, и что он вот-вот умрёт, но избавление не приходило. В его комнате отныне вечно царил хаос, одежда валялась на стульях, креслах, на полу – где угодно, но не в шкафу. Мужчина не заправлял постель и не зажигал яркого света. Ему становилось легче среди полутьмы; в ней он словно прятался от самого себя и того, что его окружало. Модест обыкновенно заходил к другу поздним вечером, когда на всех этажах прекращались разгорячённые споры и мирные беседы, грохот перемываемой посуды, шелест книжных страниц и стук каблуков. Чаще всего мужчины садились плечом друг к другу и курили крепкие папиросы. Комната быстро заполнялась дымом, глаза у обоих начинали болеть, но они по-прежнему курили и, почти не моргая, смотрели в одну точку. Если же они беседовали, то непременно на страшные и рвущие сердце темы. Модесту было нестерпимо горько вспоминать о смертях родителей и старшей сестры, но он раз за разом возвращался к ним, мучил себя и чувствовал странное удовлетворение. И если раньше Кирилл успокаивал младшего друга, просил не срываться и старался обратить его внимание на что-нибудь более светлое, то теперь лишь внимательно слушал и иногда задавал уточняющие вопросы. – Говоришь, отец умер за столом? – спрашивал Кирилл. – Да, – отвечал Модест, кладя голову на его плечо. – Он разложил сушёные травы, вскипятил воду для чая и… Передумал его пить. Он всегда хотел уйти по-английски, и его желание сбылось. Казалось бы, всё произошедшее в семье давно было ему понятно, но он всё равно старался выудить из всех трагедий что-то новое, посмотреть на них под другим углом, докопаться до какой-то мифической сути. Иногда беседы принимали неожиданные обороты: например, Модест начинал обвинять Дмитрия в самоубийстве Изабеллы, или Кирилл принимался утверждать, что в раннем уходе Дарьи повинен Владислав. Ещё реже всё оборачивалось ссорами, но тогда в комнату сразу наведывался Константин Борисович и разводил оппонентов по разным углам. В часы полнейшего душевного раздрая Модест заявлял соратнику, что умрёт раньше него, наложив на себя руки, на что Кирилл гладил его по голове, приговаривая: – Бедный ты, бедный… Добрый ты, великодушный. Последний разговор между ними состоялся в середине зимы, когда прошла уже пара-тройка месяцев с тех пор, как Кирилл вернулся в усадьбу. За это время Модеста несколько раз одолевала простуда, но в серьёзное заболевание, к счастью или, наоборот, к несчастью не перетекала. Алёна отпаивала мужа какими-то целебными отварами после каждого его визита в комнату Никольского. В этот день Кирилл лежал под одеялом и отдыхал после приезда доктора. Его взгляд казался особенно острым, а губы хватали воздух как-то конвульсивно, порционно. В комнате, как обычно, царил полумрак, а вокруг распространялись какая-то гудящая тяжесть и духота, как перед грозой. При виде Модеста мужчина смутно улыбнулся и приподнялся на локте. – Как ты, мой друг? – поинтересовался дворянин, усевшись на стул рядом с кроватью. – Нормально, – ответил прислужник и ещё сильнее сжался под одеялом. – Можно я раздвину шторы, чтобы получше тебя рассмотреть? Мне кажется, ты выглядишь гораздо лучше, чем неделю назад. – Модест, – снова надсадно закашлялся Никольский и взял собеседника за руку. – Ты мне скажи… Как там Наталья? Знаешь ли? – В порядке. Живёт в другом поместье. Её там не обижают. Мы ведь разговаривали об этом. Если хочешь, я могу поговорить с дедушкой, чтобы он пригласил её сюда. – Нет-нет, – отказался Кирилл, не прекращая сжимать в своей ладони чужую бледную ладонь. – Я хочу, чтобы она запомнила меня красивым и сильным. – Ты всё-таки помог мне. Ну, тогда… Я очень боялся, что дедушка оставит меня без наследства. А теперь мне плевать. Не нужны мне ни богатства, ни власть. Хоть бы всё на свете сгорело синим пламенем, и я – в первую очередь. – Нет… Ты живи, – Кирилл старался дышать как можно глубже. В его голове вновь было слишком много мыслей, они мешали сосредоточиться, и всё это так надоело, что хотелось пустить себе пулю в висок. Но зачем? Ему и так осталось недолго. – Знаешь, Модест, я многого тебе не говорил, но я очень рад, что ты однажды сюда приехал. Без тебя этот балаган был бы невыносим. Модеста залихорадило. Сначала ему захотелось рассмеяться, а затем – расплакаться. На его глазах обрывалась очередная ниточка его юности. Возможно, последний человек, с которым он мог делить свою хандру. Неужели отныне всё это будет накапливаться в нём, не находить выхода и терзать, пока окончательно не изведёт? – Кирилл! – воскликнул он и упал на разрывающуюся от кашля грудь мужчины. – Ты ещё выздоровеешь! Ты же лечишься! Вот увидишь, мы ещё летом в лес пойдём, а осенью… Никольский из последних сил приподнялся, взял в руки заплаканное лицо аристократа и, вплотную встретившись со страдальческим взглядом серых глаз, вымолвил: – Голубчик, я не хочу давать тебе пустых надежд. Я чувствую, что не смогу продержаться. Так бывает. Прими это. Я совсем не испытываю печали. Я прожил достаточно долго, хотя мог бы погибнуть ещё в двадцать лет, когда по молодецкой дурости сболтнул лишнего злопыхателям Константина Борисовича. Знаешь, мне будет даже интересно проверить, что там, на той стороне. Может, мы ещё и увидимся. Как ни старался Модест предотвратить трагический исход, силы его бесценного друга падали с каждой минутой. К обеду снова приехал доктор, но уже ничем кроме жаропонижающих средств, порошка и уже известных рекомендаций, помочь не смог. К вечеру Модест, захлёбываясь слезами и праведным гневом, собственноручно написал и отправил письмо Арсению, в котором отругал его последними словами за равнодушие к отцу, попросил немедленно приехать и в конце пожелал «негодному бастарду» чтобы его «черти в аду по всем кругам на своих срамных удах пронесли». Но приехать Арсений не успел. Кирилл «сгорел» той же ночью. В час началась агония, а в два часа Модест стоял на коленях у кровати, прижимал к лицу пышущую жаром чужую руку и кричал: – Кирилл, как же мы без тебя жить будем?! Рядом находился Константин. В отличие от внука, он не вопил и не плакал. Лицо его было словно высечено из камня, и лишь побледневшая кожа и испарина на лбу выдавали, до какой степени он потрясён. Но Никольский уже никого не слышал, только смотрел в потолок, слабо дышал и испытывал небывалое облегчение от того, что его грудь больше не раздирал кашель. Лишь на одно мгновение он повернул голову, и в его глазах промелькнуло выражение, говорившее о том, что он понимал, кого видел перед собой. Спустя секунду больной умер. Константин сразу поднял внука с колен и крепко-крепко прижал к своей груди. Модест долго стоял, уткнувшись лицом в его пиджак и всхлипывая. А когда наконец вернул себе способность ровно дышать и внятно формулировать мысли, серьёзно посмотрел на дедушку и сказал одну-единственную фразу: – Пожалуйста, найдите для меня такие же духи, какие были у Кирилла. После старший Оболенский с привычной щепетильностью погрузился в ритуальную канитель. Те, кто были не очень близко с ним знакомы, могли бы удивиться его чопорности, но жители усадьбы знали, что он «своё давно отплакал», и что ему не впервой навсегда прощаться с родными, поэтому молча, без перешёптываний и укоризненных переглядываний, наблюдали, как господин разговаривал с ритуальными агентами и священнослужителями, заказывал гроб, составлял список блюд на поминки, писал телеграммы для знакомых Кирилла, и прочее. Модест же впал в неописуемое отчаяние уже на следующий день после смерти друга. Алёна позже сказала, что «впервые увидела такое жуткое проявление горя». Он бил посуду, рвал на себе одежду, рыдал, молотил кулаками об стены и обвинял дедушку в том, что тот не уберёг Кирилла. В день, когда должно было пройти погребение, Модест вцепился в гроб и заявил, что «перережет себе вены, если кто-то попробует унести тело из дома». В итоге Константин Борисович пообещал внуку похоронить Кирилла на территории имения, в саду, под раскидистыми ветвями яблонь. Так и поступили. На похороны пришло очень много людей. В том числе, Елена Гаронская и Арсений. Последний ближе к ночи, вдали от посторонних глаз, сказал Модесту, что судьба Веры сложилась очень хорошо: несколько лет назад она переехала в Европу, вышла там замуж и родила дочку. Но Модесту было давным-давно плевать на родную мать своего сына. Да и не только на неё. Теперь он утратил интерес ко всем на свете. – Кирилл бы всё равно ушёл раньше тебя, – говорила Алёна, крепко обнимая мужа. – Ведь он был очень взрослым, почти пожилым. В его положении дожить до таких лет – большая удача. У Константина Борисовича были причины устранить его ещё много лет назад, но этого не произошло. Кирилл умер сам, в спокойствии и тепле, на мягкой постели, в окружении близких. Модест попросил портних перешить на себя некоторые вещи Никольского и первые дни носил только их, а также сказал, что навсегда откажется от ярких расцветок в нарядах, ибо «после стольких случившихся в семье трагедий щеголять в красных пиджаках и в пятнистых штанах – просто-напросто неприлично». Все надеялись, что через месяц-другой молодой дворянин успокоится. Ведь время, как известно, лечит. Так и случилось. К концу зимы Модест хоть и не перестал каждый день ходить в сад и подолгу сидеть у дорогой его сердцу могилы, но уже не впадал в истерики и не просыпался ночами от кошмаров. Со стороны было видно, что он повзрослел, стал намного серьёзнее и самостоятельнее. Да и был ли у него другой выбор? Модест прекрасно осознавал, что теперь у него не осталось никакой защиты извне. Если он не сойдёт с пути саморазрушения, дедушка упечёт его в психиатрическую больницу, а если наложит на себя руки, неизвестно, что случится с Алёной и детьми. Значит, нужно приспосабливаться к новой жизни. В конце концов, если его прошлая попытка самоубийства потерпела крах, если его рассудок и сердце выдержали столько потрясений, и если он не заразился от Кирилла страшным недугом, не значило ли это, что его время ещё не пришло, и что он очень нужен здесь? В апреле, когда Модест вместе со своей семьей приехал к Калерии на второй день рождения племянников, девушка увидела спокойного, немногословного, облачённого в чёрные одежды и ещё сильнее похудевшего мужчину с тихим смирением в глазах. Случайный человек мог бы подумать, что он едва вернулся с похорон. Он редко улыбался, зато часто жаловался на сонливость и боли в груди, а если пробовал шутить, то шутки непременно выходили громоздкими, вымученными, с упором на мораль, и от них становилось больше грустно, чем смешно. Зато было невооружённым глазом заметно, что он стал с гораздо большей нежностью относиться к жене и детям: постоянно их обнимал, целовал, спрашивал, как они себя чувствуют, не хотят ли прилечь, перекусить, и прочее. Калерия поняла, что брат полностью сосредоточился на семье, но, учитывая обстоятельства, которые его к этому привели, даже не знала, радоваться ли, или, напротив, плакать. *** – Ну, Алёна, как у вас дела? – спросила Калерия, ненадолго оставшись наедине с женой брата. – Мне кажется, Модест стал намного заботливее и терпеливее по отношению к тебе и детям. Или я ошибаюсь? – Ох, моя хорошая, – вздохнула молодая женщина, на миг перестав зашивать рукав платья золовки. – Так, конечно, нельзя говорить, – с этими словами она перекрестила воздух, – но смерть Кирилла пошла ему на пользу. Вернее, не ему, а нашим отношениям. Понимаешь, эта дружба… Даже не знаю, как описать… Тянула Модеста вниз, что ли. Он ведь молодой, умный, из хорошей семьи. А Кирилл был очень взрослым, испорченным и бессемейным. Я никогда не понимала, чем они могли быть так друг другу интересны. К тому же, Кирилл прикрывал любые грешки Модеста и постоянно защищал его от нападок Константина Борисовича. Модест чувствовал, что при наличии такого союзника мог вытворять что угодно и оставаться безнаказанным, вот у него душа и неслась в пляс. А теперь… Калерия вспомнила, как Модест говорил ей, младшей сестре, что «её сможет привести в чувства только суровая действительность, когда придётся выживать в одиночку». Видимо, с ним случилось то же самое. Кирилла больше нет, заступаться за него некому, вот и пришлось волей-неволей переставать чудить, браться за ум и вспоминать о том, что он – взрослый, семейный человек, дворянин, а не просто приложение к Никольскому и бездельник, которому все наливают. – Сейчас его никто не впутывает в грязные интриги и не приглашает выпить, – между тем продолжила Алёна. – Он стал уделять детям и мне гораздо больше внимания, почти расстался со своими вредными привычками. Я очень довольна, правда. – Нет худа без добра, – постановила Калерия. – Да простит нас Кирилл за такие разговоры. – А тебя-то как на личном?– Приходил кто-нибудь свататься? – Месяц назад один парень изъявлял желание познакомиться, но я отказалась. – А почему? – Алён, а ты сама не понимаешь? Какие парни, если я полностью сосредоточена на воспитании своих детей? Мне не до всяких глупостей. Алёна протянула подруге зашитое платье и подошла к зеркалу. – А Сергей? – бросила она, начав расплетать свою тугую косу. – Не думала его разыскать, наладить отношения ради деток? Лера едва не сломала ногти о подлокотник кресла от злости; не на Алёну, нет. И даже не на Измайлова. А на саму себя. Она так и не смогла отпустить свою первую любовь. Её случившийся почти три года назад порыв всё разрушить, как оказалось, был следствием не потухших чувств к Сергею, а обиды на родственников и желанием доказать всем вокруг, что она бесстрашна и независима. А сейчас только дети удерживали её от погружения в яму смертной тоски. Не будь их, она бы каждую ночь лезла на стену от одиночества и плакала, распластавшись на полу. В последнее время Калерия даже не могла заниматься писательством. Какое творчество, когда в голове делалось бог весть что? А ведь совсем недавно она думала, что сможет этим зарабатывать… Дура дурой! Раскатала губу, теперь нужно закатать обратно. – В кого ты такая упрямая? – миролюбиво улыбнулась Алёна. – Живёшь отшельницей, никто тебе не нужен. Странно! Хоть бы с дедушкой помирилась, на правнуков пригласила посмотреть. Он всё чаще о тебе спрашивает. Калерия понимала, что Модест не рассказывал дедушке о Вике и Вите из-за любви к ней, а его жена и дети – из-за любви к нему. Прервать этот замкнутый круг вправду должна была она – та, кто его и создала. Но девушка не могла заставить себя пойти на контакт с бывшим попечителем, не знала, чем это обернётся. Дедушка ещё не оправился после смерти Кирилла, а тут новое потрясение; хоть и не страшное, но всё-таки. – Слушай, напомни, зачем мы идём в ресторан? – резко перевела тему Лера. – Как? Вообще-то у твоих детей день рождения! – Я планировала отметить праздник дома, в семейном кругу! Алёна не успела ответить, потому что в комнату вошёл Модест. Он сразу ласково приобнял жену за плечи и недовольно посмотрел на надувшуюся как мышь на крупу сестру. – Что? – спросил мужчина, видя, что ни одна из девушек не начинает с ним разговора. – Дайте-ка угадаю. Калерия не хочет никуда идти? – Да, не хочу! – вскочила с места Лера. – Разве мы не можем отметить день рождения моих малышей дома? Я вчера испекла очень вкусный пирог, нарисовала яркие плакаты… – Сестрёнка, у тебя всё одно! И дни рождения, и рождество, и пасха – всё дома и с пирогом! Алёна хихикнула в ладошку, а Калерия едва не расплакалась. В детстве она не понимала Белочку. Всё думала: и почему её старшая сестра воспринимала вылазки в кафе или в парки как наказание? Ведь это очень интересно и весело! А теперь замечательно понимала. После нескольких лет добровольного затворничества в четырёх стенах контактировать с внешним миром становится очень трудно. Калерия бросила взгляд на кровать. Там лежало её парадное платье – очень красивое, нежнейшее, персикового цвета, с открытыми ключицами и плечами, воздушными рукавами и длинной юбкой, – а также украшения и косметика. На покрывале были заметны следы подводки и помады. И зачем ей всё это? Для кого ей наряжаться? Перед кем щеголять? – Ты мучаешь не только себя, но и детей, – рассердился Модест. – Они же сидят в комнате, как сычи, света белого не видят! Пусть хоть новые впечатления получат, на людей посмотрят! А то вырастут дикими. – А почему тебя это внезапно так взволновало? – интонация и взгляд Калерии из растерянного вдруг стали подозрительными. – Допустим, ты заботишься о племянниках. Но зачем мне-то наряжаться словно на бал? Скажи честно, ты что-то задумал? Но у брата словно заранее был готов ответ на её недовольства: – Да за тем, что тебе нужно в кои-то веки почувствовать себя женщиной! Понять, что ты изящна, привлекательна, интересна. Познакомиться с кем-нибудь наконец-то! А то ты здесь уже плесенью покрылась. Молодость свою убиваешь. – Да хорошо-хорошо, – сдалась сестра. Но предчувствие чего-то нехорошего её так и не оставило. *** – Поздравляю своих дорогих племянников с днём рождения! Желаю им расти здоровыми и счастливыми. Это самое главное, – Модест опустошил стакан и уселся на своё место. Калерия затравленно огляделась вокруг, а Алёна почувствовала к золовке неподдельную жалость. Бедная Лера выглядела великолепно, но ощущала себя, очевидно, попавшей в капкан лисичкой. И зачем Модест вытащил сестру из дома, если та этого не хотела? Вот вечно ему больше всех надо! – Пап, передай мне салат, пожалуйста, – попросил Влад. – Владик, доешь сначала курицу, – отозвался отец. Юноша скорчил недовольную гримасу, но заработал вилкой с удвоенной силой. Калерия сцепила руки под столом. Она не могла понять, почему сидела как на иголках. Ведь всё в порядке. Она в безопасности, рядом с семьёй… Её взгляд снова заметался по залу. Ресторан был расположен в уютном и стильном отдельно стоящем помещении. Неподалёку от столиков находилось место для музыкального оборудования и танцев. Тёмная отделка стен и красивые подвесные лампы делали пространство более объёмным и свободным. Компания Оболенских заняла один из центральных длинных столов. – Калерия, ты сама не хочешь сказать тост? – вывел девушку из оцепенения голос племянника. – Я? Я не умею! – Да перестань, здесь все свои! Лера насилу стащила себя с удобного стула и наконец-то взяла в правую руку бокал с вином, к которому с начала вечера так и не притронулась. – Когда-то я услышала очень хорошую цитату, – начала девушка, с нежностью глядя на своих двойняшек, которые сидели по обе стороны от неё. – У каждого своё представление о чуде, но лишь одно чудо способно назвать вас мамой. Ну, а в моём случае, два, – она несдержанно засмеялась. – Да, вот так получилось. Такой подарок судьбы. Викуля, Витюша, мои милые малыши, я готова отдать вам всю себя. У меня не хватит слов, чтобы выразить, как крепко я вас люблю. Я сделаю всё возможное, чтобы ваши судьбы были счастливыми, и ещё… – Ну и отлично, – хлопнул в ладоши Влад. – Пап, передай мне салат, пожалуйста. – Владик! – шикнул на своего неутомимого отпрыска Модест. – А что? Я просто хочу поесть салат! Калерия хотела посмеяться над очередной перебранкой своих дорогих мужчин, но вдруг замерла как на могильный памятник. Сердце в груди ускорило ритм, а во рту стало волнительно сухо, как только она заметила компанию за одним из дальних столиков. Четыре человека. Двое мужчин и, по-видимому, их жёны. И всё бы ничего, но голос… Голос одного из мужчин. Она точно его где-то слышала, но где именно… – Продолжай, Калерия, – попросил Модест. Но Лера не смогла продолжить. Слева раздались тяжёлые шаги, и её самообладание начало разбиваться на осколки с каждым стуком чужих подошв по паркетному полу. Удушающая волна пронеслась по всему телу, дыхание сбилось, но она не шелохнулась, позволяя дьявольскому наваждению приближаться всё ближе, ближе, ближе… В последнюю секунду Лера словно пробудилась от горячечного сна, сделала шаг назад, чуть не опрокинув стул, и охнула, столкнувшись со взглядом до боли знакомых глаз. Нет-нет, такой поворот событий просто невозможен! Пожалуйста, что угодно, только не это! – Добрый вечер, – уже совсем рядом прозвучал тот самый голос. На Калерию смотрел сослуживец ныне покойного Дмитрия Сергеевича, её первый (и, кажется, последний) возлюбленный и отец её детей. Смотрел прямо в глаза, никого не стесняясь, и лишь когда она испуганно вздрогнула, перевёл взгляд на её открытые ключицы и плечи. – Вы меня не узнаете? – предположил Измайлов. – Как же не узнать, – фыркнул Модест. – Здравствуйте, Сергей. Какими судьбами здесь? – О, я здесь отмечаю годовщину свадьбы своих друзей, – с удовольствием поведал мужчина. На нём был стильный чёрный свитер с фактурными узорами и такого же цвета штаны. На запястьях красовались кожаные плетеные браслеты, на нескольких пальцах блестели кольца, а волосы, по-видимому, были уложены воском. Калерия криво улыбнулась. Хорош, нечего сказать! И не скажешь, что много лет жил отшельником. – Кстати, а вот и они, – воодушевился Сергей, когда его компания подошла к столику. – Я вас познакомлю. Это, – кивок на темноволосого, вихрастого молодого человека в модном костюме, – мой товарищ и бывший сослуживец Анатолий Лавров, это, – новый кивок в сторону миловидной шатенки в ярко-синем платье, – его жена Татьяна. А это… Калерия обессиленно рухнула на стул, когда на плечо Сергея собственнически положила руку зеленоглазая брюнетка в алом наряде; красивая, томная, как будто только что из постели… Таких называют «роковыми женщинами». Даже её взгляд метал порочные молнии, а тягучий запах духов с восточными нотами, казалось, заполнил собой всё пространство вокруг. Сама Калерия в своём воздушном платье персикового цвета на контрасте с этой дамой выглядела невинным божьим ангелом. Разница между образами как огонь и вода. – Это моя прелестная спутница Светлана, – закончил свою мысль Измайлов. Одна простенькая фраза заползла в душу Калерии ядовитой змеёй и ужалила в самое сердце. Девушка едва не закричала от вспышки резкой боли под рёбрами, но сумела вовремя зажать себе рот ладонью. В её голове внезапно возник образ одной из картин Беллы, которую та нарисовала ещё в детстве: сидящий за столом и смотрящий вперёд себя распахнутыми от шока глазами человечек с курительной трубкой в руках, и приписка сверху: «Кошмар, хрен знает, что мне теперь делать!» Да, ситуация, мягко говоря, катастрофически неловкая. Словно сюжет низкопробного дамского чтива. Но проблема была в том, что всё происходило в реальности. – А это Калерия, свояченица моего героически погибшего товарища и наставника, – говоря это, Сергей не изменил ни выражение лица, ни интонацию голоса. Вот так просто. Новая фраза, которая уже не жалит, а убивает. – Надо же, Лера, как ты выросла, – Измайлов снова улыбается, а с Калерии будто заживо сдирают кожу. – Я тебя помню совсем маленькой. Увидев, в каком состоянии находится сестра, Модест решил сам закончить процесс знакомства. – Очень приятно, – холодно-безучастным тоном сказал он. – Я – Альберт-Иоанн-Модест, старший брат Калерии, это Алёна, моя жена, это наши дети, Владислав и Елизавета, а это… – Это мои дети, – пискнула Калерия, прижав к себе Витю и Вику. – Мне тоже приятно с вами познакомиться, – проворковала Светлана, кончиками пальцев ведя дорожку от плеча до запястья Сергея. – Сережёнька рассказывал о вашей семье много хорошего. – Мы тоже очень рады, – натянуто улыбнулась Алёна. – Да обосраться от радости, – как можно тише буркнул Влад, за что сразу же поймал на себе не предвещающий ничего хорошего взгляд отца. – Присмотри за малышами, пожалуйста, – шепнула Калерия Алёне, которая сидела к ней ближе всех, а затем подорвалась с места и, придерживая подол платья, стрелой полетела к выходу. Оказавшись на улице, девушка прислонилась плечом к холодной стене и расплакалась. Нет, не истерично, громко и заливисто, а почти беззвучно, обреченно. Со стороны могло показаться, что она просто стояла и размышляла о своём, сжимая в руке крупную серебряную серьгу. Теплые слёзы катились по щекам, бедняжка что-то шептала, но шепот сразу таял в апрельской мороси, а наступающая после него тишина становилась ещё глуше. Через несколько минут кто-то осторожно тронул её за плечо. Лера обернулась. – Девушка, у Вас всё хорошо? – спросила незнакомая дама в длинном пальто. Калерия отпрянула от стены, посмотрела прямо в глаза женщине и произнесла: – Нет. У меня всё очень плохо. Потому что я пришиблена на всю голову. – Почему Вы так решили? – уточнила та, шире раскрыв веки. – Я его люблю, – выдохнула Лера и рассмеялась; чисто, переливчато, как колокольчик. – До сих пор. И ничего не могу с этим поделать! *** В ресторан Лера зашла в полной уверенности, что ей нужно отсюда ретироваться; и чем раньше, тем лучше. Ещё не дойдя до столиков, она услышала плач своей дочери и сразу же ускорила шаг, почти перешла на бег. Но плач стал постепенно затихать. Добежав до своего столика, Калерия обмерла. Сергей держал Вику на руках; убаюкивал, гладил по голове, что-то приговаривал. И малышка успокаивалась. Лера подошла в упор. В этот момент её окутало так много эмоций, что выделить какую-то одну было просто невозможно. – Она плакала, – сказал Сергей. И прозвучало это как оправдание. – Я решил успокоить её, потому что не могу спокойно наблюдать, как плачут дети. Калерия сжала кулаки, вонзив ногти в ладони. Сергей сейчас выглядел совсем иначе. Его лицо будто посветлело, преобразилось, усталый взгляд смягчился. – Спасибо. Но больше так, пожалуйста, не делай. Я не люблю, когда моих детей трогают посторонние люди. Измайлов вдруг внимательно вгляделся в черты лица Вики, и Лера поняла, что это пора заканчивать. Если они и будут что-то выяснять, то явно не здесь. – Ещё раз спасибо, – пробормотала девушка и выхватила дочь из рук мужчины. Друзья и спутница Сергея смотрели на неё с недоумением, а её собственная семья – с осуждением. Лера почувствовала себя так, словно она находилась в открытом море среди голодных акул. Ясно было одно – нужно спасаться, пока ситуация не вышла из-под контроля. – Нам пора идти, – как можно увереннее сказала дворянка. – Дети устали и хотят спать. Измайлов мысленно назвал себя набитым дураком. Опять он заявился и всё испортил! Конечно же, Калерия не хотела, чтобы он трогал её дочь. Никто бы не захотел. Но… Чёрт возьми, почему у этой девочки такой взгляд? Вика. Викуля. Калерия при нём не называла имени малышей. Зато Модест называл. Виктор и Виктория. Королевская двойня. В древние времена рождение разнополых близнецов считалось настоящим подарком судьбы и даже чудом, да и сейчас для многих представлялось чем-то таинственным. Лере очень повезло. Хотя малыши на неё не очень-то похожи. Они похожи на… Сергей остервенело потёр глаза. Всякая дурь в голову лезла! Видимо, он надышался от Лаврова алкоголем. Ни на кого они пока не похожи. Они мелкие, сами по себе. Да неважно это всё. – Простите, если мы вам помешали, – извинился мужчина. – Мы пойдём за свой столик. Уже через секунду вся компания направилась вглубь зала. – Модест, ты всё знал, да? – спросила Лера, посмотрев на старшего брата как на классового врага. – Ты нарочно меня сюда притащил? Захотел столкнуть нас лбами? – Нет, – ответил Модест. После смерти Кирилла он стал гораздо реже разговаривать длинными и вычурными фразами. В былые времена болтал так, что рот ни на минуту не закрывался, а теперь высказывался преимущественно лаконично и по делу. – Не считай меня идиоткой, хорошо? Ты заставил меня вырядиться как на смотр невест, сказал, что мы непременно должны пойти именно в этот ресторан… – Я знал, что Сергей сейчас в Москве, и догадывался, что мы можем его где-нибудь встретить, но не знал, что он окажется здесь, да ещё с новой пассией. Такой ответ тебя устроит? – А откуда ты узнал, что он приехал? – не отступала сестра. – Вот откуда узнал, оттуда и узнал. У меня-то круг общения явно пошире твоего, – Модест сделал несколько глубоких вздохов и понизил голос: – Калерия, мне на это смотреть тошно! У вас уже готовая семья, вам нужно жить, детей растить, а вы ерундой маетесь. Ты какую-то непонятную гордость включила, упёрлась: ничего не хочу, ничего не буду, никто мне не нужен, он какую-то стерву себе нашёл… – Эта дамочка как будто только что из публичного дома вышла! – охотно подхватил Влад. – Калерия, вы уже потеряли почти три года совместного счастья. Хотите потерять ещё больше? Вы думаете, что жизнь бесконечна? Калерия одним махом опустошила тот самый бокал вина и тут же закашлялась и замахала руками. Первый в жизни щедрый глоток алкоголя явно пошёл не в то горло. Ну и дурдом! Сначала родственники всем скопом настраивали её против Сергея, а теперь чуть ли не силой толкали её в его объятия. И где на всё это набраться моральных сил? – А по чьей вине мы потеряли эти три года, Модест? Напомни-ка? Говоришь, что Сергей нашёл себе стерву? А может, он с ней счастлив? Об этом ты не подумал? – Вот опять «а может»! Может то, может сё. Меня раздражает твоя игра в благородство, твои тайны и молчание. Они ещё никому не принесли успокоения! Не ответив, Калерия пошла к месту для танцев. Ей срочно нужно было отвлечься, иначе она рисковала впасть в истерику. Зазвучали первые звуки мелодии. Девушка придержала подол платья, перевела дыхание и начала двигаться в такт музыке. Она делала всё далеко не мастерски, но с удивительной грацией. В её движениях виделись искры чувств, лёгкость и кураж. Её ноги почти не касались паркета, руки выделывали над головой замысловатые узоры, а волосы рассыпались по плечам и спине густым водопадом. Аккорды растворялись в воздухе, а взгляды всех посетителей вскоре оказались прикованы лишь к этой удивительной танцовщице. Сергей смотрел особенно заворожено. Хрупкая талия, раскрасневшееся личико, сверкающие то ли от слёз, то ли от волнения серо-зелёные глаза и оттеняющее природную красоту Леры, подчёркивающее её мягкость, изящность и пластику, обволакивающее все изгибы и впадинки платье взволновали его так сильно, что он едва понимал, где и с кем находился. – Серёжа, – царапнул слух наблюдателя посторонний голос. – Спустись на нашу бренную землю. Измайлов насилу заставил себя перевести взгляд на подошедшего к нему Лаврова. – И челюсть с пола подбери, – продолжил товарищ. – Оставь меня в покое. Я просто задумался, вот и уставился в одну точку. – Да, конечно! Ты бы посмотрел на себя со стороны. Если бы взглядом возможно было раздевать – ты бы это прямо тут и сделал! – Иди к чёрту. Кстати, а где Света? – А Света не выдержала твоего повышенного внимания к Калерии и ушла на улицу. – Твою мать, – выругался Сергей и, почти упав на стол, зарылся лицом в ладони. – А ты где был? Неужели не мог подойти раньше? – Серёжа, ты идиот, – у Анатолия, видимо, настала минута откровений и нравоучений. Измайлов бы очень хотел не слышать всего этого, но в его ушах не было кнопки выключения звука. – Доигрался в молчанку? Доволен результатом? Теперь кусай локти и смотри, как она одновременно близка и недосягаема! У неё двое детей, и она уже никогда не будет твоей. Поздравляю! – и в завершении своей речи оратор громко хлопнул в ладоши. Сергей отвернулся к большому окну. Сейчас он готов был смотреть куда угодно, главное, не на зону для танцев, где всё ещё кружилась Калерия. Если Изабелла была невероятнейше красива, но так же невероятнейше печальна, и от всего её образа веяло слезами, неприкаянностью и смертной тоской, то Лера, напротив, источала свет, тепло и жизненную энергию. Удивительно. Тем временем Светлана, так и не дождавшись, пока её кавалер осознает свою ошибку и бросится на её поиски, зашла обратно в ресторан. Настроение у неё было хуже некуда. Девушка неистово злилась на Сергея, на Калерию и на разводы косметики, которые не смывались, сколько бы она ни тёрла свои щёки ладонями. На полпути к столикам её перехватила Татьяна, у которой тоже был взволнованный вид. Просто взяла за запястье и увела подальше от посторонних глаз. Светлана безропотно последовала за женой жандарма, а после выжидающе сложила руки на груди и задала вопрос, который в данной ситуации напрашивался сам собой: – Что случилось? – Свет, возможно, я не должна тебе об этом говорить, ведь мы даже не подруги. Но я всё-таки скажу, потому что считаю, что так будет правильно. – Ты меня пугаешь. – Если не хочешь потерять Сергея, увези его отсюда как можно скорее, – отчеканила Татьяна. – Увези подальше от Калерии. – По-моему, ты преувеличиваешь, – Светлана сглотнула появившуюся во рту обжигающую горечь. – У них что-то было в прошлом, да? Что-то серьёзное? – Я не знаю, что именно между ними было, – хмыкнула Татьяна, – но знаю кое-что более важное: в случае чего из вас двоих Сергей выберет её. Впрочем, если на твоём месте будет любая другая женщина, он всё равно выберет Калерию. Светлана почувствовала себя так, будто ей плюнули в лицо. Тело накрыла холодная дрожь, даже зубы начали постукивать. Девушка решительно не понимала, какой реакции на свой монолог ожидала от неё Таня, и зачем она вообще с ней этим поделилась. – Тань, не обижайся, но ты сплетница. Откуда тебе знать, что делается в голове и в сердце у Серёжи? Если Калерия ему так дорога, почему они сейчас не вместе? Расстались? Значит, была причина. Пожалуйста, не порти расположение моего духа. Я уверена, что у нас с Серёжей намечается что-то серьёзное… – Может и намечалось. Но только до появления на горизонте Калерии, – продолжала капать желчью Татьяна. – Я предупредила, а верить мне или нет – твоё дело. Светлана снова потёрла щёки, поправила платье и пошла к Сергею. И зачем они пришли в этот чёртов ресторан?! *** – С таким братцем и врагов не надо, – Калерия выпустила из горла судорожный хрип. Модест, небрежно помахивая вычурно согнутой самокруткой, устроился на подоконнике. – Мы вернулись домой четыре часа назад, – напомнил он. – Сколько ещё времени нужно, чтобы ты успокоилась? – Перестань курить в доме! – Раньше тебя это не злило. – Злило, но я молчала, – девушка находилась в двух шагах от нервного срыва, и главным предвестником этому была постукивающая от пробившего всё тело раздражения челюсть. – Ты дымил рядом со мной, когда я была беременна, и дымишь сейчас, зная, что совсем скоро я пойду к своим детям. А мне не хочется рядом с ними пахнуть словно старая пепельница! – Да что с тобой такое?! – выкрикнул Модест, бросив окурок в пустую кружку из-под кофе. – Что со мной такое?! – переспросила Калерия и вцепилась в стену, боясь упасть. – Ты серьёзно?! Он… он… – она не смогла произнести вслух имя того самого. При попытке голосовые связки начали гореть огнём. – Какое право он имел прикасаться к моим детям?! Почему ты ему это позволил?! Я отошла всего на минуту, а вы уже за моей спиной сговорились! – Между прочим, это и его дети, – напомнил Модест, и это стало его очередной ошибкой. Через миг Калерия бросила в сторону брата большую обеденную тарелку. Но тот вовремя увернулся, и посудина разбилась о стену. Осколки покатились по полу, жалобно звеня и словно намекая, что так будет с каждым, кто осмелится действовать Лере на нервы. – Ты что делаешь, бешеная?! – фальцетом закричал Модест. – Он сначала не выполнил данного мне обещания, а потом заявился на подстроенную тобой встречу в компании другой женщины! Смотрел на меня как на пустое место! Да я никогда в жизни не чувствовала себя настолько униженной! – Да я не подстраивал эту встречу! – взныл Модест, схватившись за голову. Калерия будто нарочно не хотела ничего слышать. А может и не «будто». – Кому-нибудь другому расскажи! Таких совпадений не бывает. Неожиданно двери с грохотом открылись, и в столовую влетела Алёна. – Что у вас здесь происходит? – широко распахнула глаза молодая женщина, как только увидела раскрасневшиеся от злости друг на друга физиономии брата и сестры, и осколки на полу. – Что за шум? Вы ругаетесь? – Алёна, тут такое дело, – театрально заиграл интонациями Модест. – Даже не знаю, как сказать. – Говори прямо. – Наша Калерия подвинулась рассудком. – Замолчи, идиот! – взвизгнула Лера, лихорадочно осматривая пространство столовой и мысленно подбирая предметы, которые можно было бы приложить об голову братишки. – А я говорила, что нам нужно было остаться дома, – промолвила Алёна, обратив на мужа осуждающий взгляд. – Калерия, пожалуйста, попытайся успокоиться. Хочешь, я сделаю тебе чай? Модест едва не лишился дара речи. С каждой минутой обстановка накалялась, ситуация становилась всё хуже и хуже. И, главное, вышло так, словно он кругом виноват! – Прекрасно, сестрёнка! Спасибо огромное за твою благодарность за то, что я всегда тебя поддерживал, жалел и прикрывал. Особенно за то, что уже почти три года ради твоего благополучия обманываю дедушку. И тебе, жёнушка, спасибо. Нашли козла отпущения! Калерия села на пол, поджав к себе колени и опустив на них голову; из-за углублений она легла туда идеально. Это словно знак свыше, что людишкам время от времени нужно сидеть в такой позе в тёмной комнате, приговаривая: «господи, что теперь делать?» По щеке девушки скатилась горькая слеза и упала на пол. Собственное сердце застучало в ушах набатом. Через минуту она почувствовала, как руки Модеста обхватили её за затылок и прижали к пахнущей табаком рубашке. Это стало последней каплей. Калерия прекратила сдерживаться и зарыдала навзрыд. – Я не могу так больше, – всхлипывала она, пока брат гладил её по волосам. – Мне нельзя было его видеть! Я не в силах его видеть! Особенно рядом с другой женщиной! Модест хотел сказать, что его раздражала мода сестры искать повод для слёз, что на самом деле нет никаких поводов, есть лишь начало пути слабой духом неврастенички, что всё это – расставание, безответная любовь, измены – полная ерунда, и что в их семье случались трагедии гораздо серьёзнее – вон, сколько близких умерло, и что теперь, из-за всего истерить? Хотел, но не смог. Во-первых, от него эта тирада звучала бы просто-напросто смешно, а во-вторых, зачем пинать лежачую? – Да уж, Калерия, – вздохнул мужчина. – Такую любовь лучше сразу заменить бубонной чумой. *** Сергей проснулся среди ночи от дурного сна, дёрнувшись на постели. Ему очень хотелось пить, но стоящий на прикроватной тумбочке стакан был пуст. Мужчина повернулся на другой бок и постарался выбросить из головы абсолютно всё, но безрезультатно. Мысли были донельзя губительными. Словно кто-то нарочно подключился к его разуму, чтобы причинять страдания. Так, Измайлов вспомнил, что Дмитрий Сергеевич на службе не общался с корнетом Алексеем Макаровым, потому что знал, что тот переспал с юной девушкой-сиротой, и мало того, что после не женился на ней, так ещё рассказал об этом всем своим приятелям. На вопрос Серёжи, почему Дмитрий Сергеевич не здоровается с Макаровым, тот ответил, что «никогда не станет пожимать руку конченному человеку, который воспользовался доверием бедной девочки. И было бы хорошо, если бы этому подлецу в каждой торговой лавке плевали в лицо». Ресницы Сергея увлажнились, нутро неприятно дёрнулось. Как так получилось? Почему он, получив воспитание от столь высоконравственного, положительного во всех отношениях человека, сам стал подлецом? Распустился без твёрдой руки? – Простите, Дмитрий Сергеевич, – прошептал Измайлов, глядя в окно, из которого открывался вид на небольшую дорогу, освещённую неярким лунным светом. – Простите, пожалуйста. Я Вас подвёл. Я всех подвёл. Мужчина поднялся с кровати и пошёл на кухню. Ему хотелось выйти из своего тела вон, как выходят из дома на улицу, потому что быть таким, какой он сейчас, – в высшей степени омерзительно. Кухня, как оказалось, не пустовала. За столом, держа в руках кружку с травяным чаем, сидел Лавров. Сергей поприветствовал хозяина дома кивком головы и встал у подоконника. – Что, тоже не спится? – спросил Анатолий. – Да, – Измайлов обрадовался компании товарища. Его тяготило одиночество. – Не хочу я спать. – Будешь чай? На травах, успокаивающий. – И чай не хочу. – Да что ж такое! – Зря я тебя послушал, – тяжело вздохнул Сергей. – Зря у вас остался. Нужно было уехать в гостиницу. Не привык я людей почём зря стеснять. – Глупости! Таня только рада. У нас гостей уже сто лет не было. К тому же, мы с тобой завтра утром собирались пойти проведать Золотарёвых. Если бы ты остановился в гостинице, мне бы ещё пришлось ждать, пока ты приедешь сюда. А так проще. Я зайду пораньше, разбужу тебя… – Толь, ты не поверишь, – перебил собеседника Измайлов, – но мне и к Золотарёвым не хочется. – Мама дорогая, роди меня обратно! Ты с вечера сам не свой! Мечешься туда-сюда, будто тебя кто шилом в зад ткнул, ничего не хочешь. Это у тебя на Калерию такая реакция? – Почему же «ничего»? Кое-что хочу, – Сергей так крепко вцепился в подоконник, что тот едва не дал трещину. – Хочу снова её увидеть. Лавров прикрыл рот ладонью и беззвучно засмеялся. – Серёж, ты не дури, не маленький. Ситуация непростая, нужно всё хорошенько обдумать, а так, зря, нечего болтать. Тебе кажется, что ты до сих пор любишь Леру? Но ты же понимаешь, что теперь вам сойтись будет не так-то просто? У неё двое детей и, скорее всего, муж… Но странно, что в ресторане его с ней не было. – Я понимаю только то, что я – конченный человек, – горестно отозвался Измайлов. – Ой, да это само собой, – согласился Анатолий и уже от души расхохотался. – Тише! Жену разбудишь! – шикнул Сергей, хотя сам с трудом сдерживал рвущийся наружу смех. – Ну а Света? Она ведь тебе очень нравилась? – Выдумываешь! По правде говоря, Светлана входила в число тех трёх женщин, с которыми у Сергея «что-то где-то когда-то было». А именно, ещё в юности, когда он только начал служить в полиции. Тогда они со Светой несерьёзно отнеслись к внезапно вспыхнувшему взаимному интересу. Он был слишком погружен в дела на службе, а она считала себя слишком молодой и неготовой к крепким отношениям. К тому же, Света не была одобрена ни родителями Серёжи, ни Дмитрием Сергеевичем, который, увидев, с кем «дружит» его самый преданный ученик, покачал головой и сказал: «Ох, хлебнёшь ты с ней проблем. Мне такой типаж женщин хорошо знаком». В итоге Светлана и Сергей разошлись приятными друг другу, но свободными людьми. И вот, спустя много лет, когда Измайлов приехал в Москву на отдых, встретились, неожиданно узнав друг друга в шумной толпе на площади. Всё закрутилось как-то неожиданно, и они были уверены, что на этот раз им ничто и никто не помешает построить серьёзные отношения, но… – Света нравилась, да… – пробормотал Измайлов, и ему снова стало противно от самого себя. Разве взрослые люди так разговаривают? – Но она совсем не похожа на Леру. – Серёжа, ты у нас просто Донжуан, – снова засмеялся Лавров, расплёскивая чай на стол. – Яблоко раздора, запретный фрукт! – Перестань насмехаться, мне и так плохо! – У Леры двое детей, – вновь напомнил жандарм о самом важном. – И если вы с ней сойдётесь, тебе придётся воспитывать их как своих. Ты к этому готов? Подумай хорошенько. – Пойду я спать, – сказал Сергей и вскоре ушел из кухни. *** На следующий день Модест доложил младшей сестре, что Сергей Измайлов уже час стоит около забора усадьбы с букетом цветов. Не сказать, что это стало для Калерии большим сюрпризом, но она едва не умерла от переизбытка эмоций, когда поняла, что Сергей находится совсем рядом. – Он один? – уточнила девушка. – Да, конечно. – А он сказал, зачем именно пришёл? – Калерия, не будь дурой. Сама не догадываешься? Официальной версией визита Сергея было желание помянуть в компании Оболенских Дмитрия Сергеевича и Изабеллу, а неофициальной – конечно же, стремление побыть рядом с Калерией. Модест это прекрасно понимал. – Я не то чтобы категорически против встретиться, – сказала Лера. – Но я сегодня в дурацком платье, и вообще, какая-то не такая. Да и дел у меня запланировано с три короба. Пожалуйста, скажи ему, чтобы он пришёл в другой день. – Да не буду я ничего ему говорить. Твой гость, ты с ним и объясняйся. А то хорошо устроилась, я погляжу. Нашла бесплатного посыльного. Замечания брата были вполне справедливы, и Калерия пошла открывать. При этом её не отпускало чувство, что она – взбалмошная идиотка, для которой пора готовить место в клинике для душевнобольных. Ещё вчера она била посуду и обвиняла Измайлова во всех смертных грехах, а сегодня без особых колебаний решила впустить его в свой дом. – Здравствуй, Лера, – улыбнулся Сергей, протянув ей необычайно нежный букет из кремовых и красных роз. – Это тебе. Позволишь пройти? Солнечный свет падал ему в глаза под идеальным углом, из-за чего взор делался особенно прекрасным. Радужка приобрела ярко-синий оттенок, словно зеркало отразило купол летнего неба. Калерия некстати вспомнила, что в последние три года все мужские персонажи в её книгах были непременно голубоглазыми, и с трудом сдержала ухмылку. Совпадение? Вряд ли. – Проходи, – разрешила девушка. Может быть, ей и хотелось послать Сергея к чёрту, но она боялась заработать репутацию главной злыдни в семье. Алёна всегда со всеми доброжелательна и вежлива, Модест – хоть и циник, но не агрессор, Белочка, пусть и через силу, но всё-таки шла на уступки мужу и родственникам, Дмитрий Сергеевич, кажется, вообще за всю жизнь никому слова плохого не сказал… А она прогонит с порога своего первого возлюбленного и друга семьи? Нет, нехорошо это. – Скажи, пожалуйста, ты весной уже была на могилах Беллы и Дмитрия Сергеевича? – спросил Измайлов, когда они зашли в усадьбу. – Да, была, – ответила Калерия и пошла в столовую, чтобы поставить букет на обеденный стол. – В начале апреля. Но если хочешь, могу сходить с тобой ещё раз. – Нет-нет, я… – Сергей чувствовал, что говорил не то, что следовало бы, что вёл себя как-то неправильно, по-детски. – Я тоже там был. Я подумал, может, посидим, вспомним их? – Да, хорошо, – на удивление быстро согласилась девушка. – Проходи в столовую. Она ожидала, что столичные родственники во главе с Модестом сиюминутно выйдут из своих комнат, но те, наоборот, и носов оттуда не показывали; сидели тише воды, ниже травы. Наверное, решили дать им с Сергеем возможность побыть наедине. Вот только саму Леру эта перспектива совсем не радовала. – Я позову остальных. Не вдвоём же нам сидеть, – произнесла барышня, но гость в ту же секунду ненавязчиво коснулся её запястья. – Лера, подожди. Давай поговорим. – О чём? На мгновение Измайлов забыл, как дышать. Ноги будто вросли в пол и отказались сделать хотя бы шаг к Лере или, наоборот, от неё. – Почему ты не отвечала на мои письма? Сердце Калерии упало вниз, а потом начало стучать где-то в горле. Один простой вопрос вспорол её слух, как лезвие тесака. – Так получилось. – «Так» – это как? – Серёжа, хватит. – Я просто не понимаю, чем заслужил такое. Я тебя чем-то обидел? – Это произошло почти три года назад, – Лера резко одёрнула руку и развернулась, не желая больше ни секунды общаться на эту тему. Каждое слово гостя из прошлого разбереживало её только-только начавшую заживать душевную рану. – Зачем тебе это сейчас? Слишком скучно живётся? Захотелось самому себе мозги запудрить? – От меня и раньше женщины уходили…. Но чтобы вот так, не сказав ни слова… – Серёжа, у тебя есть Светлана. Она очень красивая и, уверена, интересная. Давай закроем эту тему. Что было – то было. Сергей улыбнулся. Да, Света очень хорошая. Не считая её главного недостатка: она – не Калерия. – А у тебя сейчас кто-нибудь есть? – Это неважно. – Важно, – мужчина подступил вплотную, нависнув и отрезая Лере все пути отступления. Девушка вздрогнула как от разряда электричества, когда светловолосая голова легла на её плечо, а дрожащие руки оказались на талии. – Ты до сих пор с тем юным жеманным брюнетом? – Что? – буквально по буквам пролепетала Калерия. Знакомые прикосновения с первых секунд заставили её замешкаться и прогнуться в спине, невольно прижимаясь к чужому телу. Внутри творился какой-то апокалипсис. Лера сильно злилась на Сергея за то, что он не выполнил своего обещания и не приехал к ней в августе, за то, что нашёл ей замену, за то, что сегодня заявился в её дом без приглашения и с кучей претензий, в конце концов, за то, что трогал её, хотя она не давала согласия на это… Но злость сплеталась с теми чувствами, которые она испытывала почти три года назад, когда сидела с ним на берегу моря и разглядывала отражение звёздной карты в цепких глазах напротив. Умом девушка понимала, что этот человек очень странно на неё влиял, и умоляла саму себя не поддаваться, но против воли слабела, становилась уязвимой. – Я даже не понимаю, о ком ты говоришь, – засмеялась она, а потом отсекла леденящим душу голосом: – Руки убери. – Быстро же ты забываешь своих кавалеров. – Серёжа, я повторю: убери руки и сделай два шага назад. Сергей послушался и отступил побитой собакой, засовывая ладони в карманы брюк. Калерия гордо вскинула подбородок, намереваясь уйти подальше, пока ей робко улыбнулась удача; это случалось не так-то часто. – Ты скучала по мне? – донеслось от Измайлова, и девушка оказалась ненадолго сбита с толку щемящими нотками в его голосе. – Нет, не скучала. – Почему? – Пожалуйста, не трогай, не подходи… Ты вообще откуда взялся? Тебя в Москве не должно было быть! Сидел бы дальше на море, работал, так нет же, приехал… Молодец какой! Опять всё взбаламутил! А я тебя уже забыла! – Да что с тобой происходит?! Ты боишься меня? Калерия сжала губы. Она боялась не его, а себя. – Темнишь ты что-то… – хрипло произнёс непрошеный гость. – Не заметно тут присутствие мужчины. Совсем… Я задам тебе другой вопрос: кто отец твоих детей? Вот тут Калерию передёрнуло от страха, смешанного с отвращением. Она вспомнила ту самую устроенную дедушкой очную ставку; как она стояла на ковре, глотая солёные слёзы и выдерживая на себе тяжёлый взгляд старшего родственника, как Маша называла её прелюбодейкой, а ныне покойный Кирилл старался спасти положение. Лера зажмурилась, сморгнула слёзы с ресниц и решительно потребовала: – Уйди отсюда. – Куда? Я пришёл к тебе. – Да мне всё равно! Тебе никто не давал права вваливаться сюда без приглашения и доводить меня до слёз. Может, я с кем-то и встречаюсь. Это моё дело! Тебе можно, а мне – нет? Калерию будто окунули в прорубь, а потом швырнули в адское пекло. Она не понимала, что творилось с её телом и сознанием. Чтобы хоть как-то успокоиться, она почти до крови прикусила губу. Ещё не хватало разрыдаться навзрыд прямо здесь, на глазах у Сергея. – С кем именно? Я его знаю? – Нет. Серёж, я всё ещё жду, когда ты отсюда уйдёшь. – А я жду, когда объявится твой кавалер, – с этими словами Измайлов уселся в кресло и невозмутимо сложил руки на колени. – И буду ждать хоть несколько дней. Ссора была прервана спустившимся по лестнице Модестом. Судя по его внешнему виду, он собрался как минимум на встречу с английским королём. Новенький костюм, начищенные туфли, украшения, уложенные волосы… – Что такое? – спросил молодой аристократ. – Почему вы кричите? – Мы вовсе не кричим, – ответил Сергей. – У нас всё в порядке. – Да? Ну ладно. Мы с Алёной и Лизой пойдём на прогулку. Свежим воздухом подышать захотелось – жуть просто! Влад сейчас у друзей, как придёт, скажите, чтобы он поел тот суп, что стоит в кастрюле на подоконнике. – Модест, подожди, – всполошилась Калерия. – Я оденусь и пойду с вами. Да и Сергею уже пора идти, а то засиделся. – Сделаем вид, что ты этого не говорила, а я этого не слышал. Нельзя быть настолько негостеприимной и недружелюбной. Разве Белла или дедушка тебя так воспитывали? Лучше бы напоила друга семьи чаем. – Можно тебя на разговор? – прочистила горло девушка. Она привыкла ко всяким причудам со стороны брата, но то, что происходило сейчас, было за гранью. Видимо, каждый, кто длительное время жил с дедушкой, перенимал его дурную привычку направо и налево распоряжаться чужими судьбами. – Без проблем, – согласился Модест и кивнул на двери пустовавшей комнаты. Калерия без лишних слов направилась туда. Они оба понимали, что вести серьёзные беседы в непосредственной близости от Сергея нельзя. – Что ты там устроил? – набросилась Лера на нерадивого братца, едва они оказались один на один. – Решил окончательно податься в сводники? Почему тебе так нравится лезть в чужие личные жизни? Своей собственной не хватает? Глаза Модеста потемнели до цвета неба перед штормом. Он тяжело вздохнул, нахмурившись, а Калерия встала напротив, уткнув руки в бока. – Сестрёнка, я тебя не узнаю. Ты ведёшь себя как настоящая стерва. Серьёзно, видела бы ты себя со стороны – сама бы ужаснулась. – Модест, объясни, за что ты так со мной? Я всегда тебя любила, защищала от придирок дедушки, мирила с Алёной! А ты надо мной издеваешься! Оскорбляешь, лезешь во все мои дела, плюешь на моё мнение с высокой колокольни! Этот дурак заявился сюда под благовидным предлогом, довёл меня до слёз, а теперь не хочет уходить! А ты встал на его сторону! – Калерия, вы у меня уже вот где сидите со своими военными действиями, – Модест выразительно провёл ребром ладони по горлу. – Я хочу, чтобы у твоих детей и моих племянников был хоть какой-то отец! И не понимаю, как ты можешь этого не хотеть! – Спасибо большое за заботу! Я как-нибудь сама решу… – Да что ты можешь решать?! У тебя ещё молоко на губах не обсохло! А я всё-таки постарше тебя, поэтому знаю побольше! Как-никак Влада вырастил! Ты сама во многом виновата! Научилась бы с людьми нормально разговаривать для начала! – Да, сваливай всё на меня! Я виновата, конечно! Не желая дослушивать очередную гневную тираду, Модест распахнул двери и вышел в коридор, оставив сестру стоять на месте с широко распахнутыми глазами, раскрасневшимся лицом и открытым ртом. – Слишком поздно просить меня ни во что не вмешиваться, – напоследок изрёк он. И уже через пять минут Модест и его семья ретировались из усадьбы, ехидно посмеиваясь и кидая на Сергея и Калерию многозначительные взгляды. *** – Что ты расселся как у попа на даче? У тебя своих дел совсем нет? – в голосе Леры уже не было злобы, лишь усталость. – Нет, – ответил гость и продолжил бегать взглядом по коридору. – И до каких пор ты здесь будешь? – Я уже отвечал. Пока ни придёт твой ухажёр. – И что ты сделаешь, когда он придёт? Набросишься на него с кулаками? А я всегда думала, что ты нормальный, спокойный, незлобный. – Не наброшусь. Просто поговорю с ним и проясню некоторые моменты. Калерия адресовала визитёру укоризненный взгляд и засмеялась. Её жизнь и раньше временами была похожа на будни в психиатрической больнице, но с той самой вылазки в ресторан вокруг и подавно начал твориться какой-то абсурд, и всё, что ей оставалось, – стараться сохранять последние капли здравомыслия. – Хорошо, жди, – загадочно улыбнулась девушка. Она-то знала, что он всё равно не дождётся. – Но я не могу с тобой так долго сидеть. Мне пора купать детей. – Тебе помочь? – Ещё чего не хватало! Сергей отбросил голову назад и прижал ладонь к лицу, из-за чего всё происходящее в дальнейшем долетало до него лишь всё сильнее и сильнее отдаляющимся шумом. Он слышал шлёпанье босых ног по паркету, грохот тазиков, журчание воды и детский смех, но не мог заставить себя посмотреть на всё это; ему было очень неловко, словно он стал свидетелем чего-то донельзя личного, интимного. Словно влез своими грязными сапогами в хрупкую идиллию чужой семьи. Чужой ли? Очнулся он лишь в тот момент, когда Калерия усадила замотанных в полотенца малышей за маленький столик в столовой, который приобрела полгода назад специально для них. Сама молодая мама сразу отошла на кухню, чтобы приготовить кашу, а Сергей наконец-то поднялся с насиженного места, размялся и пошёл на звуки лепета малышей. Встав у дверного косяка, он долго смотрел на них. Они такие… особенные. Похожие друг на друга как две капли воды, светловолосые, с голубыми глазами на пол лица и очаровательными ямочками на щёчках вкупе с губами бантиками. Как ожившие картинки. Во взгляде Измайлова плавала то ли неизбывная печаль, то ли неизъяснимая нежность. Он никогда ранее не видел маленьких детей настолько близко; так сложилось, что все его приятели и даже пары, в дома которых он был вхож, не имели «цветов жизни». Да и в своей семье он был единственным ребёнком, ни братьев, ни сестёр… Измайлов подошёл вплотную. Странно, но дети его не испугались. Они не начали плакать, кричать или звать маму, лишь внимательно наблюдали за всеми его действиями. Малыши рассматривали его, а он – их; пристально, неотрывно. Когда Сергей опустил ладонь на макушку Вики и пропустил сквозь пальцы дивные пряди мягких волос, девочка прищурилась и засмеялась. Должно быть, ей стало щекотно. – Странные, – прошептал Измайлов. – Почему они не боятся? Я ведь чужой. Наверное, чувствуют, что от меня не исходит угрозы. Или им, наоборот, интересно побыть с новым человеком? Ребята, а хотите на ручки? – уже громче спросил гость. Дети переглянулись и снова рассмеялись. Сергей расценил это как положительный ответ и неуклюже подхватил их на руки. – Серёжа, что ты делаешь? – вдруг прозвучало рядом. Калерия стояла в дверном проёме с кастрюлей каши в руках. На её лице была заметна острая тревога. – Решил немного поиграть с твоими ангелочками. – Оставь моих детей в покое, – сказала девушка и, пройдя дальше, с таким грохотом поставила кастрюлю на стол, что Вика и Витя вздрогнули. – Лера, но я просто… – Отдай, – дрогнувшим голосом попросила молодая мама. Сергей потупил взгляд. Наверное, Лера опасалась, что он мог случайно навредить малышам. А может, просто не хотела, чтобы к ним прикасался посторонний. Калерия попробовала отобрать у обнаглевшего гостя свою главную драгоценность, но тот не спешил отдавать детей и продолжал внимательно смотреть на них, словно хотел в чём-то до конца разобраться. – Пожалуйста, отпусти их, – уже настойчивее потребовала Лера. – Знаешь, я должен спросить ещё раз… Просто морок развеять. Кто отец Вики и Вити? Сергей не был уверен, что подобное возможно. Но он их чувствовал; на интуитивном уровне, как раньше никого и никогда не чувствовал. В них было что-то родное. Они – немножко как он сам. – Пожалуйста, перестань. Давай не будем выяснять отношения на глазах у малышей? – Выяснять отношения? Лера, я с тобой не спорю, не ругаюсь. Я просто задал тебе чёткий вопрос, и хочу услышать на него такой же чёткий ответ. – Да по какому праву ты у меня что-то требуешь? – тон собеседника ещё сильнее распалил Калерию. Что-то болезненное взорвалось в её сердце и разлилось по всему телу. – Какая тебе разница, кто отец моих детей, и с кем я сейчас встречаюсь? Три года прошло! – Да, прошло, – несколько невыносимо долгих секунд Сергей ничего не делал. Всё так же смотрел на малышей, но потом с явной неохотой отдал их маме. – А ты спросила, как я жил всё это время, как себя чувствовал? Спросила, что, где, зачем, почему? Попробовала со мной просто поговорить? Почему ты так враждебно держишься? Тебе не кажется, что это мне нужно на тебя сердиться? Ведь это ты игнорировала мои письма, а потом уехала в Москву к новому молодому человеку. – Да не уезжала я ни к кому, господи, – сквозь плотно сжатые губы прошептала Лера. – Никто меня здесь не ждал. Я просто не могла дальше оставаться в доме дедушки. Серёжа, хватит. Я не хочу об этом разговаривать. Измайлов ещё раз посмотрел на ребят и молча пошёл к дверям. Калерию трясло от злости. Не зная, как себя успокоить, она вцепилась в край стола с такой силой, что по рукам пронеслись судороги, но это не помогло. Девушка закрыла глаза и мысленно сосчитала до двадцати, напомнив себе, что нужно трезво соображать и не поддаваться эмоциям. Какая разница, что говорил и думал Сергей? Он всё равно вскоре отсюда уедет. А ей нужно сосредоточиться на себе и на своих чудесных детках. – Кажется, я всё-таки нашёл следы присутствия здесь мужчины, – донеслось из коридора, и Калерия сразу ринулась туда. – Что ты там нашёл? Сергей стоял посередине коридора с таким видом, словно разгадал государственную тайну, и держал в руках однобортный классический пиджак иссиня-чёрного цвета. – Недешёвая вещица. А почему такой явно небедный парень не забрал тебя к себе, а, наоборот, переехал сюда? Или ему денег только на тряпки хватает, а так – ни кола, ни двора? – Боже, как ты испортился! – вскрикнула Калерия. – А ты не испортилась? Судя по отсутствию обручального кольца на безымянном пальце твоей правой руки, ты находишься в блудном сожительстве. Приветила у себя какого-то сирого и обездоленного… Калерия бросила обеспокоенный взгляд на двери столовой, но, убедившись, что дети не плачут, обернулась к Сергею и со всей силы влепила ему пощёчину. Ладонь обожгло болью, а на лице оппонента не дрогнул ни один мускул; лишь через несколько секунд тонкие губы искривились в двусмысленной улыбке. – Серёжа, ты ужасно себя ведёшь. Я понимаю, что за годы затворничества ты отвык от цивилизованного общества, но здесь, в Москве, не принято заявляться в гости без приглашения, оскорблять хозяйку, устраивать ей какие-то непонятные допросы и трогать чужие вещи. Измайлов, словно не слыша Леру, быстро надел пиджак, но так как вещица была ему явно маловата, вскоре слух спорщиков резанул отчётливый звук треска ткани. У Калерии кольнуло в сердце, да так сильно, что на глазах чуть слёзы от боли не выступили. – Господи… – простонала она. – Он же меня убьёт! – Так я тебе больше нравлюсь? – спросил Сергей, крутанувшись вокруг собственной оси. Калерия поняла, что он находится в двух шагах от нервного срыва, и вести серьёзные разговоры с ним бесполезно, но всё равно решила сказать правду и посмотреть на его реакцию: – Дурак, это пиджак Модеста. – Модеста? Разве он не предпочитает более вычурный стиль? – Может, раньше и предпочитал. Но у него умер лучший друг, и он носит траур. Сергей изменился в лице, ссутулился и снял пострадавший пиджак. Кажется, только теперь он осознал, как отвратительно себя вёл. – Да, видел бы тебя сейчас Дмитрий Сергеевич, – нанесла контрольный удар Калерия. – Ты права, Лера, – с каким-то странным испугом протянул Измайлов. Таким Калерия его ещё не видела… Хотя нет, видела. Единожды. Когда он рассказывал, откуда на его теле шрамы. – Я идиот и мерзавец, не заслуживающий ни одного доброго слова в свой адрес. Я сильно виноват перед тобой и всей твоей семьёй.  И, знаешь, не прощай меня, не нужно… Просто позволь мне ещё немного побыть рядом, не прогоняй. – Серёж, ты теряешь контроль над ситуацией, – предостерегла девушка. – Пожалуйста, попытайся успокоиться, помолчи. Иначе сорвёшься. Гость опустился на корточки, почти упал на пол. Тот самый момент слабости, на которую он долгое время не имел права. Калерия подошла ближе. Злость медленно начала сдавать позиции. Сергей оттянул горло своего свитера, чтобы дышать стало чуть-чуть легче, и затрясся, как промокший под дождём котёнок. – Эй, ну ты чего? – прошептала Калерия, усевшись рядом. – Расстроился из-за того, что наговорил мне всякого? Ладно, я не обижаюсь. Или из-за того, что порвал пиджак? Да бог с ним! У Модеста этих пиджаков – как у дурака фантиков. Девушка коснулась чужой шеи. В груди что-то оборвалось. Шрам. Один из множества. – Болит? – одним губами спросила она. – Нет, что ты. Давным-давно не болит, – Измайлов мысленно отвесил себе затрещину. Какой же он безмозглый! Если бы проводилось соревнование по идиотизму, он бы точно занял там почетное место! Что он себе придумал, какую перспективу? Зачем пришёл сюда, на что понадеялся? Наговорил с три короба, чуть не разнёс чужой дом к чёртовой матери. Как пятнадцатилетний мальчишка! У Леры давно своя жизнь, не нужен он ей. – Я всё понял, – проговорил мужчина, заглянув в блестящие, как драгоценные агаты, глаза молодой аристократки. – Прости ещё раз. Ты меня больше не услышишь и не увидишь. – Да погоди. Мне нужно тебе кое-что сказать. Сейчас или никогда. Стоп, ты тоже это слышишь? – Что? С улицы донеслись крики, свист и смех. Лера поднялась на ноги и подбежала к окну. Конечно, она ничего не увидела из-за забора, но среди шума узнала голос племянника. – Влад! – закричала девушка и бросилась к входным дверям. – Стой! – окликнул её Сергей. – Останься здесь. Я сам выйду. – Там мой племянник, и ему, возможно, нужна помощь! – попыталась воспротивиться Калерия, но тут из столовой послышался детский плач, и спор прекратился сам собой. – Иди к малышам, – спокойно произнёс Измайлов. – Я справлюсь. *** Выйдя за пределы имения, Сергей увидел, как трое молодых парней плотной шеренгой выстроились перед Владом. – Ещё раз повторяю, идиот! – с издёвкой отчеканил один из них – по всей видимости, главарь шайки; так, словно весь последний месяц читал книги о разбойниках или пиратах, и сейчас воображал себя кем-то из них. – Извинись за свои слова. – Пошёл ты, сволочь! – выплюнул Влад и сжал руки в кулаки, приготовившись к атаке. – Так, что здесь происходит? – твёрдым голосом поинтересовался Измайлов. Собравшиеся как по команде повернули головы в его сторону. На лицах парней можно было прочесть недоумение и лёгкий испуг, а на лице Влада – тихую радость. – Дядя, не лезь не в своё дело, – сквозь зубы проскрежетал главарь. – Знаешь, я бы не лез, – ответил Сергей. – Вот только мне кажется, что трое на одного – не очень-то честно. Разве не так? – Откуда ты вообще взялся?! – повысил голос парень, а Измайлов едва не засмеялся, вспомнив, что Калерия совсем недавно задала ему тот же вопрос. Гордость членов шайки явно была задета, а настрой стал ещё более решительным. В руке главаря сверкнуло что-то острое, и Влад, поняв, что шутки кончились, попятился поближе к Сергею. – Иди домой, – велел ему тот. – Нет, – замотал головой юноша. У него был потрёпанный и жалкий вид: всклокоченные волосы, дрожащие руки, размазанная подводка под глазами… А на белой рубашке виднелись алые капельки крови. – Нет, я Вас не оставлю! – Слушай, твой папа говорил, что ты ушёл к друзьям. И у меня вопрос: Влад, откуда у тебя такие друзья? Боже упаси! – не прерывая разговора, Сергей взял подростка за локоть и отвел за свою спину. После чего снова обратился к агрессорам: – Я предупреждаю, что ничем хорошим это для вас не закончится. Даю вам последний шанс проявить благоразумие и убраться отсюда восвояси. – Дядя, – засмеялся зачинщик конфликта. Учительский тон незнакомца лишь разозлил его ещё больше, подстегнул к активным действиям. – Мы хотели разобраться с этим сопляком самостоятельно, без посторонних. Но ты вышел и вмешался. Так что, теперь пеняй на себя. А потом всё начало развиваться так быстро, что Влад, занявший роль стороннего наблюдателя, осознавал происходящее еле-еле, как в тумане. Зато он точно понял, что годы службы в полиции не прошли для Сергея зря. Молодой мужчина был до одури ловким и подвижным. И каждый его удар кулаком был хоть и не особо сильным, но точным и уверенным. Пытаясь угомонить нервный тик в руках, Владик думал о том, что Сергей, должно быть, многое пережил, вот и оброс прочным панцирем, научился всегда оставаться спокойным и смелым. Его окружили трое озлобленных сволочей, а он всё равно был главным, лидировал. Пока Влад пытался прийти в себя, его неприятели куда-то подевались. Возможно, наконец-то признали поражение, а возможно, их спугнули вышедшие из соседних поместий люди. – Ты как? – спросил Измайлов, обернувшись к трудному подростку. – Нормально, – ответил тот. В этот момент ворота распахнулись, и на место драки выбежала Калерия. В руках она держала увесистую сковородку, и при виде такого оружия Влада и Сергея разобрал смех. – Что здесь произошло? – с отчётливой дрожью в голосе спросила девушка. – Влад, ты… ты… Почему ты в таком виде? – Лера, ты нормальная?! – возмутился Сергей. – На улице холодно, а ты выбежала в одном платье! А ну-ка быстро в дом, ещё не хватало, чтобы ты заболела. – А вот знаете… – начал Владик, но вдруг замер. – Сергей, осторожнее! Сзади! Тот самый главарь возник из ниоткуда; юноша подумал, что он прятался где-то неподалёку. Спустя секунду он достал нож с явным намерением полоснуть недавнего противника ниже рёбер, но Калерия подлетела к нему и наотмашь ударила сковородкой. – Сволочь, гад! Не смей его трогать! – закричала девушка. Только не Сергей. Только не он. Одна мысль о том, что кто-то мог причинить ему боль, сводила её с ума, заставляла делать безумные вещи. – Лера, не надо! – перекричал свою защитницу Измайлов и с немалым трудом оттащил от поверженного парня. – Я в порядке, ничего страшного не произошло! И лишь почувствовав на своём затылке твёрдую ладонь и уткнувшись лицом в вздымающуюся от учащённого дыхания грудь, Калерия начала успокаиваться. Удивительно, как глубоко этот человек проник ей под кожу, завладел каждым уголком её души, навсегда поселился в голове (в которой, чёрт возьми, и без него был вечный кавардак!) Немыслимо, страшно. Ну нельзя ведь так сильно от кого-то зависеть! Интересно, это лечится? – Пойдёмте в дом, – охрипшим от пережитых потрясений голосом попросил Владик. – Пожалуйста! Пока ещё что-нибудь не случилось. *** Утро следующего дня выдалось очень тоскливым и пасмурным. Тяжёлые облака закрывали солнце, всё вокруг было окутано серым туманом, возникало ощущение, что окружающий мир погружён в сон. – Модест, мне нужно с тобой поговорить на очень щепетильную тему, – обратилась Алёна к мужу, когда они вдвоём находились на кухне. Она жарила яичницу, он – курил и читал газету. – Что ж, говори, – отозвался Модест. Настроение у него было под стать сегодняшней погоде. Вот уж точно встал не с той ноги! – Когда мы отсюда уедем? – А тебе уже хочется уехать? Почему? Разве тебе ещё не надоело торчать дома? А тут другая обстановка, другие люди. Или тебе снова кажется, что здесь страшно и неуютно? – К мрачному интерьеру я уже привыкла, – Алёна поставила на стол сковородку с готовым завтраком. – Просто понимаешь… Я даже не знаю, как потактичнее выразиться. Меня не устраивает поведение Калерии. – А вот с этого места поподробнее, – попросил супруг и закинул в рот кусочек яичницы. – Ой, Алёнушка, слишком много масла добавила! – Вот вечно тебе что-то не нравится! Тогда готовь сам. А о Калерии… Модест, ты меня знаешь, я не люблю говорить о других людях плохое. Я очень уважаю твою сестру, но не понимаю, почему она так поступает… – «Так» – это как? – А ты не догадываешься? Почему Сергей находится здесь? Почему ночует в этом доме? – Сергей здесь, потому что ему разрешила Калерия. И я считаю, что это правильно. Он всё-таки отец её детей. – Да в том-то и дело, что я не могу понять, в каких они отношениях, – Алёна плюхнулась на стул напротив мужа и помассировала виски. – О детях она ему так и не сказала, о примирении и воссоединении речи тоже не шло. Разве это правильно, Модест? Не грязно? Мне кажется, им пора определиться: да-да, нет-нет. Либо они женятся и вдвоём воспитывают своих малышей, либо расходятся. Но то, что происходит сейчас, – это, прости, ни в какие ворота не лезет. Получается, что Калерия спит с посторонним мужчиной почти на глазах у своих и наших детей. – Ну да, ты права, – вынужден был признать Модест. – Тогда почему ты до сих пор не поговорил со своей сестрой? Модест, это ведь не шутки. Калерия ещё очень молода, нельзя допустить, чтобы у неё нарушилось… Как это называется? Мировосприятие, вот! А если она свернёт на кривую дорожку? – Алёна, ты соображаешь, что несёшь? Ты считаешь, что Калерия теперь пойдёт по рукам? – Я этого не говорила! Но нам нужно получше за ней следить, почаще напоминать о необходимости быть гордой и порядочной. Модест, я помню, как начинались наши с тобой отношения. Это было очень страшно. Я ни до ни после не чувствовала себя настолько грязной… – Знаешь, мне надоели твои скверные разговоры. Ты будто нарочно идёшь со мной на конфликт, придираешься к мелочам и вспоминаешь истории двадцатилетней давности. Страшно тебе было! Бедная-несчастная! Будто я тебя насиловал каждую ночь. – Да я ведь не это имела в виду! Просто для девушки, особенно для молодой и впечатлительной, мучительно спать с мужчиной, дарить ему всю себя, и при этом толком не знать, в каких она с ним отношениях: любит ли он её, важна ли она, есть ли у него ещё кто-то… Я не хочу, чтобы Калерия чувствовала что-то подобное! Она родила от Сергея двух замечательных детей, убивалась по нему чуть ли не всю свою жизнь, и неужели всё, чего она сейчас достойна, это статуса подруги или полюбовницы? – Так, хватит. Ты начала сваливать всё в одну кучу. Давай поедим в тишине? Алёна шмыгнула носом и уставилась в пол, чтобы не встречаться с супругом глазами. Модест видел, как на её лбу проступила испарина, а костяшки на руках стали белее извести. – Прости, если я был слишком резок, – попросил он. – Клянусь, я не хотел тебя обидеть. Просто мне кажется, что ты взваливаешь на меня слишком много. Я ещё не оправился от смерти Кирилла, но стараюсь принимать участие в воспитании наших детей, а ты ещё хочешь, чтобы я следил, с кем спит Калерия! Да мне плевать! Не с тремя кавказцами по пьяни – и слава богу! – Принимаешь участие в воспитании? Модест, это смешно слушать. Посмотри на Влада – он целыми днями непонятно где шатается, ни к чему не стремится и ни во что нас не ставит. Приходит поздно, хамит, насмешничает. А ты ничего с него не требуешь. Пусть шатается, грубит – лишь бы поменьше тебя трогал. Вот твоё воспитание! Во всей красе! Алёне показалось странным, что Модест даже не попробовал огрызнуться на её столь смелую манеру общения. Она командовала и читала ему нотации, а он лишь смотрел сквозь неё и, кажется, что-то вспоминал. А Модест думал о том, что в мир иной ушёл единственный человек, который его понимал. В разные периоды времени он не мог ужиться с родителями, дедушкой, женой, детьми, сёстрами, и только с Кириллом – мог всегда. Он был очень хорошо знаком со смертью, старуха с косой на плече забрала у него почти всех близких, но только на прощании с Никольским у него было чувство, будто он побывал на своих собственных похоронах. Модест не думал, что умрёт в ближайшее время – такие бездельники удивительно живучи, но когда это всё-таки случится, когда он угаснет сознанием и телом, было бы здорово, если бы его, как и Кирилла, похоронили на территории столичного имения. – Алёна, пойдём в спальню. Я плохо себя чувствую, мне хочется побыть с тобой наедине. – Но мы ведь не договорили, – попыталась возразить Алёна, но все слова вылетели из головы, когда Модест подошёл к ней и обнял за талию. Но насладиться спокойствием супругам не довелось. Через минуту на кухню, на ходу застёгивая пушистый халат, вошла Калерия. Её губы были поджаты, нос наморщен, и вся она была напряжена, будто ей сказали: «на неделе тебя будет ожидать очень неприятное событие, но в какой именно день – секрет». – Доброе утро, сестрёнка, – поздоровался Модест. – Как ночка? – Нормально. Сквозняки не мучили, кошмары не снились. – Ладно, не буду ходить вокруг да около. Ты спала с Сергеем? – Модест! – воскликнула Алёна и покраснела как гимназистка, которую мил сердечный друг пригласил на каток. – Что? – обомлела Калерия. – Чего ты как маленькая? Не поняла вопроса? Просто мы с Алёной считаем, – говоря это, Модест многозначительно посмотрел на жену, – что ты ведёшь себя неправильно, и что тебе следовало бы сначала окончательно с ним помириться, а уже потом давать ему здесь приют. Лера мгновенно лишилась дара речи. Горло сдавило желчью, в груди появилась тупая боль. – Вы об этом здесь разговаривали? – поражённо спросила она. – Калерия, давай без сцен, ладно? – попросил Модест. Он часто устраивал сестре разборы полётов, но сегодняшний разговор начал исключительно из-за жены, и сам чувствовал себя неловко. – Мы взрослые люди. В этой теме нет ничего дозволительного. – Я не спала с ним, – Лера хотела произнести это твёрдо, но на деле вышел жалобный писк. – Мы легли в разных комнатах. Что за сплетни? Вам не стыдно? – Калерия, мы желаем тебе только хорошего, – прибегла к дежурным фразам Алёна. – Тебе необходимо правильно поставить себя перед Сергеем, иначе в дальнейшем он начнёт воспринимать тебя как любовницу, к которой можно приехать на недельку, отдохнуть, а потом уехать и не вспоминать. – Перестаньте! У Калерии появилось ощущение, что она вернулась в усадьбу дедушки – те же глупые слухи, провокационные разговоры и оскорбительные обвинения. То же змеиное гнездо. Ей захотелось спрятаться; просто уйти, никого не видеть и не слышать. – Злись сколько угодно, это твоё право, – подлил масла в огонь Модест. – Но в самом деле, сколько может продолжаться эта комедия? Когда ты расскажешь Сергею правду о детях? – Я не могу ему сказать! – повысила голос Лера. Она не знала, как Измайлов отреагирует на данную новость, и чувствовала себя очень виноватой перед ним. В её голове стоял какой-то барьер, и стоило ей дать себе указание: «я прямо сейчас ему всё расскажу», как губы отказывались размыкаться; становилось очень страшно, будто она совершила что-то ужасное. – Мне кажется, тебе было нужно либо с самого начала ничего не утаивать, либо потом, после той случайной встречи, не начинать снова общаться с Сергеем и не давать ему прикасаться к детям. То есть, либо всё, либо ничего, – высказала по-своему дельную мысль Алёна. – А сейчас ситуация дошла до несуразицы, понятно, что тебе боязно. – Ну да, – с каверзной улыбкой перебил супругу Модест. – Калерии боязно, а нам, значит, нет? Мало того, что я из-за неё три года обманываю дедушку… – Не говори мне про дедушку! – вышла из себя Калерия. – Это ещё почему? – Да потому, что дедушка относится к нам как к растениям! – Милочка, во-первых, ты преувеличиваешь, а во-вторых, не могу не напомнить, что дедушке изначально принадлежала эта самая усадьба, в которой ты живёшь. Если бы он не передал её своему сыну, а тот – нам, своим детям, ты бы сейчас сидела на свалке и не открывала рот! Калерия со стоном опустилась на корточки. Прекрасно! Теперь она и с братом поссорилась! Обстановка становилась хуже с каждой минутой. И прежде чем выйти из кухни, девушка отсекла на удивление властным голосом: – Лучше бы вы за своими детьми следили. Влад вчера домой весь побитый пришёл. *** Калерия сидела в комнате, которая когда-то давно принадлежала Белочке, и чувствовала себя так, словно её переехал паровоз, а она забыла умереть. Она скучала. Скучала по сестре, по Дмитрию, и даже, кажется, по родителям, хотя совсем их не помнила. Глупость. Её с обеих сторон обнимали любимые, родные дети, но сейчас даже они были не в силах ей помочь. Леру тошнило от самой себя. Она превратилась в идиотку и интриганку, завралась дальше некуда, поссорилась со всеми, с кем было возможно. Как же ужасно жить без поддержки кого-то взрослого, умного и опытного! Сколько ошибок можно из-за этого наделать! Калерия провела рукой по идеально застеленному покрывалу; Белочка любила вечерами накидывать его на свои плечи, когда писала очередную картину или читала книгу. В глазах у девушки снова защипало. Да, в детстве всё было намного проще и приятнее, чем сейчас. И чай был слаще, и мысли чище, и смех звонче. И, главное, все были живы и почти здоровы. И Серёжа был тонким и звонким парнишкой с горящими глазами и лёгким характером. Сейчас же он представлял из себя печальное зрелище. Вроде и возмужал, и орлом смотрел… А всё равно грустно. Тишина была нарушена стуком в двери. Лера сразу поняла, что пришла причина её слёз, бессонницы и мигрени. Почему-то она всегда его чувствовала. Будто заранее знала, когда он находился неподалёку – как тогда, в ресторане. – Входи уже! Сергей переступил порог комнаты с явной осторожностью, словно боялся, что Лера в любую секунду могла передумать и послать его вон. Его лицо светилось непривычным теплом, а при взгляде на малышей глаза ещё сильнее наполнились нежностью. Гость улыбнулся так ярко и искренне, что дети просто не смогли не улыбнуться ему в ответ. Калерия же легла на кровать и свернулась калачиком. События последней недели, непрекращающиеся ссоры, серьёзные разговоры и тайны высосали из неё все силы. А самое ужасное, что вся эта вакханалия даже не собиралась заканчиваться. – Сорванцы, вы тоже здесь! – засмеялся Измайлов и потрепал малышей по светловолосым макушкам. – Викуля, какое у тебя чудесное платье! Прямо принцесса! Витя, у тебя на щёчке варенье. Иди сюда, я вытру. Лера закусила губу и попыталась переключить внимание на что-нибудь ещё, подумать о своём. Она не могла понять, что с ней происходило каждый раз, когда Сергей появлялся в периметре. – Лер, может, всё-таки поговорим? – спросил мужчина и опустился рядом. – Ну что ты от меня бегаешь, как чёрт от ладана? – Я не понимаю, о чём ты. – Да всё ты понимаешь. Возможно, тебе не хотелось, чтобы я приезжал в Москву, чтобы видел тебя и твоих детей… Но я уже здесь. Прими это! И мы уже увиделись. Впрочем, мы увиделись бы в любом случае, – Сергей попытался заглянуть Калерии в лицо, но сделать это, когда перед тобой – худенькая спина, обтянутая ситцевым платьем, было не так-то просто, – если не в ресторане, то здесь, в усадьбе, через день или два. Потому что я приехал не к Лаврову и его жене. И даже не к Светлане. Я приехал к тебе. И нам придётся поговорить и расставить все точки над i, нравится тебе это или нет. – Да о чём ты всё время собираешься разговаривать? – Калерия наконец развернулась, сама посмотрела на собеседника и вздрогнула. Наверное, так нехорошо думать, но когда Сергей был подавлен, с ним было намного проще вести беседы. Сейчас же он был настроен очень решительно, и от его напора и дурманящей разум харизмы девушка замешкалась и перестала ощущать себя здравомыслящим человеком. – Чего ты добиваешься? Зачем мучаешь меня? – «О чём разговаривать»? Серьёзно? Лера, ты не отвечала на мои письма, зачем-то уехала в Москву, твой дедушка написал мне, что у тебя появился новый молодой человек, сейчас ты упорно отказываешься отвечать, кто отец твоих детей – хотя, казалось бы, почему? Ведь это простой вопрос, – и не считаешь нужным объясниться по поводу всего вышеперечисленного? Послушай, я тебе не враг, – продолжил Измайлов, парализуя смотрящую на него Леру своим бархатным тембром, блеском глаз и неожиданно обезоруживающей улыбкой. – Я не хочу на тебя давить. Я знаю, что в жизни случается всякое… Помню, лет пятнадцать назад из моей комнаты кто-то стащил баранки и леденцовые конфеты. Я точно знал, что перед уходом на службу оставлял эти вкусности на своём столе, но когда вернулся, их уже не было. Спросил у родителей – они не брали. А потом проверил замок на входной двери – а он расшатанный, хлипкий. Явно кто-то лупил по нему чем-то тяжёлым! Сказал родителям: так, мол, и так, пока мы отсутствовали, кто-то пробрался в наш дом и украл из моей комнаты леденцы и баранки – скорее всего, ребёнок или нищий. Они лишь посмотрели на меня как на идиота и ответили, что я на своей службе с ума сошёл. Я не стал спорить, потому что понимал, что со стороны это звучало очень абсурдно. Но замок всё равно поменял. И по сей день знаю, что я тогда был прав. – К чему ты это рассказал? – поинтересовалась Лера. – К примеру житейской нелепости. Если бы мне кто-нибудь подобное поведал, я бы сам, наверное, покрутил пальцем у виска. Но это произошло со мной, и сомневаться не пришлось. Поэтому, даже если ты скажешь, что не отвечала на мои письма, потому что тебе мешали высшие силы, я, возможно, поверю. Слушательница не решилась перебить рассказчика, хотя очень хотела. Она не понимала, как он мог одновременно требовать судьбоносных объяснений и нести такую околесицу. Но, как однажды сказал Дмитрий Сергеевич: «Сергей Измайлов – настолько нестандартная человеко-единица, что не вписывается ни в какие рамки». – Жизнь очень непредсказуема и переменчива, – продолжил гость. – Сегодня одно, завтра другое. Кому-то постоянно везет, а кому-то, наоборот, на роду написано вечно страдать. Люди сходятся, расходятся… Всё циклично. Возможно, я что-то не то говорю… Просто, знаешь, даже если ты больше ничего ко мне не чувствуешь, мне кажется, мы могли бы остаться друзьями. Всё-таки нас связывает множество общих воспоминаний. Мы ведь можем обмениваться новостями, посещать вместе выставки и прочие интересные мероприятия? – Выставки… – эхом отозвалась Калерия и задумчиво намотала на палец прядь своих волос. – Да, наверное, можем. – Я действительно хочу этого, потому что мне тебя очень не хватает. Натыкаюсь на что-то интересное, и сразу мысль: «нужно Лере показать, рассказать, обсудить». Полгода назад я завёл себе кошку. Она очень красивая, пушистая, с длинным хвостом и задумчивыми глазами. Такая меланхоличная и добрая. Очень любит сидеть у окна и наблюдать за всем происходящим вокруг. Много спит и мало ест. В общем, я назвал её в честь тебя. Калерия рассмеялась, но уже через секунду снова придала лицу напускное равнодушие. – Серёж, о каких отношениях может идти речь? А как же Светлана? Ты познакомил её со своими друзьями, представил мне и моей семье как свою спутницу, а теперь словно забыл о её существовании. Ты находишься здесь уже второй день, она наверняка переживает. Так нельзя, – голос дворянки окреп, взгляд стал суровее. – Это непорядочно. И я бы не хотела разбивать пары. – Да какая Светлана… – начал было Измайлов, но замолчал, боясь окончательно упасть в глазах Калерии. Она была права. Приличные мужчины так не поступают. – Лера, здесь нам не дадут спокойно поговорить. Я пойду к Лаврову, мы с ним планировали проведать наших общих друзей, а вечером... Давай встретимся в том же ресторане? Наедине, без друзей и родственников. Поужинаем, послушаем музыку, может, потанцуем. – Ой, давай только без этого всего, ладно? – грубовато бросила Калерия. Ей самой внезапно захотелось как можно скорее решить все вопросы, потому что носить такое в себе – всё равно что гору на плечи водрузить. – У меня мало времени. Хочешь серьёзного разговора? Хорошо, он будет. Я приду в ресторан. Но сомневаюсь, что тебе понравится то, что ты там услышишь. *** В восемь вечера они уже сидели за красивым квадратным столиком орехового цвета и ожидали появления прыткого официанта. Калерия то и дело поправляла причёску и оборочки на своём парадном платье, а Сергей просто смотрел на неё, оперевшись локтями о стол, а подбородком о сцепленные пальцы; и казалось, что для него в целом мире не было занятия интереснее. – Заранее прости, если это прозвучит оскорбительно, но ты очень худенькая, – заботливо произнёс мужчина, в очередной раз пробежав глазами по чужим острым плечам и выпирающим ключицам. – Почему? Детям готовишь, а сама ничего не ешь? Повар запахом сыт? – Да я всегда такой была, – смущённо ответила девушка. – Мы так и продолжим друг друга рассматривать? Серёж, я не совсем… – Да я уже понял, что ты во многом «не совсем», – подколол Измайлов. Они оба были объяты сильным стеснением, как сбежавшие с последнего урока первокурсники, и он понимал, что с этим срочно нужно было что-то сделать. – Расслабься, Лера. Это же я. Кстати, тебе очень идёт это платье. Ты в нём прямо как главная героиня английского любовного романа. – Спасибо. А тебе очень идёт костюм. Официант принёс вино, чёрную икру, хрустящий хлеб, масло и салаты. – Замечательно, – Сергей сразу взял бутылку и приготовился разливать алкоголь по бокалам. По правде говоря, он не был уверен, что его не стошнит после первого же глотка, но всё же решил попытаться переступить через себя. – Калерия, Лера, Лерочка… В общем, ты знаешь, зачем я тебя сюда пригласил. Я хочу, чтобы между нами было взаимопонимание, и… – О боже! – вдруг воскликнула Калерия, но, поняв, что это было нетактично, быстро зажала себе рот ладонью и отвернулась. – В чём дело? – Измайлов в замешательстве осмотрелся вокруг и усмехнулся, увидев целующуюся пару в углу зала. Он понял, что так шокировало его спутницу. – Они лобызаются на глазах у множества людей! Ну и стыд! – А что такого? Они любят друг друга, это нормально. – Должны быть какие-то грани приличия… – начала было нравоучительный спич Калерия, но охнула и замерла, когда Сергей протянул руку и коснулся её заледеневшей от волнения ладони. Этот жест был пропитан бархатной нежностью, и девушка несдержанно подалась вперёд, вздрогнула, вновь столкнувшись с пронзающим до самого дна души взглядом голубых глаз. – Лер, я ведь не слепой и не глупый, – голос мужчины окутал её теплом, растёкся вокруг сладкой патокой и обещанием скорого сближения. – Я всё вижу и чувствую. Пойдём потанцуем? – Хорошо, – кивнула Калерия. Она сдалась. А если говорить точнее, то позорно капитулировала. И Серёжа всё понял. Понял, что она любит. Любит до боли в сердце, до скребущей судороги в горле, до покалывания в пальцах и приятной щекотки в животе. Хотелось касаться, и Измайлов, почувствовав это, ни на секунду не отпустил её руку, когда повёл в зону для танцев. – Но я не очень хорошо танцую, – шепнула Калерия, но Сергей не желал слушать очередной поток самобичевания, который не имел ничего общего с действительностью. Он неспешно провёл пальцами свободной руки по юному телу, сквозь ткань платья почувствовав выпирающие от худобы рёбра, спустился ниже и притянул спутницу ближе к себе. По всем правилам приличия, Калерии следовало бы оттолкнуть обнаглевшего «друга детства», а то и снова наградить его звонкой пощёчиной, но она… Не смогла. Она приподнялась на носочки, уткнулась носом в чужую шею, вдохнула аромат чистой кожи и пряного парфюма, пробежалась кончиками пальцев по прямому позвоночнику… Почти забытое тепло несовершенного, но любимого тела подействовало на неё магически, подарило чувство безопасности и прогнало грусть. – Ты что? – обеспокоился Сергей, когда на его плечо упала слеза. – Ничего… – ответила Калерия, ласково перебирая его волосы. – Просто не отпускай меня. Музыка тем временем стала нежнее и интимнее, будто приглушилась от наплыва чувств. Пара неспешно покачивалась в танце, и дыхание у обоих перехватывало от любви и вожделения. Когда Лера отстранилась от сильного плеча и увидела улыбку своего спутника – такую искреннюю и необычную, у неё подкосились ноги. Она точно знала, что ни один другой мужчина на свете не умел так улыбаться. У всех её знакомых, даже у Модеста, это получалось либо чопорно, либо ехидно, а вот у Серёжи… Боже милостивый, пусть он больше никогда никому так не улыбается! – Лера, если бы ты только могла взглянуть на себя моими глазами, – прошептал Сергей, и Калерия окончательно растаяла, словно погрузилась в туман, одурманиваемая комплиментами и прикосновениями. – Если бы знала, насколько ты особенная и долгожданная. Девушка прижималась к своему партнёру так, словно завтра её должны были отправить на эшафот, почти не замечая, что на них с интересом смотрела добрая половина посетителей ресторана. Господи, нужно прекратить, что же они делают… Сердце Леры стучало настолько быстро и громко, что, казалось, этот звук слышали всё вокруг, по коже проносился озноб, а мысли спутались. Нет, у неё теперь не было возможности думать. Оставалось лишь дальше тонуть в ощущениях. И ткань костюма Сергея показалась ей очень грубой, царапающей её нежную кожу… Было бы гораздо лучше, если бы он был без одежды. – Если мы сию секунду не остановимся, натворим всякого, – сказала Калерия, пока ласковые руки гладили её ладони, а холодные от волнения губы трепетно мазали по щеке. – Да куда уж больше, – засмеялся Сергей и вдруг вплёл пальцы её волосы, несильно сжал пряди и заставил запрокинуть голову. – Что ты делаешь? – запротестовала Калерия, но тут Сергей впился в её губы долгим поцелуем; да таким сладким и проникающим в сознание, что она едва не упала. Измайлов не успел ни о чём подумать, так как почувствовал, что Калерия ему ответила, причём, не боясь и не смущаясь посторонних взглядов. Его руки вновь скользнули на тонкую талию, девушка еле слышно выдохнула, а ещё через мгновение с неохотой отпрянула от него. И тут изо всех сторон раздались рукоплескания. На лицах зрителей можно было прочесть уйму эмоций: восхищение, зависть, стыдливость, осуждение… – Какая страсть! – послышалось от кого-то. – Какая чувственность! Какая любовь! Калерия же решительно приподняла голову и сказала возлюбленному всего одну фразу: – Сегодня ты ночуешь со мной. *** Пара вышла из ресторана ночью. В это время холод на улице уже собирался во множество голубых и фиолетовых крупинок, заползал под верхнюю одежду и рассыпался призрачным светом. Огромная луна величественно висела в небе, наблюдая за людьми сквозь сизую дымку облаков. Вроде бы было видно всю окружающую обстановку, но видно едва-едва, словно на отдаляющейся по мере твоего приближения картинке. Лера улыбалась. У неё немели щёки и руки, но ей совсем не хотелось забежать обратно в тепло. Сегодня ей на редкость легко дышалось и верилось в лучшее. Ах, если бы была возможность обрести крылья и полетать на землёй! – Иди ко мне, Лерочка, – попросил Сергей и, не дожидавшись ответа возлюбленной, притянул её к себе и крепко поцеловал в губы. Сердце мучительно заныло от желания ещё сильнее и глубже воссоединиться со своим выбором. По телу Калерии пронеслись сотни маленьких ураганов. Она мысленно дала себе установку во что бы то ни стало не терять над собой контроль и оставаться в здравом уме, но тщетно. Когда Серёжа поднял её на руки, дав возможность ощутить себя донельзя маленькой и беззащитной, её сознание вновь разбилось. Лере подумалось, что сейчас её можно было бы намазать на бутерброд вместо масла – до такой степени она была обмякшей и растаявшей. – Какая ты радостная, – с удовольствием подметил Сергей. – А все предыдущие дни была очень хмурой… Я почти забыл, что когда ты улыбаешься, у тебя появляются восхитительные ямочки на щёчках, а глаза становятся ещё ярче. От этих слов и столь пристального внимания к мелочам Калерия почти впала в беспамятство, и уже через секунду в неистовстве целовала крепкую шею с бьющейся на ней крохотной жилкой, прохладные тонкие губы, щёки с едва заметной светлой щетиной и плавилась внутри себя, как саламандра на угольках. Вокруг снова ходили люди, хихикали, смотрели с завистью и неодобрением, но влюблённым было плевать. Сергей бы и вовсе дал каждому из них по морде, если бы не был столь занят. Морок был развеян приблизившимся стуком каблуков и последовавшим за ним галантным покашливанием. Калерия и Сергей насилу оторвались друг от друга и вгляделись в темноту. К ним подошла Светлана. – Красивое зрелище, – с непередаваемой тоской в голосе промолвила жгучая брюнетка. – Меня ты, Серёжа, конечно, так не целовал. – Отпусти меня, – попросила Лера и, почувствовав под ногами твёрдую почву, обратилась к Свете: – Погодите, я сейчас всё объясню. – А что тут объяснять? – хмыкнула та. – Я видела всё своими глазами. Главная любовь всей жизни вернулась, да, Серёж? Измайлов почувствовал себя последним мерзавцем. Ситуация была не просто нелепой, а вопиюще-неприличной. – Света, пожалуйста, не волнуйся, – заговорил он. – Да я не волнуюсь, я просто не могу понять, зачем было всё начинать, если в твоей жизни уже была та самая женщина номер один? В этот момент Светлана выглядела такой несчастной, что Калерии стало её по-человечески жаль. – Какие же мы с тобой сволочи, – прошептала молодая дворянка, сверху вниз взглянув на Сергея. – Лер, ты ни о чём не беспокойся, – Измайлов попробовал погладить возлюбленную по плечу, но та стряхнула его руку. Лере было очень дурно и хотелось умыться. Дрожа от ночного холода, девушка думала, как же так получилось, что за один вечер она потеряла всякое человеческое достоинство? Теперь она не только идиотка и интриганка, но ещё и разлучница! Фенита ля комедия! Упала на самое дно в погоне за призрачным удовольствием. За свои годы не нажила ни толики ума, а лишь кучу неврозов и проблем. – Иди домой, – снова обратился к ней Сергей. – Я поговорю со Светой и догоню тебя. – Зачем же домой? – встряла Светлана. В её голосе ясно слышалось крепнущее раздражение. – Пусть она тоже послушает! Но Калерия не желала ничего слушать. Она рассеянно глянула себе под ноги и побрела прочь. Горло сдавило железным обручем, губы задрожали, слёзы предательски полились по щекам. Наверное, если бы не дети, она пожелала бы себе умереть. *** Когда Сергей подошёл к усадьбе, то обнаружил, что калитка не заперта. Замечательно! Значит Калерия, несмотря на случившееся, всё равно его ждала. Догнать возлюбленную у него не получилось, так как разговор со Светой занял больше планируемого времени. Измайлов чувствовал небольшую вину перед своей несостоявшейся пассией, но это казалось сущим пустяком на фоне воссоединения с Лерой. Лерочка, Лерушка, как же она божественна, желанна и любима! Как необыкновенны изгибы и впадинки на её теле, как чудесны её тонкие плечи, хрупкая талия, туго стянутая поясом, светлые густые волосы, капризные губы и блестящие серо-зелёные глаза! Как недосягаемы для большинства обывателей её мысли, чувства, её мечты о чём-то грандиозном, её сочинения… Сергей воображал её своей маленькой принцессой, за которой он пойдёт хоть на край света, и которой будет целовать руки по утрам. Он бы отдал всё, что имел во владении, чтобы она ещё раз, как тогда, в петербургском поместье, по-детски коснулась его плеча своим плечом и, глядя ему в лицо своими большими глазами, сказала, что верила в его возвращение. В коридоре усадьбы Измайлова встретил лишь один Владик. Юный аристократ сидел на стуле недалеко от входа и плакал, размазывая по лицу чёрную подводку. Сергей оторопел. Он никогда прежде не видел мужчин – пусть и настолько молодых – в подобном состоянии. – Что с тобой, Влад? Снова «друзья» обидели? – Нет. – А кто? Поговори со мной, не бойся. – Девушка, – поведал Влад и провёл ладонями от лица до затылка, ещё сильнее размазав макияж. – Понравилась мне тут одна… Я её приглашаю в театр, в ресторан, на прогулку, а она не хочет даже попробовать! Знаете, как это обидно? Хотя о чём я… Вам-то откуда знать! Вы вон какой видный! Наверняка всем нравитесь. – Мама дорогая, – засмеялся Измайлов. – Тоже мне, нашёл видного! Если тебе интересно, у меня первые более-менее серьёзные связи появились только к двадцати пяти годам. До этого на меня никто внимания не обращал. Разве что пожилая торговка в булочной у дома комплименты делала. Владик подхватил смех собеседника. Ему резко стало стыдно за все свои нелестные слова в адрес Сергея. Раньше он, глупый малец, видел в этом мужчине настоящего злодея, который хотел забрать у него тётю, а у его папы – любимую младшую сестру, и унести её за тёмные леса, за быстрые реки и за высокие горы. А сейчас как-то… Отпустило. Пришло понимание того, что Калерия и Сергей никогда не будут счастливы по отдельности друг от друга. – А ты ещё такой юный, – продолжил подбадривать страдальца Измайлов. – У тебя этих девушек ещё куча будет! Даже не сомневайся. С твоими-то внешностью, харизмой и происхождением! Но на будущее дам тебе совет: никогда не стучись в напрочь закрытые двери. Если увидишь, что девушка к тебе не тянется, оставь её в покое. Навязываться – унизительно. – А другие говорят: «если любишь – добейся», – язвительно отозвался парнишка. – А тут вот что выясняется… Унизительно! И кому верить? – Понимаешь ли, мой юный друг, – промолвил гость и вдруг почувствовал прилив острейшей тоски, потому что это было выражение Дмитрия Сергеевича. – О чём я? – спросил он у самого себя изменившимся голосом. – Ах, да! «Добиваться» нужно, если видишь, что у девушки тоже есть к тебе интерес, но она стесняется сделать первый шаг. А если ты ей совершенно несимпатичен или даже неприятен, зачем эти танцы с бубном? Ты только сильнее её от себя отвратишь. Зерно должно упасть в подготовленную почву. Смекаешь? Вот если я сижу и ем сливу, у меня бесполезно просить яблоко – я его не дам. И не потому, что я скряга, чурбан и подлец. А просто потому, что яблока у меня нет. Так же и с девушками. Допустим, она тебе нравится, но у неё нет того, что тебе нужно: потребности в общении с тобой, желания идти с тобой в театр, да банально – симпатии к тебе. И это нормально. Ненормально – заниматься вымогательством и надоедать в слепой надежде на то, что девушка изменит своё мнение. Не изменит. Если ты кому-то приятен и интересен, это видно сразу. – Ого, – присвистнул Оболенский и послал своему неожиданному наставнику изумлённый взгляд из-под белёсых бровей. – Вы очень умный. – Я просто очень много читаю. Вдали от цивилизации развлечений не особо много: либо на море смотреть, либо с книгой сидеть. Вот и чередую. Здесь, правда, чуть-чуть обленился, уже два дня ничего не читал. Завтра исправлюсь. – Знаете, мне стало легче. А то я прямо не знал, куда себя деть, и кому пожаловаться. К родителям со своей бедой идти не хотелось, – мама вечно занята домашними делами, а папа только смеётся над всем. Я даже хотел выпить, чтобы успокоиться. – Ууу, нет, мой юный друг, так дело не пойдёт, – Сергей одним движением руки поднял трудного подростка со стула и серьёзно посмотрел в его заплаканное лицо. – Запомни раз и навсегда: если я узнаю, что ты начал пить, да ещё, прости за грубость, из-за бабы, – я впредь никогда не стану разговаривать с тобой по душам. Что за мода у вас, молодёжи, завелась – будто нарочно искать причину для выпивки? Разрыв с подружкой, ссора с родителями, проблемы с учёбой: всё это – житейские пустяки. А вот начало пути алкоголика – совсем не пустяк; это очень страшно. У многих, вон, родители или дети умирают. Да я сам пережил такое, что большинству людей в кошмарах не снилось. Ну и что теперь, из-за всего глаза заливать? Да, не скрою, мне неоднократно хотелось напиться и забыться, но что бы тогда со мной сейчас было? Да уже ничего! Давно бы умер в какой-нибудь подворотне! Сердце Влада сжалось от услышанного, и он, сам того не желая, ещё сильнее расплакался, уткнувшись в плечо друга семьи. – Спасибо, Сергей. – Ну что ты. Мы ведь все люди, должны друг другу помогать. – Я тоже Вам помогу, – вдруг заявил парень. – Калерия, кажется, никогда не решится, а мне эта комедия надоела. Значит так… Подождите, мне нужно выдохнуть. Калерия не отвечала на Ваши письма, потому что они не попадали ей в руки. Их прятал у себя прадедушка. Я знал об этом, но молчал, потому что тоже не хотел, чтобы Калерия уезжала из поместья и оставляла семью. И других мужчин у неё не было. Она сбежала в Москву, потому что в Петербурге её третировала почти вся усадьба. Закашлявшись, Сергей поплёлся к креслу. Ему срочно нужно было присесть, прилечь, или хотя бы на что-нибудь опереться. Даже проникающий в коридор через приоткрытую дверь ночной воздух бодрил недостаточно сильно. Казалось, весь кислород в мире разом исчез. – Влад, то, что ты говоришь… – еле двигая губами, заговорил Сергей, – это правда? – Да. Калерия не виновата в вашем расставании, кроме того, она до сих пор Вас очень любит, – перед самым главным известием юноша сделал глубокий вдох, а затем резкий выдох: – И дети, кстати, тоже Ваши. Хотя Вы, наверное, уже и так это поняли. *** – Как ты посмела мне сразу не сказать?! – отчеканивал Измайлов, расстреливая возлюбленную недовольным взглядом. – Я имел полное право знать… – Я тебе скажу кое-что другое; возможно, более важное, – с вызовом выплюнула заплаканная и растрёпанная Калерия. Злость Сергея явно напрашивалась на сопротивление. – Будь проклят тот день, когда я тебя встретила, – девушка сама не знала, какой бес вдруг завладел ею. Может, она рехнулась? Может, это не Модесту пора в сумасшедший дом, а ей? – Я мечтала прожить свою жизнь по-другому. Я мечтала быть гордой, деятельной и сильной. Мечтала путешествовать, писать книги, зарабатывать деньги, заниматься благотворительностью. Я никогда не планировала влюбляться в кого-то настолько сильно и страдать до истерик. И уж тем более, не планировала забрасывать учёбу и рожать в восемнадцать лет. Калерии стало бы гораздо легче, если бы Сергей сделал вид, что пропускал её исповедь мимо ушей. Но нет, он, напротив, слушал её очень внимательно и заинтересованно, точно доктор, на приём к которому пришла особо тяжёлая больная. – Ты всё испортил, – Лера говорила громко, надрывно, без передышки – её несло. – Ты меня обесчестил, ты вымотал мне всю душу, лишил меня возможности влюбиться и стать любимой для другого мужчины. Ты, сам того не ведая, навсегда рассорил меня с дедушкой, а теперь ещё сделал разлучницей. Мне даже не стыдно заявлять об этом во всеуслышание. Сергей смело встретил её пронизывающий насквозь взгляд. Даже бровью не повёл. Смотрел в упор, точно как и сама Калерия. Видел игривых бесенят на дне её расширенных от эмоций зрачков, и будто в Геенну огненную летел. – Знаешь, тебе к лицу злость. Ты становишься похожей на жутко соблазнительную ведьмочку. – Серёжа, ты больной, – процедила Лера самым ядовитым тоном, на который только была способна. – Ты ведёшь себя как животное. Понятия не имею, где ты этому научился, но лучше бы ты прямо сейчас вернулся туда, а здесь никогда более не появлялся. Ты лапал меня на глазах у толпы, ты целовался со мной, не разорвав отношения с другой девушкой, ты… – Да, – заискивающе улыбнулся мужчина. И снова спокойный голос, но таранящий, врезающийся под рёбра взгляд. – И тебе это нравилось. Фраза заставила Калерию содрогнуться, кислород забился в лёгкие свинцом. – Мне даже смотреть на тебя неприятно, – прошептала девушка. – А ты свет погаси, – только и успела разобрать она, прежде чем гибкие руки поймали её и сжали почти до хруста, а на приоткрытый в очередной возмущённой реплике рот обрушились прохладные губы. Калерия протестующе застонала в поцелуй, но нашарила ладонями за спиной наглеца дверную ручку и потянула на себя. – Какая ты сладкая, – выдохнул Сергей, прервавшись на мгновение. – И прекрасная, – и возобновил поцелуй, прижав возлюбленную к стене. Калерия беспомощно повисла на нём, обнимая руками горячую шею, обвивая его талию ногами, и уже беззастенчиво проникая языком в чужой рот. Девушку затрясло от внезапно нахлынувшего возбуждения, и всё, о чём она сейчас молила себя, – не закричать в голос. Прикосновения избранника прокатывались по её коже мурашками и отдавались вниз живота сладкой тяжестью. Сергей подхватил возлюбленную на руки и понёс к идеально застеленной и такой манящей в свете масляной лампы кровати. Он ни на секунду не отрывался от её губ – сейчас они были для него сродни оазису посреди испепеляющей пустыни. Когда Калерия попробовала задрать его свитер, Измайлов испуганно вздрогнул. Да, от этого никуда не деться, чтобы заняться любовью, нужно обнажиться. Но, чёрт возьми, как же неловко… – Меня не пугают твои шрамы, – произнесла Калерия, верно растолковав его замешательство. – Это – твоя особенность и история победы. Ты очень красив… – на этих словах она закусила губу от нетерпения. Не так-то просто было толкать почти философские речи, когда перед глазами всё плыло, а по телу будто разливался горячий воск. И Сергей сдался. Свитер слетел в неизвестном направлении, и тело наконец получило свободу. Последние капли здравомыслия помахали ручкой и отдали бразды правления чувствам и желанию. *** Модест сидел за столом и невидящим взором смотрел в полупустую кружку. Утренний кофе был горьким и невкусным, воздух в столовой – по-весеннему холодным, да и всё вокруг было отвратительным, точно маска для лица из птичьего помёта. Мужчина плотнее укутался в кофту, которую в молодости носил Кирилл, провел пальцами по мягкому кашемиру, и его сердце снова болезненно заныло. Он раз за разом возвращался к смерти друга, мучил себя ею, разбрезживал ещё кровоточащую душевную рану, и будто не мог иначе. – Ведь это я виноват. Вечно закатывал истерики, плакал, капризничал. Кирилл от этого устал, вот и решил поехать в ту треклятую экспедицию. И почему я так себя вёл? Что мне вечно не нравилось? И снова как в случае с Белочкой абсолютно все проблемы казались решаемыми, кроме одной, – нужного человека уже не было рядом. Услышав приближающиеся к столовой шаги, Модест утёр слёзы, пригладил волосы и раскрыл оставленную с вечера на обеденном столе книгу на случайной странице. – Доброе утречко, папуль, – поздоровался вошедший Владик. – Чуть свет – уже читаешь? – Доброе. – У меня есть две хорошие новости. Первая: Сергей наконец-то узнал правду о детях, – торжественно продекламировал наследник. – Вторая: судя по тому, что вчера он так и не ушёл домой, он помирился с Калерией, и они ночевали вместе. – Правда? Ну слава богу, – улыбнулся Модест и снова уткнулся в книгу. – И это всё? Я думал, твоя реакция будет гораздо эмоциональнее. – Да ну их. То ссорятся, то мирится. Модест чувствовал максимальную усталость от всего происходящего, и его это очень пугало. Он помнил, что Белочка незадолго до своего самоубийства жаловалась на такое же состояние: «Какая отвратительная жизнь! Всё время хочется куда-нибудь подальше от всего этого. Никаких надежд нет». – Ты чего такой грустный? – обеспокоился Влад. – Я не грустный, а измученный. Нужно будет сегодня серьёзно поговорить с Калерией и Сергеем об их планах на дальнейшую жизнь. Я, если честно, почти всю прошедшую ночь об этом думал. – А что тут думать? Пусть женятся и растят детей. В добрый путь, как говорится. – Где они будут их растить? У Сергея нет ни кола, ни двора. Калерии придётся заменить ему всё, чем его обделила судьба. Справится ли она с этим? Он бы, может, был и рад бросить всё к её ногам, вот только бросить нечего. Нет, если бы они были вдвоём, я бы не заострял на этом внимание. Пусть бы уезжали на море и сидели там хоть до скончания времён. Но у них уже двое малышей, которым нужны хорошие условия… – Пап, обо всём этом раньше надо было думать, – заметил Влад. – Почему тебя не волновало материальное положение Сергея, когда ты всеми силами пытался помирить его с Калерией? Модест ничего не ответил, потому что в словах сына была логика. Но раньше отношения этой парочки виделись ему размытыми перспективами. Было неизвестно, когда Калерия скажет Сергею про детей, и скажет ли вообще, и сам Измайлов был где угодно, но не рядом с ней. А теперь они в одном доме, в одной комнате, в одной постели… Их отношения – уже не виды на будущее, а то, что развивалось здесь и сейчас. И прошедшей ночью, ворочаясь без сна на вспотевшей простыне, Модест понял, что дедушка был прав. Конечно, это не значило, что теперь он начнёт переубеждать сестру в правильности её выбора, но несколько важных вопросов обговорить было необходимо. – Да не переживай, – Влад сел рядом и положил руку на плечо отца. – Я думаю, ради семьи Сергей оставит свою опасную работу и займётся чем-нибудь другим. – Чем? Пойдёт лес рубить? Или какой-нибудь склад охранять? И много он этим заработает? На маяке хоть выплаты хорошие, а там – курам на смех. – Вот видишь, тебе не угодишь. У меня создаётся впечатление, что ты просто боишься чему-либо радоваться. Как только ситуация налаживается, ты начинаешь искать новые причины для волнения. Проще говоря, тебе хорошо только тогда, когда тебе плохо. Ладно, пап. Извини, если я что-то не то сказал. Я хотел обсудить с тобой ещё одну немаловажную тему. Помнишь ту девушку, с которой я встречался в Петербурге? Можно, когда мы вернёмся, она будет жить с нами? Модест спрятал безразличный взгляд в кружке с кофе и отвернул голову от собеседника. Тот в ответ послал ему возмущённую гримасу. – Почему ты меня игнорируешь? Ты «за» или «против»? – С каких пор тебя стало интересовать моё мнение? – наконец ответил родитель. Вид у него был такой, словно ему поручили вычерпать Тихий океан половником. Наследник уставился на него как баран на новые ворота. Даже под ложечкой засосало и руки онемели – так неприятно ему стало от услышанного. – Прекрасное отношение к родному сыну! Пап, ты мне кто? Просто производитель? Сделал дело – гуляй смело? Может, ты всё-таки начнёшь вникать в мои проблемы? – Владик, я просто экономлю наше время; не хочу тратить его на бессмысленные разговоры. Какая разница, «за» я или «против», если ты всё равно поступишь по-своему? Ты приведёшь эту девицу к нам домой, начнёшь с ней жить, а через год у тебя появится свой ребёнок. Ты повторишь мою судьбу, – Модест начал кусать бледные губы в кровь. – И к тридцати годам ты станешь никем. У тебя не будет ни образования, ни достижений, ни любви, ни радости. Из породистого, холёного красавчика с метким чувством юмора и заразительной улыбкой ты превратишься в скучного, как меню в придорожной забегаловке, семьянина с одомашненным взглядом, от которого пахнет супчиком и детскими мазями. Ты будешь подтирать носы дочкам и сыночкам, заниматься любовью с женой раз в неделю в одной и той же позе, а вечерами думать: «Что я сделал со своей жизнью? Где свернул не туда?» Речь отца вылилась на Влада ведром ледяной воды. Холодок прошёл от темечка до пят, к горлу подкатил комок. – А как нужно жить? Не жениться, не заводить детей, не встраиваться в быт, никого не любить, и сдохнуть в одиночестве? Пап, ты сам слышишь, что говоришь? Получается, мы с Лизой и мамой тебе всё испортили? Было бы лучше, если бы нас не было? – Ты так ничего и не понял. – По-моему, я всё отлично понял. А как иначе можно трактовать твои слова? – Влад, я вас очень люблю. Вы – самое дорогое, что у меня есть. Но в жизни я мечтал делать что-то большее, чем заставлять детей наводить порядок в комнатах и указывать жене, какие пирожки печь на ужин. – Я не собираюсь всего себя посвящать отношениям. Я обязательно доучусь… – Влад, не смеши меня, ладно? – А что тут смешного? Это только ты не умеешь совмещать брак с чем-то интересным. Наверное, впервые за всю свою пока ещё недолгую жизнь Влад пожалел, что подошёл к папе с разговором. Настроение у него теперь было испорчено на неделю вперёд. – Брак и быт никогда не совмещались с чем-то интересным, – нанёс контрольный удар его беспощадный собеседник. – Только я слишком поздно это понял. Брак – это скука и рутина. А если ещё и с женой частые разногласия, откуда возьмутся силы на развлечения? Я напрочь разочаровался в семейной жизни; она безбожно убивает романтику. – Пап, если ты хотел, чтобы я передумал жить со своей девушкой, ты этого добился, – подытожил юноша. Встав со стула, он почувствовал себя так, словно по нему проехалась конная повозка. – Спасибо! Как отрезало! – Влад, – неожиданно схватил его за руку отец. – Прости, если я тебя чем-то обидел, хорошо? И запомни самое главное: ты даже не подозреваешь, насколько ты прекрасен. Ты очень сильный, смелый и талантливый. Мне очень хочется верить, что ты, в отличие от меня, чего-нибудь добьёшься. Никогда не прекращай верить в себя. И если я умру… Впрочем, меня уже заносит не в ту степь. – Вот именно, – согласился с последним утверждением Влад и крепко обнял папу. *** Калерия открыла глаза и увидела, что всё ещё использует Серёжу в качестве подушки, а тот всё ещё обнимает её. Это, безусловно, было очень мило, если бы не одно НО… Лера не знала, как теперь себя с ним вести. – Я чувствую, что ты не спишь, – сонно пробормотал Измайлов. Но даже последовавший за этим хрипловатый смех не заставил Леру отлепить голову от его груди. Наверное, она могла бы вечно так лежать. Как же ей не хватало его тепла. – И тебе доброе утречко. Сергей крепче прижал избранницу к себе. Он боялся, что всё это – лишь приятный сон, который мог исчезнуть в любой момент. А во сне ведь можно делать что угодно, верно? Поэтому он изменил положение тела и поцеловал возлюбленную. Калерия ответила ему, и вскоре поцелуи перешли на каждый сантиметр её лица: на лоб, полузакрытые веки, скулы, виски… – Серёжа, я… – Тсс. Ты такая красивая. Калерия сглотнула слюну и пообещала себе больше никогда не робеть. Ей безумно захотелось, чтобы человек, которого она любила всем сердцем и душой, продолжил её целовать, рассматривать, впитывать в себя каждую её линию и чёрточку. – Лера, однажды я уже говорил это, но скажу ещё раз, и если ты захочешь, в дальнейшем буду повторять хоть каждый день, – мягко прошептал Сергей, – я люблю тебя. И ты нужна мне. Девушка погрузила пальцы в его волосы. Её сердце снова было готово выскочить из груди. И вдруг на прехорошеньком личике отразилась совсем неуместная для интимного момента серьёзность: – Ты разорвал отношения со Светланой? – Конечно. Я честно сказал ей, что люблю тебя и хочу быть с тобой. Мне кажется, она меня поняла. Она девушка умная, добрая… Не сложились у нас с ней отношения, так бывает. Я ей ещё ничего не обещал и, следовательно, ничего не был должен. И раз уж мы начали этот разговор… Скажи, пожалуйста, кем был тот темноволосый юноша, с которым ты обнималась возле усадьбы сразу после того, как приехала в Москву? Лера непонимающе захлопала пушистыми ресницами. Какой ещё юноша? Обнималась? Она? – Серёжа, я не знаю, о ком ты говоришь. Хотя, постой… О, господи! Это был прислужник дедушки. Он присматривал за имением какое-то время по его приказу, а когда я приехала, так обрадовался, что наконец-то сможет вернуться в Петербург, что поцеловал мне руку и обнял. Я даже не запомнила его имени. А откуда ты об этом узнал? – Я видел, – признался Измайлов, чувствуя себя полнейшим идиотом. – Я тогда наблюдал за вами. Хотел подойти, но не решился. Не захотел мешать. Сейчас я понимаю, что это было глупо… Как маленький ребёнок! Сам что-то себе придумал, сам расстроился… Калерия не сдержалась и захохотала. Да уж, наворотили они дел! Неопытные, чудаковатые, боящиеся себя и своих первых чувств. Ну ничего. Они над этой историей ещё вместе с детьми посмеются. – Но ты тоже хороша, – насупился Сергей. – Как ты могла сразу не написать мне о том, что беременна? Как могла скрывать это почти три года? Я ведь… Я всегда любил детей и в последнее время очень грустил, потому что был уверен, что своих малышей у меня нет и не будет! Калерия уже планировала начать длинный и богатый на различные эпитеты и сравнения монолог о том, как её настраивала против него, Сергея, вся усадьба, как она терпела оскорбления и подтрунивания, как боялась, что дедушка узнает о её беременности, как Модест поехал на маяк, но не застал там Измайлова, как они вместе решили, что она, Лера, больше ему не нужна, но заглянула в наполненные нерастраченной нежностью и безусловной любовью глаза избранника, и поняла, что ей совсем не хочется возвращаться ко всей этой боли. Ей в кои-то веки захотелось жить настоящим, не заглядывая в тёмное прошлое. – Это всё началось, когда один человек сказал мне, что ты завёл со мной отношения только потому, что я – свояченица Дмитрия Сергеевича, – призналась девушка. – Я постаралась не принимать это близко к сердцу, но осадок всё равно остался. – Какая глупость! – воскликнул Сергей, приподнявшись на кровати. – Кто тебе такое сказал? Кто-то из твоей семьи? – Да неважно, – отмахнулась Лера. Но данное утверждение не имело ничего общего с реальностью – Измайлов знал это, как то, что зимой всегда выпадает снег, или как то, что соль всегда солёная, а сахар – сладкий. Безусловно, он очень уважал Дмитрия Сергеевича. Мудрый, добрый и заботливый сослуживец был для него ближе любого кровного родственника. Даже сейчас Сергей был не в силах думать о его гибели без слёз в глазах и ломоты в висках. Да и разве могло быть иначе? Уголки губ Измайлова поползли вверх, едва он вспомнил, как в восемнадцать лет, услышав жалобу Ильина на слишком большую загруженность на службе, уличил удобный момент, схватил с его стола кипу бумаг и подкинул в кабинет Полякову. Тогда это не казалось ему неправильным – Дмитрий Сергеевич сам шутил, что «если не справляешься с делами, можно перебросить их на того, кто справится. Или на того, кого не жалко». А в каждой шутке, как известно, была доля правды. И только когда по коридору прокатилось возмущённое «где Измайлов?! Клянусь, я с него три шкуры спущу!», юноша осознал ошибочность своего поступка. Он тут же закрылся в одном из пустующих кабинетов, но стук в дверь послышался уже через пять минут. – Выходи, – раздалось снаружи. – Разговор есть. – Не выйду, мне и тут хорошо, – ответил Серёжа. – Прекращай дурить. Выходи, иначе люди бог знает что подумают. Я на тебя уже не злюсь. – Ха! Не злитесь, да? Так я и поверил! Измайлову стало стыдно за себя. Замечательно, теперь Дмитрий Сергеевич посчитает его взбалмошным малолетним идиотом. Хотя, что скрывать, это так и было. Сев за стол, юноша сложил руки на груди (по-видимому, уже готовясь к погребению) и решил, что с места не сдвинется, пока Ильин не уйдёт. Но когда в дверь раздался уже более настойчивый стук, а с потолка что-то посыпалось, Измайлов всё же вскочил на ноги и попросил деланно спокойным голосом: – Перестаньте! Вы сейчас дверь с петель снесёте! Выбора не оставалось. Нужно было открывать. Проворачивая дверную ручку, Сергей уже обдумывал, какие из своих вещей он завещает родителям, а какие – немногочисленным друзьям, и что скажет перед своей неминуемой погибелью. – Ой, мамочки, – сорвалось с его губ, как только Дмитрий Сергеевич буквально пригвоздил его к месту своим красноречивым взглядом. – Слушай, я начинаю тебя бояться. Ты понимаешь, что наделал? – Я просто хотел вам помочь! Вы же сами просили! – Ты дурак? Да разве я мог такое просить?! – Идите к чёрту, – отсёк Измайлов и круто развернулся. Было бы странно ожидать от этого неотёсанного чурбана другой реакции. Дожил до тридцати с лишним лет, а ценить доброту окружающих так и не научился. – Я давно должен быть понять, что Вы сами не знаете, чего от меня хотите, – решил напоследок высказаться опальный юноша. – Сначала учили меня никогда не оставлять товарищей в беде и не бояться авантюр, а теперь, видимо, добиваетесь, чтобы я всегда был тише воды, ниже травы, и не совершал никаких безумных поступков. – Измайлов, ты однажды сведёшь меня с ума! Но лучше я прямо сейчас задам тебе хорошую трёпку, чтобы ты раз и навсегда выбросил из головы всякую дурь! Сергей бросил обеспокоенный взгляд на дверь кабинета. Нет, уже не успеет закрыться… А Дмитрий подошёл к стоящему в коридоре стулу, сел и расхохотался. Измайлов округлил глаза. Это ещё что такое? А его наставник тем временем изнемогал от смеха. Помахав на себя ладонями в тщетной попытке остудить лицо, он еле-еле проговорил: – Не могу… Максимум, что для меня делали, – это подносили мне кофе или чай после рабочего дня. Но чтобы вот так… Чтобы всю мою работу перебросить на Полякова! Я начинаю думать, что стою такого риска. И Измайлов, поняв, что опасность миновала, облегченно выдохнул и тоже улыбнулся. – Серёжа? – послышалось рядом. – Моя милая Лера, я не скрываю, что был очень привязан к Дмитрию Сергеевичу, и что мне бы хотелось быть ближе ко всему, чем он дорожил при жизни, но к тебе это не имеет никакого отношения. С тобой всё гораздо глубже, и к тебе у меня абсолютно отдельная любовь. Разве за все те дни, что мы провели вместе, ты не поняла, как я к тебе отношусь? Разве не замечала, как я тобой любовался? Неужели во всех моих действиях, словах и прикосновениях было недостаточно любви и заботы? Как ты смогла поверить в такую ерунду? – Я не знаю. Просто было очень много совпадений. И я как-то… Ты прав, я поступила глупо. – Это нельзя сравнивать, – протянул Сергей, склонившись к самому уху возлюбленной. – Дмитрий Сергеевич – мой покойный товарищ и наставник, которого я всегда буду помнить и уважать, а ты – не побоюсь так выразиться, вся моя жизнь. Ты – моё настоящее и будущее. Ты – моя жена и мать моих детей. Калерия широко распахнула глаза и поняла, что в шаге от обморока. Или от сердечного приступа? Слова избранника были так красивы и серьёзны…. Неужели это происходило на самом деле? – Ж-жена? – переспросила она. – Но ведь мы не… – Я помню, моя хорошая. Помню об этом досадном недоразумении. И предлагаю исправить его прямо сегодня, если ты, конечно, не против. Лера застонала, когда ладони Сергея скользнули от её плеч до бёдер, обдав жаром. А затем ещё и ещё… Как же она, однако, соскучилась. – А если ты откажешься, я крепко-накрепко привяжу тебя к себе бечёвкой, и мы всё равно не расстанемся, – заверил Измайлов, уткнувшись носом в её плечо, на котором несколькими часами ранее оставил багровеющий засос. – Потому что второй раз я этого не выдержу, Лерочка. – Я понимаю, Серёжа, – ответила Калерия, и из её глаз брызнули слёзы радости. – Я тоже не выдержу. Но нам будет очень сложно дорожить друг другом всерьёз. Вот смотри, счастливые семьи живут в тёплых домах с мягкими коврами и красивыми шторами. Разве у нас такое может быть? Мы ведь в другом положении. И у тебя такая работа… И вот тут для Сергея настало время глубоко задуматься. С одной стороны, он не хотел и даже побаивался ломать свой донельзя тесненький и замкнутый образ жизни, оставлять маяк, который считал «своим последним убежищем», и прощаться с морем, а с другой – у него появилась семья: молодая и красивая избранница, и абсолютно очаровательные двойняшки. И это неожиданно обретённое богатство определённо стоило того, чтобы перебороть себя и оставить затворничество в прошлом. Детям для нормального развития и счастливого детства необходимы совершенно другие условия: тепло, свет, множество игрушек и книжек, и общение со сверстниками. Да и Лера… Конечно, тогда она говорила, что ей всё нравилось, но что ещё ожидать от семнадцатилетней влюблённой несмышлёхи? Она на всё смотрела через призму романтики, думала сердцем, а не головой, ведь «с милым рай и в шалаше». Но теперь она повзрослела, помудрела, и вряд ли захочет провести свои лучшие годы в холоде и сырости, вдали от большого мира. Для любой женщины очень важен уют вокруг себя и семьи. – А ты тоже хочешь дом с мягкими коврами и шторами? – Ну, необязательно. Это так, к слову пришлось. Но и жить в таком мраке, как здесь, – с этими словами Калерия бегло осмотрела интерьер комнаты, – я бы не хотела. Белле здесь нравилось, а мне не по себе. В жилище должно быть светло, тепло, удобно. А ещё обязательно должны быть часы с маятником, много книжных полок и огромная детская. – Я тебе обещаю, что у нас всё будет, – Сергей мягко коснулся её щеки. – За годы тяжёлой работы я накопил достаточно денег, чтобы купить жильё в Москве или в другом городе. Возможно, у меня даже останутся средства, чтобы открыть своё небольшое дело, которое в дальнейшем станет приносить доход. – А как же это… Так быстро и неожиданно? Разве так бывает? – Конечно, бывает. В глазах у Калерии зажглись очаровательные искорки, а щёчки покрылись румянцем так, что Сергей сразу же захотел схватить её в охапку и зацеловать с ног до головы. Его просто повело. Он вспомнил, как впервые раздел её на берегу моря, её юную наготу в холодном свете полной луны… Руки вновь потянулись к желанному телу, но мужчина осадил себя, потому что понимал, что пришло время идти к детям. – Знаешь, я в последний год стал учиться готовить, – ни с того ни с сего поведал Измайлов, когда будущая жена нехотя отпрянула от него и потянулась. – Всякие сложные блюда, напитки… И вроде даже что-то получается. – Правда? Тогда, может, приготовишь нам с детишками что-нибудь? – Я это и хотел предложить, – Сергей улыбнулся, как кот, до отвала наевшийся вкусных сливок. – Есть какие-то особые пожелания? – У меня – нет. Мне кажется, я съем даже плесневелый хлеб, если мне его поднесут твои руки. А вот наши детки любят всё сладкое и молочное. Ох, тебе ещё столько предстоит узнать! Но ты, главное, не робей и не бойся. Вика и Витя замечательные: очень послушные, ласковые, умненькие. Я верю, что ты полюбишь их так же сильно, как и я. – Я их уже полюбил, моя милая. У Измайлова никогда не было даже племянников, он не знал, как общаться с маленькими детьми, о чём с ними разговаривать, как им случайно не навредить, но к Вике и Вите проникся чувствами с первого взгляда. И сейчас как нельзя лучше понимал, что они и Калерия – самое родное и драгоценное, что у него было. Он не имел права их потерять. *** Они поженились четыре дня спустя. Со стороны невесты на скромной церемонии присутствовали Модест, Алёна и их дети, а со стороны жениха – Лавров и его супруга. Родителей Сергей решил не приглашать, так как знал, что им бы слишком многое пришлось объяснять, и они бы точно не поняли такой спешки и несобранности молодожёнов. Уж лучше потом устроить им сюрприз и нагрянуть в гости вместе со своей уже законной женой. Всё прошло очень быстро, скомкано, тайком. Влюблённые словно догадывались, что им нужно дорожить каждым часом, что в любой момент что-то могло помешать их планам, и что пока на земле был хоть один человек, который выступал против их союза, спокойствия им не достичь. И только выйдя из церкви в новом статусе, они почувствовали облегчение. «Успели! Успели!» – безостановочно билась одна и та же мысль в головах у двух счастливых людей, для которых в целом мире не было никого лучше друг друга. «Успели!» – ликовала Калерия, когда Сергей на глазах у всех родственников и друзей поднял её на руки и поцеловал. «Успели!» – думал Сергей, когда молодая жена сжала его ладони в своих – таких тёплых, маленьких и беззащитных. « У них получилось!» – радовался Модест, когда пришло время поздравлять сестру и её мужа. «Он всё-таки её добился!» – искренне улыбался Лавров, пожимая руку другу. Погода в этот день была ветреной и ненастной, лишь изредка сквозь плотные кучевые облака пробивались тонкие лучики солнца. Но молодожёны не расстроились бы, даже если бы вокруг бушевала буря – они были слишком увлечены друг другом и своим абсолютнейшим счастьем. – Ну что, куда теперь? – спросил Модест, который по такому случаю впервые со дня смерти Кирилла надел не чёрный костюм, а ярко-красную рубашку и белые штаны с блестящими узорами. – Домой? – Зачем же домой? – удивилась Алёна. – Нужно отметить! Пойдёмте в ресторан. – Погодите, – осадил своих новоиспечённых родственников Сергей. – Мне кажется, Калерия переутомилась. Как ты себя чувствуешь, моя хорошая? – заботливо спросил он, обняв жену за талию. – Ты какая-то бледненькая. Слабость не мучает? – Нет, – ответила Лера. По правде говоря, ей не хотелось идти ни в усадьбу, ни в ресторан , ибо и там, и там было слишком шумно и многолюдно. Она бы с удовольствием осталась наедине с Серёжей и детьми, в любви и в спокойствии, которых ей долгое время не хватало. – Но отметить, конечно, нужно, – сказала девушка с натянутой улыбкой. Не портить же родственникам и друзьям планы! – Ну тогда в ресторан, – подытожил за всех Модест. – Там и вкусности, и музыка, и… – он описал руками в воздухе какую-то параболу, которая могла означать что угодно, но в данном случае, видимо, разнообразные развлечения. Но в ресторан они так и не попали. Через секунду из-за угла вышли трое дюжих мужчин, и судя по выражению их лиц, намерения у них были далеко не добрые. – Здравствуйте, молодые люди, – проскрежетал один из них – самый высокий и крепкий. – Кто из вас Сергей Измайлов? – Я, – на удивление ровным голосом ответил бывший жандарм. – А в чём дело? – Вы задержаны, – прозвучало как гром среди ясного неба. Сергей не успел ничего осмыслить, как на его руки оказалась наброшена грубая бечёвка. – Что вы творите? – первым из присутствующих опомнился Модест. – Что он сделал?! Подождите… Вы от дедушки?! От Константина Оболенского, да?! Калерия изо всех вцепилась в плечо стоящей рядом с ней Алёны, чтобы не рухнуть на землю. В её голове все смешалось и переплелось, реальность показалась прозрачной. Если это действительно люди дедушки… Боже, что же она, идиотка, наделала! Как она могла повторно втянуть Серёжу в этот кошмар?! Как посмела не отговорить его от заранее обречённой на провал затее жениться на ней?! Они не просто обвенчались в захудалой церквушке назло всему миру. Они что-то сломали, нарушили, и теперь настанет крах всему. Они пошли против человека власти. Ещё Белочка говорила, что с такими людьми, как их дедушка, шутки плохи, и что он даже Модеста мог бы повесить за неповиновение, если бы захотел. – Какого чёрта? – спросил Измайлов, глядя прямо в тёмные, как ночь, глаза незнакомца напротив. – По какому праву вы меня схватили? Я не совершил ничего аморального или противозаконного. Калерия тяжело дышала, словно готовясь к настоящей схватке. Раньше подобные ситуации она наблюдала только на страницах остросюжетных романов. Только там опасности поджидали вымышленных героев, которые чаще всего в итоге всё равно выходили сухими из воды, а тут – её любимый человек, её муж и отец её детей. И она его никому не отдаст! Лера закусила губу до отрезвляющей боли и прыгнула на незнакомцев, как тигрица, размахивая кулаками и стараясь вцепиться зубами в плечо тому, кто удерживал Сергея. Мужчины отшатнулись от неожиданности, а Модест коршуном подлетел к сестре и схватил её за локоть. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что если кто-нибудь из этих мерзавцев задумает дать отпор хрупкой Калерии, от неё и мокрого места не останется. – Лера, не надо! Уйди, здесь опасно! – в ужасе крикнул Измайлов и, изловчившись, ударил локтём в грудную клетку одного из верзил. Тот моментально задохнулся и закашлялся. – Что вам нужно? – с вызовом выплюнула Лера. – Сергей – мой законный муж! – и горделиво приподняла правую руку, на безымянном пальце которой блеснуло обручальное кольцо. В воздухе повисла тишина, какая обычно бывала перед сильнейшей бурей. – Ну что ж, – заговорил один из здоровяков. – Тем хуже для него. – Нет! Нет, пожалуйста! Серёжа! – Тише, моя хорошая, – попросил «задержанный». Твёрдым тоном и уверенным взглядом он попытался передать жене и остальным хотя бы немного своего спокойствия. – Все тише. Не кричите, не деритесь, не лезьте на рожон. Я поеду с этими людьми. – Конечно, поедешь, – фыркнул  верзила. – У тебя нет выбора! – Если они сюда приехали и схватили меня – значит, им что-то нужно. Вот я и выясню, что именно. – Я поеду с вами! – заявил Модест. – Не положено, – отсёк верзила и повёл не сопротивляющегося Сергея за собой. Перед тем, как скрыться за углом, «задержанный» поднял вверх связанные руки и прокричал: – Всё будет хорошо, вот увидите! *** Калерия сидела на кухне и, сжимая виски пальцами, покачивалась из стороны в сторону. Прохладный воздух острыми иглами пробирался под её кожу, пальцы ломило от саднящей боли, ибо полчаса назад она изо всех сил ударила кулаком об стену, а всё тело мелко-мелко дрожало, особенно колени и нижняя челюсть. Ей было не просто страшно, а невыносимо терпеть всё это. Невыносимо думать о жестокой несправедливости жизни. Дура, дура, дура! Она так радовалась тому, что они с Серёжей успели заключить брак, что им никто не помешал… И вот чем это закончилось! Боже, ну почему именно она и Серёжа?! Этот кошмар не мог происходить с ними, не мог быть правдой! Они искренне и чисто любили друг друга, трепетно строили планы на дальнейшую совместную жизнь, хотели купить дом, уютно его обустроить и растить в нём своих детей. И вдруг… Чтобы всё завершилось, даже толком не успев начаться? Нет, невозможно! Лера плакала, но не чувствовала слёз; только боль и заполоняющую всё вокруг безысходность. – Серёжа… – прошептала она, проведя ладонью по лицу и размазав остатки косметики. – Господи, что с ним сейчас?! Куда его забрали?! – Калерия, послушай меня, – заговорила Алёна, опустившись перед золовкой на колени и взяв её щёки в свои ладони. – Твои дети полдня провели с нянечкой и очень по тебе соскучились. Они плачут. Слышишь? Они хотят к тебе. Калерия замотала головой. Сейчас она была не в силах заниматься детьми. – Да и кормить их уже пора. Давай я почищу картошку, а ты потрёшь морковку на тёрке? – Алёнушка, оставь её, – вмешался Модест. – Пусть поплачет. Калерия схватила себя за запястье, чтобы хоть как-то унять холодную дрожь. Нет, абсолютно бесполезно. Из горла вылетел новый жалобный вой. – Константин Борисович на старости лет совсем рехнулся, – вынесла вердикт Алёна. – Видели бы ваши родители, что он творит! Модест не захотел комментировать слова жены. Он давно понял характер дедушки и усвоил правила жизни с ним на одной территории. Константин Оболенский не мог не лезть в чужие взаимоотношения, это было у него в крови, хотя он сам часто утверждал обратное. Общаться с ним – это как иметь вредного, злобного партнёра, который вечно лучше тебя знал, как тебе поступать, и всё контролировал. Самое верное решение – просто не идти с ним на конфликт, не вестись на явные провокации и пропускать его обидные слова мимо ушей. Он всегда будет чем-то недоволен, его уже не изменить. Модест научился на все придирки дедушки либо отмалчиваться, либо отвечать расплывчато: «давайте не будем сворачивать друг другу кровь?», «я Вас услышал, потом всё сделаю», «я не хочу спорить из-за ерунды». Ибо понимал, что вечные склоки могли довести до очень серьёзных болезней. – Что ему сделал Сергей? – продолжала недоумевать Алёна. – Из-за чего он на него так въелся? – Дедушке не нравилось, что Серёжа намного старше меня, – просипела Калерия. Это была её первая внятная фраза за последний час. – Глупости! В окружении Константина Борисовича полно пар с гораздо большей разницей в возрасте. Да он сам однажды едва не женился на молодке! А Сергей не такой уж и взрослый, ему и сорока нет. Тут дело в чём-то другом. – Да мы все его довели, – подсказал Модест. – Постоянно шли против его воли, плели интриги, вечно что-то скрывали и недоговаривали. Он долго терпел, но тут не выдержал. Калерия и Сергей просто попали ему под горячую руку, стали козлами отпущения. – Но я всего лишь хотела быть счастливой! – крикнула Калерия и снова зашлась в рыданиях. Давно вяжущий от волнения металлический привкус во рту стал нестерпимым, захотелось плеваться. – Какая наивность, сестрёнка, – будто нарочно невозмутимым голосом отозвался старший брат. – С чего ты взяла, что ты будешь счастливой? Вот кто тебе такое сказал? Ты знаешь, сколько на земле несчастных людей? А ведь каждый из них хотел бы для себя другой судьбы. – Модест, что ты говоришь?! – ощетинилась на супруга Алёна. – Что есть, то и говорю. Более того, в случае с тобой, Калерия, всё вообще было предопределено заранее. Тебе напомнить, в какой семье и при каких обстоятельствах ты родилась? Ты видишь возле себя хотя бы одного довольного своей судьбой родственника? Помнишь хотя бы одну счастливую историю любви в нашем роду? Нет? Вот и я – тоже. И почему ты решила, что именно ты станешь особенной, и что именно тебе улыбнётся удача? И вновь слова брата резали Леру без ножа, но она не могла оспорить ни одну букву. Но зачем же она тогда появилась на свет? Чтобы мучиться? Что мешает обречённым людям воздерживаться от размножения? Неужели так хочется строгать больных на голову неудачников?! – Ой, мамочка, – всхлипнула девушка и уткнулась лбом в колени. – Нашей мамочки уже давно нет. Как и отца. Как и Белочки и её мужа. Все умерли, а те, кто остались, только и делают, что разгребают всё новые и новые проблемы. А ты с чего-то захотела быть счастливой! Да какие у тебя к этому были предпосылки? Вышла замуж за такого же травмированного человека, не было ни нормального предложения руки и сердца, ни одобрения старших родственников, ни банкета. Опять всё второпях, скомкано, не по-людски. И откуда взяться счастью? На чем ему строиться? Ты думала, что одной любви достаточно? А вот ничего подобного. – Хватит, прошу, – залепетала Калерия. Она больше не могла сидеть на одном месте, но и повлиять на ситуацию тоже была не в силах. Алёна вдруг неожиданно холодно отстранилась от золовки, и её глаза засветились каким-то особым прозрением. – А ведь теперь Константин Борисович, наверное, ополчится и против нас с Модестом, – с явным испугом сказала она. – И против наших детей. – Именно так, – кивнул Модест. Калерии этот кивок очень не понравился, – наверное, таким хладнокровным финальным жестом всякие тираны отдавали приказы палачам сносить головы провинившимся. – Вот видишь, что ты наделала?! – воскликнул Модест и ударил ладонью по столу. – Я?! – не поверила Лера. – Нет, я! Что за глупый вопрос? Я говорил, что тебе нужно было выйти замуж за того самого Александра или за любого другого аристократа. А ты меня в ответ куда послала? Не помнишь? Если бы ты один-единственный раз повиновалась, мы все сейчас были бы спокойны! Так нет, ты заладила: «Серёжа, Серёжа!» Вот тебе Серёжа! Много благополучия с ним увидела? Вся в родителей! Те тоже гнались за огромной любовью. И где они теперь? Этот монолог оборвал все надежды Калерии на удачный исход событий и поверг её в такой шок, что она даже не смогла ничего ответить; только продолжила сидеть на стуле и смотреть вперёд себя. Получается, она внесла разлад во всю семью? – Лиза хотела серьёзно заняться танцами, – продолжил Модест. – Я наделся, что дедушка оплатит все уроки. Так вот, если он откажется, ты сама будешь объясняться с племянницей. Разум Леры беспомощно оцепенел. Она надрывно вздохнула и забыла, как выдыхать обратно, воздух так и застрял в горле. Только не это! Она не хотела, чтобы из-за неё расстраивались дети! Да лучше бы она сгнила в какой-нибудь канаве, чем выслушивала то, что ей выговаривал брат, в котором она всё своё детство души не чаяла! Кто же знал, что ей за свою любовь так страдать придётся?! Двери вдруг громыхнули так громко, что брат и сестра одновременно вздрогнули – это Алёна в состоянии полнейшего душевного раздрая выбежала из кухни. – Алёна! – окрикнул жену Модест, но безрезультатно. – Калерия, ты не знаешь дедушку так хорошо, как я, – обратился он уже к «виновнице» всех неприятностей. – А я слышал, что стало с той самой Натальей, на которой он так и не женился, и с другими жертвами его опалы. Я даже видел, в каких условиях живут некоторые его бывшие прислужники и друзья; ничего ужасного, но и хорошего мало. Если ты боишься, что дедушка совсем уберёт Сергея, то можешь успокоиться, он всё-таки не любит марать руки в чужой крови. Скорее всего, он отправит твоего мужа на какие-нибудь работы или закроет в мужском монастыре. Калерия вжалась в стул, словно это могло ей как-то помочь. Как же права была Белла, когда называла жизнь отвратительной и говорила, что «никаких надежд нет». Как права! Уж сколько лет Лера мыкалась из угла в угол, из поместья в поместье, и нигде не нашла успокоения. Ах, что у неё было за детство… Что за юность! Одни потери и слёзы. Всё существование, вообще всё… Девушка резко поняла, что ей больше не хочется плакать. Сознание осветила мысль, что раз счастья не предвидится, нужно всё закончить. Она совершенно холодно осознала, что жить дальше нет никакого смысла. Что её будет ждать, кроме позора и кочевничества? – Модест, я говорю со всей серьёзностью, – промолвила Калерия. – Я без Серёжи жить не буду. Это слишком мучительно и страшно. Не по нутру мне! *** Сергей поморщился и со стоном поднёс ладонь к голове. Вокруг стояла удручающая полутьма. Лишь свет из одного маленького окошка слабо играл на его сердитом лице. Зачем его сюда привезли? Что с ним будут делать? Впрочем, что бы ни делали, Сергей знал, что не сломается. После того, что он пережил на своём веку, его даже пытать бесполезно – его не страшили ни побои, ни калёное железо, ни плеть. А дальше, может, и шанс на спасение появится. Немного успокоив себя, Сергей прикрыл глаза и отбросил голову на спинку кресла, в котором ему велели смирно сидеть до тех пор, пока кто-нибудь ни придёт. Но подремать ему не дали. Вскоре в комнате появились какие-то незнакомые люди, растормошили его и куда-то повели. Сергей шёл ровно, молча, с поднятой головой. К счастью, уже через пять минут его взору предстала не пыточная камера, а просторная, светлая и чистая комната. Теперь он смог разглядеть своих новых сопровождающих – это были молодые парни, одетые в дорогие костюмы. – Где же видано, чтобы такие холёные, чистенькие и модные юноши занимались столь грязными делами? – с улыбкой спросил у них Измайлов. – Эй, чего вы молчите? Что нужно-то от меня? Позвольте мне поговорить с тем мужчиной, который всегда стоял по правую руку от Константина Борисовича. Если не ошибаюсь, его зовут Кириллом. Измайлов ещё во время своего первого визита в имение старшего Оболенского понял, что тот темноволосый, статный прислужник в расшитом драгоценными каменьями пиджаке имел большое влияние на своего покровителя. Он точно отговорит Константина Борисовича от всяких глупостей. Нужно только к нему как-то пробиться. – Поговорить с Кириллом получится разве что на спиритическом сеансе, – съехидничал один из парней, и Сергею стало совсем не по себе. – Как? Он…? – Давно уже. Он серьёзно болел, долго кашлял, и вот… И, если Вам интересно, его смерть как раз и стала причиной резкого душевного раздора Константина Борисовича. – Спасибо. Теперь для меня кое-что прояснилось, – кивнул Измайлов и сел на ковёр. Так вот, о каком почившем лучшем друге Модеста говорила Калерия! Наверное, столичный господин из-за этого как с цепи сорвался. Подобные трагедии каждый переживал по-своему. Но ему-то что делать?! Были бы здесь взрослые мужчины, он бы им хоть зубы попробовал повыбивать да сбежать через окно, но тут же юноши, чуть ли не в сыновья ему годящиеся… Нет, рука не поднимется! Пока Сергей предавался размышлениям, парни скрылись в коридоре, точно их здесь никогда и не было. «Пленнику» оставалось лишь ждать дальнейшего развития событий. – Что Вы тут расселись, дражайший? От неожиданности Измайлов дёрнулся и стремительно обернулся. – Узнаёте меня? – Узнаю. Здравствуйте, Константин Борисович. Вы хоть понимаете, что сделали? – И что же я сделал? – с издевательскими нотками в голосе уточнил вошедший Константин. – Я пока даже ничего не начинал. Поверьте, если начну, Вы пожалеете, что на свет родились. Сергей наблюдал за его движениями со звериной настороженностью. По гневно сдвинутым седым бровям и хищному оскалу становилось понятно, что аристократ не врал. – Не с той семьёй Вы связались, Сергей, – произнёс Константин Борисович и подошёл к большому письменному столу. – Давайте обойдёмся без дешёвых запугиваний? – отозвался Измайлов, чудом удержав рвущийся с языка поток негодований. – Скажите прямо, что Вам от меня нужно? – Встречный вопрос: что Вам нужно от моей внучки? – А что обычно нужно мужу от жены? Любовь, нежность, верность, поддержка во всех начинаниях и тому подобное. – Как вы смогли пожениться без моего одобрения? Даже не так… Кто посмел вас поженить? – Константин Борисович, – Сергей старался собраться с мыслями, но из-за сильного недосыпа и натянутых нервов ни одна мысль на собрание не приходила. Он не мог принять то, что слышал. Слова Оболенского были за гранью возможного. – Вы – дедушка. Калерия – Ваша внучка. Вну-чка, понимаете? А не бесправная и презренная рабыня. Ей не нужно ничьё дозволение, чтобы жить и поступать так, как она посчитает нужным. Я сейчас объясняю Вам элементарные вещи, которые, как мне раньше казалось, очевидны для любого взрослого и разумного человека. В юности Измайлов думал, что бабушки и дедушки – это всегда безусловно добрая константа: круглый стол, вкусные пирожки, дельные советы, забота о внуках. Ан нет. Оказывается, бабки и дедки бывали теми ещё гнилыми скотами. Но самое главное – внуки им ничего не должны. – Сергей, как Вы могли заметить, я мужчина уже не просто взрослый, а пожилой, поэтому в жизни понимаю явно побольше Вашего. Хотите услышать простую истину? Это всё – от безделья. Вот безделье – это ловушка дьявола. Когда человеку нечего делать, он начинает заниматься всякой чепухой. Отсюда и пристрастие к крепким напиткам, и курение всякой дряни, и тоска, и патологическое стремление к запретным связям. Вы могли бы обратить внимание на любую другую свободную девушку, жениться на ней без всяких препятствий и жить счастливо. Но нет, Вы выбрали именно необычную, недоступную, не ровню себе. Вы целенаправленно нашли проблем и сложностей на свою голову. Почему? Да потому, что слишком скучно жилось. Захотелось встряски и страстей. Или что? Будете со мной спорить? Думаете, я поверю, что Вас на четвёртом десятке настигла огромная любовь? Слушатель снисходительно улыбнулся. Эх, Константин, Константин… Что за человек! Начал за здравие, а закончил за упокой! – Вы можете думать что угодно, но я действительно люблю Калерию; даже больше, я почти умираю от любви к ней. Она прекрасна, как ангел. Временами мне кажется, что она из другого мира. И я точно знаю, что моя верность и нежность к ней будут безграничными. – Не заговаривайте мне зубы. Вы знали, что я против этих отношений? Калерия Вам говорила? – поинтересовался Константин и закурил, выпустив горький дым в сторону собеседника. – Конечно, – ответил Измайлов, поморщившись. – Вы пошли на это, надеясь, что Вам всё сойдёт с рук? Что я поворчу да успокоюсь? Ну логично. Ведь с браком Модеста и Алёны я смирился, да и Калерию с Вами на море отпустил, хотя изначально не хотел. Кто я такой, верно? Кому какое дело, что я говорю, если в итоге все поступают по-своему? – Нет, я осознавал риск. – Осознавали? – Константин уже открыто насмехался. – Но ведь до сих пор всё в порядке, не так ли? Вы по-прежнему рядом с моей внучкой, и делаете с ней что душе угодно. Сергей пожал плечами. Он уже не выглядел столь непоколебимым, как полчаса назад. Константин Борисович запросто сбивал его с толку, но самое страшное, что разговор стремительно приближался к очень нехорошей развязке. – А вот не получится у вас счастливой семейной жизни, – вынес приговор аристократ и стукнул по столу какой-то книгой. – У меня появилось огромное желание доказать всем вам, что Константин Оболенский – это не просто имя и фамилия. А то привыкли – как появляются проблемы или возникает необходимость в деньгах, так сразу: «дедушка, помоги!» А как считаться с моим мнением – а зачем это нужно? Должно быть иначе. – Должно… – задумчиво повторил Измайлов. – Парадигма долга – очень порочная вещь, Константин Борисович. Я вообще считаю, что никаких долгов не существует; кроме денежных перед банками. Все остальное – сотрудничество. Знаете, почему Калерия к Вам так относится? Да потому, что Вы сами испортили с ней отношения. У Вас к ней не было ни душевной теплоты, ни понимания, ни доверия. И чему Вы удивляетесь? Ответ на равнодушие – равнодушие. Это грубый и зримый бумеранг. – И откуда же Вы такой умный взялись? – внезапно стал серьёзным пожилой мужчина. Он думал, что перед ним – простоватый отшельник неблагородного происхождения, а тот глядите-ка, какими терминами сыпал! «Парадигма», «грубый бумеранг», «сотрудничество!» Наверное, в своё время нахватался этого от мужа Изабеллы. – Калерия давно живет отдельно и ничего у Вас не просит, – напомнил Сергей. – Так что же Вы никак не оставите её в покое? Если она такая несносная и неблагодарная – отцепитесь от неё, и всем станет легче. – Да, живёт отдельно. Но на чьи деньги Модест всё это время покупал и привозил ей всякие гостинцы? Вот интересно получается: сочувствующих бедной сиротке вокруг – хоть отбавляй! А на её прокорм никто, кроме меня, ни копейки не дал! И никому она после смерти Беллы оказалась не нужна! Никто из дальних родственников не подсуетился! Вся ответственность легла на мои плечи! Хотя, кто знает, возможно, если бы Вы не угробили Дмитрия, он бы её и вырастил. – Я? Угробил Дмитрия? – Измайлов замер и несколько секунд не мог отвести взгляда от собеседника. Он даже подумал, что ослышался, потому что спокойно принять столь болезненное обвинение было невозможно. – Да я до самого конца его жизни делал всё, чтобы оградить его от опасностей! Когда Дмитрий Сергеевич сказал, что поедет в столицу на задание, я поднял на уши всех вышестоящих! Я почти на коленях умолял их приказать ему остаться в Москве, потому что знал, что он рвался погибнуть! Но они все решили, что я преувеличиваю. А теперь Вы мне в лицо говорите такую дрянь! Да как у Вас язык повернулся?! Всё, что меня удерживало от самоубийства сразу после его гибели, – это тот душераздирающий, но отрезвляющий факт, что Дмитрий Сергеевич погиб, спасая меня. И если бы я наложил на себя руки, его подвиг был бы напрасным. Константин выдыхал дым и угрюмо смотрел на разбушевавшегося неприятеля. Сергею этот взгляд надоел; да и вообще, всё надоело. – Если Вы собираетесь от меня избавиться, пожалуйста, сделайте это так, чтобы Калерия ни о чём не узнала, – попросил бывший жандарм. – Придумайте какую-нибудь легенду, соврите. Но учтите, что такое деяние бесследно не пройдёт. Вы загубите невинного человека только из-за желания показать всем вокруг своё превосходство. Оставите жену без мужа и детей без отца. Да, я не знаю, доложили ли Вам, но у нас с Калерией уже есть очаровательные двойняшки. – С чего Вы взяли, что я собираюсь от Вас избавляться? – прогудел Константин. – Я не по таким делам. Живите. Только не с моей внучкой. А про детей знаю. Конспираторы из вас плохие. – Мы особо и не скрывались. Когда Калерия жила одна, она тщательно оберегала детей от посторонних взоров, но после возвращения возлюбленного расслабилась и понадеялась, что бояться больше нечего и некого. С таким-то защитником! За три часа до бракосочетания они вчетвером гуляли за пределами поместья. И вот, пожалуйста! – Получается, Калерия всё это время меня обманывала, – взгляд господина помрачнел ещё сильнее. – А вместе с ней – Модест, Алёна и их дети. И после этого Вы упрекаете меня в отсутствии к ним доверия? Как я могу им доверять, если они постоянно всё замалчивают? – Я на это отвечу так: если я в будущем узнаю, что мои дети или внуки не поделились со мной чем-то очень важным, я разозлюсь не на них, а на себя. Ведь это я их неправильно воспитал. И я построил с ними отношения так, что они боятся или стесняются открывать мне свои секреты; значит, они не видят во мне близкого человека, друга, наставника, – рокочущим голосом поведал Измайлов и вдруг тряхнул головой: – Неужели на Вас креста нет? Как Вы можете издеваться над теми, кто уже обижен судьбой? – Уведите его! – крикнул Оболенский как можно громче, и уже через секунду в комнату набилась прислуга разных мастей. – Погодите! Но каков же итог разговора? – Я ещё не решил. Как решу, Вы узнаете об этом первым. И да, не пытайтесь убежать. Вас сразу найдут, и вот тогда мы будем разговаривать абсолютно по-другому. *** Всю ночь Калерия проплакала, лежа на диване в обнимку с подушкой. Она слышала, что в коридоре хлопали двери и ходили родственники, но не обращала на это внимания. Юная дворянка думала только о муже. Едва за окном забрезжил рассвет, как она вскочила и побежала на первый этаж. Как оказалось, в столовой уже сидели Алёна и Лиза. Калерия с трудом воспринимала происходящее вокруг, бессонная ночь превратила её в овощ. Когда она вошла в столовую – заплаканная, лохматая и бледная, как прилетевшее из другого мира привидение, Алёна кое-как подавила в себе желание перекрестить воздух. Лиза подвинулась ближе к маме и крепко вцепилась в кружку с чаем. – Алёна, когда мы поедем в Петербург? – спросила Лера. Голос у неё был тихим, почти лишённым эмоций. Будто вовсе и не её голос. – А какой смысл туда ехать? – задала встречный вопрос Алёна. – Вызволять моего мужа из беды. – Из какой беды, Калерия? Ты думаешь, что Константин Борисович сделает с ним что-то ужасное? – Да я вообще не знаю, чего ожидать от дедушки после всего произошедшего ранее! И почему ты так со мной разговариваешь? Я тебе надоела? Или чем-то обидела? Алёна даже самой себе боялась признаться, что устала от всех членов семьи Оболенских, включая собственного мужа. Это какие-то уникальнейшие люди, но в самом плохом смысле этого слова. Вечно у них всё наперекосяк! Вроде только-только всё с горем пополам налаживалось, появлялась маломальская гармония, но уже на следующий день приходили новые проблемы и шок! – Да зря ты всё это затеяла, – выдала молодая женщина, попутно подвинув к дочери вазочку с печеньем. – Неужели было так трудно один раз пойти навстречу? Тебя ведь раньше никто из семьи не просил ни о чём серьёзном. Вышла бы замуж за другого мужчину, и сейчас не было бы этих распрей. Даже удивительно, откуда в тебе такое дикое упрямство. Константин Борисович тебя ведь к этому готовил, всё объяснял. Ты видела, как воспитывают других аристократок. Почему ты так рьяно сопротивлялась? Калерия так сильно сжала руки в кулаки, что поранила ногтями ладони. Каждое слово Алёны ощущалось ею как выстрел. В упор. Без предупреждения. Без капли жалости и понимания. – Как попечитель сказал – так и нужно поступать. Разве ты никогда этого не слышала? – грустно, словно бы заранее оправдываясь за свою позицию, продолжила Алёна. – В чём-то я тебя, конечно, понимаю. Помнится, Константин Борисович и меня хотел выдать замуж за какого-то извозчика, когда узнал о нашем романе с Модестом. Я тоже упиралась и плакала. Но у меня с Константином Борисовичем совсем другие отношения. Он мне – не родственник. Против родного дедушки я бы вряд ли пошла. – Алёна, у тебя вообще есть своё мнение? – поинтересовалась Калерия. Напряжение возросло до рекордной точки. Грандиозный скандал был близко. – Или ты только всё за Модестом повторяешь слово в слово? – Почему же за Модестом? – Да я никогда не поверю, что ты сама додумалась до такой чепухи! Что с вами не так?! Моего мужа увезли чёрт знает куда! Я уже больше суток ничего о нём не знаю! А вы делаете вид, что всё в порядке! Да ещё и меня во всём обвиняете! – Не кричи, пожалуйста. Вот порежусь из-за тебя, будешь знать! Только теперь Калерия обратила внимание на то, что Алёна разрезала аккуратными кусочками испеченный спозаранку пирог. – Да и ничего страшного! – Я считаю, что не нужно сеять тревогу раньше времени. Может, Сергея уже отпустили, и он прямо сейчас едет к нам. – Алёна, я не собираюсь ждать, пока всё решится само собой! Статус жены придал Калерии внутренних сил. Раньше она попеременно чувствовала себя то падшей девкой, то бедной жертвой коварного соблазнителя, но теперь всё изменилось. Отныне она – законная спутница жизни самого лучшего, мудрого и героического человека на свете, и мать его детей. У неё появилась семья. И это – самое большое богатство. Ей нужно оберегать своих родных. Защищать свою территорию. – Давай ещё чуть-чуть повременим? – взмолилась Алёна. – Посмотри, какая сегодня ненастная погода! Да ещё и Модест заболел. – Знаю я эту болезнь, – отчеканила Лера и зачем-то топнула ногой. – Похмельем называется! – Калерия, я тебя прошу… – Я правильно понимаю, вы не собираетесь мне помогать? – Почему ты сразу злишься? Ты же знаешь, я тебя очень люблю и уважаю, и я до сих пор на твоей стороне, хотя и считаю, что ты могла бы быть уступчивее. Но ситуация очень сложная… Калерия схватила со стола графин с водой и, еле удержав, поднесла его к губам. Прохладная жидкость полилась на её домашнее платье, а затем на пол. Бедняжку тошнило от потрясения. Алёна упорно не хотела говорить с ней серьёзно. Да что там серьёзно? Вообще никак не хотела! Когда на горизонте замаячила перспектива остаться без финансовой поддержки дедушки, вся семья брата стала относиться к ней как к главной неприятельнице, с которой они были вынуждены временно жить на одной территории. – Хорошо, я сама поеду в столицу, – заявила Лера, опустошив графин до половины. – Посидишь с Викой и Витей, пока меня не будет? – Моя хорошая, я, конечно, не откажусь,  – ответила Алёна с сильным смущением. – Но кто тогда будет присматривать за моими детьми? А если ещё Модест в запой уйдёт… Ну куда мне столько обязанностей! Ой, прости, не слушай меня! Забудь! – Ладно, Алён. Выброси всё это из головы. Ничего мне не нужно. Но если кто-то из этой петербургской шайки хоть пальцем тронет Серёжу, я не оставлю от их проклятущей усадьбы камня на камне! Да что там усадьба! Я всю столицу уничтожу полностью, до основания! *** – Он не сбежал. Всё ещё здесь. Именно эта фраза разбудила Сергея следующим утром. Плохо соображая, он приподнялся на диване. Всю ночь он провёл в положении полусидя, из-за чего у него теперь нещадно болели спина и шея. С грустью, быстро перешедшей в почти истерическую весёлость, мужчина отметил, что его нынешнее положение мало чем отличалось от положения в плену у Глеба в те дни, когда тот был в благодушном настроении и не оттачивал на своём узнике мастерство пыток. – Глеб хотя бы кормил, – прошептал Измайлов. – А тут меня второй день голодом морят. Через час ему всё-таки принесли завтрак – омлет, сырные лепёшки и кофе, но к этому моменту Сергей уже снова спал, согнувшись в три погибели на декоративном диванчике и укрывшись найденным тут же большим полотенцем. Ему снилась Лера – такая прелестная, хрупкая, в своей первозданной наготе, похожая на цветок на тоненьком стебельке, в лучах призрачного, старательно пробивающегося к обывателям сквозь муаровую тёмную дымку лунного света. – Проснитесь, – вдруг прозвучало рядом. Измайлов с трудом открыл глаза. Над ним склонился Константин Борисович. – Вам плохо? – Нет, мне очень хорошо. Было. До тех пор, пока Вы меня не разбудили. – Вы не притронулись к еде. Почему?   – В доме врага и хлеб горек. А вдруг Вы задумали меня отравить? – Врага? А может быть, я, наоборот, хочу с Вами подружиться и договориться? – Мне не о чем с Вами договариваться. Просто отпустите меня обратно к жене и детям. В голубых, как чистейшие озёра, глазах Сергея читалось рвение до конца бороться за свою любовь, жажда вырваться из четырёх стен и поставить обнаглевшего деспота на место. Константин Борисович громко вздохнул, а его оппонент сложил руки на груди и наконец-то распрямил спину; лицо молодого мужчины было бесстрастно, ибо терзающий его гнев был праведным, а потому распространялся не на самого Константина, а на его действия. Этот гнев был вызван не угрозами или личными оскорблениями, а несправедливостью. – Спасибо, что отвели мне для ночёвки комнату Калерии, – нарушил затянувшуюся тишину Измайлов, и Константин Борисович поперхнулся воздухом от удивления: – С чего Вы взяли, что эта комната принадлежала моей внучке? Да, здесь давно никого не было, и поэтому немного пахнет пылью, но это не значит… – А я чувствую. И замечаю детали. Вот на той полке – короткие любовные романы в мягких обложках. Калерия заглядывает в подобные книжки, когда работает над собственными историями, чтобы находить там новые сравнительные обороты и эпитеты. А вот там – баночка с медовой маской для лица. Лера любит запах мёда. И это полотенце… Мне кажется, оно до сих пор хранит в себе запах её волос. Как же стремительно она отсюда убежала, что даже оставила свои вещи? Как Вы могли довести эту чудесную девочку до такого состояния? – Знаете, дражайший, – вымолвил пожилой дворянин, будто готовясь озвучить очень важное решение. Сергей вытянулся, точно гитарная струна. Всё его существо превратилось в слух. – Если Вам так хочется породниться с богатой семьёй, я могу познакомить Вас с племянницей своего старого друга. Она славная, рыженькая, с пухлыми щёчками, невысокая. И союз с ней даст Вам гораздо больше привилегий, чем союз с Калерией, которая уже попала ко мне в немилость. – Это проверка? Или Вы просто круглый дурак? Мне ни к чему племянницы Ваших друзей, я женатый человек! Мне нужно к жене и детям! В конце концов, я обязан в скором времени появиться на работе. Мне не до Ваших бестолковых игр! Сергей любил Леру, любил её одну, и всё, что связано с ней. Проведенные с нею дни стали самыми радостными днями в его жизни. Только с Лерой ему было хорошо и легко. Только она делилась с ним тем, что было действительно интересно слушать, и делала то, на что было приятно смотреть. В ночь накануне их венчания она не могла уснуть из-за волнения, поэтому сидела за столом и писала наброски для своего будущего романа, а Сергей лежал в двух метрах от неё и с улыбкой наблюдал, как изгибались красивые брови, как нервно постукивали по столу изящные пальцы с миндалевидными ногтями, и как из прядь светлых волос наматывалась на карандаш. Каждое прикосновение и поцелуй Леры забирали у него частичку пережитой ранее боли и добавляли тепла в придачу. И это было так волшебно, что он каждый раз терялся, не зная, что отдать взамен. Никто никогда так не манил его к себе, не притягивал. Лера была колдуньей. А он послушно отдался её чарам. – Вот по поводу Вашей работы, – зацепился за последнюю фразу оппонента Константин Борисович. – Куда Вы приведёте мою внучку? Где будете с ней жить? В каких условиях? – Я не стану отвечать на Ваши вопросы, – злость снова хлестанула Сергея неприятнее кнута. – Это касается только меня и моей жены. – Дурачок, – презрительно прошептал седовласый аристократ. Нет, не этого он хотел. Он планировал поговорить с Измайловым совсем по-другому, прийти к компромиссу. А тот упёрся как баран. – Я дам Вам чернила и бумагу. Можете написать на работу и даже Калерии, – пошёл на уступки хозяин поместья. – Но будьте сдержанны. Просто сообщите, что с Вами всё в порядке. Я не хочу, чтобы моя внучка сходила с ума от переживаний и думала, что я над Вами издеваюсь. Но не считайте это примирением. Вы останетесь здесь до принятия моего окончательного решения. – А работать за меня кто будет?! А заниматься моими детьми?! Было ясно как белый день, что Константину «несносный» внучатый зять нужен как прошлогодний снег, и что он сам предпочёл бы не видеть его в своём доме, но в нём говорило задетое самолюбие. Он не хотел быть выше семейных распрей. Он хотел отомстить тем, кто посмел его ослушаться. Пусть лучше Калерия живёт одна или с каким-нибудь тираном, который будет время от времени поколачивать её и детей, главное, не с Сергеем, который пришёлся не ко двору, с самого начала стал неугоден. А Константин Борисович потом будет со странным удовлетворением жаловаться на свою горькую участь, – что у всех всё хорошо, все живут на готовом, и только он вынужден всю жизнь тянуть лямку и обеспечивать своих негодников-внуков. – Я что, похож на молоденькую крестьянку в коротком сарафанчике, чтобы меня здесь держать? – Измайлов угрожающе посмотрел прямо на своего недруга. – На что Вы намекаете? – Да я не намекаю, а говорю прямо. Бесстыдник Вы престарелый, Константин Борисович, и ничего более! Устроили тут невесть что, даже боги бы ужаснулись! Не усадьба, а публичный дом! Даже сейчас у Вас в саду подвязывает деревья целая рота девиц! В курточках на голые плечи! Вам не стыдно? Они же Вам во внучки годятся! – Вы забываетесь, дорогой друг, – Константин дёрнулся, словно его ошпарили кипятком. Никто ранее не смел говорить ему в лицо подобную  мерзость! Никто! Ну, разве что Кирилл, когда ещё был жив. Но у Никольского здесь было совсем иное положение. А этот… Да что он себе позволял, охамевший, склочный… – Я не понимаю, как вы все здесь живёте! Целыми днями варитесь в интригах, ссорах, тайнах и ни к чему не ведущих романах? Совершенно не знаете, что происходит за стеклами окон, завешенных плотными шторами цвета крови? Конечно, ведь тот мир для вас ничего не значит. Никто из вас уже не контролирует ситуацию! Вас с каждым днём всё больше поглощает безумие! Но, знаете, это всё – ваше дело. В конце концов, каждый волен существовать так, как ему удобно. Но сидели бы уже тише воды, ниже травы, не высовывались, так нет же, мало того, что Вы собственную внучку отсюда выжили и до сих пор попрекаете своими подачками, так Вы ещё лезете в наши с ней отношения! Учите нас, как жить! Хотя свою собственную жизнь профукали! Это не просто наглость, Константин Борисович, это бесчинство! Вы разлучаете жену и мужа, отнимаете отца у маленьких детей! Константин Борисович нервно вздохнул и почему-то попятился ближе к стене, словно силясь слиться с ней. Ему нужно было срочно придумать достойный ответ на дерзость внучатого зятя. А того несло пуще прежнего: – Я не сделал ничего плохого! Я всю жизнь старался относиться к окружающим так, как хотел бы, чтобы они относились ко мне. Но то, что потом думал, что я такой добрый, а не нужен никому, – это факт. И то, что считал, что заслужил все пережитые ужасы, – тоже факт. Да, я не так богат, влиятелен и образован, как всё Ваше окружение! Я простофиля, работяга и, возможно, дурак! Но если в моей жизни появилась девушка, которая меня искренне любит и уважает, и которая готова принять меня со всеми недостатками – так, может, это и есть моя сбывшаяся мечта. За что Вы меня втаптываете в грязь? Чем я Вам так насолил? – То, что эта девушка готова принять Вас во всеми недостатками, – это не от её большого ума. Можете не тешить себя надеждами. Чтобы охмурить семнадцатилетнюю пичужку, много усилий не нужно. Взрослая и опытная женщина сразу бы поняла, что перед ней – неродовитый, невежественный дурень, и отправила бы Вас куда подальше. Константин провёл тяжёлой рукой с массивными перстнями на пальцах по письменному столу, слегка поцарапав древесину краями камней. Сергей отвёл взгляд. Зрелище не из приятных. – За что я Вас втаптываю? Больше всего меня злит то, что Вы сами ничего не понимаете! Сергей, Вы же дитё по мозгам и жизненному опыту. Вы в свои тридцать с лишним лет никогда не жили с женщиной. Вы понятия не имеете, что такое серьёзные отношения, не умеете быть мужем. Какая Вам, к чёртовой матери, женитьба?! Вы заставляете Калерию выбирать между собой и мной, буквально вынуждаете её отказаться от всех родственников. Хотите увезти её из города, в котором она провела чуть ли не всю свою жизнь, и поселить у чёрта на куличках! Да Вы бедную девочку в такую чащу заведёте, что не дай бог, а потом её же во всём и обвините. Измайлов в ответ лишь цокнул языком да покачал головой. На его памяти это был один из немногих более-менее здравых монологов старшего Оболенского. Ему действительно не довелось побывать в серьёзных отношениях, он многого не знал о семейной жизни и женщинах, не привык с кем-то делить быт и о ком-то заботиться. Но с другой стороны, все когда-то с чего-то начинали. Главное, чтобы были чувства и желание, а у него и того, и другого – хоть отбавляй. – Наградили бедняжку двумя детьми к восемнадцати годам, чёртов меткий стрелок! Некоторые взрослые женщины с одним-то кое-как справляются, а у неё – сразу двое! Я помню, в каком состоянии была Алёна сразу после рождения Лизы. Нормально не спала по неделям, ела через раз, жаловалась, что сон мешался с реальностью – это очень страшно, особенно когда никого нет рядом! Не представляю, как Калерия это выдержала! – Но ведь я ничего не знал! – вскрикнул Сергей и до судорог в пальцах вцепился в подлокотник дивана. В голове знакомо загудело, мысли потекли вязкой жижей. – Если бы вы не настраивали Калерию против меня, она бы написала мне, что беременна, и я бы тотчас приехал! Я ведь давно жалел, что у меня нет детей… – А оказалось, что есть! Невидимая ладонь надавила на грудь Сергея, и он опустил голову на колени и закрылся руками, словно это могло спасти его от чужих проклятий. – Вы косвенно виновны в том, что мои дети два года не знали отца, – хрипло сказал молодой мужчина. Ему нельзя было давать волю слезам в чужом доме, на глазах у Константина Борисовича, поэтому оставалось лишь жмуриться до разноцветных пятен перед глазами и стараться подавить дрожь в голосе. – И даже теперь, когда я всё узнал, продолжаете вставать между нами. Почему Вы так жестоки? Это немыслимо! – Калерия из-за Вас не доучилась в гимназии. А между прочим, в отличие от Модеста, у неё были большие планы на жизнь. Она была очень любознательной и творческой! А Вы всё испортили! У неё теперь нет ни образования, ни деятельности, ни перспектив! Так и останется никем, ничего в жизни не увидит, будет носы детям подтирать и пирожки печь! Незавидная судьба! При её-то талантах, характере и внешности! – Я считаю, что наша с Лерой история любви и наши замечательные дети стоили нескольких незначительных пробелов в её образовании и парочки ненаписанных книг; которые, я уверен, она ещё напишет, – ответил Измайлов. Ему очень хотелось уйти отсюда вон, напоследок высказав всё, что он думал об этом престарелом деспоте; причём, в самой грубой форме. Даже ноги дрожали в предвкушении побега от очередных обвинений. Но вряд ли могло стать хуже, чем сейчас, да и куда он побежит в чужом доме? Ещё заблудится в этих катакомбах. Поэтому он остался. Константин Борисович снова пронзительно посмотрел на спорщика. Сергей для себя отметил, что уже не тушевался под этим взглядом. Да, тяжело, но ему не привыкать. Дмитрий Сергеевич в первый год их совместной службы тоже смотрел на своего будущего друга из-под сдвинутых бровей, так, что у Серёжи, тогда ещё несмышлёного юноши, возникало ощущение, что его кожи касались языки пламени, а за спиной открывалась дверь в ад. – А Вы ещё хитрее и опаснее, чем я думал. И вовсе не простофиля. Вы умнее многих дворян. Так ловко уходите от прямых ответов на мои вопросы, так убедительно играете роль влюблённого мятежника! А может, дело даже не в безделье, а в чём-то глубже? Может, Вы ищите чем поживиться? Что, на московскую усадьбу глаз положили? – Чего? – окончательно оторопел Сергей. – Константин Борисович, простите за выражение, но Вы с головой в союзе состоите? Откуда Вы всё это берёте? – А я-то думал, почему Вы не говорите, куда собираетесь забрать Калерию! А Вы её никуда не собираетесь забирать! Вы хотите въехать на её территорию! Ох и продуманный молодой человек! Вот только знайте, что я этого не допущу. Эта усадьба изначально принадлежала мне! – Нам с Калерией ничего не нужно! Мы ни на что не претендуем! Просто оставьте нас в покое! – Калерия у меня третий год свои полотенца и ночные сорочки забрать не может! Вон, в шкафу лежат. Модест говорил, что она про них спрашивала, хотел отвезти, но я запретил. Не на её деньги куплено! Если такая гордая и независимая, пусть будет гордой и независимой до конца! Куда вам при таких раскладах дом в три этажа! «Никому не нужен, ужасы пережил»! Придумали, что ли, это? Чтобы меня разжалобить? – Константин Борисович, что Вы несёте? Постеснялись бы выставлять себя в столь ужасном свете! Справились с семнадцатилетней девчушкой, забрали у неё полотенца и сорочки, – вот повод для гордости! – А чего Вы меня учите? Чего мне стесняться? Я в своём доме! Что хочу, то и говорю! Ну ничего… Я вам всем устрою! Измайлов глубоко вздохнул. Почему-то теперь ему стало заметно беспокойнее. *** – Это перешло все границы! Чёрт знает какой бирюк влез в мою семью, угробил мужа моей старшей внучки, а теперь пошёл ещё дальше и принялся за младшую внучку! Притащился на мою территорию, в то время, как у самого – ни кола, ни двора, и ещё что-то требовать собирается! «Вы разлучаете детей с отцом», «Ваши люди силой забрали мужа у плачущей жены!» – на жалость давит, подлец! И эта дурочка тоже хороша. Столько лет прошло, а так и не поняла, что за человек перед ней! Никакой проницательности! Хоть плюй в глаза – всё божья роса! Сергей для неё хороший, а родной дедушка плохой! Как тебе это нравится? – Не знаю, Константин Борисович. Тут с какой стороны посмотреть… У каждого своя правда, – дал ответ господину Иван. – Лично мне Сергей не показался злодеем. У него глаза добрые, – но, заметив, как изменился в лице его собеседник, немолодой мужчина быстро оправдался: – Но, возможно, это только на первый взгляд. Вам лучше знать, Вы мудрее. Константин скорчил сердитую гримасу. Нет, Иван и рядом не стоял с Кириллом. С Никольским было очень интересно общаться, он на всё имел свою точку зрения, смешно шутил и давал дельные советы. А остальные оболтусы либо на всё отмалчивались, либо со всем соглашались. Особенно в последнее время, после того, как хозяин дома стал злее и требовательнее. Впрочем, сейчас Константину Борисовичу хотелось именно выговориться, а не вести оживлённую дискуссию, поэтому безропотность Ивана была ему на руку. – Что это такое? Сначала увёз Калерию на море, соблазнил, обесчестил – хотя я просил, чтобы они вели себя прилично, – наградил двойней и пропал на три года! А потом появился из ниоткуда, как чёрт из табакерки! Поженились тишком-ладком, ни разрешения, ничего… Где подобное видано? Да в моё время их бы и не поженил никто! Тогда слово отца или дедушки было законом! А сейчас всё наперекосяк! Если бы он был нормальным, порядочным человеком, то как положено попросил бы у меня руки Калерии. И не трогал бы её до свадьбы! А то ишь, засвербело ему! Иван засмеялся в кулак. Да уж, Константин Борисович иногда выдавал те ещё перлы. – Я его отчитывал, а он и ответить ничего не смог. Стоял и хлопал глазами, как нашкодивший мальчишка, – Константин точно знал, что никто из прислуги не слышал его последнего разговора с Измайловым, вот и решил воспользоваться этим и приврать. – Потому что понимал, что правда на моей стороне. Провёл несколько дней в московских хоромах, видимо, остался очень доволен. Теперь спит и видит, как бы туда окончательно въехать и обжиться. – Вы же говорили, что он, наоборот, хочет забрать Калерию из Москвы, – напомнил Иван. – Ваня, я в его голову залезть не могу. Что у него на уме – одному богу известно. Но точно ничего хорошего. Он имеет такое огромное влияние на Калерию, что ему под силу убедить её сделать что угодно; хоть продать усадьбу и всё имущество оттуда. – Не знаю, – пожал плечами прислужник, мысленно молясь, чтобы этот разговор поскорее закончился. – Как она её продаст без Вашего ведома? – Догадываюсь, что ты сейчас обо мне думаешь: совсем, мол, старик спятил, за метры свои трясётся, во всех врагов видит. Вот только по жизни всегда получалось так, что я оказывался прав, а те, кто надо мной смеялись, оставались в дураках! И за что мне такое наказание? Сына похоронил, теперь с его детьми мучаюсь! – Константин Борисович, простите, но у меня на сегодня запланировано много работы. В этот момент старшему Оболенскому очень захотелось крикнуть, что невежливо вот так обрывать разговор, но горло будто шипами насквозь пронзило. Действительно, кому какое дело до его проблем? Только Кирилл его и слушал. А остальные лишь о себе переживали. – Сколько Владу повторял: «Береги себя, следи за здоровьем, не пей в два горла! У тебя трое детей, не станет тебя, кто ими будет заниматься?» А он, видимо, заранее знал, кто! Правильно, зачем ему думать о судьбах дочерей и сына, если у них дедушка останется? Дедушка сильный, всех на горбу вытянет! Хотя я сам виноват. Нужно было сразу Владу сказать, что я с его балбесами возиться не буду. Наклепал – будь добр, сам расхлёбывай. Господи, трое внуков, все такие красивые – как картинки, но ни из одного ничего дельного не вышло! Ладно, с Изабеллой мне всё давно было понятно, да и с Модестом – тоже; весь в папеньку, никогда не хотел ни учиться, ни работать, хотел только вкусно есть, сладко спать и много развлекаться. Но на Калерию я надеялся до последнего! Верил, что она вырастет человеком и оправдает вложенные в неё средства. Зря! Все мои упования – коту под хвост! Образование ей не нужно, родственники не нужны, дом не нужен, зато Серёжа нужен до зарезу! С детства она его любила! Постеснялась бы такое говорить! Да в детстве слово «люблю» должно быть применительно только к игрушкам и животным, но никак не к мужчине почти на двадцать лет старше! Вот откуда у неё это в голове взялось? Изабелла, что ли, всякой ерунды наговорила? – Да, Вы правы, – неуверенно поддержал господина Иван. Он сам видел трагедию во всём, что произошло в семье Оболенских, и считал детей Дарьи и Владислава глубоко несчастными людьми. Ему было непонятно, что Константин Борисович хотел от этих сироток. Какие у них были предпосылки к тому, чтобы хватать звёзды с неба? Откуда у них должны были взяться силы на выдающиеся достижения, если они ранее только и делали, что всех хоронили и искали место, где приклонить головы? Им всегда недоставало любви, душевных разговоров и добрых советов. И Калерия бросилась в объятия взрослого мужчины вовсе не из-за мифической распущенности, в которой её то и дело завуалировано обвинял дедушка. Она просто захотела тепла и внимания. – За мой счёт жила и меня же в итоге предала! – Константин Борисович становился злее с каждой секундой. Обстановка накалилась так сильно, что Ивану стало физически плохо от нахождения в этой комнате. – Оказалась самой неблагодарной из всех внуков! Говорят же: не делай добра – не получишь зла! Ну ничего… Захотела взрослой жизни и взрослых проблем? Я ей их устрою. Через несколько дней со слезами на глазах вернётся в семью и попросит прощения. И будет наука на будущее, что нечего брать на себя слишком много и крутить романы со всякими проходимцами! – Константин Борисович, Вы сейчас на взводе. Как бы потом не пожалели, – как ни странно, но из всего монолога господина Ивана больше всего напугало это угрожающее «ну ничего…». – А как же Сергей? Что Вы планируете с ним делать? – А Сергей поедет туда, где нужны рабочие руки. И, поверь, это самое мягкое наказание, которое я мог для него придумать. В другой семье ему бы за столь серьёзную провинность голову снесли. А что? Не всё же ему с молоденькими красавицами якшаться и на чужой территории околачиваться. Пришло время направить свои силы в нужное русло и принести пользу обществу. *** Сергей вышел из ванной и сразу направился в «свою» комнату. Он уже немного привык к помпезному интерьеру усадьбы и научился ориентироваться здесь. В его временном пристанище было прохладно, воздух казался каким-то спёртым, стены – отсыревшими, а плотные шторы на окнах совсем не пропускали дневной свет. Он был здесь совершенно чужим, не ко времени и не к месту. Инородное тело. Нежелательное. Мешающее. Лишнее. И как Константин Борисович и его подопечные живут в таких условиях? Почему их не выворачивает наизнанку от всей этой мишуры? Какой в ней толк? Сергей сложил руки на груди и уставился в стену. Его лицо горело как от сильной температуры, горло саднило, и он знал, что виной этому была отнюдь не простуда, а недавний уничижительный диалог со старшим Оболенским. Эх, сейчас бы взять и окунуться в ледяную воду! А потом ещё и ещё раз, до тех пор, пока не полегчает. Из всего сказанного Константином Борисовичем, из всех оскорблений, негодований и указаний, где ему, Сергею, сейчас место, самыми невыносимыми были две фразы: «Вы угробили Дмитрия» и «Вы испортили жизнь моей внучке». А ведь если посмотреть на ситуацию трезвым взором, отбросив его беспримерное уважение и несокрушимую преданность Дмитрию Сергеевичу, и безотчётную, чрезмерную любовь к Калерии, всё так и было. Зря он поехал за Ильиным в столицу. И к повзрослевшей Калерии зря заявился. Никому он этим не сделал лучше, ничего не добился. Всё сломал, всех подставил. Теперь Дмитрия Сергеевича нет, а Калерии очень плохо и больно. Неудивительно, что Константин Борисович хотел свести счёты с тем, кто внёс разлад во всю его семью. Жизнь Сергея рухнула в бездну, он уже мало что соображал. Он пробовал себя успокоить, даже что-то напевал и нашёптывал, но от каждого слова становилось ещё больнее, и мужчина не удивился бы, даже если бы из его горла хлынула кровь. Почти ползком перебираясь в самый маленький и тёмный угол комнаты, Измайлов подумал, что он сейчас похож на своего ныне покойного пса в последние дни его жизни. Филя был рядом со своим непутёвым хозяином больше девяти лет. Сначала то и дело следовал за ним на службу, потом преданно ждал его из клиники нервных расстройств, и в конце концов переехал вслед за ним на маяк. За годы, конечно, состарился, заболел, ослаб. То, что Филе совсем плохо, Сергей понял, когда тот начал его избегать. Раньше пёс всегда подбегал на его голос, спал рядом и ходил за ним по пятам, а в последнюю неделю на «Филя, иди ко мне, мой хороший» только жалобно заскулил и, еле волоча лапы, полез под письменный стол – туда, где ему были отведены подушка и миска. Сергей догадался, что Филя чувствовал своё бессилие, не хотел, чтобы его видели в таком состоянии, вот и стремился уйти в укрытие. Гордый. Умный. Но нерадивый хозяин всё равно вторгся в его личное пространство и просидел с ним в обнимку вплоть до вечера. На следующий день Филя умер. Сергей сам отнёс его туда, где они гуляли по утрам, сам похоронил, сам пометил могилу самодельным крестом и букетом пожухлых трав… А сейчас вот сам стремился спрятаться подальше. Не желал выставлять напоказ свою немочь. – Я хочу отделаться от этого, – прошептал Сергей. В горле продолжало саднить, поэтому через полминуты он всё-таки поднялся на ноги; так резко, что его тут же качнуло назад. Чёрт, плохо, что устоял. Упасть бы да разбить глупую голову. Решить все проблемы разом: не видеть, не слышать, не думать, не мучиться. Нет, ТАК пронзительно больно и страшно ему не было очень давно. Даже пробудившись декабрьским утром в доме Глеба от грохота упавшей с кресла на пол женской головы, он чувствовал себя спокойнее. Вспомнив этот эпизод, Измайлов заливисто рассмеялся. Подрагивающая рука взяла стакан с водой, но тот сразу выскользнул и огласил комнату неестественно громким дребезгом. Следующим звуком стал вырвавшийся из груди плач. Да что ж такое… Снова нервный срыв! Везло как утопленнику. Зажав себе рот ладонью, Сергей скрючился над журнальным столиком. Но даже в такой момент он не смог полностью отстраниться от себя и забыть, что в комнату мог кто-нибудь зайти. – «Заткнись, заткнись, заткнись, прекрати, возьми себя в руки», – закрутилось в его голове, пока боль растекалась от макушки к вискам. Константин Борисович был прав. Ну какой, к чёртовой матери, из него муж?! Днище паршивое! Дмитрий Сергеевич даже после смерти жены не плакал, а он… Тьфу, думать тошно! Выплакав двухмесячный запас слёз, Измайлов пошёл к дивану. Мгновенная усталость и обречённость разом отравили его тело и душу. Ему следовало бы воспользоваться отсутствием чужих глаз и ушей поблизости, разработать план побега, проверить на прочность окна и двери, но у него не осталось сил абсолютно ни на что. Какая же всюду гадость! Бедолагу воротило даже не от своего положения в этом доме, а от своего присутствия на планете, от того, что он не сдох сразу после рождения. Но неужели он в самом деле так ужасен? Неужели хуже всех, кого Константин Борисович подбирал в мужья своей младшей внучке? По утверждению самой Калерии, он подарил ей самые радостные дни в её жизни. Почему это ничего не значило для её дедушки? В конце концов, он продолжил великий, сука, род Оболенских! Сделал двух здоровых детей! Это тоже пустяк? Сергей приложил к лицу полотенце Калерии. Нет, оно уже не пахло её волосам. Да что там… И никогда не пахло. Просто у него рассудок помутился. Ах, Лера, Лера, до чего она была хороша там, у моря. Её голубое платье, волны и восход, как будто художник нарисовал свою лучшую картину. Всё такое изящное, гармоничное… И как трогательно она дула губы в ответ на его «у воды вечером прохладно, надень пальто, я не хочу, чтобы ты заболела». Всё это появилось в его жизни так внезапно и так внезапно исчезло, словно было колдовством, которому пришло время развеяться. Судьба всё решила за него, всё расставила по своим местам. Лера – это счастье. Маленькое, тонконогое, звонкое счастье. А всё, что не связано с ней, – обыденность. Это два абсолютно разных понятия, которые нельзя путать. Счастье не может длиться вечно и даже долго, не может заменить обыденность, иначе оно не было бы счастьем. Ему под силу появляться лишь время от времени, а то и однажды, но оставить приятные воспоминания на всю жизнь. У счастья свои правила, у обыденности – свои. И если Сергею когда-нибудь скажут: «Всё наладится, ты обязательно будешь счастлив!», он ответит: «Спасибо. Но я уже был счастлив. То время прошло». Измайлов не заметил, как задремал. Из забытья его вывели шаги; да такие тяжёлые, словно в комнату нагрянула рота военных. Сергей резко распахнул глаза. Нехороший холод забрался под ткань свитера и пополз по ногам. Нет, никакая не рота. Всего лишь два человека. – Вставайте, – велел один из незнакомцев. – У Константина Борисовича есть к Вам разговор. *** – Просыпайся, Модест! Просыпайся! – вот уже полчаса Калерия пыталась растормошить спящего мертвецким сном брата. В комнате стоял густой запах табака и перегара. Видимо, вчера родственничек неплохо погулял. – Да что б тебя жабы покусали! – девушка в очередной раз ткнула кулачком в костлявое плечо. – Подлец! Так издеваться! Так кровь из меня пить! Слёзы катились по её щекам осенним ливнем, каждое слово обжигало гортань и язык, словно чистейший спирт. Как всё это мерзопакостно, господи… Откровенно говоря, Калерии не нужен был именно Модест, ей нужен был хоть кто-то. Она отчаянно хотела выговориться, но Алёна дала понять, что устала от мытарств золовки и, взяв дочь, ушла на прогулку, Влад сегодня ночевал у приятелей и ещё не вернулся, а Вика и Витя… Ну не истерить же при детях! – Ох, твою мать, – наконец-то донеслось от разлепившего глаза брата. – Модест, ты проснулся! – несказанно обрадовалась Калерия и протянула вперёд руки для объятий, но родственник протестующе замотал головой. Сев на кровати, Модест осоловело посмотрел на царящий вокруг беспорядок. Пустые бутылки, полная пепельница, разбросанная одежда… Надо бы прибраться. – Подай воды, пожалуйста, – попросил он, виновато взглянув на заплаканную сестру. Та быстро упорхнула на кухню и так же быстро вернулась обратно с полным графином спасительной прохладной жидкости. Утолив жажду, Модест почувствовал себя немного лучше. Хотя в дрожь в руках, туман перед глазами, учащённое сердцебиение и головная боль ещё никуда не делись. – Что мы будем делать? Серёжа так и не вернулся, – пролепетала Калерия, для приличия выдержав паузу в несколько секунд. Она понимала, что вела себя некрасиво, что всем осточертели её жалобы, и что брату сейчас хотелось умыться и поесть, а не решать её проблемы , но отмалчиваться и делать вид, что ничего из ряда вон не произошло, было непереносимо. – Опять завела свою шарманку, – пробурчал Модест. Он выглядел очень болезненно, на его лице не было ни кровинки, а глаза казались неестественно большими и покрасневшими. Он много курил и давненько страдал от бессонницы. – Могу я хотя бы ранним утром посидеть в тишине и не слышать «Серёжа то, Серёжа это?» Что ты заладила? Другого имени, что ли, нет? Если Модест пытался острить, значит, всё было не так плохо. Но Леру это мало успокаивало. Она ощущала себя крохотной каморкой, в которой заперт Аваддон; он рвал и метал, мечтал вырваться на свободу и разрушить помещение до основания. Девушка не знала, как помочь себе и мужу, но при этом не обидеть родственников. Усталость, злость, раздражение и обречённость поочередно заключали её в свои объятия, решая, кто побудет с ней подольше. – Я решила лично поговорить с дедушкой обо всём, – заявила Калерия. Она скучала, засыхала, увядала без мужа, как цветок в горшке на подоконнике. На душе было не просто тяжело, а… Да и слова-то такого ещё не придумали! У неё забрали не просто спутника жизни, её лишили всего. Ей даже казалось, что её уже почти не существовало, что она вот-вот превратится в пустоту, сгорит, как бесполезная бумажка, полностью истончится и развеется пеплом над домами московских задворок. – Понятно, – выдал Модест и щёлкнул костяшками пальцев. – Что? Это всё, что ты мне можешь ответить? – Калерия, что ты как маленькая? Ты забыла, с кем имеешь дело? Забыла, в каком мире живёшь? Ну приедешь ты… – Ты не поедешь? Отпустишь меня одну? – Хорошо, мы приедем. Дальше что? С чего ты взяла, что дедушка захочет с тобой разговаривать? Что тебя вообще к нему пустят? – У него мой муж! И он не имеет права… Модест засмеялся и потянулся к папиросам. Его умиляли наивность и детская непосредственность сестры. Эх, Сергей, Сергей, взял бы лучше над этой пичужкой опеку, как над бедной сироткой. Ну вот куда ей замуж? – Калерия, я не могу это слушать. Как дедушка помешался на деньгах и власти, так  и ты помешалась на воплях: «Он мой муж! Я законная жена! Мы венчаны! Мы любим друг друга! У нас двое детей!» Как будто это делает вас особенными и неприкосновенными! Эка невидаль! У меня тоже жена и двое детей. И что? Ты помнишь, чтобы это давало мне какие-то привилегии? Семья – это не диковинка, а то, что есть почти у каждого человека. Модест закурил, и окутавший его дым придал образу ещё более нездоровый вид. Калерия села на кровать. Плакать больше не хотелось, но по сердцу словно полоснули ржавым ножом. Она была очень вымотана. Не осталось ощущения связи с собственной жизнью. Нужно было куда-то ехать, бежать, разговаривать, словом, что-то делать, но какой в этом толк, если всё, что она делала ранее, уходило дымом к небу? Её очень хотелось поскорее всё закончить, уйти из этого мира и наконец-то отдохнуть. – Послушай меня, пожалуйста, – попросил Модест. – Только внимательно и без истерик. Договорились? – Калерия кивнула, и он развил мысль: – Наш дедушка – мужчина, мягко говоря, непростой. Ты знаешь, что я сам с ним неоднократно ссорился. Но в данном случае лучшее, что мы можем сделать, – это потерпеть и не усугублять своё и так незавидное положение. – Ты дурак? Ты понимаешь, что от меня требуешь? Почему я должна терпеть? И до каких пор? – Калерия, из-за твоего «крайне удачного» замужества в нашей семье и так ведутся боевые действия. Все разругались, всем страшно и плохо. Я вообще не знаю, как спасаться. Опять пить начал, может, само всё как-нибудь решится…. – То есть, я ещё и в твоём запое виновата?! – крикнула девушка, не поверив собственным ушам. Кругом она провинилась! Кругом! Может, и Храм Артемиды Эфесской из-за неё сгорел?! – Не умножай наши проблемы. Не строй из себя неустрашимую воительницу. Ты ещё дитё, и не представляешь, куда хочешь засунуть свой нос. Тебе ни за что не выиграть эту битву характеров и не отстоять свою позицию. У нас тут не детская книга, где добро побеждает зло, а реальная жизнь. Дедушка сильный, у него много возможностей и людей. А ты одна. Он тебя в два счёта сломает. Калерия прожгла Модеста самым ядовитым взглядом, на который была способна. Но он был прав. Снова. Ей воевать с дедушкой – всё равно что идти с ивовым прутиком против кинжала. Константин Оболенский слишком хорошо владел искусством контроля над окружающими. Умел годами изображать милого, безобидного дедулечку, чтобы подстроить определённого человека под себя, а в подобных ситуациях затем показывал своё истинное лицо. – Хорошенько подумав, его можно понять, – продолжил оратор. – Конечно, увозить Сергея в своё поместье, держать там против его воли и доводить собственную внучку до истерик – явный перебор. Но ты действительно подставила дедушку, а заодно и всех остальных родственников. Тебе был дан такой прекрасный старт в жизнь, ты могла бы многого добиться, выучиться. А тебе ничего не нужно, лишь бы с Серёжей кувыркаться. – Боже, что с тобой стало! – глухо выдохнула опустошённая до дна Лера. – Ты ведь раньше всегда был на моей стороне. А теперь решил свести меня с ума своими пустыми речами? Так трясёшься над деньгами дедушки, что готов предать собственную сестру? – Почему сразу «предать»?! – воскликнул собеседник. Его трясло, мутило и воротило от всего одновременно. – Что за театральное представление ты здесь устроила?! Я не оправдываю дедушку, он перегнул палку, но и ты поступила опрометчиво! Мудрая девушка никогда не откажется от всей своей родни в угоду одному человеку. Потому что родня – это защита и запасной вариант, куда всегда можно уйти, если с мужчиной не сложится, где примут и успокоят. – Примут и успокоят? Ты точно о нашей семье говоришь? Когда такое было? Ладно, допустим, я не буду воевать. Но, скажи, пожалуйста, какому богу мне помолиться, чтобы дедушка оставил нас с Серёжей в покое? Чтобы я смогла хоть ненадолго почувствовать умиротворение? Если семья – не диковинка, почему путь к ней так тернист? В воздухе разлилась боль. Вдохнёшь – сразу захлебнёшься кровью. Вся жизнь, вся бесполезная, изорванная, никчёмная жизнь… Одни потери и сложности ради сложностей. В чём смысл продолжать это извращённый абсурд под названием «тяжёлая судьба»? А нет смысла. – Нужно умереть, – промолвила Калерия. – Чего? – Модест почувствовал себя так, словно его ударили в грудь ботинком. – Неудачная шутка. – Я не шучу. Если впереди не видится ничего, кроме слёз и лишений, нужно всё закончить. Достойно выйти из этого замкнутого круга, – девушка и сама не ожидала, что с таким спокойствием сможет говорить о своей грядущей кончине. Если у Модеста мысли о самоубийстве непременно сопровождались слезами и внутренней войной с самим собой, то Калерия трезво оценила ситуацию и поняла, что всё, что будет ожидать её в дальнейшем, – это тоска, позор, безденежье, а, возможно, и скитания. Мужа у неё забрали, нормального житья в родовой усадьбе не дали, мечты зарабатывать творчеством полетели в тартарары, никакой поддержки не осталось. Детей жалко, но они ещё мало что понимали, да и лучше никакой матери, чем такая. Лера знала, что дедушка, даже при всех своих отрицательных качествах, не бросит малышей хотя бы до сознательного возраста, но даже если им будет грозить воспитательный дом – там у них хотя бы будут еда и крыша над головой. А вот рядом с ней – далеко не факт. Модест сможет отвлечься от потери на собственных детей, хотя на его месте она бы тоже здесь не оставалась. Мало он слёз пролил? Мало близких похоронил? Сколько можно-то? Как написала в своей предсмертной записке Белочка: «Вот так коптить небо – это оскорбление самой себя и памяти родителей». – Думаешь, прямо нужно? Никакого другого варианта нет? – А ты сам этот вариант видишь? – Я пробовал однажды, – Модест стал мять покрывало. Ему было необходимо чем-то занять руки. – Не получилось… Мне об этом даже говорить страшно, а уж воплощать в жизнь…. Но я тоже от всего устал. Наверное, нужно ещё раз попробовать. – «Пробовать» – не нужно, – возразила Лера. С каждой секундой в её голосе становилось всё больше холода. – В природе вряд ли найдётся что-то более жалкое и потешное, чем выживший самоубийца. И как унизительно, наверное, потом лежать на больничной койке и отвечать на идиотские вопросы! Поэтому нужно либо сразу довести дело до конца, либо выбросить эту затею из головы. – Хорошо, – согласился Модест и почувствовал облегчение. Не так давно он, как и Белла, стал считать, что каждый человек имеет право на самоубийство, и что не нужно спасать тех, кто этого не хочет. – Значит, умрём. *** – «Я не поеду. Никуда не поеду. Пусть меня убьют тут, и делу конец». Сергей сидел на полу в коридоре, обняв себя за плечи. Его снова лихорадило. Десять минут назад он узнал о намерениях Константина Борисовича выслать его куда подальше, чтобы он «прекратил валять дурака и начал приносить пользу обществу». Можно подумать, он за всю жизнь мало пользы принёс! Недостаточно работал? Недостаточно помогал людям? Измайлов не страшился тяжёлого физического труда и дальних поездок. Если бы у него, как раньше, не было жены и детей, он бы не видел в данной ситуации ничего страшного. Но уже во второй раз переживать разлуку с девушкой, которая стала для него всем, было слишком больно. Снова скучать, видеть её во снах, каждый день сдерживать рыдания, получать жалостливые взгляды, ждать чёртовых писем… Просыпаться одному на пустой кровати, накрывать стол на одну персону. Снова быть ненужным. Сергей готов был выдержать что угодно, но не это. На кончике языка появилась отвратная горечь, смешанная с чем-то приторно-сладким – ни дать ни взять малиновое варенье с добавлением чеснока. – «Тебе следует привыкнуть к этому вкусу, – пропел чей-то голос в голове. – Он останется с тобой на всю жизнь, если ничего не изменится». Не в силах больше сидеть на месте, Измайлов поднялся и вновь направился в комнату Константина Борисовича. Но был остановлен подошедшим прислужником, имени которого не запомнил. Темноволосый молодой человек лет двадцати пяти взглянул на него исподлобья, как на закоренелого врага, и заговорил вязким, пробивающимся в сознание болотной тиной, голосом: – Сергей, не ройте себе могилу. – Что Вы имеете в виду? – уточнил Измайлов, став похожим на готового к схватке зверя. Его сознание было изувечено страхом, и единственная логическая цепочка, которая всё ещё была способна сложиться в тяжелой, чугунной голове, это: «кто-то из жителей усадьбы рядом = опасность = нужно защищаться». – Константин Борисович по Вашей вине и так зол как дьявол. Мы давно не видели его в таком состоянии. Не продолжайте его провоцировать, не усугубляйте свои, а заодно и наши проблемы. Пока здесь ещё остались те, кто жалеет и поддерживает Вас. Но если Вы и дальше будете так себя вести, абсолютно все перейдут на сторону Константина Борисовича. – Вы меня обвиняете? – чтобы продолжить разговор, Сергей напряг голосовые связки до предела. – Вы хоть знаете, что Константин Борисович собирается со мной сделать? А я должен заткнуться и безропотно ждать, когда меня вышлют в какую-то глушь? – Ничего страшного. Уж лучше в глушь, чем на тот свет. Нечего было спать с внучкой знатного господина, – прислужник источал жесть и ненависть каждым словом. От его победного взгляда душа Измайлова снова рухнула вниз; ему очень захотелось плюнуть в лицо молоденькому наглецу, но он пока ещё не опустился до столь откровенного скотства. – Кроме того, у Константина Борисовича слабое сердце. И если из-за вашей вражды ему станет плохо, в этом будете виновны только Вы и никто больше. Постыдились бы вести войну с пожилым человеком! Который, между прочим, вырастил и выкормил девушку, которую Вы затем опозорили! Для Вас, погляжу, вообще ничего святого нет! Сергей отвернулся, не желая больше ни секунды слушать эти гнусности. Он был один против толпы, а это очень тяжело. Под непрекращающимся давлением он сам начал думать, что его прошлые поступки по отношению к Калерии были неправильными. – Я никого не позорил. И Калерию вырастили Изабелла и Дмитрий Сергеевич, а не дедушка. Никаких войн я не веду. У меня одно желание – закончить эту трагикомедию и вернуться к жене. – Слишком много драмы, – с усмешкой приподнял брови оппонент. – Пора смириться , что у вас с Калерией ничего не сложилось. Что за страдания? Можно подумать, Вы первый, с кем подобное приключилось. Переживёте. *** В комнате хозяина имения снова было накурено так, что не продохнуть. Табачный дым смешался с запахом дорогого вина и каких-то медикаментов. Сергей плотно закрыл за собой двери и подошёл прямо к письменному столу, за которым сидел его враг. – Что Вы здесь делаете? – мигом побагровел Константин. – Я Вас не приглашал! Немедленно выйдите, или я позову своих людей! Измайлов понимал, что со стороны он похож на бьющуюся об лёд рыбу, что воевать с Константином Борисовичем бесполезно, и что другой мужчина на его месте, наверное, бросился бы в ноги «знатнейшему и богатейшему столичному господину», во всём раскаялся и помолился о прощении, но уж точно не врывался бы в чужие покои с криками и обвинениями, и не строил из себя невесть кого… Но не в его характере было посыпать голову пеплом и унижаться. Как и становиться бараном, послушно идущим на заклание. Он учился жизни у человека, девизом которого была фраза: «Я даже с кладбища буду бороться, не успокоюсь!» Его лишили счастья и любви, но не голоса. И пока по венам бежит кровь, а слова выбиваются из губ, он не заткнётся. – Константин Борисович, Вы поступаете неправильно, отвратительно, – заговорил Сергей. – Ладно, Вам безразлична моя судьба, но подумайте о своей внучке и правнуках! Если меня не будет рядом, кто станет о них заботиться? Вы загубите четверых людей, двое из которых – совсем крохи. И ради чего? Ради желания доказать всем вокруг, насколько Вы влиятельны? – Знаете, в чём Ваша основная проблема, дражайший? – нахмурил седые брови старший Оболенский. – Вы слишком гордый. Вот Вы уже несколько дней находитесь на моей территории, но всё, что я от Вас слышу, – это укоры и требования. К Вам не подступиться, не пробиться! Вы как колючий ёж: свернулись клубком и фыркаете на каждого подошедшего. – Может, это оттого, что меня держат здесь против моей воли и который день унижают и ломают? – В какой-то степени я Вас понимаю… Вот. Как всегда. Константин Борисович снова корчил из себя святую невинность. Благородного старца, на которого необоснованно набросились и хотели «добить». – Но если бы Вы вправду переживали о судьбах жены и детей, Вы бы вели себя совершенно по-другому, – продолжил «старец», неловко расставляя паузы. – Вы бы как минимум рухнули передо мной на колени и попросили бы прощения за всё содеянное. Гордым, дражайший, уместно быть лишь в том случае, если что-то из себя представляешь. Гордец, не имеющий никаких связей и авторитета, – всегда очень жалкое и потешное зрелище. – Попросил бы, – кивнул Сергей, ни на толику не сомневаясь в своих словах. – Если бы чувствовал себя виноватым. Но я не совершил ничего аморального или противозаконного. Я не злодей, не проходимец, не насильник, не вор и не лжец. Я просто пришёлся не ко двору и имел неосторожность задеть Ваше самолюбие. – Я долго думал, кого вы с Калерией мне напоминаете, – полуулыбнулся Константин, и от некстати накативших воспоминаний у него задрожали губы. – И вот снизошло озарение. Моего сына и невестку, конечно же! Они тоже были не в меру надутыми и неподкупными, но очень слабыми. Поэтому и закончили так печально. Вот как получилось: Калерия толком не знала своего отца, но мужа всё равно выбрала, похожего на него. Голубые глаза Сергея распахнулись в удивлении. К своему большому сожалению, он не застал в живых родителей Леры. Но слышал от Беллы и Модеста, что они были красивыми, умными и талантливыми. И, самое главное, что они очень любили друг друга. – Вы сделали мне неожиданный и очень приятный комплимент, спасибо. – Что? Я не совсем это имел в виду. Что Вы дурака валяете? Всё, идите отсюда. – Куда? – не сдержав смех, уточнил Сергей. Константин Борисович внезапно показался ему забавным и по-своему здравомыслящим. Может, их противостояние не столь критично? – Куда хотите, туда и идите, – махнул рукой оппонент; что-то среднее между «замолчи» и «оставь меня в покое, балбес». Но Измайлов не собирался уходить. Только не сейчас, когда на горизонте наконец-то замаячила перспектива поговорить с главой семьи Оболенских в дружественной манере, без взаимных замечаний и криков. Он окажется полным идиотом, если упустит такой шанс. – Вы часто поглядываете себе за правое плечо, – сказал молодой мужчина, придав голосу побольше мягкости. – По привычке, да? Надеетесь увидеть там Кирилла? Скучаете? Со стороны это выглядит очень трогательно. Его слова произвели эффект, прямо противоположный ожидаемому. Весь облик Константина Борисовича в тот же миг дал какую-то трещину, изменился: аристократические черты лица напряглись, кожа побледнела, взгляд направился в одну точку и застыл. – Это провокация, – проскрежетал Константин, и Сергею показалось, что он услышал лязганье чужих зубов. – Вы решили посмеяться над моим горем? – Вовсе нет. Наоборот, хочу сказать, что очень Вас понимаю. Ведь я пережил то же самое. – Не верю! – Константин Борисович занёс руку над столом. Измайлов зажмурился, ожидая грохота от удара кулаком, но его не последовало. – Ни единому слову не верю! Думаете, я не знаю, чего Вы добиваетесь? Да вы ждёте не дождётесь, когда я умру, а Вы въедете в усадьбу и начнёте распродавать оттуда всё, что было нажито мною и моими родственниками! – Да с чего Вы это взяли?! Я не претендую на Ваше имущество! – Ничего, подождёте ещё. Я до таких людей дойду… Ох… – Константин не договорил и вдруг резко схватился за сердце. – Что-то мне нехорошо. Измайлов вздрогнул. Его пробрало до самых костей. Нет, только не это! – Константин Борисович! – крикнул он и подбежал к недругу. – Сядьте. Давайте снизим нагрузку на сердце. Погодите, сейчас я открою вентиляции. И нужно снять сдавливающую одежду. У Вас есть таблетки? Стараясь не стонать от жгучей боли в груди, Константин Борисович наблюдал, как Сергей носился по комнате и оказывал ему первую помощь. Было видно, что этому человеку не впервой спасать кого-то; уж очень он был ловок и собран. – Если бы на Вашем месте был кто-то другой, я бы сказал, что это очень благородный поступок, – еле-еле проговорил Оболенский, пока боль перетекала в левую руку и под лопатку. – Но Вы… Зачем Вы мне помогаете? Вам бы радоваться… – Помогаю, потому что не могу иначе! – ответил Измайлов, расстегнув пуговицы на чужом пиджаке. Константин расслабился. Дышать стало легче. – Потому что не желаю Вам плохого! И никогда не желал! – Сергей посмотрел прямо в глаза неприятелю, скрывая под видимым простодушием самое главное – живейший интерес. Почему Константин думал иначе? Почему видел в нём корыстного злодея? Даже сейчас Сергей не хотел, чтобы этот престарелый деспот серьёзно заболел, или, наипаче, отдал богу душу! И не потому, что боялся, что в этом обвинят его, главного бунтовщика, а потому, что Константин Борисович – родной дедушка Калерии и Модеста. Прадедушка его собственных детей. Потому, что знал, что для и так настрадавшейся семьи Оболенских это станет огромной трагедией. Нет, он обязан его спасти! – Кто-нибудь! – выкрикнул Сергей, повернувшись к дверям. – Быстрее пошлите за доктором! Константину Борисовичу плохо! В коридоре сразу послышались беготня и возня. Измайлов внутренне содрогнулся, когда на пороге появился уже знакомый ему недружелюбно настроенный прислужник. – Что Вы с ним сделали?! – взревел темноволосый нахал, ударив кулаком о дверной косяк. – Ничего… – начал было Измайлов, но неожиданно для самого себя не на шутку разозлился: – Не будьте дураком, не тратьте время на пререкания! Константину Борисовичу нужна помощь! Приведите сюда доктора! Да, была проблема. Он здесь, а хозяину имения стало плохо с сердцем. Значит, он – главный подозреваемый. Наверное, уже вся усадьба была наслышана о том, какой он подонок, и как он спал и видел пышные похороны Константина Борисовича и своё дальнейшее счастливое житьё-бытьё в московской усадьбе. Но пока всё это – неважно. Главное – жизнь человека; пусть и такого сложного и неприятного, как Константин. *** Модест зашёл в комнату так неохотно, что можно было подумать, что его заставили сделать это при помощи грубой силы. Калерия сидела на кровати, закутавшись в два одеяла, чтобы унять озноб. Сегодня. Это случится сегодня. Какое облегчение! Как приятно, как сладко это слово «се-год-ня». Лера была готова повторять его хоть тысячу раз. – Ты всё ещё уверена, что это единственный вариант? – спросил Модест и снова щёлкнул костяшками сухих пальцев. – Если ты предложишь что-то другое, я тебя выслушаю. – Я согласен съездить к дедушке. Можно прямо на этой неделе. Хоть послезавтра! – Ну да. Снова «на неделе», «послезавтра», «завтра», «через месяц» – когда угодно, но не сейчас. Нет, Модест, я сдаюсь. Я выхожу из игры. Я сыта всей этой дрянью по горло. – Почему ты даже не пытаешься изменить что-то к лучшему? – Модест сбросил с себя оцепенение, придал голосу твёрдости и даже вскинул голову. – Почему абсолютно ни во что не веришь? – Я не всегда была такой. Но ты сам любишь повторять, что в жизни всё возможно, – ответила сестра. – Значит, в том числе, и полное невезение по всем фронтам. Я проклята судьбой. Лучше бы мама меня не рожала; тогда и она сейчас была бы жива, и папа, и Белочка. Модест всё-таки заплакал. Сорвался, влекомый непосильным грузом боли, копившейся внутри долгие месяцы, а то и годы. Калерия беспомощно наблюдала, как он закрывал лицо, и как безуспешно прятал от неё свои слёзы, и понимала одно – с ними всё кончено. Дедушка добился своего и сломал двух оставшихся в живых внуков. Устроил вокруг ад, вот они и выстояли. – Весь мир для меня – огромная свалка, – едва живыми губами прошептала Калерия. – Всем вокруг будет лучше, если я уйду. Серёжа – героический, смелый и высоконравственный мужчина. Он достоин куда более сильной духом и разумной жены. Нам не стоило заключать брак. Я во всём виновата. Я его подставила. Лера засунула руку под подушку и достала какой-то пузырёк. Модест сразу понял, что там таблетки. Он никогда прежде не видел, чтобы сестра хранила у себя что-то подобное, но нисколько не удивился. – Где ты это взяла? – Нашла в шкафу у Беллы. – Снотворное? Но ведь оно очень старое. Вдруг не получится? – Получится. Это стало очередной точкой невозврата. Слушая сухие слова сестры, наблюдая, как она высыпает таблетки на ладонь и чувствуя дыхание такой близкой смерти, Модест осознал, что пути назад нет. Это никакие не шутки. Они одни. Их жизни вот-вот закончатся, и им никто не поможет. – Хорошо, – он закусил губу до крови, борясь с новым приступом рыданий. – Тогда я первый. Я не хочу видеть, как ты умрёшь. Он старался полностью освободить голову от мыслей. Не вспоминать, как двадцать минут назад поцеловал в макушку спящую сладким сном жену, а потом пошёл к дочери, погладил её по волосам и поправил одеяло. Сын… Даже хорошо, что сегодняшней ночью его не было дома. Молодому отцу было бы слишком душераздирающе прощаться со своим золотым мальчиком. Так, хватит. Никакой лирики. Пора избавиться от этого балагана. Из груди Модеста вырвался судорожный вздох, когда он снова ощутил свою беспомощность перед обстоятельствами. Калерия, не колеблясь, передала ему таблетки. – Пей. Постарайся. Как в тумане Модест принял в потную от волнения ладонь злосчастный пузырёк, но в самый последний момент струсил. – Не могу! Не надо, Калерия! Что мы творим?! У нас семьи, дети… Нельзя так! – А я говорю, пей! – решимость Калерии уйти в могилу и забрать с собой любимого брата была слишком огромна. – Лучше закончить жизнь в этой комнате, чем в психиатрической больнице! Мне тоже очень жаль своих детей и мужа, но мне не оставили выбора! Умереть – это быстро и безболезненно. А жить дальше – страшно и мучительно. Модест забегал из угла в угол, как крыса, в клетку к которой забросили кошку. Он то плакал, то смеялся, то хотел разбежаться и размозжить голову об стену, то хватал себя руками за горло. Планы брата и сестры были нарушены звуком шагов в коридоре. Модест метнулся, спрятал пузырёк в карман штанов и, запнувшись в полумраке о ковёр, вылетел в коридор. Снаружи стоял хмурый, но прилично выглядящий и трезвый сынок. – Ты что тут делаешь? – вылупил на него глаза отец. – Ты же сегодня хотел ночевать у друзей? – Хотел, – буркнул Влад из-под упавшей на лоб чёлки. – Но нагрянули родители Игоря и всё испортили. Этот идиот, оказывается, не сказал им, что пригласил гостей. А ты чего такой напуганный? Будто призрака увидел! – Нет, всё в порядке, – постарался улыбнуться Модест. – Хорошо, что ты вернулся. Хватит по чужим домам шататься. Хоть с папой побудешь. – Да что на тебя нашло? Ты какой-то не такой. Соскучился? Мы же вчера полдня вдвоём провели. – Я всегда по тебе скучаю. Модест с силой зажмурился, вцепился в волосы и согнулся пополам, задышав тяжело и часто. Пляска сердца не прекращалась, страшные слова сестры не улетучивались из памяти. И никогда не улетучатся. Пальцы сына вцепились в его руку, знакомые глаза оказались совсем рядом. – Пап, тебе плохо? Ты заболел? Папуль, да что происходит?! – Сон плохой приснился, – натужно ответил отец. – Не волнуйся. Не хочешь выпить чаю с вареньем и баранками? *** Сергея разбудил скрип открывающейся двери. Он открыл глаза и увидел, что в проёме показалась голова одного из великого множества здешних прислужников. – Хватит прохлаждаться, – промолвил визитёр. – Пора на новый разговор. Твою мать, опять! Опять им необходим этот выматывающий, отвратительный разговор! – Было бы прекрасно, если бы я онемел, – съязвил Измайлов. Судя по царящему в комнате предрассветному сумраку, сейчас было не больше пяти утра. Чего же им, чертям, не спалось? – Не волнуйтесь, – уже более дружелюбно добавил прислужник. – Константин Борисович сегодня в добром расположении духа. – Ну уж нет! В моей жизни происходит столько всего, что мне впору только и делать, что волноваться! Не отнимайте у меня эту возможность! Вдвоём они пошли до покоев Оболенского. Сергей зашёл внутрь, парень остался стоять у дверей, отрезая узнику (по-другому не скажешь!) этого дома все пути назад. Измайлов ожидал увидеть в комнате тех самых верзил, которые силой привезли его сюда, но ошибся. За письменным столом, заваленным разными бумагами, с видом верховного инквизитора сидел Константин Борисович – один-одинёшенек. – Явились, – сказал хозяин столичных хором, бросив на Сергея вполне предрассветный, сонный взор. – Доброе утречко. – Как Вы себя чувствуете? – Намного лучше. Вашими молитвами! – Зря Вы на всё отшучиваетесь. – Ладно, если под шуток… Вы меня спасли, – лицо Константина Борисовича резко посерьёзнело. – Спасибо огромное. Хотя я всё ещё не понял, зачем Вам это было нужно. – А Вы этого никогда не поймёте, – Измайлов сел на диванчик рядом со столом. –  Вы сделаны из другого теста. Вы считаете, что помогать нужно лишь в том случае, если это выгодно. А я – нет. Вы бы сплясали на моих похоронах. А я никогда никому не желал смерти. Хотя нет, вру, – он говорил монотонным голосом. Злость ушла, оставив после себя лишь лёгкий шлейф обиды и жуткое желание наконец-то выспаться; заглушиться, обесточиться. – Желал тому, кто около месяца оттачивал на мне мастерство пыток. Но сейчас не об этом. Я не могу рассказывать такое пожилому человеку со слабым сердцем. – Вы плохо меня знаете, – здесь Константин Борисович на секунду замолчал, уловив какой-то нездоровый огонёк на дне каждого зрачка собеседника – видимо, тот что-то вспоминал. – Да, я не так бескорыстен, чист и благороден, как некоторые. Но иногда я могу быть очень щедрым. И считаю, что почти любая помощь и работа должны быть оплачены. – К чему Вы клоните? – Хотите новый костюм с золотыми пуговицами? Или, может, серебряный браслет? Ещё могу предложить любой сувенир и… – Константин Борисович, – откашлялся Сергей, не собираясь дальше случать перечень бесполезной для него мишуры. – Заметьте, не я сказал, что любая помощь должна быть оплачена. Но если уж Вы придерживаетесь такой позиции… У меня всего одно желание; и оно прекрасно Вам известно. Константин Борисович в ту же секунду упал лицом в стол, испустив нечленораздельный стон. Измайлов засмеялся, тактично прикрыв рот ладонью. Всё-таки врождённая смешливость, так часто не дававшая ему покоя в юности, нет-нет, да давала о себе знать даже сейчас, в зрелом возрасте, после уймы пережитых потрясений. Вчера он чуть не задохнулся от хохота, когда один из прислужников в потёмках разбил два стакана. Фу! Дурак дураком! Бедная Лера там, наверное, все глаза выплакала, а он! – Вы хорошо знали мужа Изабеллы, верно? – задал очень неожиданный вопрос Константин, наконец отлепив голову от стола и потерев слегка ушибленный лоб. – Да, – кивнул Сергей. «Муж Изабеллы». От двух слов у него заныло сердце и закрутило в животе. Но он почему-то почувствовал, что обязан сказать ещё что-то: – Я был единственным, кто находился с Дмитрием Сергеевичем в последние минуты его жизни, но предпочитаю не вспоминать об этом вслух. И дело даже не в том, что мне очень тяжело. Просто о его смерти и так говорят очень часто. Но очень редко – о том, каким прекраснейшим человеком он был при жизни. Я его видел как личность, а не как статую, коим его начали изображать другие. Он для меня – живой, мягкий, заботливый. И я его никогда не забуду. – Модест говорил, что он хорошо о Вас отзывался. – Дмитрий Сергеевич был довольно закрытым человеком. У него почти не было друзей, он не любил показывать свои чувства на людях. Но я знаю, что он очень мною дорожил. Я заменил ему сына, которого у него никогда не было. Сергей лишь один раз решился заговорить со своим наставником об отсутствии у того детей. Кажется, в тот день ему здорово развязали язык принятые на грудь несколько бокалов вина. Он сидел за столом, чинно сложив перед собой руки, и мысленно молился, чтобы старший товарищ не заподозрил неладное. Дмитрий Сергеевич разбирал бумаги, изредка бросая себе под нос что-то вроде: «что это за филькина грамота?», «как только у меня перестанет болеть голова, я им всем покажу» и «будь проклят тот день, когда я согласился работать с этими идиотами!» На последней фразе он столкнулся с недовольным взглядом Серёжи и пояснил: – Успокойся, я не тебя имею в виду. – Дмитрий Сергеевич, а можно кое о чём спросить? – ни с того ни с сего заговорил Измайлов. – Задавать вопросы всегда можно, – философски ответил Дмитрий, – а вот получать ответы – по ситуации. – А не обидитесь? – Да когда я на тебя обижался? – Почему у Вас нет детей? – выпалил Серёжа и почувствовал, как в горле у него пересохло. Да, многие бы сочли это верхом бестактности, но ведь он предупредил, уточнил… Да и вообще, они с Дмитрием Сергеевичем служили бок о бок много лет, пили из одной кружки, вытирали руки одним полотенцем, перевязывали друг другу раны, но вопрос о детях – это слишком личное? Да куда там! Как ни странно, Ильин ни секунды не поколебался. – Белла не смогла родить. А я решил: нет значит нет. Заводить ребёнка на стороне я не стал. – А до Беллы? – Серёж, если совсем откровенно, зачем мне ребёнок? У меня уже есть одно дитё – вот, сидит рядом и задаёт вопросы. – Что ж… – развеял воспоминания Сергея голос Константина Борисовича. Измайлов вздрогнул и отчего-то почувствовал себя очень уязвимым. Когда он повернул голову в сторону окна, Константин заметил бисерную россыпь слёз на его ресницах. – Ответьте ещё на один вопрос: где Вы планируете жить с моей внучкой? Куда её приведёте? – Это два вопроса, – по-доброму усмехнулся молодой мужчина. – Я куплю нам дом; там, где захочет Калерия. Все эти годы я получал деньги, но не тратил их, потому что было некуда. Разве что родителям иногда присылал. Вот и получилось накопить приличную сумму. – Родителям? – переспросил Константин. – Да, у меня есть родители, – Сергею стало ещё грустнее. Константин Борисович так привык к бедным сироткам в своём окружении, что с трудом мог представить, чтобы у взрослого человека были живые и здоровые отец и мать. – Разве Калерия Вам не говорила? – Что же они Вас так дурно воспитали? Не объяснили, что нельзя портить девушек до свадьбы? – Они не разговаривали со мной на такие темы. – И значения старых пословиц не объясняли? Например, таких, как «не по Сеньке шапка» или «не лезь со свиным рылом в калашный ряд»? – Ну Константин Борисович! – Я не знаю, Сергей, что с Вами делать, – сделал обречённое умозаключение Оболенский. – Покупайте для Калерии распашонки и погремушки, и воспитывайте её с самого начала. Потому что она как была дитём, так и осталась. – Получается, я могу вернуться к ней? – Делайте что хотите, – Константин буквально слизнул эту до смешного банальную фразу со своих губ, и во рту появилось очень противное, вяжущее ощущение. Но Сергей пока остался стоять на месте, бездумно смотря на оппонента. То ли он был поражён внезапно свалившимся на его голову счастьем, то ли оглушён шумом внутреннего беспокойства, которое никак не хотело сдавать позиции. – Константин Борисович, простите, но Ваши слова не вызвали у меня доверия. Где ручательство, что в дальнейшем Вы не будете вставлять нам с Калерией палки в колёса? – Ничего не поделаешь, Вам придётся поверить мне на слово. Как я поверил в то, что Вам не нужно имущество моей семьи. Но учтите, я всё ещё смотрю в оба. И если Вы начнёте обижать мою внучку или правнуков, я об этом узнаю. – Никогда, – заверил Сергей и почувствовал, как уголки его губ расползаются в глуповатой, неконтролируемой улыбке. – Всё, идите! Идите, пока я не передумал! Не испытывайте моё терпение! В полуобморочном состоянии Измайлов вышел из комнаты. Он пока не мог говорить, благодарить или обещать что-то своему уже бывшему врагу. Он мог только улыбаться и плестись к главному входу. *** – Калерия, это к тебе, – Модест пропустил в столовую смущённого Лаврова, добавил: – дожился, камердинёром устроился! – ушёл в свою комнату. Калерия поднялась из-за стола, за которым сидела уже час, пытаясь ложка за ложкой впихнуть в себя остывшую манную кашу. Весь вид девушки кричал о том, что она испытывала сильную душевную боль. Сегодня она кое-как заставила себя помыться и почистить зубы, но расчёсывание волос и нанесение макияжа отложила до лучших времён. На худеньком теле Леры болталось лишь белое шифоновое платье, но при виде постороннего мужчины она мигом схватила висящую на спинке стула рубашку брата, набросила её на плечи и застегнула на все пуговицы. – Здравствуйте, Калерия, – поздоровался Анатолий. – Простите, что без приглашения. Но, думаю, Вы сами понимаете, почему я здесь. Я очень обеспокоен судьбой своего друга. – Да, понимаю. – Скажите, от него есть новости? Калерия отрицательно мотнула головой. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Да и вообще, ничего ни от кого не хотелось. – И писем не было? – Только один раз черкнул строчку о том, что находится у моего дедушки, и попросил не волноваться. – Ну что ж такое! А что на этот счёт говорит Ваш брат? – Говорит, что нам лучше не вмешиваться и подождать. – Ужасно, когда близкие люди так равнодушны к твоей беде! Лаврову стало искренне жаль супругу своего товарища. Было видно, что её измучила вся эта ситуация, но что она, молоденькая, неопытная и ранимая, могла сделать? Что от неё зависело? – Я могу заняться этой проблемой основательно и вернуть Вам мужа при помощи главного государственного полицейского органа. До сегодняшнего дня я отмалчивался, потому что надеялся на благоразумие Константина Борисовича. Но время идёт… – Это бесполезно, – отозвалась Калерия, и от её тяжелого вздоха едва не завяли цветы на подоконнике. Ни одна живая душа не представляла, как она себя чувствовала. Все прошедшие три года – сплошная боль, рваные раны, расползающиеся внутри швы. Каждый день как уличная собака на цепи – злая, одинокая, всеми забытая, голодная. И непременно, сука, с головной болью! В мыслях постоянно противный голосок: «хоть бы не ограбили, хоть бы не убили, хоть бы не заболеть и не допустить болезни детей, хоть бы дедушка ни о чём не узнал, хоть бы Серёжа…» Этот чёртов Серёжа засел в её голове с того времени, когда она ещё пешком под стол ходила! Засел, и даже покурить оттуда не выходил! «Когда я вырасту, я стану женой Серёжи», «Белочка, попроси Серёжу посидеть со мной», «на мероприятие? А Серёжа с нами пойдёт?», «почему Серёжа встречается с ней? Что в ней особенного?!» Да, в тот день, когда Измайлов прогуливался в снежном парке с подругой Беллы, Лера впервые пожелала себе сдохнуть. И откуда такие мысли взялись в голове у маленькой девочки? Это ведь ненормально! Нужно было сразу искоренить эту придурь, побороться… И Белочка считала, что младшей сестрёнке рано терзаться любовными чувствами. Зато Дмитрий Сергеевич вступался: «оставь, само пройдёт». Не прошло! Только усугубилось. Нет, это определённо фиаско! – Я даже не смогла убить себя, – всхлипнула девушка и стала оседать на пол. Если бы вокруг неё начали гнить или осыпаться стены, она бы ничуть не удивилась. Неужели всё, что у неё останется от этой огромнейшей любви, – лишь навязчивые воспоминания, обильные слёзы, эротические сны, сопровождающиеся наутро дрожью во всех конечностях и развратной болью внизу живота, (интересно, почему?) и прекрасные дети? Она очень любила Вику и Витю, но что она могла им дать, малолетняя, неуравновешенная дурёха? Чему могла их научить, если сама не получила образования? «Да тебе ничего не нужно, лишь бы с Серёжей кувыркаться».  – Калерия, что с Вами? – заволновался Лавров. – Довели до белого каления, вот что со мной, – прошипела Лера и поднялась, ухватившись за край стола. – Уйдите отсюда, пожалуйста! Я не в силах разговаривать, мне слишком плохо! – Нужно ведь что-то делать! – послышался голос Алёны со стороны лестницы. Вскоре она сама зашла в столовую. За ней уныло плёлся Модест. – Или Сергей будет сидеть там до семидесяти лет? Ой, здравствуйте! Вас Анатолием зовут, я правильно запомнила? – Добрый вечер, – галантно кивнул жандарм. – Да, верно. Можно просто Толя. – Не до семидесяти, а до семидесяти пяти, – злоехидно ответил жене Модест. – Алёнушка, не влезай в это дело. Я тебя уже предупреждал. Калерия едва не взвыла от бессилия. Как же она ненавидела эту позицию брата! И как устала от того, что ей приходилось жертвовать своим счастьем ради благополучия родственников! – К чёрту, – высказалась бедняжка. – Я поеду в Петербург и лично нападу на этот притон деградации. Я отвоюю Серёжу и спалю усадьбу к чёртовой матери. Раз дедушка не захотел по-хорошему, будет жить вместе со всей своей шайкой-лейкой на улице или в сумасшедшем доме – судя по его поступкам, ему там самое место! – Я бы не озвучивал такие мысли в присутствии стража порядка, – хмыкнул Модест. Он не верил в коварные планы сестры, и вообще, не считал её угрозой дедушке. О каком нападении могла идти речь, если Калерию попросту не пустят на территорию усадьбы? А если будет сильно трепыхаться и сопротивляться, по соседству с мужем закроют. Хотя, возможно, она этого и добивалась. – Пора собирать сумку, – Калерия не взяла во внимание слова брата. Напротив, ещё сильнее взбеленилась. – Возьму верёвки, спички, удобную одежду, побольше воды… Что ещё? – Калерия, неужели Вы не понимаете, что мы Вас никуда не отпустим? – спросил Лавров. – Не нужно опускаться до противоправных действий. Поджоги – это ниже человеческого достоинства. – Что? Я не ослышалась? – Калерия сбавила тон, но в её глазах по-прежнему плескалось бордовое марево бешенства. – А похищать человека с его собственной свадьбы, увозить в другой город и держать в своём поместье, как в тюрьме, – не ниже человеческого достоинства? Может, выше? – Это, конечно, тоже неправильно… – Меня воротит от этой несправедливости! Дедушке, значит, можно вытворять что угодно и не бояться наказания, а все остальные должны молчать и терпеть?! – Никто не просить Вас терпеть, – Анатолий попытался мягким тоном потушить внутренний пожар своей собеседницы. – Мы решим это как цивилизованные люди. Завтра я приведу сюда других жандармов, мы всё обсудим… – Опять «завтра»! – Лера уже готова была выцарапать глаза любому, кто имел неосторожность произнести это слово. – Да мне каждая секунда дорога! – Но сегодня уже поздно! В этот момент двери заскрипели. В столовой появился Влад. – Угадайте, где я только что был? – с лукавым прищуром спросил юноша. – Где-где… – пробубнил отец. – Опять по улице шатался, как колобкова корова. Тебе там как мёдом намазано! – Пап, ну погода хорошая! – И что? Раз погода хорошая, нужно целыми днями где-то болтаться? С друзьями он гуляет! У тебя, в первую очередь, отец друг! Посидел бы со мной, поговорил! Или бы книжку почитал! Скоро забудешь, как мы с мамой выглядим! Всё, завтра никуда не пойдёшь! – А угадайте, кого я встретил? – задал следующий вопрос Владик. – Сынок, нам сейчас не до шуток и загадок, – ответила Алёна. – К твоей тёте пришёл важный гость. Давай ты попозже расскажешь о своей прогулке? – Заходите! – крикнул юноша и распахнул двери, как перед очень почтенной персоной. Присутствующие испустили синхронный вздох облегчения, а после едва не заголосили селезнями, когда в поле их зрения появился Сергей Измайлов собственной персоной. У Модеста вовсе чуть не отвалилась челюсть, а незажжённая папироса, которую он держал в руке, сначала задрожала, а потом упала и покатилась к ногам стоящей рядом сестры. – Серёжа! – первой опомнилась Калерия и бросилась к долгожданному мужу. Тот был бледным и уставшим, но не более того. Никаких ссадин на лице, никаких следов насилия. За это время Лера успела придумать себе всякие ужасы и даже во сне видела сцены избиения Серёжи теми самыми бугаями. – Как Вы? – разлепил губы Модест. Его лицо было цвета молодого зелёного горошка. – Что с Вами делали? Там, в усадьбе? Били? Издевались? М-мучили? Что? – Нет, – Измайлов полностью растерялся. – Ничего такого. – Серёжа! – не веря своему счастью, Лера провела рукой по колючей щеке супруга. Тот отреагировал на это поистине небесной улыбкой. – Нет, я не могу осознать! Это точно ты? Ты в порядке? – она закрыла глаза и около минуты просто стояла, пытаясь сосредоточиться. – Лер? – Сергей взял холодные, как лёд, руки супруги в свои ладони. – Ну что ты? Всё хорошо, всё закончилось. Теперь мы можем беспрепятственно быть вместе. – Сейчас, я соберусь. Пока слишком трудно… Столько мыслей, вопросов. Нужно перевести дух. Пожалуйста, посмотри на меня. И на свою беду Сергей посмотрел. Льняные девичьи волосы блестели, как шёлк, серо-зелёные глаза смущённо прятались под длинными ресницами; ровные брови, аккуратный нос, ангельская улыбка, бледно-матовые тонкие плечи, милое платье… Он сдался, выбросил белый флаг. Уже через секунду мужчина обнаружил себя на коленях, в беспамятстве прижимающимся к плоскому животу и целующим изящные безвольные пальцы.