Глава Шестнадцатая «Запрет»

– Мам, пап, это моя девушка. Прошу любить и жаловать. Влад отступил на несколько шагов, пропустив вперёд себя темноволосую, высокую и прямую, как палка, девушку лет двадцати. Её черные, как смоль, брови двумя зигзагами выделялись на бледном, точно штукатурка на стене, лице, а алые, словно цветы примулы, губы вытянулись в тонкую линию, едва она прочитала граничащее с шоком недовольство на лицах родителей своего благоверного. – М-Маша? – выдохнул Модест, чувствуя, как ему в горло заползает противная сухость. – Пап, ты будто с привидением столкнулся! – рассмеялся Влад. – Ну да, Маша, и что? Соскучился? – Здравствуй, Мария, – прошептала Алёна. – Мы не ожидали снова тебя увидеть. – Всем здравствуйте, – улыбнулась Маша, обнажив неидеально белые, но ровные зубы. – Да, так получилось, что мы с Владом снова вместе. Надеюсь, в этот раз у меня получится найти общий язык с его семьёй. – Сынок, можно тебя на пару слов? – угрожающе зашипел Модест и встал с кресла. Нет, он был обязан это остановить! Он не мог допустить повторения истории трёхлетней давности! Чёртов золотой сыночек, зачем он снова притащил сюда эту стерву? Ты её – в дверь, а она – в окно! Что она ему наговорила? Чем задурила, что пообещала? Модест схватился за вновь разболевшуюся голову. Что за жизнь! Каждый день как на пороховой бочке! Улыбка Маши стала ещё ехиднее и коварнее. Кажется, она догадалась, почему Модест так занервничал. – Ну пойдём, – согласился Влад. – Маш, ты пока с мамой пообщайся. Я скоро вернусь. Вдвоём они направились в соседнюю комнату. По пути Модест не вымолвил ни слова, зато пошёл в разнос, едва сын захлопнул двери. – Как это понимать? – для начала вопросил молодой отец. – Помнишь, спрашивал, можно ли мне жить со своей девушкой? Что ты мне ответил? Не помнишь? А я помню: «Какая разница, что я скажу, если ты всё равно поступишь по-своему?» Вот я и поступил по-своему, пап. – Да, я был не против, живи, но не с Машей же! Откуда она вообще взялась? Неужели у вас всё это время были тайные отношения?! – Нет, конечно. Я бы не стал так долго скрываться! Незадолго до моего отъезда в Москву мы случайно встретились на улице, разговорились, погуляли, и вот, решили попробовать начать всё с чистого листа. Я ради Маши даже со своей предыдущей подружкой расстался. Влад не догадывался, что в эту самую секунду ломал всё к чёртовой матери. Отправлял отца на эшафот. Им с Машей нельзя находиться на одной территории, иначе они сломают друг другу жизни. Рано осиротевшему неврастенику без царя в голове вообще очень легко сломать жизнь. – Сынок, тебе одного раза было недостаточно? Возвращаться нужно к чему-то хорошему, а не ко всякой мерзости. – Маша поругалась с мамой, ей очень плохо живётся в своём доме, – начал пояснять сын. – А у нас тут приют для сирых и обездоленных? – Папа, я тебя не узнаю! Почему ты такой злой? Маша – юная девочка, которой сейчас очень плохо. Мы с ней были вместе несколько месяцев, она научила меня завязывать галстук четырьмя разными способами, подарила мне стильные ботинки на свои последние деньги, заставила прочитать «Приключения Робинзона Крузо», и в целом, сделала для меня много хорошего. В конце концов, она мне до сих пор нравится. Да, раньше я пользовался ею, чтобы чувствовать себя взрослее и самостоятельнее, но теперь я многое переосмыслил. А ты хочешь, чтобы я снова от неё отказался? Почему? Что она тебе сделала? А ещё осуждал прадедушку за то, что он мешал Калерии и Сергею быть вместе. Чем же ты тогда лучше него? – У Сергея и Калерии двое детей! Я переживал за своих племянников, – почти не соврал Модест. – А Маша… Знаешь, ей уже пора выйти замуж, чтобы жить на территории законного супруга! А не шататься по чужим домам! Или… Постой, Влад, ты же не хочешь сказать, что… Влад дёрнулся, когда отец сцепил пальцы на его плече. Ладони мгновенно вспотели, стали липкими, к горлу подкатил кисло-сладкий комок тошноты. В этот момент родитель смотрел на него, как коршун на цыплёнка. – Пап, ты делаешь мне больно, – пропищал юноша, широко распахнув серые глаза с красивой поволокой. – Ты оглох? Больно мне, говорю, делаешь! – Владик, ты – неблагодарный, избалованный, малолетний баран. – Ладно. А ты – благодарный, неприхотливый и взрослый баран. Всё, поговорили? Отпусти! Мне закричать, что ли? На помощь позвать? – Ты это всё делаешь назло нам с мамой? Влад, я не допущу вашего брака! Je vais jeter les OS sur le seuil de l'église! Bon sang! – Да что с тобой происходит?! Я бы понял твоё недовольство, если бы Маша стала жить с тобой в одной комнате, или если бы тебе пришлось кормить её из своего кармана! Но у нас места – до чёрта, и деньгами мы не обделены. Здесь можно хоть пятьдесят таких, как Маша, поселить! Почти весь третий этаж свободен, ты вообще можешь с ней не пересекаться! Тут и так скука такая, что мухи на лету дохнут, пусть хоть кто-то новый поживёт, может, повеселее станет! Не видя иного выхода, Модест оставил сына и бросился в комнату дедушки. Нетрудно догадаться, что их отношения теперь оставляли желать лучшего; Константин Борисович сердился на внука, внучатую невестку и правнуков за то, что они так долго молчали о Калерии, Сергее и их детях, а все младшие Оболенские, в свою очередь, наточили на него зубы из-за того, что он несколько дней держал Измайлова в своём поместье, и, как выразилась Алёна, «неизвестно что с ним делал. Может, пытал и ломал волю». Но оставаться в московской  усадьбе им не было резона. Модест давно придерживался позиции «дом есть дом, а дедушка есть дедушка. Мы живём здесь, это наше пристанище, и будем жить дальше, если не произойдёт что-то совсем из ряда вон», а жене и детям ничего не оставалось, кроме как соглашаться с ним. Да, Константин Борисович непростой человек, но столько лет проведено с ним бок о бок, столько трудностей пройдено… Куда они уже от него? Разве будет приличным бросить пожилого человека, который окружил их всевозможными благами? Калерию до гроба не довёл, вернул ей Сергея в целости и сохранности – и слава богу; большего от него не требовалось. – Дедушка! – завопил «белобрысый дьяволёнок», влетев в покои старшего родственника. – Вы видели, кого Влад привёл в усадьбу? Константин Борисович, по своему обыкновению, сидел за столом и что-то читал. – Модест, какая наглость! – воскликнул он, и под его бледной кожей заходили желваки, предупреждающие о скорой внутренней буре. – Ой, я что-то разговариваю как свой покойный отец, пусть земля ему будет пухом. Но ты всё равно мог постучаться! – Вы знаете, что Маша опять здесь? – Знаю. Дальше что? – В смысле? Вы не помните, что она устраивала три года назад? Захотели повторения? – И что же она устраивала? Ты о том, что она сказала мне о беременности Калерии? Но ведь, как выяснилось позже, это не было клеветой. Так за что мне на неё злиться? – То есть, Вы нормально к ней относитесь? – Да, вполне. Она весёлая, общительная, яркая. Мне нравятся такие люди. – Надеюсь, я не доживу до Вашего возраста, – совсем, казалось бы, невпопад бросил Модест. – Я тоже надеялся, мой золотой мальчик. – Да я к тому, что Вы чем старше, тем дурнее. Простите великодушно, но у меня просто нет других слов. Хорошие, благородные и добрые люди, вроде Сергея и Калерии, у Вас причисляются к проходимцам и распутницам, а такие разнузданные стервы, как Маша, – к невинным овечкам. – Не начинай всё сначала! – Константин обратил на внука до боли жгучий, немигающий взгляд. Камень на одном из его перстней снова оставил царапину на столешнице. – Сергей – лжец, хитрец и бунтовщик похуже Пугачёва. И Калерия от него не отстаёт. Сначала они врали, что между ними нет романтических отношений, потом скрывали от меня детей, затем тайно поженились. Как я после всего этого должен к ним относиться? А Маша не сделала мне ничего дурного. Наоборот, оказалась самой честной; пришла и как на духу выложила мне всё об амурных делах Калерии, когда остальные молчали. – А то, что она набивалась ко мне в любовницы, Вас не смущает? – достал последний козырь из рукава Модест. – А где доказательства, внучок? Сама Маша говорила, что такого не было. Почему я должен верить тебе на слово? Вы же все врёте на каждом шагу! Реакция молодого дворянина на эти слова оказалась в высшей степени необычной: вместо злости или обиды – горькие слёзы. Модест знал, что не начнёт спать с Машей, даже если та станет умолять его об этом. Он, может, и мерзавец, но не настолько. Его собственный отец считал детей своей главной гордостью, ни дня ни прожил для себя, всё делал на благо семьи, и даже после смерти мамы, будучи вечно пьяным, больным и полубезумным, не забывал о своих обязанностях. Модест назвал сына в его честь, а после того, как спас Алёну от утопления, посвятил этот подвиг родителям и их огромной любви. И после всего вышеперечисленного сношаться с девушкой Владика, да ещё зная, что тот успел её полюбить… Отвратительно! Модест был уверен в своей стойкости, но как же трудно ему будет здесь жить! Каждый день видеть эту полуголую пигалицу, смотреть, как она стреляет глазками, задирает подол халата, улыбается вольтеровской улыбкой, и облизываться на неё, как собака на кость. Ссориться с женой, сыном и дедушкой из-за её выходок, бояться, что она кому-нибудь расскажет об их поцелуе трёхлетней давности, а возможно, ещё и всё стократно приукрасит… Нет, это не с ним! О, господи! Кирилл, ему срочно был нужен Кирилл! Спокойный взгляд карих глаз и размеренный голос бессменного друга точно привели бы его в чувства. «Кирилл, где же ты? Зачем оставил меня так рано и неожиданно?» К чёрту всё! Нужно было послушать Калерию, собрать волю в кулак и покончить с собой в московской усадьбе. Вдвоём это было бы не так страшно. А теперь Калерия наслаждалась счастливой жизнью рядом с любимым мужем и думать забыла о смерти, а ему дальше мучиться. Уйти в мир иной в одиночку он не решится. А может, всё не так безнадёжно? У него ведь тоже есть любимая и любящая жена. Молодая, красивая, нежная и родная до последней кровинки. Алёна по-королевски вежлива, сдержанна, мила; да эта драная кошка в коротком халатике в подмётки ей не годилась! Маша – два рубля и наша! Тьфу! Модест почувствовал, как приободрился. Вот сейчас пойдёт к Алёне и не выпустит её из постели до утра следующего дня! А может, им ещё одного ребёнка завести? Появится возможность отвлечься на пелёнки, распашонки и младенческие крики. Хотя нет. Это лишнее. Но перед уходом Модест решил ещё раз уколоть дедушку. – На Вашем месте я бы наладил общение с Калерией и Сергеем хотя бы ради того, чтобы взглянуть на правнуков, – сказал он, как отсёк. – Будто что-то новое, – поступил ответ. – Вы мне этих правнуков начали с подросткового возраста клепать. Как будто в жизни нет никаких интересов, кроме постели! Наделали, только непонятно, кто их будет растить и кормить. Модест смахнул слёзы с гладко выбритых щёк. Позиция дедушки была омерзительна. Во-первых, точно не ему растить, а во-вторых, порадовался бы! Далеко не каждый доживает до правнуков! А он, скорее всего, ещё и праправнуков увидит. – Если бы Калерия родила от достойного мужчины, у нас с ней был бы другой разговор, – вопреки голосу совести вырвалось у Константина Борисовича. – Но от этого, незнатного, невежественного! Не понимаю, как можно настолько себя не уважать! Ещё бы под чернорабочего легла! Пусть меня бог простит за такие слова, но она нашу кровь попортила! Модеста осенило. Он понял если и не всё, то очень многое. – Вы так любите Влада, потому что он – чистокровный дворянин? Потому что его родная мать – аристократка Вера, а не бывшая крепостная Алёна? – Я бы не говорил об этом вслух. Как выражался Кирилл, здесь даже у стен есть уши. Но я отвечу на твой вопрос. Всё намного проще: я люблю Влада, потому что он очень похож на тебя и на моего сына. *** Солнечный свет из окна полностью заливал небольшую кухню, множественные баночки и скляночки на тумбочках, цветы в горшочках на полках и выложенные в ряд дозревать яблоки на столе. Светлана и Фёдор, родители Сергея, как раз пили мятный чай с баранками и изредка обменивались грустными взглядами. – Федь, может, тебе супчика налить? – заботливо поинтересовалась у супруга немолодая женщина. – Супчик вкусный, с мясом. Поди целых два часа варила. – Спасибо, пока не хочется, – отказался тот и потянулся к лежащей на краю стола газете. – Ну и зря. К супу ещё чесночный хлеб хорошо. – Ещё бы! Хлеб ко всему хорошо. В народе давно говорят, что хлеб – всему голова. – Но к супу – особенно. – А ещё салат из картофеля. – Да ну тебя. Зачем же из картофеля? Из капусты лучше! – Из какой такой капусты? К супу? Думай, что болтаешь! – Много ты понимаешь, Федь! Да что с тобой разговаривать на такую тему! Ты же не готовишь! – Я ем. А этого более чем достаточно. Супруги помолчали и подлили в свои кружки крутой кипяток из самовара. – А помнишь, какая у нас в том году хорошая смородина уродилась? – вновь заговорила Светлана. – Конечно, хорошая! Я же под неё чернозём таскал, потом спина целый месяц болела. – Ой, ну какой ты противный! А смородина вправду замечательная была. Два ведра собрали! – Свет, я бы и больше собрал, но ты меня постоянно отвлекала. Снова помолчали. Фёдор развернул газету на первой странице и переставил кружку. – Вот как за стол – сразу в чтение! – проворчала Светлана. – Нет бы с женой поговорить по-людски! – но довольно быстро перевела тему: – На ужин, пожалуй, овсянку сварю. – Так ведь овсянка была позавчера! – А тебе вечером пироги с мясом подавать? Тебя и так разнесло вширь! Посидишь на кашках, для здоровья полезно. Ой, не могу, чуть не подавилась от злости! – А мне на прошлой неделе снилось, что к нам гости приехали. Светлана грустно вздохнула. Мало ли, что приснилось её непутёвому мужу. К ним давным-давно никто не приходил и не приезжал. Да что там, их даже единственный сын позабыл-позабросил. Был в Москве, но не посчитал нужным заглянуть к своим старикам. – Тоже о Серёже подумала? – догадался Фёдор. – Да… – не стала врать Светлана. – Слушай, может, мы его обидели чем-то? Что-то не то сказали или сделали, вот он и не хочет приезжать? – Наша вина гораздо глубже. Мы плохо его воспитали: баловали, многое спускали ему с рук, не наказывали. Вот и выросло то, что выращивали. Да что об этом теперь говорить! Обидно только, что старость придётся встречать в одиночестве. И что невестки и внуков у нас уже не будет. Мы умрём, потом Серёжа умрёт… Вот род и оборвётся. – Не говори мне об этом, не трави душу! На веранде вдруг резко что-то бухнуло, и супруги одновременно вздрогнули. По направлению к входной двери послышались уверенные шаги, а затем кое-что совсем неожиданное – детские голоса и смех. – Соседи, что ли, пожаловали? – предположила Светлана. – Наверное, опять будут картошку или морковку просить, черти! Своего ничего нет, ходят, побираются. – Да не говори! Ничего, сейчас выйду и всё им объясню. Но выходить не пришлось. За скрипом открывающихся дверей последовало отдалённо знакомое покашливание, и на кухню зашёл их единственный наследник. Супруги адресовали друг другу недоумённые, недоверчивые взгляды. Сергей выглядел до неприличия свежим, цветущим и довольным жизнью. Даже извечных мешков под глазами не было, а на щеках блуждал румянец, как у влюблённого первокурсника. Светлана и Фёдор очень давно его таким не видели… Нет, они никогда его таким не видели! Да, в ранней молодости он был смешливым, улыбчивым и милым, но глаза у него так не горели. – Ничего себе! – поражённо ахнула хозяйка дома. – Сынок! Неужто это ты?! Какой сюрприз! И как ты хорошо выглядишь, любо-дорого посмотреть! – Здравствуйте, мам, пап, – немного растерянно поздоровался Сергей и прошёл дальше. Он не мог назвать свои отношения с родителями плохими, просто он никогда не был привязан к родному дому, постоянно неосознанно отдалялся от семьи. Сначала растворялся в делах на службе и в своей слепой преданности Дмитрию Сергеевичу, затем – в смертной скорби и книгах, ну и после – в любви к Калерии. После того, как «свояченица погибшего товарища» ушла из его жизни, он растерял остатки интереса к миру и людям, и окончательно откололся от родителей. – «Видимо, вы были не так уж близки», – прокомментировал Лавров, когда Сергей рассказал ему о ситуации в своей семье. Да, кровные узы не всегда оказываются крепкими. Но сегодня был особенный день. Измайлов чувствовал, что был обязан появиться здесь. – Да, сынок, ты стал настоящим красавцем! – пробасил Фёдор, заключив сына в сильные объятия. – И помолодел лет на пятнадцать! Вот сразу видно, когда человек счастлив! – Мам, пап, погодите, – взмолился Сергей, пытаясь одновременно отвечать на объятия родителей и складывать мысли в голове в единое целое. – У меня есть для вас важная новость. – О, здравствуйте, барышня! – вдруг воскликнул Фёдор, на секунду потеряв интерес к наследнику. Сергей облегчённо выдохнул; он понял, что Калерия всё-таки преодолела стеснение и зашла следом за ним. Сегодня на девушке было корсетное платье без рукавов, напоминающее прекрасный тюльпан своей формой и насыщенным розовым цветом, и мешковатый пиджак мужа. Её волосы были убраны в небрежный пучок на затылке, а на персиковых, цветущих щеках без солнечных отметин можно было заметить разводы косметики – по дороге сюда Лера непродолжительное время плакала от сильного волнения. За руки она держала двух очаровательных малышей. – Здравствуйте, – проговорила барышня и по старой привычке присела в реверансе. – Ой, я что-то не то делаю… Извините. Вика, Витя, поздоровайтесь. – Вы помните Леру? – спросил Сергей у родителей, которые при виде двойняшек так и застыли соляными столпами. – Да, конечно, – первой опомнилась Светлана. – Калерия, мы очень рады тебя видеть. Ты так повзрослела, похорошела… – Лера – моя жена, – в бархатном голосе Сергея поигрывали ласковые нотки, словно красное вино столетней выдержки в хрустальном бокале. – А это, – трепетный взгляд на сжавшихся в комочки, испуганных новой обстановкой малышей, – наши дети. Ошарашенная пауза длилась добрых десять секунд. Наконец Светлана Игоревна растерянно выдохнула: «Ах, боже мой!», а Фёдор задумчиво покачал головой и поджал губы; очевидно он был недоволен тем, что сын доселе скрывал от них свою семью. – Это ваши родные внуки, – продолжил Сергей и подошёл ближе к детям. – Ну что вы молчите? Вы не рады? Я понимаю, что слишком долго молчал… Но я могу всё объяснить. – А ничего не нужно объяснять, – просияла улыбкой Светлана. – Всем добро пожаловать. *** Модест не помнил, когда ему в последний раз улыбалась удача, и давно привык к тому, что ему жить эту жизнь – всё равно что курить на пороховом складе, однако с возвращением Маши для него всё окончательно полетело коту под хвост. За прошедшие три года его потенциальная «невестушка» изменилась и внешне, и внутренне. Она стала более ухоженной и женственной, её короткие халаты и шаровидные юбки сменились элегантными платьями, волосы она теперь убирала в стильные причёски, а в макияже отдавала предпочтение естественным тонам. Девушка гораздо реже вступала в перепалки с жителями поместья, зато чаще желала всем доброго утра и удачного дня, тише смеялась и каждый вечер сидела на террасе с какой-нибудь книгой. Она почти не обращала внимания на Модеста (или же старательно делала вид, что не обращала), зато сам «свёкор» не мог пройти мимо, не задержав на ней взгляда или как-нибудь не подколов. Умом Модест понимал, что всё это нужно заканчивать и постараться не пересекаться с «несносной девкой»; это было бы не так сложно, ведь они жили на разных этажах, но не мог. Не мог, потому что… Она ему нравилась. Не мог, потому что… Соскучился. Нет, он не сходил по ней с ума, не лез на стены, не выл раненым зверем, как это было, например, во время его вынужденной разлуки с Алёной. Просто был какой-то интерес, желание снова и снова видеть её, разговаривать и сидеть рядом. Вчера Маша беседовала с одной из прислужниц прямо посередине коридора, и Модест, встав неподалёку, внимал каждому её слову, при этом стараясь не выдать себя, не подходить слишком близко, не нарушать личное пространство «невестки», не ловить тепло её тела и аромат духов. Но самым горьким в сложившейся ситуации было то, что он не мог никому рассказать о происходящем, поплакаться, попросить совета. Раньше у него был Кирилл, с которым можно было обсуждать что угодно, начиная от простудных заболеваний и заканчивая сексом, но теперь Никольский ушёл на покой, а «белобрысый дьяволёнок» остался совсем один. Хотя нет, «один», конечно, громко сказано, но всё то, чем он раньше делился со своим лучшим другом, отныне не находило выхода, накапливалось, проглатывалось и оставалось гнить на дне его души. Временами Модесту казалось, что его вот-вот стошнит всей этой мерзостью. Однако сегодня Маша первой завела с ним разговор, когда они остались вдвоём в столовой. Она – читала газету и накручивала на вилку прядь волос, он – курил, от волнения разбрасывая пепел во все стороны. – Почему ты меня избегаешь? – спросила девушка с плохо скрываемой дрожью в голосе. Модест поперхнулся дымом. Ладно, чему быть, того не миновать. Этот разговор и так назревал слишком долго. – Маш, пожалуйста, ответь мне всего на один вопрос. Зачем ты вернулась? Мария искривила напомаженные губы в подобии улыбки. – Твой сын мне предложил. Модест слышал от Влада совсем иную версию событий, но разбираться в этом ему не хотелось, да и смысла не было. – Допустим, – кивнул он. – Но почему ты согласилась? – А почему бы и нет? Мне кажется, теперь, когда мы оба повзрослели и поумнели, мы сможем построить серьёзные, гармоничные отношения. – Насколько серьёзные? Может, ты уже родить от него планируешь? – А в чём проблема? Ты против внуков? Мария чуть не расхохоталась во всю мощь лёгких. Она Модеста даже отцом Влада представляла едва-едва, то и дело забывалась и думала, что они братья. На вид Модесту было не больше двадцати пяти лет. Выверенное до тонкостей изящество серебряной статуэтки, гипнотизирующий взгляд и дерзкая улыбка позволяли ему сохранять трогательный образ вчерашнего трудного подростка. Он изящно сидел, изящно курил, изящно поправлял воротник рубашки, изящно склонял голову набок, он жил изящно! – Я не хочу, чтобы мы, находясь в одном доме, вели себя как заклятые враги, – сказала девушка. – Давай забудем то, что было между нами три года назад? Кто старое помянет, тому глаз вон. Не скрою, ты по-прежнему кажешься мне очень красивым и интересным, но я вернулась не к тебе, а к твоему сыну. Я люблю Влада, а тебе хочу понравиться исключительно как невестка. – Не получится, – Модест обжёг собеседницу грозным взглядом, прошёлся по ней с головы до ног, и в конце концов, остановился на лице. – Я видел рядом с Владом совсем другую девушку, – а потом вдруг сменил тон на странный и обречённый, и добавил: – Но я не встану между вами, можешь не волноваться. Вы не знаете, что такое борьба за отношения, а я знаю; на примере своих родителей, младшей сестры и на своём собственном. Это очень страшно и больно. Я не хочу быть таким, как дедушка. Тем же вечером Модест дождался, когда сын перед сном выйдет на террасу, и подошёл к нему с неотложным разговором. – Добрейший вечерок, – лукаво улыбнулся молодой родитель и достал папиросы. – Как самочувствие, сынок? – Чего ты так подкрадываешься? – вздрогнул Владик. – Ой, опять дымить будешь? – Так я уже чёрт знает сколько не курил! – Папа, побойся бога! Ты два часа не курил! – Вот-вот. Очень долго! Влад, я хочу побеседовать с тобой на важную тему, – Модест щёлкнул зажигалкой. – Говоришь, на этот раз у вас с Машей всё серьёзно? – О, нет-нет! Я не хочу обсуждать это в сотый раз! – Сын, я пытаюсь тебе помочь. То, что ты хочешь жить с девушкой и чувствовать себя взрослым и самостоятельным, – это не конец света, это не страшно. Но страшно то, что всё, что связано с Машей, – абсолютно не твой путь. Это деградация, разрушение! Ты хотя бы самому себе ответь, чего тебе хочется от жизни и каким ты видишь своё будущее. Неужели скучный семьянин без амбиций и планов – это твой потолок? – Папуль, что ты опять устраиваешь? – Я? Нет, это что вы все устраиваете? Один чуть собственную внучку до психиатрической больницы не довёл, другой наступил на старые грабли и привёл в усадьбу свою бывшую девку… Сумасшедший дом! Модест докурил и кинул окурок подальше, надеясь, что тот, подхваченный порывом весеннего ветра, не прилетит на клумбу или на свежевыстиранное постельное бельё, висящее на веревкё. Окурок, кружась и разбрасывая искры, приземлился на каменистую тропинку и вскоре потух. – Влад, надеюсь, мне не нужно рассказывать тебе, откуда берутся дети? Как и о том, что мы с мамой в ближайшее время не хотим становиться бабушкой и дедушкой? – Мне неловко это слушать, – уголки губ Владика приподнялись в еле сдерживаемой улыбке. – Нет, сынок, это очень важно. Не всегда нужно равняться на меня и всё высмеивать. В моей прикроватной тумбочке, в спальне, лежат презервативы. Если тебе не терпится, бери. *** Утром Калерия проснулась от ощущения влаги на щеках и саднящей боли в грудной клетке. Приподнявшись на кровати, девушка уткнулась лицом в ладони и разрыдалась уже беспрепятственно, от души. Сегодняшнюю ночь она провела с самым лучшим человеком на свете. И все последующие дни и ночи будет проводить с ним. Но только… Возможно ли такое счастье? Ведь Модест говорил, что в случае с ней «всё было предопределено заранее», и что «у неё не было никаких предпосылок к тому, чтобы быть счастливой». Она обобрана, унижена, больна. За что её можно любить? Зачем она такому героическому, сильному и умному мужчине, как Серёжа? – Лера, почему ты плачешь? Калерия отняла руки от лица. Перед ней сидел любимый и любящий муж. Недолго думая, девушка подалась вперёд и упала ему в объятия. Теперь она рыдала, прижимаясь лицом к его плечу. Да уж, отекшая физиономия на весь оставшийся день ей обеспечена. В горле першило, в груди все клокотало и болело. Чёрт, это просто слёзы, просто вода, просто не нашедшие выхода ранее эмоции. Ей просто больно, и она устала. Сергей шептал ей что-то ласковое и успокаивающее, но Лера его почти не слышала, находясь между явью и мороком. – Прости, Серёж. Я просто… Я не знаю, что со мной, – наконец пробормотала девушка, прежде чем её рот оказался запечатан глубоким поцелуем. – Какая же ты необыкновенная, – выдохнул Сергей. Калерия обмякла и опустилась на подушки. Муж умел её успокаивать, его прикосновения и поцелуи обладали целительной силой. – Ну что с тобой? Тебе здесь плохо? – Нет, наоборот. Мне никогда не было так хорошо! Но я так боюсь не оправдать твоих ожиданий. Я никогда не жила с мужчиной, я многого не умею, не знаю… – Перестань, – Сергей, не разрывая зрительного контакта, опустил ладони на талию жены. – Я женился на тебе не для того, чтобы ты соответствовала каким-то моим мифическим ожиданиям. Я сам многого не знаю и не умею. Я просто очень хочу всегда быть с тобой. – Еще эти родственники. Они однажды доведут меня до психиатрической больницы! Я не понимаю, как Модест и его семья могут жить с дедушкой после всего произошедшего. Неужели им не противно? Они ведь этим окончательно развязали ему руки. Отныне он будет думать, что может делать с ними что угодно, а они от него всё равно никуда не денутся. Сергей был согласен с каждым словом жены, но ему не хотелось разворачивать дискуссию на эту тему. Лера теперь не Оболенская, она – Измайлова. И он сделает всё возможное, чтобы эту чудесную девочку как можно меньше касались непрекращающиеся проблемы брата и других родственников. Хватит. Она достаточно настрадалась. Теперь у неё своя семья и свои дела. – Лер, мне нужно съездить на место работы, – ладонь мужчины скользнула по изящному девичьему бедру, а затем поднялась выше. Сергей любовался молодой женой, как произведением искусства, как Сикстинской мадонной в Галерее старых мастеров. – Надолго? – Калерия подняла на мужа заплаканные, чувственные глаза. – Нет, что ты. Поговорю с тем, кто сменял меня всё это время, решу вопросы с выплатами, заберу свои вещи и кошку, и вернусь. – А я побуду здесь? – Если хочешь, можешь поехать со мной. Но детей всё-таки лучше оставить с бабушкой и дедушкой. Они плохо перенесут дорогу, да и климат там оставляет желать лучшего. – Нет, тогда я тоже останусь. Для Калерии здесь всё было новым и непривычным. Ей даже казалось, что она попала в другой мир. Какие замечательные, душевные люди Светлана Игоревна и Фёдор Иванович! Без пафоса, напыщенности, излишних сложностей в общении и деления всех на бедных и богатых, достойных и недостойных! Удивительно, что такие ещё остались. Они ведь совсем не знали Калерию, но приняли её с распростёртыми объятиями, как родную дочь. Лера вспомнила своего собственного дедушку, и ей вновь захотелось зарыдать. Какой невообразимый контраст! – Ладно, пойдём к малышам, – улыбнулся Сергей. – Да, я только переоденусь. Ты будешь смотреть? – уточнила Лера и покраснела. – Прости, но я не могу оторвать взгляд. Как писал Омар Хайям: «Слаб шахматный король пред королевой? Но я, глупец, перед тобой слабее». Вскоре они вышли в коридор. Из кухни доносился аромат выпечки, за окном пели птицы, и вся эта атмосфера была такой уютной, тёплой и сладкой, что щемило в сердце. Калерия вдруг поняла, что не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, как и сделать шаг назад или вперёд. Это прекрасное утро заколдовало её. – Вот и наши молодожёны, – нараспев произнесла Светлана Игоревна, заметив своих гостей. – Долго спите, милые. А мы с детками блины печём. – Доброе утро, – поздоровалась Калерия. – Ой, Викуля, Витюша, вы ведь в такое время обычно ещё в кроватях! Идите сюда, я… Девушка не договорила. Супруг неожиданно прижал её к стене и впился в её губы горячим поцелуем. Лера ткнула его в бок кулачком; мол, что ты творишь, мы же тут не одни, но при этом притянула его ещё ближе к себе, повисла, обвив руками чужую шею. Да, это было неприлично, но всё, чего ей хотелось, – это продолжения. Внутри разгорелось настоящее пламя, раздался целый шквал маленьких взрывов, по телу пробежала истома. Калерия ещё не могла привыкнуть к тому, что её тело и разум могли так реагировать на поцелуи. Это был какой-то апокалипсис, в котором хотелось потеряться полностью, без остатка. – Что вы делаете?! – ахнула Светлана Игоревна. Но в её голосе не было осуждения, скорее смущение. – Тут же дети! На секунду в голове у Калерии что-то щёлкнуло, прояснилось. Свекровь была права, малышам не полагалось видеть такую сторону жизни родителей, но сейчас они с Сергеем не могли остановиться; они могли лишь целоваться так, словно через минуту их должны были обезглавить, – напористо, голодно, горько, прижимаясь лбом ко лбу, и путаясь пальцами в волосах. – Ну что с вами поделаешь, – сконфуженно усмехнулась хозяйка дома. – Видимо, весна так повлияла, нужно понимать. *** Маша задурила. Все её дни сплелись в один большой отвратный, превратились в испытание. Умыться, причесаться, одеться, высушить волосы – чёртова рутина, которая забирала слишком много сил. Аппетита и чувства голода не было от слова совсем, приходилось заставлять себя есть хотя бы дважды в день, постоянно бросало в жар, руки немели, голова… Ой, лучше не говорить; там постоянно стоял туман. На люди в таком состоянии девушка выходить стеснялась, поэтому почти всё время проводила в комнате. Влад помогал, насколько это было возможно, приносил ей сладости, шутил, приглашал то в театр, то в кафе, но едва ли Маше всё это было нужно. В глубине души она понимала, в чём причина её подавленного настроения, но никогда бы не сказала об этом вслух. И Модест, который на втором этаже то плакал, то бегал из угла в угол, дымя папиросой или трубкой, тоже всё понимал. Три года назад Маша ушла не от Влада, а от него. И вернулась не к Владу, а к нему.   С каждым часом становилось всё труднее. Лишь по ночам Маша давала себе волю: слёзы в подушку, слёзы около окна, слёзы на террасе, слёзы в ванной комнате… Её жизнь разбивалась к чёртовой матери. Разбивалась вдребезги, и она сама это допускала. Она добровольно затягивала петлю на своей шее, прыгала в люк эшафота, как Лавиния Фишер, напоследок сказав: «Если у кого-то из вас есть сообщение для дьявола, я передам его». Девушка знала, что долго так не протянет. Сойдёт с ума, проиграет, закончится, хотя она ещё совсем юная. Может, такого бы не случилось, если бы её родителям было до неё дело. Если бы они объясняли ей, что хорошо, а что плохого, к каким мужчинам нужно присматриваться, а от каких – бежать, роняя тапки. Если бы наставляли её на истинный путь, давали советы… Но получилось так, как получилось. Она здесь. И Модест здесь. Нет для них двоих места в этой усадьбе! И на этой планете – тоже! Нельзя так! О, господи… В отличие от «свёкра», Маша находила людей, с которыми делилась своей бедой. Но хорошая подруга на её слезливый монолог о «сильных чувствах к женатому мужчине с двумя детьми» лишь насмешливо наморщила нос и выдала: – «Относись к этому проще. Я в юности была влюблена в своего учителя истории, но понимала, что между нами ничего и никогда не будет возможно, поэтому воспринимала его просто как далёкий предмет обожания, как местную знаменитость или книжного героя. Помнишь, у тебя в комнате на стене висела картинка с Владимиром Дубровским? Он тебе нравился, но ты понимала, что он недостижим, поэтому не страдала. Вот и здесь так». Логично, вот только Дубровский не маячил у неё перед глазами и не туманил голову своей франтовской походкой, инквизиторской улыбкой и небрежной манерой курения. Хотя, опять же, сама виновата. На кой ляд она сюда притащилась? На что понадеялась? Какую перспективу себе придумала? Не хватило одного раза, когда она, захлёбываясь слезами, собирала свои вещи в большую сумку, а потом сбегала в ужасе? Где её гордость? Маша начала курить – так вроде легче, дым успокаивал и отвлекал. Вчера нарочно рассыпала на пол пачку макарон и долго собирала их, дабы нагрузить себя чем-то простым, но с видимым результатом. Трижды переспала с Владом, – он милый, ласковый парнишка, и сильно похож на Модеста. Главное, ребёнком не обзавестись, иначе бедного малыша в будущем будет ждать то же самое, что и его мамашу: неприкаянность и безысходность. Влад зашёл в комнату как раз в тот момент, когда Маша лежала на краю кровати, с головой накрывшись одеялом и обняв себя за плечи. – Машуль, ты не спишь? – заботливо поинтересовался юноша. Он снова выглядел так, будто только что сошёл с картины: разодетый по последней моде, увешанный золотыми и серебряными побрякушками, с причёской «волосинка к волосинке» и неизменным макияжем в тёмным тонах. – Нет, не сплю, – ответила девушка, отбросив одеяло. – Мне нездоровится. – Хм, – Влад положил прохладную ладонь на её лоб. – Жара нет, уже хорошо. Машенька, девочка моя, я хочу поздравить тебя с днём рождения. Что? День рождения? Твою мать… Маша взглянула на своего молодого человека с какой-то виноватой обречённостью. Он молодец. Он вспомнил. А вот она запамятовала. – Спасибо большое. Мне приятно, что ты не забыл. Влад метнулся к одной из тумбочек и достал оттуда корзину с вином, фруктами и сладостями. – Это мой скромный подарок. Хотя, наверное, ты его уже видела, эта корзина тут ещё со вчерашнего вечера стояла. – Нет, не видела. Я не заглядывала в твою тумбочку. Спасибо, конечно, но зачем столько всего? Нам это и за пять дней не съесть. – Ничего страшного. Шоколад долго не портится, а фрукты… Ну, если не съедим в ближайшее время, попросим Лизу помочь. Маш? – лицо юноши вдруг стало печальным и каким-то тяжёлым. – Ты не рада? Прости, на более дорогой и достойный подарок я не накопил. Хотя мог бы у прадедушки попросить, дурак! – Что ты, мне всё очень понравилось, правда! Я сегодня с самого утра хотела сладкого, а тут такая вкуснятина, как раз вовремя. – Нужно было ещё хотя бы цветы купить, – продолжал ворчать Владик. – Да не нужно никаких цветов. – Да? Может, сходим куда-нибудь, отметим? – Не хочу, Влад, – Маша едва сдерживала рвущиеся с языка грубости. Сейчас Владик ассоциировался у неё с надоедливой, жужжащей над ухом мухой. – Что отмечать? Юность уходит. Разве это повод для веселья? Давай побудем дома? – Почему я не удивлён? Ладно, как хочешь. Да, кстати, – парень запустил руку в карман штанов, – это тебе подарок от моего папы. Маша почувствовала, как её замутило, затрясло и бросило в жар одновременно. Подарок от Модеста? С какой стати? – Что? А откуда он… – Я обмолвился, что у тебя сегодня день рождения. Вот он и передал. В руку девушки лёг ажурный литой браслет из разных типов золота. Маша не могла назвать себя большой любительницей украшений, она даже серёжки не всегда носила, но этот браслет был настолько красив, что у неё перехватило дух. – Но ведь это очень дорогой подарок! – Думаю, папа таким образом захотел извиниться за то, что третировал тебя три года назад. – Нет, я не могу это принять, мне просто не по статусу. А где он сам? – Папа-то? На танцы пошёл. Слушай, Маш, разбирайтесь сами, ладно? Вот он придёт, и вернёшь ему браслет, объяснишь, что тебе по статусу, а что – нет. Хватит делать из меня посредника. В голосе Влада не было злости или какого-то намёка «не в то русло», но Маша болезненно скривила лицо. Как же всё это мерзопакостно, боже… – Влад, мне нужно с тобой серьёзно поговорить, – металлическим тоном процедила девушка. Она сама не была готова к разговору, но ничего, будет соображать на ходу. – Мне кажется, у нас какие-то неправильные отношения… – Да, у меня тоже такое чувство, – на удивление быстро и легко согласился Владик. – Правда? Я рада, что ты меня понимаешь. И вариантов, как это исправить, не так-то много… – Да пожениться нам нужно, вот и всё, – вдруг выдал Влад, а его избранница так и застыла каменным изваянием. – Чего? Ты серьёзно? – Ну да. Живём вместе, а до колец дело не доходит – конечно, «неправильные» отношения! Какой девушке это понравится? Я ведь не глупец, Машенька. Предлагаю прямо завтра исправить данное недоразумение. *** Модест сидел в столовой. Даже не выглянув в окно, он понял, что на улице лил дождь; капли монотонно стучали по крыше и бились о стёкла. Молодой дворянин подумал о том, что ему сегодня не следовало бы вставать с постели до полудня, и плотнее закутался в кофту своего почившего лучшего друга. В столовой было подозрительно тихо. Все постоянные обитатели имения давно привыкли к тому, что эта комната была полем битвы. Здесь всегда происходили самые горячие и свежие скандалы, споры, а иногда и драки. Владик иной раз вообще готов был сидеть здесь целый день, дабы не пропустить «что-нибудь интересненькое». Но буря разыгралась уже через двадцать минут. Видимо, Модест «накаркал». Двери с грохотом открылись, и в столовую влетела Алёна. – Я всё знаю! – крикнула визитёрша, переступив порог. – Что «всё»? От своей спутницы жизни Модест не ожидал скандалов. Алёна, в отличие от его сестёр, никогда не любила устраивать концерты по заявкам, предпочитая им спокойные разговоры. И если она сама прибежала сюда с криками, значит, случилось что-то из ряда вон. – Знаю, что ты подарил Маше золотой браслет, – заявила Алёнушка и сделала шаг к столу. – Ни один мужчина не будет делать такой дорогой подарок женщине, если между ними ничего нет! – не удержавшись на ногах, она рухнула на стул напротив. – Как ты можешь, Модест?! Ты изменяешь мне с девушкой нашего сына! – Во-первых, успокойся. У меня и так голова трещит, нечего кричать на весь дом. А во-вторых, не выдумывай всякую чепуху. За кого ты меня принимаешь?! – Но Маша сама мне сказала… – Что сказала? Что мы с ней спим? – Нет. – Тогда из-за чего этот утренний спектакль? – Я встретила Машу в коридоре, сделала ей комплимент, а потом обратила внимание на новый браслет на её руке. Без задней мысли поинтересовалась, откуда у неё такое дорогое украшение, а она ответила: «Ваш муж подарил!» Модест, ты меня знаешь, я не люблю вмешиваться в чужие дела, но это странно. С чего такая щедрость? – Так и сказала: «Ваш муж»? – переспросил Модест и почувствовал себя ещё более отвратно, чем минуту назад. Да, теперь он для Маши только отец Влада и муж Алёны. Не этого ли он хотел три года назад? За что боролся, на то и напоролся. – Ну да, подарил, и что? Мне стыдно за то, что я придирался к ней раньше, вот я и пытаюсь загладить свою вину. – А обычные извинения уже не в моде? – Алёна немного смягчила интонацию, но всё ещё ловила каждое слово и движение супруга со звериной настороженностью. – Из-за чего ты так взбеленилась? Пожалела денег? Побойся бога! Маша всё-таки нам не чужой человек, без пяти минут невестка. Да и разве мы бедствуем? – Уйду я от тебя, Модест. – Причина? – Во-первых, ты не пропускаешь ни одной юбки. – Мы это уже обсуждали. – Я терпела твои заигрывания, перешёптывания и перемигивания с прислужницами и гостьями поместья, но невеста нашего сына – это уже перебор. Думаешь, я не вижу, что она тебя зацепила? Только и слышится: «Маша то, Маша это». А во-вторых, ты не всегда адекватен. Мне кажется, тебе стоило бы отправиться на лечение. – Куда? В психиатрическую больницу? Хорошо, если тебе так хочется, я готов пройти обследование и доказать, что Альберт-Иоанн-Модест Владиславович Оболенский – абсолютно нормальный, гениальный, талантливый и красивейший русский аристократ. Модест сопроводил свою последнюю фразу гомерическим хохотом, а его красивая и верная жена сглотнула горький ком в горле. – Ладно, Алёнушка, прости, если я что-то не то сказал, – извинился мужчина через пару минут. – Но в одном ты можешь быть уверена: между мной и Машей ничего нет. Я хочу быть как можно ближе к сыну, вот и добиваюсь расположения его девушки; знаю, что Владу будет приятно, если мы с ней найдём общий язык. Сама Маша не вызывает у меня интереса. Ленивая, избалованная и очень злая девица! Ломаного гроша бы за неё не дал! В столовую вошла Лиза, при виде которой спорящие молодые родители прикусили языки и натянули на лица улыбки.  Девочка ответно улыбнулась маме, но почему-то проигнорировала папу, который при этом моментально напрягся и обратил на жену взгляд, полный недовольства. Он был уверен, что Алёна в тайне настраивала Лизоньку против него. – Доченька, не хочешь сегодня в обед покататься на лошадках? – спросил Модест. – Решил в кои-то веки уделить внимание своему ребёнку? – усмехнулась Алёна и поманила дочь пальцем. – Иди сюда, моё солнышко, – Лиза, умыкнув печенье из стоящей на подоконнике вазочки, послушно пошла к маме. – Модест, дочка весь вчерашний вечер хотела к тебе, почти плакала. А ты очнулся только сегодня. А вчера где шатался? – Да, папа, где ты шатался? – повторила Лиза, и в груди у Модеста что-то кольнуло. – Я ещё неделю назад говорил вам, что в эти выходные пойду на танцы. – Нам твои отговорки понятны, – Алёна почувствовала себя на коне. – Танцы-шманцы… Бесишься как перед смертью! Сколько можно пить и плясать? Я смотрю, у тебя слишком много денег? У тебя есть обязанности мужа и отца, а ты о них забываешь. Хочешь хороводиться с блудницами? Ради бога, но хотя бы о своих детях не забывай! – Да какая муха тебя укусила?! – повысил голос Модест. Он не узнавал жену. Она никогда прежде так с ним не разговаривала! – Ты поливаешь меня грязью на глазах у нашей дочери! Лиза, не слушай маму. Пойдём на террасу? Я буду читать газету, а ты – рисовать. – Я с тобой не пойду, – отозвалась Лизонька и засунула в рот печенье. – Ты с блудницами хороводишься. – Алёна, это, по-твоему, нормально? Посмотри, что ты сделала с Лизой! Ты настропалила её против меня! – Да кто её настропалил? Она уже взросленькая, сама понимает, какой у неё отец. Да, Лизонька? – победоносно улыбнулась Алёна. – Папа у тебя – бездельник и бабник. Можешь так своим подружкам и сказать. Не желая больше ни секунды слушать эту гнусь, Альберт-Иоанн-Модест встал из-за стола и вышел из столовой. Во-первых, он понимал, что сейчас с Алёной бесполезно разговаривать – она слишком взвинчена, а во-вторых, если бы он остался здесь, то вскоре перешёл бы на маты и неприкрытые оскорбления. В коридоре стояла Мария. Модест прикусил щёку от мигом накатившего волнения. Он мечтал бы не реагировать на эту девчонку, но от него ничего не зависело. Никто не спрашивал, нужна ли ему эта симпатия; она просто пришла, и всё, прощай, голова. – Доброе утро, – повернулась к нему «невестка». – Хорошо, что мы встретились. Я хотела с тобой поговорить. Может, сядем на диванчик? У неё был красивый, глубокий голос, который будто оседал вокруг миллионами снежинок. Модест не привык, чтобы с ним беседовали так размеренно и неторопливо; кажется, в последний раз это было ещё при жизни Никольского. – Давай лучше постоим. Говори, только быстро. Я не хочу, чтобы кто-то увидел нас вдвоём. – Я представляю, что сейчас было в столовой, – усмехнулась Маша и запустила руку в свои тёмные волосы; видимо, её тоже одолевала мигрень. – Мне жаль, что всё так получилось. Тебе не стоило дарить мне браслет. – Ерунда. – Нет, серьёзно. Я не заслужила такого дорогого подарка. Мы не так уж близки, а ещё я причинила немало зла твоей семье. Вспомнить хотя бы, как я обошлась с твоей младшей сестрой. Все те гнусности, сделанные мною тогда, очень расстраивают меня сейчас. – Какое благородство, куда деваться, – в голосе Модеста прозвучала холодная насмешка. – Ты навлёк на себя гнев жены, – пролепетала Маша, протолкнув ком вины в горле. Это из-за неё… Родители Влада поссорились из-за неё. Сколько ещё будет таких ссор? И сколько их было три года назад? – Ничего страшного, конфликты случаются в каждой семье. Да и наши отношения с Алёной давненько оставляют желать лучшего. Если у тебя всё, я пойду. – Модест! – крикнула Мария, как только мужчина повернулся к ней спиной. – Что ещё? – Твой сын вчера сделал мне предложение. Ну вот и всё. Приехали. *** Константин Борисович почти не удивился, когда Алёна изъявила желание «серьёзно с ним поговорить». Он заметил, что отношения его внука и внучатой невестки разладились, и в тайне винил в этом Калерию и Сергея. Пока Модест и Алёна жили в Петербурге, под его присмотром, у них всё было хорошо, но стоило им съездить в Москву и поякшаться с этой парочкой вольнодумцев, как всё полетело псу под хвост! Сразу появились разногласия, проблемы и секреты. А потом жители столичного имения удивлялись, почему он, господин, недолюбливал свою младшую внучку и её мужа! А как их любить, если они не только свои собственные отношения превратили в какой-то цирк с конями, но и в чужую семью разлад внесли? Как бы там ни было, Алёна пришла в обговоренное заранее время, после обеда. Константин Борисович дождался, пока невестка сядет напротив него и соберётся с мыслями, но та не спешила начинать диалог; лишь тяжело вздыхала, тёрла щёки ладонями и разглядывала свои колени. – Алён, может, ты хочешь выпить чаю или кофе? – предложил хозяин дома. – Или даже чего-нибудь покрепче? Я вижу, ты чем-то всерьёз обеспокоена. – Я намерена уйти от Модеста, – наконец сообщила Алёна. – Что за глупость? Кто тебе подсказал такую «дельную» мысль? Неужели Калерия и Сергей против родного мужа настропалили? – Нет, – обомлела визитёрша. – При чём здесь Калерия и Сергей? За что Вы их так не любите? Они ведь глубоко несчастны! Алёна уже на полном серьёзе опасалась, что неприязнь Константина Борисовича к своей младшей внучке и к её мужу не пройдёт для оных бесследно. Нет, Алёна не думала, что столичный господин начнёт им намеренно вредить, но она по-прежнему, как в юности, верила в приметы, знаки судьбы и в тому подобное, и помнила, что Модест и Изабелла одно время винили в смертях своих родителей дедушку по маминой линии, потому что тот проклял союз своей дочери с Владиславом Оболенским; очень уж хотел выдать её за сына своего старого друга, а тут объявился «проходимец в траурных одеждах» и всё испортил. А если начинать отношения с тайн, обманов, родительских проклятий и ненависти – откуда возьмётся счастье? Главное, чтобы Константин Борисович в своём нерасположении до такого не дошёл. – Пока вы с Модестом жили под моим крылом, у вас всё было нормально. А тут, глянь-ка, провели пару недель с этой парочкой и вернулись назад более безумными, чем Шляпник из Страны чудес! Вот что тебе в голову взбрело? Куда ты хочешь уйти? Ты – мужняя жена. – Я больше не чувствую себя спутницей жизни и возлюбленной Модеста, я стала для него обузой, – с надрывом ответила Алёна. – Я пришла к выводу, я приняла решение. Мне надоело ощущать себя лишней. Я устала от того, что Модест терпит меня здесь из жалости. Я понимаю, что официальный развод будет осуществить очень трудно, поэтому не прошу о нём. Мне будет достаточно просто уехать подальше. – Алёна, погоди, – вздохнул Константин, задумчиво потерев переносицу. – Модест никогда не говорил, что ты являешься для него обузой. Он тебя любит. Да и ты ещё в юности боролась за статус его законной жены, ревновала его к подружкам и гостьям поместья… – Вот именно, что в «в юности». Зря мы так рано поженились. Константин Борисович, пожалуйста... – Ну а почему ко мне напрямую? Ты с самим Модестом это обсудила? – Я знаю, что Модест не воспримет мои слова всерьёз. С ним вообще невозможно обсуждать что-либо важное, он на всё отшучивается. Он не всегда нормален, и на Вашем месте я бы давным-давно озаботилась его душевным здоровьем. – Что значит «не всегда нормален»? – переспросил пожилой дворянин изменившимся голосом. – Он снова танцевал на столе в полуголом виде? Выкрикивал матерные стихи с балкона? Может, провозглашал себя Гефестом или Иисусом? – Нет. – Тогда почему ты обзываешь его ненормальным? В моё время с тебя бы за такое шкуру спустили! – Константин не успел договорить, как Алёна проглотила всхлип. – Извини, если это прозвучало слишком грубо. Я не хотел тебя обидеть, но я считаю, что тебе следовало бы тщательнее выбирать выражения и быть благодарной за те блага, которыми тебя окружили я и Модест. Мой внук на многое пошёл ради тебя; далеко не каждый дворянин возьмёт в жёны крестьянку без гроша в кармане. Константин Борисович видел, что его внучатая невестка очень изменилась. Она держалась холодно и отстранённо, часто плакала и фыркала на всех, прямо как Сергей в период своего вынужденного пребывания в поместье. Потухла женщина, испортилась. Как бы не удумала что-нибудь с собой сделать! – Давай поговорим спокойно? Без криков, полунамёков и оскорблений? Да, у вас с Модестом уже не такие отношения, как раньше. Это нормально, страсть и романтика не могут длиться вечно. Но до сегодняшнего дня ты всё же не говорила о расставании, как и Модест. И никаких слухов об этом по усадьбе не ходило. Вот я и думаю, наверное, случилось что-то ещё? Что-то, что стало последней каплей, переполнило чашу твоего терпения? – Мне кажется, Модест мне изменяет, – призналась Алёна. От одной мысли об этом ей хотелось лезть на стену, а то и последовать примеру Изабеллы и пустить себе пулю в сердце. Она любила Модеста. Даже сейчас, когда с момента начала их романа прошло много-много лет, даже несмотря на все его недостатки и вредные привычки, даже будучи уверенной в том, что он сам любил другую. Да, кричала на него, пыталась исподтишка насолить – так это от обиды и бессилия. Алёна плохо представляла свою дальнейшую жизнь без мужа, но понимала, что этот замкнутый круг нужно прервать. Лучше уже не будет. Их история угасала, и если Модест не хотел подкидывать дров, она всё потушит к чёртовой матери. – Когда кажется, Алёнушка, нужно крестится. Доказательства у тебя есть? – Нет, но… – Если нет, зачем понапрасну сотрясать воздух? Во-первых, это нужно точно узнать, проверить. А во-вторых, даже если изменяет, что с того? Я раньше тоже считал, что измены в браке недопустимы. А с возрастом стал относиться к этому проще. Ночует всегда дома? Внимание тебе уделяет, подарки дарит, супружеский долг исполняет? Чужое нижнее бельё в вашей спальне не находишь, записки от любовниц тебе не приходят? Дети ни о чём не догадываются? Значит, наплюй и живи как живётся. Не ты первая, не ты последняя. Это явно не повод разрушать семью, в которой двое детей. Как ты будешь смотреть людям в глаза? На тебя все станут показывать пальцами и считать легкомысленной дурочкой, которая ушла от такого молодого и красивого мужа голубых кровей. – Константин Борисович, – Алёна пребывала в лёгком шоке от того, как грамотно и изящно Константин переворачивал всё с ног на голову. Потеряла нить разговора на секундочку, и вот, уже не Модест рушил семью, а она сама! – Пожалуйста, я так больше не могу! Войдите в моё положение, сжальтесь! Я нахожусь на пике и уже начинаю задумываться о том, что у меня не осталось сил жить, а так нельзя, у меня маленькая дочь. Пожалуйста, я просто хочу забрать Лизу и уехать. Влад не так сильно ко мне привязан, он захочет остаться с папой, но Лизонька от меня – никуда. Она мой свет, моё счастье. Я хочу жить вместе с ней в тишине и спокойствии, подальше от интриг, ссор и сплетен. Неважно, где, хоть в захудалом деревенском домишке! Константин Борисович вдруг понял, что пропотел до нитки от возмущения и волнения. Вот от кого-кого, но от Алёны он не ожидал такого плевка в лицо! Она приехала сюда бедной крестьянской сироткой, вышла замуж бесприданницей, полностью на обеспечение мужа и его родственников, сменила поношенные сарафаны и бусы из дерева на шёлковые платья и бриллианты, а теперь, гляньте-ка, открывала рот, что-то требовала, кусала кормящую её руку. Точно дерзости от Калерии и Сергея нахваталась! Да из другой дворянской семьи её бы выбросили ещё пятнадцать лет назад! Ей просто повезло, что Модест её по-настоящему полюбил, и он, Константин, не захотел враждовать с внуком. – Нет, Алёна, – вынес вердикт глава семьи. Два слова – как два выстрела в сердце для несчастной бывшей крестьянки. – Хочешь уехать – хорошо, разговаривай с Модестом, если он не будет против, я тоже не стану тебя отговаривать. Но Лиза останется здесь. – Что? Нет, Константин Борисович! Моя дочь… – Она такая же твоя дочь, как и дочь Модеста. И я хочу, чтобы моя правнучка жила в нормальной семье, в столице, в тепле, сытости и богатстве, а не в богом забытой деревне, среди грязи и разрухи. Ты сама-то подумала, куда поедешь? Опять к своим Беляевым? И что ты там будешь высиживать? У них и так чёрт знает сколько ртов на шее. Не дури, Алёна. У тебя нет ни своих собственных денег, ни родственников, ни опыта самостоятельной жизни. Алёна почувствовала себя так, будто её сбила конная повозка; но не добила, а оставила корчиться и умирать на обочине. Конечно, какой дурой нужно было быть, чтобы надеяться, что муж и его властолюбивый дедушка отдадут ей Лизу? Кого вообще интересовали её желания и требования? Она здесь – никто, и звать её никак. Бесприданница, нищенка, обслуга на чужом балу, женщина с низкой самооценкой. Таких никто не слушает, с такими никто не считается. – Я пойду, – произнесла бедняжка и повернулась к выходу. Лучше бы она и не приходила сюда. Как обычно, ничего не добилась, лишь ощутила себя ещё более униженной. – Алёна, погоди, – окликнул её собеседник, и его лицо немного подобрело, разгладилось; видимо, ему понравилось, что Алёна не стала затевать перебранку и оспаривать его главенство. – Хочешь полезный совет? Будь мудрее и рассуждай логически. Модест редко куда-то ходит и всегда ночует дома. Значит, его любовница, если она, конечно, есть, тоже из нашей усадьбы. А это значительно всё упрощает. Не думай, что Модеста на четвёртом десятке настигла новая огромная любовь; всё это – чепуха. Он просто захотел острых ощущений и встряски, потому что в юности не нагулялся. – А мне-то что делать? Алёна не стала говорить Константину Борисовичу о своих догадках по поводу Модеста и Маши. Во-первых, у неё не было ни одного доказательства, во-вторых, хозяин дома вряд ли бы ей поверил, и в-третьих, это могло дойти до Влада, и вот тогда точно беды не оберёшься. Ещё не хватало навсегда отвратить друг от друга отца и сына. Ни одна девчонка этого не стоила. – Для начала – держать себя в руках. Не размениваться на сцены ревности, истерики и слёзы. Ты – законная жена Модеста и мать его детей. Ты живёшь в этой усадьбе почти всю свою жизнь, и ты по положению выше любой любовницы. Вот и покажи, что тебя не так-то просто сломать. Завтра же приготовь красивый завтрак, оденься поярче да побогаче, и созови всех к столу. Когда все будут завтракать, приластись к Модесту, скажи, как ты его любишь, какой он хороший муж, какие замечательные подарки тебе делает, как во всём помогает. Детей посади рядом, пусть они тоже скажут, как гордятся своими родители. Нужно, чтобы все увидели, что вы с Модестом по-прежнему друг для друга на первом месте. И если у любовницы есть хоть капля самоуважения, ума и совестливости, после такого представления она сама отстанет от Модеста. Чувствовать себя запасным вариантом и пылью под ногами жены своего возлюбленного – очень сомнительное удовольствие. – «Ну замечательно, – подумала невестка. – То есть, мне изменяют, и я же должна из кожи вон лезть и разыгрывать спектакль, чтобы это прекратилось». Но с другой стороны, чем чёрт не шутит? Маша никогда не казалась Алёне непробиваемой и глупой. Скорее наоборот. Может, попробовать? А если не получится, останется только отпустить ситуацию и сосредоточиться на воспитании детей; дать им всё то, чего не было у неё самой, не допустить, чтобы они повторили её ошибки. Так многие живут. Знать об  изменах – это, конечно, не смертельно, но камешек на душу давит. *** – Сынок, я слышал, ты сделал Маше предложение. Влад отвлёкся от нанесения толстого слоя подводки под правый глаз и растерянно взглянул на сидящего в десяти метрах от него отца. – Забудь, пап. Маша отказалась, свадьбы не будет. Модест не мог сказать, что в этот момент овладело им сильнее: тихая радость или жалость к Владику. Наверное, всё-таки второе. Он любил сына и хотел, чтобы тот был счастлив. А счастье для Влада – оставаться рядом с Машей; только вот самой девчонке это, видимо, не нужно. Но зачем она тогда вернулась, чёрт возьми?! – И как она объяснила свой отказ? – Я даже пересказывать этот бред не хочу. Мол, мы слишком мало знаем друг о друге, нужно проверить чувства, и прочее. Не понимаю я её, пап. Как спать со мной – да, без проблем. Как брак – нет, мы недостаточно близки. – Да ладно, ты с ней спал? – переспросил Модест и почувствовал, как его губы расползлись в глуповатой улыбке. Несмотря на свой «почтенный» возраст, он зачастую ещё не мог говорить о таких вещах серьёзно; сразу начинал всё высмеивать, как подросток. – Чего ты смеёшься? – насупился было Влад, но быстро остыл и махнул в сторону отца рукой. – Прости. Я постараюсь быть более серьёзным. – Да зачем? Смейся на здоровье. Мне самому впору посмеяться над собой. Но, знаешь, самое противное, что я теперь не смогу с ней расстаться. По крайней мере, в ближайшее время. Представляешь, что люди обо мне начнут говорить? Девку поласкал и ускакал, поимел и улетел. Наше дело не рожать – сунул-вынул и бежать. – Хочешь дельный совет? Не стоит так серьёзно относиться к каждому своему роману. Что у тебя за мода, только-только повстречать девушку и сразу знакомить её с родителями, вести к себе домой и говорить о свадьбе? Отказалась Маша, и слава богу. Ты ей за это сам благодарен будешь. – Пойду я, – каким-то неприятно-плаксивым тоном проговорил Влад. Ему порядком поднадоел этот разговор, и он давно не чувствовал себя настолько униженным. – Куда? Ты ещё второй глаз не накрасил. – Чёрт, точно! К слову, пап, ты знаешь, что через полчаса нам нужно будет прийти в столовую? Мама сегодня готовит особенный завтрак. – Да ну её к лешему, эту маму, – пробурчал Модест. – Тебе тоже кажется, что она не в порядке? Только не говори ей, что я так сказал. Она и так ко мне почему-то не очень хорошо относится; словно зуб за что-то точит. Может, она снова беременна? Ну серьёзно, вчера она полдня плакала, словно кого-то похоронила, а сегодня улыбается и летает по кухне бабочкой. – Не знаю, Влад. Я в её голову залезть не могу. Может, она вчера какую-нибудь грустную книгу прочла, вот и решила всплакнуть. За время разговора Влад успел накрасить второй глаз и теперь задумчиво дёргал себя за серёжку в ухе. Нет, из-за книг так не плачут. У мамы точно что-то случилось. Юноша мысленно сделал пометку вечером поговорить с ней по душам. – Ну что, пойдём завтракать? Мама хотела, чтобы сегодня пришли все, даже Маша. Воображение мигом подкинуло Модесту картинку уходящей из-под его ног земли. Это точно неспроста. Алёна что-то задумала. А он не хотел, чтобы Машу коснулись его проблемы с женой. Бедная девчонка! Сначала, он, «свёкор», к ней придирался, а теперь «свекровь» делала то же самое! Зря она сюда вернулась! Не дадут ей здесь жизни. – Пойдём, сынок, – согласился Модест и поднялся с кресла. Если в столовой разыграется буря, он должен стать этому свидетелем. *** Сегодня их «великолепная» четвёрка была равна как на подбор: и Модест с Алёной, и Влад с Машей – ухоженные, ярко наряженные и увешанные украшениями, но грустные и уставшие, как собака Жучка, которая не смогла вспомнить, где на прошлой неделе зарыла аппетитную косточку. – А что, больше никого не будет? – спросил Влад, окинув столовую слегка испуганным взглядом. Ему не очень-то хотелось оставаться наедине с родителями и «невестой». Уставленный яствами стол и слегка торжественная обстановка намекали на запланированный серьёзный разговор. Может, мама и папа решили расспросить его и Машу об их планах насчёт дальнейшей совместной жизни? Тогда он сразу сбежит! – Константин Борисович и его приближённые обещали подойти попозже, – ответила мама. – Садитесь, не скромничайте. Кому что положить? Маша, будешь пирог с мясом и кисель? – Пирог и кисель? Мы на поминках? Ещё бы кутью предложили, – фыркнула Мария. Влад захихикал, а Модест строго взглянул на провокаторшу. Несмотря на свою явную симпатию к Маше, он не хотел, чтобы та позволяла себе грубости в адрес его жены. – Мария, немедленно извинись перед Алёной. – А что я такого сказала? Почему мы вообще должны завтракать всей толпой, как в интернате или в тюрьме? Почему я не могу взять пару бутербродов и кофе, и пойти в свою комнату? – Можешь, – видел бог, Алёна не хотела конфликтов, но эта стерва не оставила ей выбора, – но только если у тебя нет совести. Для всего есть своё время и место. И завтракать в комнате на диване, при наличии такой большой столовой и удобного стола, – это дурной тон и неуважение к остальным жителям усадьбы. – Маш, успокойся, – попросил Модест и невзначай коснулся кисти руки спорщицы. – Что на тебя нашло? Видимо, не выспалась? Но это не повод так себя вести. Мария потянулась к графину с компотом. Её охватило неописуемое чувство отчаяния. Зачем Модест к ней прикасался? Зачем разговаривал с ней? Зачем делал ей подарки? Боже, он для неё – ВСЁ, но ему это нахер не надо, он сделал свой выбор много лет назад. Смешно! Выбор этого интереснейшего и красивейшего молодого человека, который самой природой был создан для восхищения тысячами обывателей, чья совершенная, будто высеченная из мрамора фигура, изящные руки, густые волосы и правильные черты наделенного интеллектом лица с иконописными глазами и чувственными губами, вызывали у всех дрожь в коленках и хрипы в лёгких… Так вот, его выбор – простушка из деревни с неизменными поварёшками в руках. Чёрт с ним, с происхождением, Маша сама не могла похвастаться голубой кровью, но Алёна ведь просто-напросто пустая, неинтересная, душная! В ней не было ни стати, ни харизмы, ни огонька. Из интересов – борщи, пирожки, травяные отвары и приметы. Она ничего не знала, ничего не умела! Сама Маша – и танцевала, и пела, и стихи писала, и в моде разбиралась. Неудивительно, что Модест рядом с такой женой маялся от скуки и спивался. У них же ничего общего! Интересно, почему они вообще поженились? Скорее всего, потому что Алёна забеременела, а Модест, как честный мужчина, не смог от неё отказаться. – Можно мне сесть рядом с тобой? – прошептала Маша, не глядя на предмет своего воздыхания. – Нет, рядом со мной будут сидеть дети. Садись напротив. По мимике Алёны все присутствующие поняли, что она находится в двух шагах от нервного срыва. Влад двинулся к маме, надеясь её успокоить, но та помотала головой и отошла подальше. С недавних пор своенравный сынок стал всё чаще её раздражать. Он был слишком похож на Модеста и слишком непохож на неё саму. Лишь когда в столовую вбежала Лиза, Алёна почувствовала себя лучше. – Вы так и не сказали, кому что положить. – Алёна, сядь, – не сдержался Модест. – Мы не маленькие, сами себя обслужим. Тут снова настала очередь Маши  внутренне негодовать. Мало того, что её подняли с постели ни свет ни заря, так теперь ещё выяснилось, что она сама должна тут греметь тарелками! Может, ей потом ещё стол протереть и посуду помыть? Разве она для этого влилась в дворянскую семью? – Я ничего не буду себе накладывать, – сказала девушка, окинув стол брезгливым взглядом. Ей казалось, что Алёна над ними поиздевалась. Пироги, голубцы, рыба с овощами, тыквенная каша, компоты, кисели, – в каком аристократическом доме такое едят? Это всё, на что хватило вкуса и фантазии «хозяюшки»? Верно говорят, можно вывезти женщину из деревни, но деревню из женщины – никогда. – Дело твоё, – равнодушно ответила Алёна и улыбнулась мужу: – спасибо, Модесточка. Ты всегда замечаешь, когда я устаю. Это очень приятно. – Да ладно, ничего особенного, – Модест, не глядя на супругу, размазывал кашу по тарелке. – Нет, ты даже не представляешь, как я счастлива быть твоей женой. Влад не смог сдержать накатившую на лицо улыбку. Ему нравилось видеть родителей такими: спокойными, ласковыми и милыми. Вместе со старшим братом повеселела и Лизонька. А что до Маши, то она вновь закатила глаза к потолку, словно призвала богов в свидетели этой комичной сцены. Кого Алёна пыталась обмануть? И, главное, зачем? Счастливые жёны не сидят подолгу в саду, грустно смотря вдаль, и не плачут на кухне по утрам. – Ты помнишь, что мы планировали пойти в театр на выходных? – не успокаивалась  Алёнушка. – Разве? – удивился Модест. Он был уверен, что не обещал жене ничего подобного, но не хотел затевать спор, поэтому пробормотал: – Хорошо, если планировали, значит, сходим. – Как здорово! Я так люблю ходить с тобой по разным красивым и интересным местам. Альберт-Иоанн-Модест всмотрелся в знакомые черты лица своей спутницы жизни, и его неожиданно охватила томительная нежность; как же Алёна в этот момент была красива, женственна и трогательна. Он ведь в последнее время не делал для неё ничего необычного, а она всё равно старалась его порадовать. – Тебе очень идёт это платье. Маше захотелось забегать из угла в угол, дымя сразу пятью папиросами. И почему судьба так над ней посмеялась? Настолько неудачно влюбиться – это ещё нужно уметь! – Спасибо, любимый, – проворковала Алёна и прикоснулась своей маленькой, тёплой рукой к открытой шее избранника. Они обменялись красноречивыми взглядами, и эти взгляды и касание возымели благоприятный эффект; на сегодня Маша для Модеста была забыта. Почувствовав каждым мышечным волокном и каждой клеточкой души своё поражение, темноволосая нахалка сорвалась с места и удалилась, громко стуча каблуками. – «Совет Константина Борисовича оказался дельным», – подумала Алёна, торжествующе глядя в спину сопернице. *** После вышеописанного утра Мария впервые пошла в корчму и напилась, что называется, до поросячьего визга. Единственный плюс алкоголя – под его воздействием снимались все маски и обнажалась душа. В очередной раз наполняя бокал вином, девушка думала о том, что ей стоит наконец-то принять свои чувства, перестать шарахаться от этой любви, как чёрт от святой воды. Да, аморально, ну и что? Вряд ли такое лечится, значит, придётся с этим жить. Поиздевалась над ней судьба, что ж такого. Это не повод себя бесконечно хаять. Бывают ситуации гораздо сложнее: например, одна из подруг рассказывала Маше, что в юности имела неосторожность влюбиться в мамину тридцатилетнюю знакомую. А ещё у одной её приятельницы был роман с двоюродным братом. А у самой Маши – всего-то отец Влада. Подумаешь! Ни гомосексуализма, ни кровных связей, ни даже большой разницы в возрасте. Тем временем оставшийся в усадьбе Модест не находил себе места и бегал по всем комнатам как ужаленный. Вот что он, мать твою, должен был думать, когда часы пробили одиннадцать вечера, а дрянной девчонки не было дома? Где её черти носили?! – Влад! – рявкнул мужчина, зайдя в комнату сына. Тот, как выяснилось, безмятежно валялся на кровати, листая какую-то книгу. Модест даже представлять не хотел, как выглядел со стороны. Снова потревожил Владика, повысил на него голос. И из-за кого? Из-за какой-то малолетней путаны! Да кто она ему? Правильно – никто. Даже не невестка, и вряд ли когда-то ею станет.  Так какого чёрта он сейчас не спал, прислушивался ко всем шорохам и шагам в доме, и ждал, когда эта стерва нагуляется и соизволит вернуться? – И тебе доброго вечера, пап, – съязвил наследник. – Почему ты не постучался? – Ты на часы смотрел? – В смысле? Так я же дома! – Ты – да. А принцесса твоя где шатается? – Маша, что ли? – уточнил Влад и расслабился. Причиной крика отца был не он, значит, бояться нечего. – Точно не знаю, но вроде бы она собиралась гулять с подругами. – Владик, очнись, чёрт побери! С какими подругами?! Почему так поздно?! Ты за ней хоть немного следишь?! – всё сильнее кипятился молодой отец. – Я её ни в чём не подозреваю, – отозвался Владик и схватил одеяло; словно приготовился прятаться. – Чего ты так кричишь? Сейчас весь дом разбудишь! – Меня удивляет, как ты можешь оставаться таким спокойным! На улице – тьма, хоть глаз коли, сырость, дождь, твоей девушки нет дома, а ты лежишь и читаешь! – Папа, Маша – взрослый человек, – напомнил юноша, сверля распалённого родителя крайне недовольным взглядом. – Я не записывался ей ни в личные охранники, ни в покровители. Хочет гулять допоздна, не боится попасть в неприятности или заблудиться? Хорошо, дело её. А я не желаю иметь к этому никакого отношения. Я лучше полежу под тёплым одеялом и почитаю интересную книгу. – Зачем же ты снова привёл её сюда, если тебе на неё наплевать?! – во взгляде Альберта-Иоанна-Модеста можно было уловить злость, непонимание и то, что тонуло на дне зрачков, но упрямо карабкалось вверх. То, о чём было не принято говорить в «интеллигентных» семьях. Влад зарылся глубже в одеяло. Слова папы не были правдивыми. Он любил Машу, но ещё сильнее он любил себя, Владислава Альбертовича Оболенского. И точно знал, что ни одна девушка на свете не стоила того, чтобы он за ней бегал, навязывался и унижался. У них с Машей всё было хорошо до того момента, пока она не отвергла его предложение руки и сердца. Для Влада это был удар ниже пояса. Он ради этой дурёхи расстался со своей предыдущей подружкой, поссорился с родителями, во многом себя ограничил и завалил её подарками, а она покрутила носом! Да другая девушка на её месте бы от счастья до потолка прыгала! Влад не показал злость и обиду, но было понятно, что прежними их отношения уже не станут. Пока юноша не хотел выгонять Машу; во-первых, не был до конца лишён тёплых чувств, а во-вторых, это совместное проживание всё ещё давало ему приятные штуки: хороший секс, вкусный кофе по утрам и интересные разговоры по вечерам. Но как только ему повстречается другая девушка, Мария сразу отправится к маме. – Маша сама всё испортила, – сказал Владик. Из-за плотного одеяла его слова донеслись до отца глухо, как из бочки. – Если ты так о ней переживаешь, ищи её сам. – Владик, она вернулась не ко мне, а к тебе, – немного смущённо буркнул Модест. – Правда? А ощущение, что к тебе, – Влад сменил язвительный тон на дружеский, но от этого родителю стало ещё паршивее. – Не говори ерунды, сынок. – Модесту подумалось, что над ним скоро начнёт посмеиваться вся усадьба, потому что он слишком себя выдавал. Слишком часто говорил о спрашивал о Маше, – что три года назад, что сейчас, слишком сильно волновался, и ещё куча всяких «слишком». – Ох, как дедушка обозлится! Он терпеть не может, когда кто-то нарушает его правила. И всё из-за твоей крали! Ух, как она меня раздражает! Что себе позволяет! – Да, пап, найди её и выскажи всё это прямо в лицо. *** По ушам Маши била громкая музыка, перед глазами мелькали разноцветные пятна. Она смутно представляла, какой сейчас час, и вообще, с трудом ориентировалась в пространстве и стояла на ногах. Ну и ничего, зато ей стало легко и весело. В кои-то веки! Рядом с ней сидел парень по имени Игорь, с которым она познакомилась четыре часа назад – молодой, симпатичный, в щегольской шляпе и яркой рубашке. Сама Мария в своём иссиня-чёрном платье и закрученными в локоны тёмными волосами на контрасте с ним выглядела настоящей ведьмой. Впрочем, какая разница? Она всё равно не собиралась продолжать общение с этим человеком за пределами корчмы. Ей просто нужен был собеседник на ночь. – Ещё вина? – спросил парень, кивнув на её пустой бокал. – Давай, – только и смогла выдавить Маша в ответ. Сегодня, да и в любые другие дни с ней часто пытались познакомиться, часто приглашали на танцы, в кафе и на прогулки, и это бы возымело эффект, если бы она не была столь глубоко увлечена собственным свёкром! – Знаешь, а ты мне нравишься, – усмехнулся Игорь. – «Маша, в кого ты превратилась? Ты сидишь в корчме с малознакомым молодым человеком и мечтаешь об отце своего постоянного парня! Гореть тебе в адском пекле», – засмеялся здравый смысл, но сама Мария лишь улыбнулась Игорю. Но когда новый знакомый приобнял её за плечи, девушка поняла, что это пора заканчивать. Она отстранилась, но в голове вдруг словно что-то раскололось, а из тела будто все силы одним махом вытянули. Маша растерянно осмотрелась вокруг. Вроде всё нормально, руки-ноги шевелились, но всё происходило точно не с ней. Неужели вино так подействовало? Руки Игоря между тем всё сильнее сжимали её плечи, параллельно пытаясь стянуть платье. – Что ты делаешь? – запротестовала Маша едва шевелящимися губами. – Отстань, я не хочу! – на задворках сознания забилась мысль, что если она сию секунду отсюда не уйдёт, с ней сделают что-то очень плохое. Находящиеся поблизости посетители с неподдельным интересом наблюдали за происходящим, но более ничего не предпринимали. – Помогите мне! – взмолилась Мария, но вместо крика вышел жалкий писк. Бедняжка поднялась со стула, но тут же упала на пол. Со всех сторон раздался хохот, изредка перемежающийся с осуждающими репликами. – Маша?! Что здесь происходит?! Игорь бросил злой взгляд вправо. Сама Маша с трудом повернулась на знакомый голос. – Ты кто? Что тебе нужно? – пошёл в наступление парень. – Заткнись, – прилетело ему в ответ. – Маша, посмотри на меня. Как ты себя чувствуешь? Мария сфокусировала взгляд на склонившемся над ней человеком и промычала что-то нечленораздельное, узнав в нём Модеста. Удивления не было. Вообще ничего не было. – Ты же не в себе, – постановил спаситель. – Да кто ты такой?! – повторно возмутился Игорь. – Я – тот, кому достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы уже на следующий день ты, подонок, отправился на корм бродячим собакам, – отрапортовал Модест. – И я нисколько не шучу. Лучше прямо сейчас уйди из поля моего зрения, и проблем не случится. Маша поднялась на ноги, оперевшись о чужое плечо. В груди больно кольнуло от осознания того, что всё это неспроста. Она не могла так быстро опьянеть. Игорь что-то подлил в её бокал. Какой же он мерзавец! И какая же она идиотка! – Маш, можешь идти? Не тошнит? – поинтересовался Модест, медленно идя к выходу из корчмы и придерживая «невестку» за плечи. – Вот сволочь! Всё испортил! – раздалось позади. Как только Маша оказалась на улице, ей сразу стало легче. – Всё хорошо, – успокаивал её Модест. – Поедем домой. Кто это был? – Я не знаю, кто. Кто-то оттуда… Из корчмы. Мы едва познакомились… Нет, только не домой! Маша не боялась ни Константина Борисовича, ни Влада, но точно знала, что в таком виде ей появляться в усадьбе нельзя, ибо сразу пойдут сплетни, и всё такое. – Хорошо, – кивнул Модест. – Тогда поедем в гостиницу. – В гостиницу? С тобой? Маша безумно хотела остаться наедине с Модестом, но при других обстоятельствах. Только не сегодня! Она в полубессознательном состоянии, неряшливая, испуганная, готовая в любой момент разрыдаться. От неё за версту разило алкоголем и дешёвыми закусками, а к горлу то и дело подкатывали рвотные позывы. Какая уж тут гостиница? – Без меня, – холодно отрезал спутник. – Я просто оплачу номер, подожду, пока ты умоешься и уснёшь, и поеду домой. Мне не нужны проблемы и слухи. Я и так многим рискнул, когда посреди ночи сорвался на твои поиски. Он ещё долго ругал Игоря последними словами и отчитывал Машу. А «невестка» просто молча слушала и понимала, что её спаситель во всём прав. Игорь, безусловно, скотина, но и она – дура. *** Просторная комната, большая кровать, приглушённый свет, цветочный аромат… Маша с жадностью осматривалась вокруг, но очень боялась сделать что-то не так, показаться глупой. Зато Модест был очень собран и уверен; словно приготовился ко всему этому заранее. – Этот номер принадлежит тебе до двух часов завтрашнего дня, – сказал он. Маша пока пила воду из красивого гранёного графина. – Ты бы хоть в стакан налила! Обольёшься ведь. Иди сюда. Да не бойся, не съем. Опустившись на корточки, Модест помог «невестке» снять туфли. – Вот до чего докатился! Сижу у ног мещанки. Надеюсь, ты никому об этом не расскажешь. Мария не понимала, как он мог шутить в такой момент. Лично ей хотелось плакать от обиды и осознания того, что её чуть не раздели на глазах у толпы. Да и  не только «не раздели». Если бы не Модест, она бы сейчас валялась голая, избитая и изнасилованная неподалёку от того гадюшника. Какой чёрт понёс её в это отвратительное место? Видимо, слишком спокойно жилось, захотелось найти приключений на свою пятую точку. – Снимай платье, – поступило новое указание. Мария тут же потянулась к шнуровке на спине. Да что там, даже если бы Модест велел ей вскрыть вены, она бы, не колеблясь, взяла ножницы и выполнила его желание. – Не при мне же, – ухмыльнулся Модест, кольнув её пронизывающим взглядом серых глаз. – Иди в ванную, там и снимай. – Прости. Я сейчас… Ты только не уходи, хорошо? Подожди меня здесь. – Ладно, – согласился мужчина и устало опустился на кровать. Маша была благодарна ему не только за своё спасение, но и за то, что он её не унижал и не кричал, хотя мог бы, если бы захотел. Он просто сидел и, судя по выражению лица, был глубоко погружён в свои собственные мысли. Мария пошла в ванную и долго с остервенением тёрла едва не предавшее её тело. На тумбочке лежал белый халат, который она надела сразу после завершения водных процедур. Выходить к Модесту было стыдно, но выбора не оставалось. – Тебе получше? – осведомился дворянин, едва «невестка» снова появилась в поле его зрения. – Модест, я… – Маша обняла себя за плечи, которые минуту назад расцарапала мочалкой до красных пятен. – Спасибо тебе огромное. – Хорошо, что я вовремя успел. На будущее: не стоит ходить в такие места без сопровождающего. – Это было в первый и последний раз, – вздохнула Мария. Краем глаза она следила за дергающимися уголками губ светловолосого аристократа, а кончиком носа – принюхивалась к его дорогому парфюму с нотками пряностей и древесных переливов. Всё, что было ей позволено. Этим же она занималась и вчера, и позавчера, и три года назад. Трагикомедия какая-то! «Так больше продолжаться не может, но продолжится». «Я такой чертовщины не потерплю! Ну, годика три потерплю, но потом точно не потерплю!» – Может, и хорошо, что мы сегодня оказались наедине, – всё таким же холодным тоном произнёс красавец с тройным именем. – Я давненько хотел с тобой поговорить. – Говори. Маша села на кровать, энергично закинув ногу на ногу. Неужели она всё-таки себя выдала? Наверное, вчера слишком долго смотрела, как Модест, стоя у зеркала в коридоре, надевал чёрный пиджак поверх такой же чёрной рубашки. Он всё ещё запрещал себе одежду ярких цветов, всё ещё скорбел по Кириллу. Странно. Девушке казалось, что она тогда вовремя отвела взгляд, сделав вид, что увлечена подпиливанием ногтей. – Тебе нужно уйти из усадьбы. Не сказать, что услышанное удивило Марию, но сердце всё равно застучало где-то в горле, а ладони моментально вспотели. – Почему? Ты считаешь меня потаскухой, верно? – Нет, – Модест скривился от столь резкого, неприличного слова, что было для него несвойственно. – Я нормально к тебе отношусь. Прости, если тебе пришлось думать обратное. Но в усадьбе тебе попросту нечего делать. Я принял тебя, потому что думал, что вы с Владом по-настоящему любите друг друга, что у вас будут серьёзные отношения… – Серьёзные отношения? На что ты намекаешь? Вернее, не так. Чего ты хочешь? Чтобы я вышла замуж за Влада? – Машенька, да какая разница, чего я хочу? Сейчас важно, чего хочешь ты. Я не могу заставить тебя полюбить Влада, но и играть с чувствами своего сына, пользоваться им ради подарков и привилегий, я тебе тоже не позволю. – Кто кого использует – ещё большой вопрос. Я нужна ему только для близости и варки натурального кофе, который он, как и ты, пьёт литрами. – По-моему, ты утрируешь. Влад не… – Модест, да разве дело в твоём сыне?! – голос Маши прозвучал слишком резко. Длинные девичьи пальцы судорожно вцепились в гостиничное покрывало. Конечно, дело было не во Владе. Дело было в том, о чём Модесту не следовало бы знать. Но появится ли у них когда-то более подходящее время для разговора? Вряд ли. – Мне совсем не сложно спать с ним каждые два-три дня, как и подносить ему кофе и печенье. Я даже его рубашки глажу сама, без помощи прислуги. Но неужели ты не понимаешь, почему я на самом деле остаюсь с ним? – «Потому, что хочу быть ближе к тебе, кусок дурака», – закончил за неё речь внутренний голос. – Понимаю, – признался Модест, не оставив собеседнице никакой надежды на удачное завершение разговора. – Я, возможно, глуп, но не настолько, чтобы не заметить очевидного. – Тогда к чему этот цирк? Какая любовь к Владу, какие серьёзные отношения? Каким мерзавцем нужно быть, чтобы желать своему сыну жену, которая сходит с ума от тебя, его отца? – Я не просил тебя возвращаться, – Модест достал из карман брюк пачку папирос. – Если бы ты исполнил моё заветное желание и переспал со мной три года назад, я бы и не вернулась! – Маша выхватила пачку из рук оппонента до того, как тот успел закурить, и начала вертеть её, как дорогую цацку. Модест, поняв, что у него нагло забрали самое надёжное средство для успокоения нервов, лишь скептически выгнул идеальной формы бровь, и начал перекатывать на ладони снятое секундой ранее с правой руки кольцо. – Я никогда не просила тебя вступать со мной в сёрьезные отношения, никогда не претендовала на статус твоей постоянной любовницы, – продолжила Мария, закурив. – Мне просто нужно было сбить оскомину, попробовать то, что было долгое время недоступно. Но это было раньше. Теперь же моя страсть переросла в более глубокое чувство. Поздравишь меня? – девушка шмыгнула носом. Она не хотела плакать, но это было слишком сложно! Видимо, сегодня она решила не сдаваться и опозориться до конца. – Маш, выпей воды. Ты сейчас сорвёшься. – Дальше что? Что мне сделать? Спрыгнуть с крыши, повеситься на дверной ручке, всадить себе нож в грудную клетку? – Прекрати говорить ерунду! Мне даже слушать это жутко! – Тогда почему ты просишь меня уйти из усадьбы? – Маша нервно дымила в потолок. – Чего ты боишься? Что я потеряю над собой контроль, прыгну на тебя и изнасилую? Модест, я – совершенно нормальный, адекватный человек. Я отдаю себе отчёт, кто мы друг для друга. Понимаю, что и семья у тебя не та, и статус не тот, и даже внешне я – не твой типаж: не ясноглазая и белокурая девочка-веточка с лучезарной улыбочкой. Мне достаточно просто быть к тебе поближе и жить с тобой мирно, без ссор и упрёков. – Ты – нормальный человек, – эхом откликнулся дворянин. – А я – нет. Ты даже не представляешь, что творится у меня в душе. Я мог переспать с тобой хоть три года назад, хоть вчера, – он почти перешёл на крик. – Но я не хотел портить тебе жизнь! К сожалению, ты полюбила не очень хорошего мужчину. Модест сжался и уткнулся лбом в колени. Маша прекратила курить и просто наблюдала за действиями возлюбленного. Она не была так травмирована, как остальные жители усадьбы и члены семьи Оболенских, её никто всерьёз не предавал, у неё не умирали близкие, ей не приходилось терпеть нужду. Но так больно, как сейчас, ей не было никогда. Девушке казалось, что в её живот всадили средневековый кинжал, и теперь она захлёбывалась кровью и предсмертными стонами. Да нахер эту любовь! Носила её под сердцем, и вот чем всё обернулось! Обстоятельства буквально вынуждали её убить чувства, которые так и не взглянули на мир наивными глазёнками. Лучше бы она и дальше молчала. – Я ничего из себя не представляю и ничего не могу тебе дать, – Модест не поднимал голову, но Мария знала, какие эмоции сейчас момент расписались на его лице. Она очень хорошо изучила и запомнила его мимику, – кроме своих вечных проблем и душевных мытарств. Влад более разумен и перспективен, чем я. С ним у тебя будет хоть какое-то будущее, а для меня уже все корабли отплыли. Я ничего не жду от жизни, кроме её окончания. Я давным-давно слился со стенами этой чёртовой усадьбы. – Модест, – глаза Марии блеснули, как вынутый из ножен меч. – Это всё – неправда. При таком уме, как у тебя, при таком благородном, пылком сердце можно достичь невероятнейших высот, стать первым человеком в столице. Не твоя вина, что тебя от этого отвратили и растоптали. Что было бы с любым известнейшим политиком или деятелем искусства, если бы ему с юности твердили, что он – бездарь, неумёха и душевнобольной? Твой дедушка – очень страшный человек. Он всегда хотел, чтобы ты оставался в его тени, он боится, что, вырвавшись из-под его опеки, ты станешь слишком влиятельным. А ведь тебе даже не пришлось бы прилагать для этого усилий. Тебе было бы достаточно просто не сидеть дома, почаще посещать общественные мероприятия и зрелища, выступать перед публикой, быть на виду и что-то создавать. – Что ты говоришь! – вырвалось у Модеста. – Если бы на моём месте был кто-то другой, он бы немедленно донёс на тебя дедушке! – Да пожалуйста! Мне нечего бояться, я говорю правду. Во всех твоих бедах виновны Константин Борисович и Алёна. Ты выбрал себе слишком простую жену. Её смыслом жизни всегда будут дети, помидоры в ящиках и разговоры о соседях. А ты выше этого. Вспомни себя в детстве. Ты ведь не так хотел жить, верно? Представлял своё будущее совсем иным? А она затащила тебя в болото. От второй половинки очень многое зависит. Мы выбираем себе не просто мужа или жену, а человека, который будет постоянно влиять на наши мысли, дела, мечты, возможности и здоровье. Если бы рядом с тобой была такая женщина, как я, в твоих руках вскоре оказалась бы вся империя. – Ты не можешь рассуждать об этом, потому что очень плохо знаешь Алёну, – Модест не любил жену так, как раньше, но по-прежнему считал её главной женщиной в своей жизни. Любые дурные слова в адрес Алёнушки вызывали у него злость. Маша мысленно длинно и заковыристо выругалась в адрес «свекрови». «Плохо знаешь Алёну»! Да там и узнавать-то нечего, достаточно взглянуть на то, как она себя ведёт. – Прости, если я тебя расстроила, – улыбнулась девушка, сморгнув слёзы с накрашенных ресниц. Ей уже хотелось, чтобы Модест ушёл, но только потому, что после его ухода она планировала порыдать до полнейшего душевного опустошения. Сейчас же в ней всё болело и клокотало. – Да иди, что ты здесь расселся?! – выкрикнула Мария и сразу почувствовала боль. Глотать так же было неприятно. Чёрт, это либо нервы, либо она простудилась; неудивительно, если щеголять в платье в промозглую погоду. – Маша, успокойся. Девушка вздрогнула, когда на её спину легла изящная ладонь. – Не трогай меня! – попросила она и зажала рот рукавом халата. Так вот, как выглядит истерика. Маша даже не помнила, что такое бывало. Последний подобный срыв случился с ней ещё в подростковом возрасте, после смерти любимой кошки. – Сволочь, гад, скотина, всю жизнь мне испортил, ненавижу тебя! Но Модест всё же нарушил чужое личное пространство и прижал Машу к себе, несмотря на слабое сопротивление. Девушка зарыдала ещё отчаяннее и громче, изо всех сил сжимая воротник рубашки возлюбленного и оставляя на его плече следы косметики. – Прости, это вышло случайно, – прошептала Мария, дождавшись, пока из уголка глаза выкатится последняя слезинка. Вроде бы стало легче. Надолго ли? Теперь, наверное, Модест на километр к ней не подойдёт. Чужие истерики никому не нравятся. – Я обычно не такая эмоциональная, просто всё навалилось. Модест был слишком близко. Маша ощущала на своём лице его жаркое дыхание и рассыпалась на молекулы, не могла отодвинуться, и вообще пошевелиться; тело не поддавалось командам мозга. В следующую секунду она почувствовала на своих губах прикосновение чужих губ; невероятно мягкое, почти шёлковое. Бледная рука с тонкими, но сильными пальцами, с которых почти никогда не снимались перстни, сжала её подбородок, и Маша поняла, что её моральные принципы, самоуважение и гордость приказали долго жить. Она ответила на поцелуй, чувствуя как покрывается мурашками и слабеет в коленях. Модест был бережен и не переходил ту грань, что отделяла ласковые действия от напористых и грубоватых, а Мария слишком долго ждала этого, чтобы деликатничать. *** Маша спокойно курила в окно. Не было ни дрожи в руках, ни пелены перед глазами, ни бешеного биения сердца. Лишь умиротворение и приятная ломота в теле. Модест открыл для неё новый виток в мире интимной близости. Не то чтобы до него она была совсем неопытной, но, как оказалось, многого не знала и стеснялась; в первую очередь, саму себя. Было какое-то непринятие своего тела, боязнь, что мужчина увидит её странное выражение лица и услышит неидеальные, отрывистые стоны. С Модестом всё было иначе. Он с такой страстью и обожанием смотрел, как она извивалась, хмурила лоб от наслаждения, закусывала губы, пытаясь сдержать крики, что её стеснение и скованность очень скоро ушли. Модест истратил на неё весь запас своего опыта в науке любви, которую постиг в безупречности, и она не осталась перед ним в долгу. Маша запустила пальцы в запутавшиеся волосы и извлекла из тёмной копны белое перо. Ну да, мало того, что они чуть не сломали кровать, – одна из четырёх ножек теперь ходила ходуном, – так ещё подушку порвали. Вернее, порвала Маша, когда задела один из швов своим длинным ногтем. Перья летали по комнате, как хлопья снега. Девушка затушила папиросу о стеклянное дно пепельницы. Странно, но она не чувствовала на губах привычной горечи табака. На них ещё играл вкус других губ, с кофейными и мятными нотками, которые совсем недавно ласкали её с болезненным исступлением. Этот вкус она запомнит на всю оставшуюся жизнь. – Маш, дай-ка мне тоже покурить, – донеслось от её новоявленного любовника. Модесту было неловко и даже смешно полулежать на слишком мягкой гостиничной кровати. Воздух в номере был каким-то сладким, бражным, а окна почти не пропускали дневной свет. Мужчина ощупал своё лицо; кожа горела, как при сильной температуре, горло саднило, – наверное, он заразился от Маши простудой. – Что-то меня прёт, – прохрипел Модест, расположив папиросу на фалангах трясущихся пальцев. Прёт… Он совсем недавно услышал это скабрёзное словечко от Владика, и оно как нельзя лучше описывало его нынешнее состояние. Чёрт, Владик! Со следующим вдохом у мужчины заболела грудная клетка. Это всё-таки случилось. Он предал сына, а заодно и жену. – Папиросы с утра, на голодный желудок, – засмеялась Мария. – Не самый здоровый рацион. Модест посмотрел на любовницу. Та выглядела уставшей, сонной, растрёпанной, но от этого ещё более соблазнительной. – Знаешь, как говорит одна моя давняя подруга? – хихикнула Маша. – «Если ты не сосала за это, значит, это не зависимость». Так вот, теперь я со всей серьёзностью могу утверждать, что у меня от тебя зависимость. – Ну Маша, – засмеялся Модест, глубоко затянувшись дымом, и тут же поморщился, – искусанные, запёкшиеся от поцелуев губы отзывались болью даже на слабую улыбку. – Какого чёрта мы не сделали это три года назад? – спросила девушка, обращаясь уже не к любовнику, а в пустоту. – Столько времени коту под хвост! Такое впечатление, что им просто нравилось изнывать от чувства одновременной близости и недосягаемости друг друга, корить себя за молчание, ненавидеть невозможность прикоснуться, прижаться, поцеловать… Как там? Любовь – это болото, где тонут два идиота. Вот воистину. Два идиота. Ни убавить, ни прибавить. – Да нам и прошедшей ночью не следовало бы это делать, – ответил Модест; без раскаяния, упрёка или насмешки в голосе. Просто как факт. Вот хотел же уехать из гостиницы домой! Правда, хотел! – «Да, но высшие силы усадили тебя на кровать, стянули с тебя штаны и заставили «утешать» девушку собственного сына со всеми вытекающими последствиями», – ударил в виски противный голосок проснувшейся совести. И где была эта скотина, когда он налетел на Машу как вихрь, разнеся всё в пух и прах? Модест докурил и подумал, что даже хорошо, что это произошло после того, как он похоронил почти всех своих близких. Родители, Изабелла, Дмитрий Сергеевич, и, тем более, его обожаемый соратник Кирилл не должны были увидеть его таким. Не должны были узнать, что он способен на столь грязное предательство собственной семьи. Для них он навсегда остался своеобразным, но безобидным парнем, «лондонским денди», избалованным любимчиком богатенького дедушки, а не развратником и проходимцем. – Погоди, ты хочешь сказать, что я во всём виновата? – вопросила Маша, и от неё сразу потянуло холодом и враждебностью. Модест вспомнил слова Никольского: «Маша – это не Алёна, которая готова была сколько угодно молчать и делить тебя с Верой. Она хитра, расчётлива и очень опасна». Но сейчас его не пугали ни сама «невестка», ни её длинный язык. Возможно, будет даже лучше, если она проболтается. Шила в мешке не утаишь, однажды их грех всё равно станет достоянием общественности, и какая разница, когда переживать бурю – сейчас или попозже? – Не хочу. Просто неправильно это всё, Машенька. – Тебе ни к лицу ханжество. А что правильно? Бояться собственных желаний? Отказывать себе в удовольствии из-за моральных принципов? Да кто их устанавливает? Я все эти дни чувствовала себя пациенткой клиники для душевнобольных: вечно была либо злой и раздражённой, либо уставшей и унылой. То бегала из угла в угол и кричала, то лежала под одеялом и плакала! Воробьи за окном от моих тяжких вздохов подыхали! Курить опять начала, сыпью покрылась, сосуды, вон, в глазах полопались! А ты в это время сидел в комнате с надоевшей женой и топил тоску в алкоголе. Так лучше, да? Правильнее? – Перестань оскорблять мою жену! – Ты её любишь? – спросила Маша. Вот сейчас из губ Модеста выбьются две треклятые буковки, и она погибнет. Главное, сохранить лицо и не допустить новой истерики. Она достаточно опозорилась. – Понимаешь, здесь всё не так просто. Мы поженились ещё в юности, у нас за плечами целая совместно прожитая жизнь. Она навсегда останется для меня незаменимым членом семьи, матерью моих детей, но… Но не более того. После возвращения Маши Модест окончательно убедился в том, что Алёна вызывала у него почти такие же чувства, как Калерия: просто родственница, просто близкий человечек, с которым они вместе съели не один пуд соли. А скакать в бешеной страсти с женщиной, к которой относишься как к сестре, – нет уж, спасибо. – Просто скажи правду, и я впредь никогда не подниму данную тему, – поторопила любовница. – Нет, – Модест даже не понял, как произнёс это. – Не люблю. Тебя люблю. *** – Отец, нам нужно выгнать отсюда эту бесстыжую девчонку! Влад был разозлен и Модест его понимал. Понимал, но не поддерживал. – С чего вдруг? – спросил молодой родитель и на всякий случай поправил воротник рубашки; ещё не хватало, чтобы сын увидел багровые засосы на его шее. – Она не ночевала дома, заявилась час назад, вся взъерошенная, уставшая, одним словом, потасканная. Будто её семеро всю ночь драли, прости за грубость. Я отныне не собираюсь с ней жить, мне стыдно и противно. Лицо Модеста в один миг стало таким же свирепым, как у Калигулы на античных портретах. Что ж, ссора с наследником была неизбежна, значит, нужно атаковать первым. – Боже, кого я воспитал! Какое счастье, что твои бабушка и дедушка этого не застали. Влад, ты хоть что-нибудь соображаешь? У тебя есть понятия об ответственности, честности и морали, или тебя целиком и полностью поглотили пороки? – Подожди, я что-то не пойму. Маша мне изменила, а я ещё и виноват? – Что значит «выгнать девчонку отсюда»? Она тебе что, кошка, собака? Кем ты себя возомнил? Императором, Зевсом, вершителем чужих судеб? По какому праву ты сначала пригласил её сюда, а теперь хочешь вытолкать в шею? Изменила? Как ты можешь бросаться столь серьёзными обвинениями, не имея доказательств? Ты с ней разговаривал? Спрашивал, почему она в таком состоянии, что у неё случилось? Нет? Alors ferme ta bouche! Влад приготовился пятиться назад, как герой дешёвых дамских романов. Он давно не видел отца настолько взвинченным. – Не кричи! Ты из-за Маши готов меня со свету сжить? – Дело не в Маше! Дело в том, что ты, мой любимый сын, ведёшь себя как мерзавец. Если ты в подростковом возрасте так наплевательски относишься к людям, что с тобой будет лет через пять? Захотел – выгнал, захотел – позвал обратно… Что за мерзость! Ты знаешь, что Машу вчера могли изнасиловать? Но я её спас. – Как? При помощи самоконтроля? – Не смей шутить на эту тему! – ещё сильнее повысил голос Модест и изо всех сил сжал пальцы на правом плече сына. Тот схватился за его запястье и без страха посмотрел в до боли родные глаза, в которых сейчас плескалось бешенство. – Маша пошла в корчму, там её напоили какой-то дрянью и едва не раздели на глазах  у толпы! Хорошо, что я вовремя пришёл! Она побоялась возвращаться домой в пьяном виде, поэтому я отвез её в гостиницу. Влад глубоко задумался. Рассказ отца пролил свет на многое; в том числе, на то, почему Маша сегодня выглядела виноватой и расстроенной. Но почему же она сама ему ни о чём не рассказала? – А какого чёрта я узнал это от тебя, а не от неё? – Мама говорит, что ты очень похож на меня и совсем не похож на неё, а мне кажется, что всё с точностью до наоборот. Вы с ней друг друга стоите. Она каждодневно пилит меня, а ты – Машу. Замучил бедную девушку, довёл до такого, что она боится рассказывать тебе о собственных несчастьях! Видит в тебе недоброжелателя и ворчуна, а не друга и защитника. – Ладно, признаю, что наш с Машей союз – говно, – подытожил юноша, чувствуя, однако, сильную жалость к Марии и стыд за своё поведение. – Она пользуется мной, а я терплю. Впрочем, в последнее время я тоже ею пользуюсь. Но даже если всё так, как ты говоришь, какой чёрт понёс её в корчму на ночь глядя? Приличные девушки так себя не ведут. – Да, Машу нельзя назвать чистенькой и светленькой девочкой-припевочкой. Мы с мамой тебя предупреждали, что она – та ещё штучка. Но это не значит, что к ней можно так относиться. – Папа, ты не понимаешь! Три года назад она была другой! Она изменилась, испортилась! Забегавшие под кожей Модеста желваки выдали, с какой силой он сжал челюсти. Его сердце забилось так, словно захотело выскочить из груди, кровь ударила в голову. Если Маша была безоговорочно счастлива, строила грандиозные планы на их дальнейшие отношения и точно знала, что с ними будет через годик-другой, то её любовник, наоборот, ничего не планировал, не помнил и не знал, кроме того, что он – подлец. Это слово было выжжено на каждом миллиметре его кожи и проросло глубоко в душе. С каким лицом он отныне будет являться в усадьбу? Как станет смотреть в глаза жене, сыну, дочери и дедушке? Мужчина искренне жалел, что, отговорив от самоубийства младшую сестру, не осуществил её план уже в одиночестве. Калерии нужно жить, она добрая, порядочная и талантливая девушка, но для него всё кончено. При мыслях о своём будущем ему вспоминались судьбы то Сенеки, который вскрыл себе вены на руках и ногах, и вошёл в горячую воду, то Александра Радищева, который был так измучен опалой, что выпил стакан кислоты, то старшей сестры, которая выстрелила себе в сердце из пистолета мужа, предварительно написав, что «ему без неё будет легче». – Как изменилась? Что именно тебя в ней не устраивает? Imbécile! – Да всё! – Что «всё»? Чётко, по пунктам: первый, второй, третий? Ты сам не знаешь, чего хочешь! Только кровь из меня пьёшь! Что за поколение! Я в твои годы с отцом так не разговаривал! Sors d'ici! Влад отвернулся и приложил рукав рубашки к увлажнившимся глазам. – Вот твоё решение всех проблем! – прокомментировал оппонент. – Либо расплакаться, либо закрыться в своей комнате! Семь пятниц на неделе: то любишь, то ненавидишь, то приглашаешь, то выгоняешь. Мне это надоело. Слишком поздно убегать от ответственности, сынок. Привёл девушку в свой дом, познакомил с родителями – всё, живите вместе. Закончив свою речь, Модест сел на стул и закрыл лицо руками. С ним творился сущий кошмар. – Да что такое, пап? – в голосе сына послышалось искреннее беспокойство. – Плохо тебе? Может, успокоительных капель накапать? Модест отнял ладони от своей понурой физиономии. Они были мокрыми от слёз. – Хочешь поговорить? – Влад крепко прижал папу к себе, как глубоко больной человек прижимает к груди прописанное доктором лекарство. – Выложить всё, что на душе? Давай. Тебе станет легче, вот увидишь. Я выслушаю. Только чай принесу. Ты завтракал? Может, сырники разогреть? Модесту подумалось, что даже если он признается сыну во всём, тот от него не откажется, потому что очень любит. Модест с благодарностью принимал чувства наследника и отвечал ему тем же. Он давно выстраивал отношения с людьми по схеме: «сначала – я, а потом – кто-то другой: дедушка, сестра, жена, Маша…» И только с Владом всё было иначе; его Модест любил сильнее, чем самого себя. И если бы у него спросили: «Отказался бы ты от всех ради своего драгоценного мальчика?», он бы ответил: «Да. Я готов остаться только с Владиком». – Сынок, я так больше не могу. Ты очень хороший парень и всегда был честен со мной. Я не в силах носить в себе такой грязный секрет. Я спал с Машей. – Нашёл проблему! Я с ней тоже спал, и что мне, тоже так убиваться? Я же так не убьюсь! Глава молодого поколения Оболенских шокировано уставился на своего собеседника. Этого не могло быть! Вот так просто, с юмором? – Ну ладно, ты серьёзно? – Влад сел на диван, с природной грациозностью закинув ногу на ногу. Настоящий принц Альберт Саксен-Кобург-Готский! – Да, – не пряча глаз и не опуская головы, подтвердил отец. – Если ищешь того, с кем она тебе изменила, далеко ходить не нужно. Уже нашёл. – Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд, – прошелестел юноша, переваривая услышанное. – И давно это у вас началось? – Нет. Вернее, смотря что… Мы целовались ещё три года назад. Влада осенило. Он всё понял. – Это из-за тебя она отказалась выходить за меня замуж? Из-за тебя выглядела более несчастной, чем мокрая собака, забытая хозяином на улице в снегопад? Она тебя любит? – Любит, – снова сухой кивок отягощённой думами головы. – А ты её? – Ох, Владик! Мне кажется, что на данном этапе ты – единственный человек, которого я по-настоящему люблю. – Пап, я даже не знаю, что сказать. Я бы, конечно, вряд ли в таком признался… А как же мама? – Если ты донесёшь ей на меня, я всё пойму. – Да бог с тобой! Я не собираюсь на тебя доносить, я не по таким делам. Я просто пытаюсь сообразить, что нам делать дальше. Получается, у нас с тобой одна баба на двоих. Но любит она тебя. Тогда к чему этот цирк? Оставайтесь с Машей вдвоём, раз всё так сложилось. – Не уходи, Влад! – воскликнул Модест с неожиданной для своего состояния горячностью. – Если тебе так будет угодно, я впредь не приближусь к Маше. Мой самый бесценный, самый прекрасный человек! Ты так внимателен ко мне, к маме и Лизе, так добр и спокоен. Я люблю только тебя, я не смогу без тебя жить! – Я хотел на ней жениться, видел её матерью своих будущих детей, – в голосе сына прозвучал металл, и отец понял, что тот уже всё решил, и от дальнейшего разговора ничего не будет зависеть. – В тебя влюблена добрая половина наших прислужниц! Они ходят за тобой по пятам, в рот тебе заглядывают. Почему ты не осчастливил какую-нибудь из них? Почему твой выбор пал именно на Машу? Запретный плод слаще? Что касалось самой Марии, её Влад, как ни прискорбно, понимал. Он не дотягивал до отца, даже несмотря на свой врождённый аристократизм, утончённый вкус в одежде и молодость. У папы была совершенно особая, мрачноватая харизма, нетипичное обаяние, способность почти на магическом уровне притягивать к себе людей и вызывать у них интерес. Женщины сходили с ума уже от того, как он улыбался, курил, поправлял волосы и прищуривал глаза. Влад этому пока не научился, и вообще сомневался, что подобное давалось обучением. Это – как дар врачевательства или пророчества – от бога. – Ты бы мог поговорить со мной раньше, и тогда я бы воспринял это легче. Но сейчас я чувствую себя брошенным женихом и обманутым дурачиной. – Да, я виноват, я подлец, – кивнул слушатель. – Но я не знал, как тебе сказать раньше, тем более, до вчерашнего дня наши отношения с Машей не переходили ту самую черту… Но я готов поступить так, как ты скажешь, сделать всё, что ты попросишь. Влад, я смогу прожить без любовницы и даже без жены, но без тебя – вряд ли. Я совсем недавно это понял. Мне не нужны романы и интриги, я всё это презираю! Мне нужны тишина, мой табак и ты, мой сын. – Красиво говоришь, папуль, – юноша посмотрел на отца внимательно и серьёзно. Он любил его и знал, что на свете нет никого прекраснее, но, увы, не мог доверять его словам на сто процентов. Папа был похож на прадедушку; они могли обернуть любой конфликт в свою пользу, иначе интерпретировать слова своих оппонентов и нередко давили на жалость. Прадедушка выставил Сергея виноватым в ситуации с Калерией, довёл до такого, что тот начал себя ненавидеть, а папа строил из себя раскаявшегося несчастливца: я всё понимаю и признаю, а если ты не оценишь моего жеста и не простишь меня, ты  – плохой сын. – Больше не подойдёшь к Маше? А что от этого изменится? Она сразу разлюбит тебя и полюбит меня? Вряд ли. Встречайтесь, чего уж теперь. Маму, правда, жалко, но это уже ваши дела. – Ты даже не закатишь скандал? – Модест сидел в полной растерянности, смотря в густо подведённые глаза наследника. – А смысл? Это прозвучит банально, но таких Маш, Кать, Даш, у меня ещё сто штук будет. А отец – один и на всю жизнь. Маше о нашей беседе тоже не расскажу. Но спать с ней не перестану. Надеюсь, с твоей стороны не будет сцен ревности. Модест не находил слов, чтобы выразить свои эмоции от разговора. Он ожидал чего угодно: криков, слёз, даже драки, но не ледяной рассудительности и выдвижения позорных условий. И это от подростка-то! – Я не стану ревновать, но мне кажется, что это как-то… Ну, неправильно по отношению к Маше. Её такой расклад вряд ли устроит. Она ведь не продажная девка из таверны. – Да неужели? А кто она? Одного любила, с другим спала. Возможно, на нас с тобой её интимный список не заканчивается. Я, например, заметил, что она проявляет сильный интерес к Алексею Гурьеву, внуку одного из друзей прадедушки. Он несколько раз сюда приходил, так она об него все глаза обмозолила! Мессалина местного разлива! Модест не знал, рассмеяться ему, расплакаться или вцепиться в волосы и удариться головой об стену. Зачем он во всём признался Владу? Надеялся облегчить душу, а в итоге открыл перед собой дверь в ад. Но ругаться у него не было ни сил, ни права. Он сам заварил эту кашу, никто не просил его выпрыгивать из штанов перед девушкой собственного сына. – Думаешь, это грязно, да? – догадался Влад, тронув родителя за предплечье. – Но, согласись, это не было бы грязно, если бы вы с Машей сразу сказали мне и маме, что хотите быть вместе, и не ломали комедию. А то я, дурак, всё думал, по кому моя Машенька так томно вздыхает, и почему не хочет выходить за меня замуж; неужто Гурьев в душу запал? А тут вот что, оказывается! – Сынок, ты просто безжалостен! – А ты – эгоист. И сейчас жалеешь не Машу, а себя. Я вообще не понимаю, в чём проблема! У нас с тобой общие пиджаки, общие браслеты и запонки, мы пьём чай из одной кружки, вытираем руки одним полотенцем, можем задремать в одном кресле. Ну, будем спать с одной девушкой, что такого! Зато все вместе, под боком друг у друга, и никому не нужно мучиться в догадках. Монолог наследника вновь припечатал Модеста посильнее удара. Но с другой стороны, Маша сама говорила, что ей «совсем не сложно спать с Владом каждые два-три дня». Ну, надоест – откажет. Может, отпустить ситуацию? – Ладно, папа, я пойду на учёбу. Нужно набираться ума-разума. И Влад, оставив родителя с чувством уходящей земли из-под ног. *** Мария сидела на террасе и курила. Её волосы были в беспорядке, серые тени сильно выделяли и без того запавшие от худобы глаза, помада оставляла кроваво-красные, как кровь христианских мучеников, следы на папиросе. На девушке было тёмно-синее платье фасона древнегреческой туники из плиссированного шёлка, на правой руке позвякивал подаренный Модестом золотой браслет; другие украшения она теперь принципиально не носила. – Какие у тебя планы на сегодня? Маша вздрогнула и с неохотой перевела взгляд на вышедшего на террасу Влада. Тот уже в шесть утра выглядел так, словно сошёл с первой страницы модного журнала, а его «невестушка» не потрудилась даже причесаться. Это для Модеста она принаряжалась, а для третьего лишнего – сойдёт и так. – Абсолютно никаких, – болезненно улыбнулась девушка. С недавних пор она всё делала болезненно. И пахло от неё медикаментами – неудивительно, ибо двадцать минут назад она выпила целую горсть разных успокоительных и обезболивающих. Правда, это не помогло: мигрень продолжала изводить её всеми возможными оттенками боли. – Ты ел? – поинтересовалась Маша, вновь затянувшись спасительным дымом. Она старалась относиться к Владику максимально дружелюбно, потому что во-первых, чувствовала сильную вину перед ним, а во-вторых, всё ещё помнила о своей недолгой, но достаточно страстной в него влюблённости. Когда-то она хотела, чтобы он стал её первым мужчиной. Увы, не срослось. Обаятельного юношу из дворянской семьи опередил доктор, у которого Маша полтора месяца лечила хрипы в лёгких. – Да. – Что ты ел? – Щи. – А если честно? – Ладно, два бутерброда и один пирожок с картошкой. – Слушай, ты это дело прекращай. На одной сухомятке живёшь. Хочешь, приготовлю тебе сегодня что-нибудь особенное? А то мамина стряпня, наверное, уже поперёк горла. – Маш, а с чего такая забота? Так понравился наш вчерашний секс? – оттеняя интонацию до пошловатого подтекста, поинтересовался Влад. Хотя какой там «подтекст»! – «Но не так сильно, как с моим отцом, чёртова ты стерва. Я-то не настолько опытный», – пронёсся в его голове один из вариантов продолжения фразы. – При чём здесь это? Я просто хочу сделать для тебя что-нибудь хорошее. – «Ты уже сделала достаточно «хорошего», раздвинув ноги перед самым родным мне человеком, вертихвостка», – Владик потёр глаза, несказанно радуясь тому, что ещё не успел их накрасить. Его несчастная голова гудела, и весь он слегка пошатывался, словно накануне принимал участие в грандиозной пьянке. – Машенька, а ты меня вообще когда-нибудь любила? – Боже, Влад. Почему ты об этом спросил? Ты же знаешь, я не жалую подобные разговоры. Погоди, а что там за шум? – А, это? – лицо Влада вдруг приобрело ехиднейшее выражение. – Новые девки прибыли. – Какие девки? – Ты первый день в имении? Дедушка захотел набрать новых прислужниц. Они все такие молодые и красивые. Бедная моя мамочка! – К чему ты клонишь? – уточнила Мария. От волнения у неё закрутило в животе. – Всё очень просто. Отец вряд ли оставит их без внимания, а она снова будет изводиться от тоски и ревности. И угораздило же её выйти замуж за такого бабника! – Влад с почти садистским удовольствием наблюдал, как его бывшая возлюбленная глотала воздух сухими губами и дрожала, словно выкинутый на обочину дороги щенок. Да, пусть эта зараза почувствует боль, пусть захлебнётся ею, как он позавчера захлёбывался слезами. – Но ты-то почему так забеспокоилась, Машуль? Разве нас с тобой это касается? – Забеспокоилась? С чего ты взял? Я всего лишь решила поддержать беседу! В воздухе повисла прекрасная в своей неловкости пауза. Все мысли испарились из головы Марии, оставив после себя одно слово: «нет». У каждого члена семьи Оболенских были как минимум два любимых человека; будь это родственники, друзья или вторые половинки. Влад любил родителей, прадедушку и младшую сестру, Алёна любила детей и мужа, Константин Борисович любил внука и правнуков, а Маша любила одного Модеста, и никого кроме него. На родителей и подруг она бы наплевала с высокой колокольни, как и на своих прошлых мужчин, а без «свёкра» – не смогла бы жить. Девушка не могла допустить, чтобы он улыбался этим новоприбывшим пигалицам, чтобы разговаривал с ними, заигрывал… Нет-нет, нельзя. Желание распластаться на полу и разбить голову оказалось очень навязчивым, но Маша решила поступить иначе. Шатаясь от нахлынувших эмоций, «невестка» Альберта-Иоанна-Модеста спустилась с террасы и пошла к воротам – туда, где разворачивалось основное действо. – Здравия вам в этот пасмурный день, – прошелестела девушка, когда её взору предстали зашедшие на территорию имения крестьянки. День вправду был пасмурным: небо затянулось тучами, всё вокруг было прикрыто серым покрывалом. Серая дорога, серые стены, серый мрамор скульптур во дворе, серый дым папирос, серый дождь… В Петербурге вообще бывала другая погода? – О, Машенька, здравствуйте, – поприветствовал Марию один из хорошо знакомых ей жителей усадьбы, Андрей, которого Константин Борисович относил не просто к прислужникам, а к своим доверенным лицам. – Какая Вы ранняя пташка! Хорошо выглядите. – Ты что, на меня шары раскатал? Ничего не выйдет, не надейся. – Ну что Вы, Машенька! Как можно! Я ведь знаю, что Вы – без пяти минут жена правнука нашего глубокоуважаемого Константина Борисовича. – Терпеть не могу, когда меня называют Машенькой, – не соврала девушка. Модест был не в счёт – она бы таяла, как коровья лепёшка на солнцепёке, даже если бы он называл её каракатицей. – Ты привёз сюда этих девчонок? – Да. Хорошенькие, правда? А ещё очень трудолюбивые и услужливые. Они сами захотели работать у Константина Борисовича. – Да, очень хорошенькие. Все как на подбор, у всех мордашки кирпичей просят. – Это у Вас юмор такой? – Как знать, как знать… Красавицы, а какое у вас вероисповедание? Константин Борисович хочет видеть в своём доме только дьволопоклонниц. – Что Вы несёте, Мария?! Вы вынуждаете меня донести на Вас! – А с параметрами у вас как? Надеюсь, лишнего веса ни у кого нет? А то барин это не любит. Мария знала, что выиграет. Даже если крестьянки останутся здесь, она не даст им спокойной жизни, будет изводить день за днём, по одной. Было ли ей жаль девочек? Да. Было ли жаль Влада, жизнь которого она испортила только потому, что ей нравилось находиться близко к Модесту? Тоже да. Но что поделать, если настигшая её любовь оказалась именно такой? Теперь, когда у неё появилась возможность стать постоянной любовницей, а со временем, возможно, и женой Модеста, она точно отсюда никуда не денется, зубами вцепится в эту треклятую усадьбу. – Увози их отсюда, Андрей. – То есть… Как «увози»? – Очень просто. Как привёз, так и увози. – Мария, но это ведь не Вам решать… – Да ладно? А кому? Может, тебе? Они здесь не останутся, это решено. А если ты не подчинишься, я сыграю по-крупному и найду причину настропалить Константина Борисовича против тебя. Думаешь, ты у нас белый и пушистый? Да я уверена, что за тобой тоже грешки числятся. – Я не знаю, зачем Вам это нужно… – начал лепетать Андрей. – Вы сегодня очень странная… Я не имею права… Мне нужно поговорить с Константином Борисовичем! – Я сказала, забирай своих прошмандовок и сам убирайся вон! – полный гнева крик Марии разорвал холодную, туманную морось. Влад, который всё это время стоял на террасе и наблюдал всю сцену от начала до конца, понял, что дело запахло жареным, и настала пора звать отца – пусть успокаивает свою ударенную по голове Дульцинею. Отелло в женском обличии, мать её… Мир вокруг запульсировал и закружился, призывая Машу к полной потере рассудка. Она не могла сопротивляться. Руки внезапно похолодели, тонкие черты лица исказились, из тёмных змеиных глаз с зыбкой поволокой брызнули слёзы. – Папа! – закричал Влад и бросился в усадьбу. – Я не позволю приводить сюда чёрт знает кого! – хрипло выдохнула Мария и, замахнувшись, влепила Андрею пощёчину. Парень схватился за пострадавшую щёку и принялся отступать. Как и всякий здравомыслящий человек, он привык избегать сумасшедших, а невеста господского правнука была явно не в себе. – Думаю, нам и правда лучше отсюда убраться, – глубокомысленно изрекла одна из крестьянок. – Хотя бы до поры до времени. Маша вцепилась в волосы. Не будет никакого «времени», нет… Модест должен оставаться только с ней, а она должна сделать всё, чтобы отвадить от него остальных. Она плакала. Она узнала, как плакать не от тоски, а от злости. Её судьба была слишком паршива, чтобы сдерживать себя. – Уходите, пока я вас всех не поубивала к чёртовой матери! Худощавая рука бунтовщицы занеслась над головой юной рыжеволосой девчушки, но была вовремя перехвачена чужими тонкими пальцами. – Что за чертовщина здесь творится? – будто нарочно невозмутимым тоном полюбопытствовал подошедший Модест. – Мне за каждым из вас сутками по пятам ходить? Решил поспать подольше и чуть не пропустил очередной Армагеддон! Маша посмотрела сквозь мужчину, как смотрят морально убитые люди. Зачем он пришёл? – «Да, давай, мне же мало всего этого дерьма, которое происходит вокруг, мало того, что я во второй раз вернулась в этот гадюшник, мало того, что каждый день вижу, как ты обнимаешься с глупой клушей, которая по крайне счастливому для неё стечению обстоятельств стала твоей женой… Унизь меня ещё раз, чего там. Что с этой Машей может случиться, верно? Всё выдержит. Подумаешь, плачет. Подумаешь, снова начала курить. Это мелочи. Плюнь мне в лицо, а я буду вспоминать, как ты впервые взял меня за руку. Кусок кретина. Сволочь, гад, всю жизнь мне испортил. Если ты не убьёшь меня, я сделаю это сама, и в церкви меня не отпоют». – Я жду ответа на свой вопрос, – поторопил Модест. – Понимаете, Модест Владиславович, тут такое дело… – взял на себя непростой разговор Андрей. – Константин Борисович распорядился привезти в имение новых прислужниц. А Мария взбунтовалась, заявила, что им здесь нечего делать. – Ну и правильно заявила, – интонация Модеста стала более чем дружелюбной, но Машу словно ударили по голове молотком. Какого…? – Я тоже так считаю. Нашему Константину Борисовичу уже пора думать о душе, а не о молоденьких крестьянках. Мне скоро соседям в глаза будет стыдно из-за него смотреть! – Но Модест Владиславович, я так не могу… Меня Константин Борисович в порошок сотрёт! – Да я тебя умоляю, кого он там сотрёт? С него уже последние лет двадцать песок сыпется, – но, заметив, что прислужник по-настоящему испугался, Модест добавил: – все разговоры с ним я возьму на себя. Всё? Успокоился? Теперь увози девок. Маша стояла вообще никакая, глядя в одну точку. Она не верила в происходящее. Чтобы Модест, сам, по доброй воле… Да он ведь всегда радовался, когда в усадьбе появлялись новые девушки. Но что это значило? Неужели она, Маша, стала ему так близка и дорога? Или он просто захотел насолить дедушке? – Машенька, с тобой что-то произошло? – спросил аристократ, когда Андрей и несостоявшиеся прислужницы Константина Борисовича вышли за ворота. Тон у него был, как у доктора, на приём к которому пришла тяжелобольная. – Почему ты себя так ведёшь? Что за истерики? – Нет, ничего не произошло! У меня всё хорошо, спасибо, что спросил. Я сама себе завидую! Но в следующую секунду Маша едва не осела на мокрую землю с рваным стоном, означающим капитуляцию. Действительно, что с ней случилось? В какой момент наступила точка невозврата, которой она так боялась? – Я бы посмотрела на твоё состояние, если бы твой любимый человек проводил ночи с кем-то ещё, – всхлипнула Маша, пока Модест наблюдал за её действиями, поёживаясь от холодного петербургского ветра. На его лице не было превосходства или насмешки, чего она так боялась; скорее он был смущён и печален. – Во-первых, не говори такое во всеуслышание. На полтона ниже. А во-вторых, в чём ты меня обвиняешь? Нравится тебе это или нет, но я – женатый человек. И я должен хотя бы изредка засыпать рядом со своей законной женой! В конце концов, твоя постель тоже не пустует! Я занимаю очередь за собственным сыном! Внутри у Марии снова что-то надломилось. Тёмные глаза с поволокой в который раз стали стеклянными от слёз. – Я… я ложусь отдельно от Влада! – соврала она, нервно вдохнув кислорода. – Почему ты больше не приходишь ко мне? Не хочешь? – Хочу. Очень хочу. Посмотри в мои глаза, и сама всё увидишь. – В чём же тогда дело? Ты так боишься ревнивого ока жёнушки? – Не говори мне об Алёне! Она с каждым днём раздражает меня всё сильнее! – Когда же ты придёшь? – Когда угодно. Сегодня ночью ты будешь готова к моему визиту? – Непременно, Альберт-Иоанн-Модест, – засмеялась Маша. – Мой замечательный возлюбленный, первый из столичных красавцев. *** – Модест, как понимать то, что ты устроил на улице сегодняшним утром? Незажжённая папироса едва не выпала из пальцев молодого аристократа. Он осоловело осмотрелся вокруг, пытаясь понять, насколько сильно его в этот раз накрыло. По шкале от нуля до десяти – твёрдая восьмёрка. Снова тяжкие мысли, снова мурашки по коже и пересохшие губы… Модест вспомнил, как хорошо его давно почивший отец играл на клавесине: так, что громкие, волнующие мелодии вытесняли из окружающего пространства и голов слушателей всё, вплоть до последней мыслишки. Сейчас это было бы для его сына ох как кстати! Забыться, раствориться, унестись, не думать, не переживать, не вспоминать… – У тебя что-то случилось? – вздохнул дедушка, и внук улыбнулся, вспомнив, что недавно задал аналогичный вопрос Маше. У всех здесь «что-то случилось». И очень давно. – Только отнесись к моим словам серьёзно. Тебе нужна помощь? – От Вас мне ничего не нужно. Модест привык либо высмеивать, либо романтизировать свои проблемы, потому что в противном случае давно бы сменил своё постоянное место жительства на клинику нервных расстройств. (Надо бы спросить у Сергея, как там кормят). Он попеременно воображал себя то лирическим принцем, томящимся в башне под присмотром злого дракона, то бунтовщиком похуже Пугачёва, который однажды должен свергнуть власть старшего Оболенского и занять его место. Но сейчас Модест был просто-напросто истощён морально. Тяжёлые отношения с женой и любовницей, давление со стороны сына, обида сестры – всё навалилось на него, как огромный снежный ком. – Снимите рубашку Кирилла, – сказанная шёпотом фраза прозвучала как-то слишком громко. – Что? – Снимите рубашку Кирилла. Вам не идёт. – Хорошо, если ты так хочешь… Я просто… В ней так удобно. – Дедуль, давайте ещё раз. Зачем Вы меня позвали? – Не притворяйся дураком, мой золотой мальчик. Ты прекрасно знаешь, что я хочу обсудить. – Да, я сегодня отослал отсюда толпу девок. И правильно сделал, – Модест говорил с такой болью, словно с каждым произнесённым словом ему в горло забивали гвоздь. Нет, он не выберется. Он слишком болен, слишком… – Не забывайте, что своим поведением Вы позорите не только себя, но и меня, своего ближайшего родственника. Что за одержимость юными крестьянками? Вы не понимаете, что это неправильно? Они Вам в правнучки годятся! Вы извращенец, что ли? – Выбирай выражения! Думаешь, почему я так спокойно отнёсся к твоей выходке? Да потому, что эти дурёхи мне самому были нужны как собаке пятая нога. Я пригласил их по просьбе Алёны. – А-Алёны? Вы серьёзно? – Да, твоя жена недавно пришла ко мне и начала умолять об оказании такой услуги. А так как она мне не чужой человек, я решил пойти ей навстречу. Теперь Модест подавно ничего не понимал. На кой чёрт Алёне молодые девки? Настолько разочаровалась в мужчинах, что решила попытать счастья на другом фронте? – Она думает, что ты ей изменяешь, – пояснил дедушка. – Возможно, понадеялась, что у неё получится обратить твоё внимание на новую девушку и отвадить от тебя нынешнюю любовницу. Понимаю, звучит бредово, но отчаявшаяся жена способна на многое. – Я не хочу об этом разговаривать. Алёна выдумывает всякую чепуху. Также к Модесту пришла мысль, что жена захотела найти себе сообщниц, заручиться поддержкой крестьянок в борьбе с Машей; ведь молодые девушки очень внушаемы, их легко переманить на свою сторону. В любом случае, чтобы узнать правду, нужно было поговорить с самой Алёной, а этого Модест делать не собирался. – Внук, я не стану читать тебе нотации о недопустимости измен, но кое-что повторю: пожалуйста, научись заметать следы. Чтобы всё было шито-крыто. Я не хочу, чтобы Алёна приходила сюда и раздражала меня своими жалобами и просьбами. Модест снова потёр нос – возможно, захотел чем-то занять руки, а возможно, попытался отогнать от себя разлившийся по комнате аромат дедушкиного парфюма. – Надоела она тебе, да? – не без ехидства полюбопытствовал собеседник. – Я ведь тебя предупреждал. Женщину нужно выбирать по себе. Принцесса – к принцу, кухарка – к извозчику, пастушка – к трубочисту, кот – к кошечке, пёс – к собачке… Это заложено природой и вековыми традициями. Но вы, представители молодого поколения, как обычно самые умные! Плюёте на общепринятые нормы и советы старших, а потом мучаетесь. Модест и убрал папиросу за ухо. Видимо, дедушка не успокоится, пока не добьётся его истерики. – Калерия тоже выразила протест, вступила в неравный брак, и что с ней сейчас? Да ничего хорошего! А если бы она меня послушала… – Ну-ка, стоп, – Модест вскинул голову и посмотрел на оппонента пронзительно-больным взглядом. – А что с ней? – Сергей оставил её в доме своих родителей, а сам вернулся на место работы. Как тебе такое? – Константин Борисович поправил бархатный галстук, который начал его душить. Было видно, что с одной стороны, он сочувствовал внучке, а с другой – не мог не упиваться своей победой: он оказался прав, Калерии жилось несладко. – Я ведь говорил, что ему нельзя доверять. Пропала наша девочка, пустила жизнь под откос. Так и будет сидеть в чужом доме и тянуть всё на своих плечах. Не почувствует ни любви, ни радости, ни семейного тепла. – А Вы-то откуда об этом знаете? – повысил голос Модест. Он любил Леру и считал её кладезем всех добродетелей, которыми издавна славились лучшие жёны и матери: добротой, заботливостью, состраданием, верностью и хозяйственностью. Но при этом в ней, в отличие от Алёны, ещё присутствовали недюжинная харизма и внутренний стержень. Лера вобрала в себя лучшие родительские качества и обошла стороной все плохие. Модест не верил, что Калерия позволит мужу плохо обращаться с собой и детьми, так же, как не верил, что Сергей способен на что-то подобное. – Глупый вопрос, – ответил дедушка. – У меня по всей Москве есть глаза и уши. – Послушайте меня. – Что ещё? – Вы пальцем не тронете ни Калерию, ни Сергея. Поняли? – Почему ты так со мной разговариваешь? Взрослым себя почувствовал? – голос Константина стал привычно хриплым и низким. – Это вам с Калерией наплевать на всех и вся, а у меня за вас душа болит! Я бы предпочёл сейчас поговорить с этой дурёхой и вновь попытаться её образумить, чем разгребать кучу проблем потом. – Нет, Вы не приблизитесь к моей сестре, – сквозь зубы процедил единственный сын Владислава и Дарьи. – Вы забыли, что я – уже не шестнадцатилетний мальчик, которого Вы смогли полностью подчинить своей воле, а взрослый мужчина, слово которого в усадьбе тоже имеет вес. – Да что с тобой произошло? Какая муха тебя укусила? – больше недоумевающе, чем зло уточнил дедушка. – Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Я тебя, балбеса, подростком к себе забрал, вырастил, выкормил, а ты… – Ничего со мной не произошло, – на языке Модеста вертелись отборные маты, но он себя сдерживал. – Просто хватит. Будет с Вас. Повластвовали. *** Мария плыла по комнате медленно и изящно, скользя обнажёнными ступнями по гладкому полу и обрисовывая вокруг себя руками причудливые узоры. За ней тянулся шлейф парфюма с восточными нотками. Когда она сделала выпад вперёд, соблазнительно проведя ладонью по неприкрытому животу, занимающий роль молчаливого зрителя Модест сглотнул вязкую слюну. Он блаженно рассматривал стройное, гибкое тело, на котором ещё пять минут назад красовался яркий костюм из щедро усыпанной блёстками юбки и короткого лифа; но сейчас на этом теле не было ничего, кроме нательного белья. Бледная кожа и змеиные глаза с невыносимой поволокой добавляли особого шарма к образу Маши, делали её похожей то ли на дьяволицу, то ли, наоборот, на божество. Девушка с наслаждением следила за реакцией возлюбленного и поддавалась каждому его восхищённому вздоху, плавно вытягивала руки вверх, использовала различные повороты, наклонялась то назад, то вбок, импровизировала и показывала свою раскрепощённость. – Красота, – не в силах больше сидеть на месте, Модест поднялся на ноги и, подойдя вплотную к Маше, властно опустил руки на её талию. Девичий смех переливчатой трелью разнёсся по комнате, но сменился полустоном, когда ладони Модеста скользнули ниже. – Тише, колдунья моя страстная. Не выдавай нас. Но что-то мешало Модесту отдаться чувствам. Какое-то опустошение, усталость… Три года он боролся сам с собой, три года не хотел предавать жену и сына, чтобы в итоге позорно выбросить белый флаг. Модест повернул Машу к себе, взял её руки в свои и начал медленно целовать, переходя от запястий к пальцам. Девушка застыла, словно каменная скульптура. – Ты чего? У нас не так много времени. Давай наконец-то перейдём к делу. Сделав глубокий вдох, Мария уцепилась за край чужих штанов и потянула их вниз. Модест опёрся о стену. Поначалу ему было хорошо и плохо одновременно, но вскоре все чувства свелись к одному «херово». Нет, дело было не в Маше, она всё делала ловко и правильно. Дело было в нём. – Маша, стой. Не надо вот так, пожалуйста. – А как надо? – Мне не нравится, когда ты ведёшь себя как путана. Модесту не хотелось брать Машу за волосы и опускать вниз, не хотелось набрасываться на неё и подминать под себя, не хотелось быть грубым и нетерпеливым, не хотелось «тихо и по-быстрому». Хотелось долго, чувственно и красиво. Хотелось нежности и тепла. Хотелось не просто иметь, а любить, ласкать, целовать до помутнения в глазах. Но, видимо, таким ему суждено быть лишь с женой. Маше нужно было по-другому. Модест усмехнулся своим мыслям: даже если он будет полночи вдалбливать любовницу в кровать, наваливаясь на неё всем телом и шепча бранные слова, под утро всё равно прижмёт её к себе и поцелует в лоб – с всепоглощающей нежностью, устав «держать лицо». – Серьёзно? А по-моему, я тебе только за это и нравлюсь. Давай откровенно, если бы тебе были отвратительны путаны, ты бы избегал адюльтера, а по простому – блядства. Сидел бы под боком у жены, занимался бы с ней любовью два раза в неделю в одной позе, и чувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете! – Ну ты ведь не продажная девка из таверны, – Модест едва шевелил губами. Ему хотелось оказаться где угодно, но не здесь. – Ты – моя любимая женщина. В этот момент он показался Марии до безумия трогательным – просто большой уставший ребёнок. Ей захотелось приласкаться к нему, потрепать его по блестящим, словно богатый дамасский шёлк, волосам, поцеловать в уголок рта, запрыгнуть на колени, крепко обнять… Именно это она и сделала через секунду, стоило Модесту сесть на угол кровати. – Ну что случилось, почему ты грустишь? – А ты не понимаешь? – Нет. Ну не печалься, счастье моё. Опять с дедушкой не поладил? Всё образуется, вот увидишь. Успокойся, отдохни. Слушай, а ты не думал, может, тебе жена что-нибудь в еду подсыпает? Ну, какие-нибудь травы? Она же мастерица по этой части. Извести тебя хочет, ведьма. – Нет, Алёна бы не поступила так со мной, – открестился Модест, хотя невольно вспомнил слова дедушки: «Отчаявшаяся жена способна на многое». Но стройное тело на его коленях, подёрнутый пеленой взгляд бездонных глаз, остановившийся на его лице, полумрак комнаты и общая интимная атмосфера всё-таки сделали своё дело. Он наклонился и голодно поцеловал Марию в губы; та запрокинула голову назад и вскоре поцелуи перешли на её виски и щёки. – Модест, любимый, я… Я хочу, чтобы ты был нахален и груб. Хочу почувствовать, как крепко ты меня держишь, хочу ощутить каждый толчок… Прошу тебя! Модест улыбнулся и с силой сжал девичьи бёдра. – Хочешь грубости, чёртова ты сучка? Так тебе нравится? Знаешь, пойдём к зеркалу. – Зачем? – Я разверну тебя лицом к отражающей поверхности. Хочу, чтобы ты сама увидела, как будешь извиваться, кусать губы и прижиматься ко мне. И Маша повиновалась, упала в греховные объятия. Наверное, сегодня им не хватит времени до рассвета. *** – Пап, ты опять в моей комнате трёшься? Я ведь просил тебя не заходить. – Влад наградил родителя самым недовольным взглядом, на какой только был способен, а после привычно встал у зеркала и принялся укладывать волосы воском – это была его ежедневная утренняя процедура. – Владик, тебя это действительно волнует? – уточнил сидящий на диване отец. – А меня, собственно, только это и волнует. Или ты тут от мамы прячешься? – Сынок, скажи, ты на меня вправду не злишься? Не таишь обиды? Модест ощущал себя в зазеркалье или просто под водой. Не было чувства связи с собственной жизнью, лишь страх и отвращение от катавасии, которая из-за него же началась. «Я люблю тебя, Маша», «хочешь грубости, стерва?», «я буду заниматься с тобой любовью так, что весь дом проснётся», «великолепные ощущения», «я пьянею от твоего запаха», «когда мы встретимся здесь в следующий раз?», «ты – моя любимая женщина». Модест потянулся к карману брюк, в котором лежали таблетки – обезболивающие, успокоительные, что-то для общей пользы и «для ума». Через секунду он достал медикаменты из разных пачек, отчётливо напоминая себе наркомана или дряхлого старика, который всеми силами старался задержаться в этом мире ещё хотя бы на годик. «Может, перевернёмся и повторим?», «разрешаю. Делай всё, что хочешь», «чувствуешь эту дрожь?», «я больше не могу сдерживать себя», «я сдамся, если ты сделаешь это снова». А теперь просто: «сынок, ты на меня не злишься?» Боже, ну и отец достался Владику! Самый близкий человек, лучший друг и наставник, твою мать… Днище мерзкое. Модест откинулся на спинку дивана. Так, сейчас всё подействует, и ему станет легче. Нужно только подождать. – Пап, для меня эта тема полностью исчерпана, – ответил юноша. – Ты видишь, чтобы я был зол или подавлен? Нет, я спокоен и весел. Так какого чёрта ты мучаешься? Хватит себя хаять, так и умереть можно. Мне другое интересно: если наша мадам забеременеет, у неё родится твой внук или сын? Мой наследник или мой единокровный брат? – Владик рассмеялся полуиздевательским смехом, а молодой родитель вжался в диван, стремясь слиться с обивкой. – Серьёзно, как мы это выясним? А, впрочем, какая разница! В крайнем случае, воспользуемся считалкой. «Так и умереть можно…» Модест прикрыл глаза. В последнее время смерть ассоциировалась у него исключительно со словом «покой». Он грезил о ней, как о чём-то приятном, сладком и тихом. Как о мягкой перине, на которую уставший работяга бросался после очередного трудового дня. Все счёты с жизнью для него были покончены. Жить – позорно, ущербно. – Влад, ты сможешь справиться без меня? Не сильно расстроишься, если я сдохну? – Зачем ты такое говоришь? Сдурел, что ли? Маминых пирожков с грибами переел? – Ладно, прости. Я несу бред. Просто расположение духа скверное. – А почему? О, слышишь? Кажется, каблуки стучат. Наша прошмандовка идёт. Смех юноши вновь колокольчиком дилинькнул в  ненадолго воцарившийся тишине. Он понял, что больше не любит Машу, а может, и не любил никогда. Словно кто-то долго убеждал его в этом, нашёптывал на ухо, и он поверил. Сердце отпустили тоска и обида, оно умиротворилось. – Владик, зачем ты так? – Почему тебя это задевает? Папа, ты влюбился? Разговор был прерван скрипом открывающихся дверей и шелестом женской одежды. Влад первым повернул голову и, увидев Машу, поприветствовал её с присущей ему язвительностью: – Доброго утречка, уважаемая сеньора, повелительница моего сердца. Девушка подошла к Владу и приобняла его за плечи. Модест, которого она не заметила (или сделала вид, что не заметила) увидел, что в её прикосновениях не было любви и страсти. Маша словно обменялась любезностями с братом, которого у неё не было. – Здравствуй, Влад, – поздоровалась девушка. – О, Модест Владиславович! Рада видеть Вас в добром здравии. – Здравствуй, Мария, – холодно процедил Альберт-Иоанн-Модест. На девушке был шёлковый халат; у Модеста возникло чувство, что под ним не присутствовало нижнего белья, но он не дал разгуляться воображению. – Хорошо, что мы встретились. Я хотела с Вами поговорить. – Со мной? – Не волнуйтесь, это будет лишь небольшая домашняя беседа. Меня беспокоят кое-какие моменты в наших отношениях с Владом, и мне бы хотелось послушать Ваше мнение. Младший Оболенский едва не расхохотался в голос. Ему всё меньше хотелось общаться с Машей, и, наипаче, участвовать в этом идиотском спектакле. Ему на всё было плевать. При других обстоятельствах он бы оставил Марию и папу вдвоём – им хорошо, ну и пусть живут на здоровье, но очень уж не хотелось ломать свой привычный жизненный уклад. – Я пойду, выпью кофе, – сказал юноша. – Сын, ты можешь не уходить, – встрепенулся Модест. Сейчас ему не хотелось оставаться с Машей один на один. – Это ведь и тебя касается. Но такое мнение не разделили ни нахмурившаяся Мария, ни Влад, который улыбнулся отцу и скрылся в коридоре. Воцарилось безмолвие. Секунд десять спустя Маша подошла к дивану и, зло отпихнув в сторону подушку, села рядом с любовником. – Что случилось? – полюбопытствовал Модест. – Чем ты так раздражена? Он с болью в сердце ожидал излюбленного женского вопроса «что между нами?» и понятия не имел, как на него ответит. Из усадьбы уйти он не мог, развестись с Алёной – тоже. И Мария это прекрасно знала. Тогда чего она от него хотела? – Тем, что ты делаешь что угодно, но не то, что следовало бы делать! – громко, не боясь быть услышанной кем-то ещё, отчеканила девушка. – Маша, давай отложим на потом столь серьёзные разговоры? – У тебя всё «потом»! Кроме развлечений! Неужели ты не понимаешь, что твой нынешний образ жизни – это путь в никуда? Благосклонность Константина Борисовича, которой ты умело пользовался почти всю свою жизнь, тает с каждым днём. Модест, ты оглянуться не успеешь, как всё потеряешь! И это ты, умнейший и красивейший человек! Ты, который мог многого добиться, стать чуть ли не первым лицом в столице! – Тихо! Не говори такое во всеуслышание, здесь полно доносчиков! Что именно ты от меня хочешь? Чтобы я прославился? В юности я сам этого хотел, а потом понял, что слава не приводит к хорошему. Машенька, я боюсь ревности и зависти, мне претят вечные интриги, сплетни и борьба! Я болен, травмирован, я хочу тишины и покоя. И ты, моя любимая женщина, единственная, с кем я отдыхаю телом и душой, – как ты можешь упрекать меня в том, что я не желаю всей этой грязи? – Ерунда это всё, – резюмировала Мария, снова перетянув на себя нить беседы. – Константин Борисович забывает, кто ты и какие у тебя права. Он давно потерял любовь и уважение своих людей, они считают его престарелым самодуром. Разве это не самое подходящее время, чтобы заявить о себе? Разве ты не хочешь, чтобы во всей столице тебя знали и боготворили? Модест, ты достоин лучшей жизни! Удача улыбается только смелым и находчивым. Я ведь не даю тебе невыполнимых задач, не прошу чего-то сверхсложного. От тебя требуется только не сидеть дома, не слоняться из угла в угол и не оплакивать свои прошлые потери и ошибки, а быть у всех на виду. Я хочу, чтобы ты почаще посещал мероприятия и представления, чтобы выступал на публике, принимал у себя гостей и общался с важными, интересными людьми, а не только со своей простушкой-женой! Об остальном позабочусь я. – Чего тебе не хватает, Машенька? – вырвалось у Модеста, который был немало разгорячён услышанным. – Тебе плохо живётся? Посмотри вокруг: всё есть, всего в достатке. Не кричи, будь так добра! Возьми себя в руки, успокойся. Не в силах сидеть на месте, Маша встала и протянула руку к лежащей на журнальном столике пачке папирос. – Какой же ты круглый дурак! И как меня, деятельную и смелую молодую женщину, угораздило влюбиться в тебя до паморока? Всё, что мы имеем, мы имеем только благодаря благосклонности Константина Борисовича, которая очень скоро сменится равнодушием, а затем – презрением! Если бы ты был наблюдательнее, то заметил бы, что этот процесс уже пошёл. Из его обожаемого внука и главного наследника всего состояния ты превратился в развалину, в позор семьи, который донашивает одежду за давно почившим прислужником! Только вдумайся! У меня в усадьбе статус невесты господского правнука, а теперь я ещё являюсь твоей любовницей, но при этом я вынуждена одеваться хуже некоторых здешних прислужниц! Тебе на это наплевать? Разве тебе не хочется красивой жизни, с признанием, путешествиями и интересными событиями? Разве ты не хочешь обеспечить более высокий уровень жизни мне, своей любимой женщине, как ты сам меня называешь? Или ты можешь только драть меня до полусмерти? В этом твоя любовь? – Ладно, Маша, ты права, ты – замечательная, умная девушка. Именно на таких людях, как ты, всё везде держится, – наконец капитулировал слушатель. – Но… Но ему было очень пусто. Почти всю свою жизнь он провёл в тоске разной глубины, и в основном это пришлось на период юности, когда все остальные формировали дружеские и полезные связи, и чего-то добивались. Сейчас, с переменным успехом выползая из дебрей печали, он понимал, что у него не осталось никаких друзей и достижений. С какой бы стороны Модест на себя ни смотрел, он – человек-пепелище, без тяги к жизни и обществу. Он понимал, что с этим нужно что-то делать, выбираться из вакуума, но на большие шаги у него не хватало сил, а маленькие ни к чему не приводили. Постоянно мешало ощущение собственной изломанности, будто он – камень, который годами валялся на улице, в грязи, а теперь его подобрали и пытались отшлифовать, украсить, в общем, сделать что-то путное. – Меня раздражает твоё лицемерие! – горько выплюнула Мария. – Ты сам не хочешь довольствоваться малым, ты не привык к бедности и не приветствуешь ограничения. Ты любишь драгоценности, носишь золотые перстни и серебряные цепи. За столом тебе нужны непременно свежие и вкусные блюда! Да ты одного кофе выпиваешь столько, что сказать страшно! А вино и табак? Ты никогда не задумывался, сколько средств уходит на твои вредные привычки? Модест, ты любишь хорошо жить, и это правильно. Но ты не делаешь никаких движений и во всём полагаешься на дедушку; как будто он вечно жить будет! Тебе нужно думать о будущем, как любому взрослому человеку. Соберись, преодолей себя, и сам увидишь, как всё начнёт меняться к лучшему! Ну? Каким будет твой ответ? – Хорошо, Мария, – кивнул аристократ. – Не злись на меня. Я попробую. Я сделаю всё, о чём ты меня попросишь, мне нечего терять. – Начнёшь выступать перед публикой? Завтра же устроишь в усадьбе приём, на который пригласишь высокопоставленных людей со связями? Будешь вежлив, дружелюбен и весел? – Да. – Прекрасно! Замечательно! Нам необходимо сломать наш тесный, никчёмный образ жизни. Всё в корне поменять! Завтра я буду наблюдать за тобой и оказывать тебе огромнейшую поддержку. И отныне так будет всегда. *** Модест пошёл в гору очень быстро. Заручившись колоссальной поддержкой и по-настоящему дельными советами Маши, он начал принимать активное участие в общественной жизни, посещать различные представления и мероприятия, выступать на публике с воспоминаниями об отце, старшей сестре и их творчестве, и получать за это деньги. К нему наконец-то пришло осознание своего статуса, он почувствовал себя деятельным и значимым, и мог уверенно заявить не только: «Я – русский потомственный дворянин, сын Владислава и Дарьи Оболенских, внук Константина Оболенского», но и: «Я – Альберт-Иоанн-Модест Владиславович Оболенский, одна из самых известных светских персон в столице, мемуарист, оратор и меценат. У меня есть свои деньги, своё дело и своё убежище». Отныне не всё в его жизни вертелось вокруг праздности, выпивки, истерик и оплакивания своих прошлых ошибок. Домочадцы отнеслись к произошедшим в молодом аристократе переменам довольно спокойно, лишь Константин Борисович однажды выдал: «А когда я говорил, что тебе нужна работа, ты начинал кричать: «Что мне делать?! Быть официантом?!» Но я догадываюсь, кто так на тебя повлиял». На сына Модест по-прежнему находил время, да и дочери уделял внимание, а что до Алёны, то она отпустила обиду на мужа. Нет, не простила ему предательства, но старалась об этом не думать и не допускать упаднического настроения. Законная супруга Альберта-Иоанна-Модеста быстро поняла, что не сможет конкурировать с Марией: у темноволосой стервы в рукаве было слишком много козырей – начиная от юности и броской внешности и заканчивая огромнейшим влиянием почти на всех обитателей усадьбы. Даже Константин Борисович, догадавшись, кто «вернул его внука к жизни», проникся к Маше восторженным обожанием. Когда на одном из семейных праздников Алёна заметила в ушах у Марии серёжки, которые раньше принадлежали Дарье Григорьевне Оболенской, а затем – её старшей дочери, Изабелле, она поняла, что для неё всё окончательно полетело к чёртовой матери. Алёна полностью сосредоточилась на воспитании Лизоньки, которая стала для неё единственной отрадой, всеми силами старалась дать ей то, чего сама не получила в детстве, и молилась, чтобы доченька не повторила её судьбу. А ещё с нетерпением ждала наступления холодов, дабы на всю зиму уехать к Беляевым и не видеть этого балагана. Даже её план набрать в усадьбу побольше крестьянок, чтобы настропалить их против Маши и общими усилиями выгнать разлучницу из усадьбы, с треском провалился. Конечно, Алёна всё ещё могла пойти на радикальные меры и попросту отравить Машу, подсыпав в её утренний чай кое-какие травы, но против такого зверства протестовала вся тонкая и добрая натура бывшей крестьянки. Мария уже беззастенчиво выходила по утрам из комнаты, в которой проводила ночи со своим возлюбленным, заносчиво сверкая длинными фамильными серёжками, звеня золотыми кольцами и ожерельями, и вызывая у всех поблизости завистливые улыбки. Она сопровождала Модеста почти на всех мероприятиях, на которых тот, не стесняясь взоров посторонних, открыто прижимал её к себе, гладил по плечам и целовал в виски и щёки. Новое окружение Модеста знало Марию как его музу и нежную привязанность. Что до Влада, то он оставил свою несостоявшуюся невесту в покое. Между ними так и не состоялось «серьёзного разговора» просто потому, что им обоим было плевать. Маша слишком уважала Влада и не могла позволить себе посадить его за стол и унизить признанием в том, что уже длительное время состоит в отношениях (и сношениях) с его отцом, когда об этом и так все догадывались, а Владик однажды отсёк: «у нас с тобой ничего не ладится. Я попытаю счастья с другой девушкой» и окончательно отселил Марию в отдельную комнату. От прислужников Маша услышала, что господский правнук уже завёл себе новую подружку и, возможно, в скором времени приведёт её сюда, но отнеслась к этому спокойно, – если Влад обретёт своё счастье, она только порадуется, а Модест был слишком привязан к ней, уже официальной любовнице, чтобы обратить своё внимание на новую «невестку». Мария видела, что происходило с избранником, и хотела всё больше. Они прекрасно дополняли друг друга в постели, но если Маша старалась сохранять рассудительность, то Модест, будучи по природе истеричным, экзальтированным и нестабильным, вскоре стал чувствовать, что теряет самого себя и складывает всё на алтарь преклонения этой девушке. Чем сильнее он влюблялся, тем серьёзнее становились требования Марии. Она уговорила любовника сыграть роль Марка Антония в трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра», заручившись деньгами и авторитетом покойного Владислава Оболенского в актёрской сфере, благодаря ей он снова начал играть на давно забытом клавесине и повысил уровень владения иностранными языками. Если же Модеста кто-то притеснял, ограничивал и отодвигал на задний план, Мария была не прочь лично закатить скандал и во всём разобраться – в ход шли не только её наглость и хитрость, но и женские чары. «Для дела» девушка готова была сколько угодно флиртовать и улыбаться нужным людям. Её стали любить и узнавать на улицах, её материальное положение улучшилось в два раза, а на горизонте замаячила перспектива свергнуть Алёну и стать законной женой теперь уже перспективного, уважаемого и, главное, любимого мужчины. Некоторым казалось странным, почему Мария решила вознести до звёзд Модеста, а не саму себя – при таком-то пробивном характере! Но Маша понимала, что её потолок – это слава танцовщицы. С Модестом всё было иначе. У него другой склад ума, другие стартовые возможности. Он, как и его покойный отец, являлся обучающейся машиной. Маша просто не была приспособлена к тому, чтобы осваивать навыки с такой скоростью и эффективностью, как её возлюбленный. К тому же, к мужчинам, в принципе, везде относились серьёзнее, чем к женщинам, у мужчин было больше прав. Так что, положение второй половинки известного и богатого дворянина более чем устраивало Марию. Но между тем и без того расшатанное психическое здоровье Модеста от постоянных нагрузок и шумихи вокруг его имени пострадало ещё сильнее. Одно время он почти каждый вечер собирал у себя кутежную ватагу, в которой появлялся в полуголом виде и с музыкальными инструментами в руках, а к утру, измученный, хватался за успокоительные. Остаток весны и всё лето прошли как в дыму, а если мужчина и вспоминал о своей прошлой жизни, то только в контексте: «Как это было скучно!» На одном из мероприятий Модест во всеуслышание объявил себя Иисусом, после чего принялся расстёгивать пуговицы рубашки с намерением «потанцевать голым на столе», и только находящийся поблизости Влад успокоил отца и не позволил случиться позору. С наследником Модест был всё так же дружен, кроме того, отдавал ему немало заработанных денег. В силу возраста и наивности Владик едва ли понимал, что происходило с папой на самом деле, и трепетно строил мечты на их дальнейшую счастливую жизнь, в то время, как Модест был почти уверен, что закончит либо в петле, либо в психиатрической больнице. Как бы там ни было, осень единственный сын Владислава и Дарьи Оболенских встретил в статусе известного деятеля искусства, а на сентябрьском светском приёме появился, держа под руки сразу двух женщин – жену и любовницу. Он звенел золотыми украшениями, сверкал белозубой улыбкой, метко шутил, смеялся и, как обычно, курил так много, что скоро всё помещение оказалось окутано дымом. Мария смеялась вместе с любовником и стреляла глазами по сторонам, высматривая людей, знакомства с которыми могли бы оказаться для неё полезными, Алёна кивала головой и незаметно для всех утирала слёзы, а не вписывающийся в общую картину Влад следил, чтобы с папой всё было хорошо, но со стороны выглядел бедным родственничком. *** – Доброе утро, Калерия. Что за показ мод? – Доброе утро, Фёдор Иванович. Да вот, новую шубку себе на зиму купила. Юная барышня сделала поворот вокруг своей оси, продемонстрировав нахмурившемуся свёкру действительно хорошую укороченную, приталенную шубку белоснежного цвета. – Да, красота. Но откуда деньги-то? – полюбопытствовал Фёдор Иванович, хотя ответ напрашивался сам собой. – Серёжа прислал, – расплылась в счастливейшей улыбке невестка. – Ну понятно, – вдохнул немолодой мужчина, но, увидев, как изменилась в лице Лера, добавил: – Молодец Сергей, ничего для тебя не жалеет. После чего пошёл на кухню, где уже во всю хозяйничала его дражайшая супруга. – Что случилось? – удивилась Светлана, заметив, в каком настроении пребывает муж: его лицо побледнело, глаза потухли, губы подобрались. – Чем ты так расстроен? – Ты видела обновку Калерии? – спросил Фёдор и плотно закрыл дверь. – Конечно. Замечательная шубка, правда? Теперь наша деточка зимой не замёрзнет. Как Серёжа её любит, любо-дорого посмотреть! – Свет, у тебя ум за разум зашёл? Чему ты радуешься? Нельзя так жену баловать! Сегодня – шуба, на прошлой неделе – сапоги, месяц назад – кружевное платье; мне даже интересно, зачем оно понадобилось Калерии осенью. Куда она в нём собралась ходить? Если так пойдёт дальше, через полгода Калерия начнёт ездить на прогулки в золотой карете! А наш сын продолжит сидеть на краю света в холоде и сырости, и кутаться в свой доисторический свитер. – Тише, тише! – Светлана Игоревна затрясла руками в воздухе, словно пытаясь развеять отголоски столь гнусных слов. – А если Калерия услышит? – Пусть слышит. Я говорю правду. Намедни случайно заглянул в её комнату – мама дорогая, там всё заставлено баночками, флакончиками и шкатулками! Она же из дома почти не выходит, постоянно сидит с детьми, зачем ей столько косметики и украшений? Я с самого начала считал, что она для Серёжи слишком молоденькая и красивая. Да ещё в дворянском звании, привыкла к лучшему, ни в чём меры не видит. – К чему ты ведёшь, старый дуралей? Неужто захотел их поссорить?! – Да бог с тобой! У них двое детей! Чего уж тут думать… Пара они, не пара – нужно жить. Просто за Серёжу обидно. Нельзя так сильно любить. Светлана Игоревна тяжело вздохнула. Их сын действительно слишком обожал свою Леру. Она была для него всем – смыслом жизни, воздухом, солнцем, радостью и горестью, наградой и грехом. Он никогда этого не скрывал и говорил, что «любит только Лерочку, а ко всем остальным может относиться либо хорошо, либо плохо. Лишь Лера всегда будет самой красивой, хорошей и нужной». Юная тонконогая аристократка вонзилась ему в сердце острой иглой, он возвращался к ней через месяцы и расстояния, проживая миллиарды эмоций. Калерия обклеила все стены в комнате письмами мужа, заставила два журнальных столика присланными им ракушками, примерила на себя все его вещи, начиная от свитеров и заканчивая франтовскими шляпами. Все главные мужские герои её книг по-прежнему были русоволосыми, голубоглазыми и говорили фразами Серёжи. В одно время Лера даже хотела сделать татуировку с инициалами супруга, но передумала, решив, что этот поступок не одобрят ни свёкор со свекровью, ни сам Сергей. Светлана Игоревна разделяла мнение своего мужа, знала, что так любить нельзя, и что здравый рассудок и душевное спокойствие гораздо важнее романтичной души и пылкого сердца, но что она могла сделать? Только наблюдать и надеяться, что Серёжа и Лера через много лет не пожалеют о своей безрассудной истории. А что касалось подарков – Сергей придерживался позиции: «я непритязателен в плане одежды, мне достаточно парочки свитеров, брюк и ботинок. Но мне очень хочется, чтобы моя жена выглядела ухоженно и сражала всех наповал разными нарядами». Ну и что с ним поделать? Да и донельзя наглой Калерию было назвать нельзя, если она покупала обновку себе, то выбирала что-нибудь и для мужа. – Да отцепись от них, ирод, – постановила женщина, попутно выпустив в миску сырое яйцо. – Радоваться нужно, что у детей всё хорошо. Мы-то с тобой в молодости так жили, что сказать страшно! Одни крупы ели! Я в одном и том же платье четыре года ходила! – Что ты утрируешь! Да, жену нужно баловать, но не настолько! Калерия зашла на кухню через пять минут. Она не слышала разговора хозяев дома, да и вообще, после ночи с двумя беспокойными малышами была так вымотана, что едва ли на что-то обращала внимание. Вот, шуба настроение подняла, но ненадолго. Наряды – это, безусловно, здорово, и Лера была несказанно благодарна мужу за такой уровень жизни, но душевного равновесия ей это не приносило. Во-первых, она устала от детей и хотела хотя бы недельку пожить для себя: спать сколько захочется, занимать ванную по два часа, спокойно обедать за столом, гулять на свежем воздухе, читать книги. Устала вставать ночами по несколько раз – то покормить, то напоить, то подоткнуть одеяло, устала бегать за малышами и постоянно что-то убирать, устала слышать крики. Удивительно, двойняшки, но такие разные: если Вика могла хотя бы полчасика тихо поиграть в куклы, то Витю игрушки не интересовали от слова совсем, ему были нужны крема, чтобы выдавить все тюбики сразу, румяна, чтобы рассыпать их на ковёр, вода, чтобы плескаться в ней полдня, а потом болеть полмесяца… Лера пробовала на что-то отвлечься, найти себе более простое увлечение, чем написание книг, на которое требовались вдохновение и сосредоточенность, но какие, к чёртовой матери, увлечения, если дети ей иной раз даже умыться не давали?! Иногда ей хотелось убежать от всех и никогда не возвращаться обратно. А во-вторых, Лера очень скучала по мужу. Письма не могли заменить голоса, прикосновений и тепла. Дошло до того, что каждый раз, видя Сергея во снах, девушка после просыпалась в слезах. И сейчас она пришла к родственникам с очень серьёзной просьбой. – Светлана Игоревна, Фёдор Иванович, – начала Калерия, резко сев на стул, – я хочу съездить к Серёже. Пожалуйста, пойдите мне навстречу. Я умру, если не увижу его в ближайшее время. – Ради бога, ты ведь не в тюрьме, – пожал плечами свёкор, которого обескуражила молитвенная интонация невестки. – Но мы вряд ли справимся с Викой и Витей. Может, пригласить няню? – Федя, не говори глупостей, – вмешалась свекровь. – Что мы, недельку не посидим с родными внуками? Езжай, деточка. Тебе давно пора отдохнуть. – То есть, я могу собираться? – не веря своему счастью, уточнила Лера. – Только тёплых вещей побольше возьми, – поступило указание от Светланы Игоревны. И Калерия с визгом бросилась обнимать родителей своего любимого супруга. *** – Почему ты меня просто не убьёшь? – Неблагодарный щенок, да ты хоть знаешь, как тебе повезло?! Все мои жертвы умоляли меня об одном – чтобы я сохранил им жизни! И я очень долго искал человека на твою роль! Я перепробовал всех: мужчин, женщин и даже одного подростка! Но все они либо умирали, либо сходили с ума! Ты оказался самым крепким, а теперь спрашиваешь, почему я тебя не убиваю?! Сергей слышит шаги в свою сторону и внутренне готовится к новому удару. Сначала Глеб поднимает его с пола, а затем отнимает его ладони от заплаканного лица и обрушивает сжатый кулак на скулу. – Когда же ты, мать твою, научишься жить по моим правилам?! Парень уже не может кричать и молча терпит боль, но при этом отчётливо чувствует, как распадается на осколки истерзанный разум. Подумать только, а ведь всего несколько дней назад самое страшное, что могло угрожать ему за неподчинение, – это выволочка от вышестоящих и неодобрительный взгляд Дмитрия Сергеевича. – Глеб, мне не нужна такая жизнь, – Сергей пытается уклониться от чужих рук, но контрольный удар всё равно настигает его и вынуждает снова повалиться на пол. – Человек способен привыкнуть ко всему на свете, – философски замечает изувер. – Хватит валяться здесь, как мешок с удобрениями! Будь мужиком, вставай! У нас ещё полно дел! Жандарм из последних сил приподнимается на локтях, подтягивает себя вверх и хватается за подоконник. Ещё чуть-чуть, и он встанет на ноги. Ещё чуть-чуть… Глеб бросает на пленника победоносный взгляд: наконец-то щенок его послушался! Сергей отлепил голову от стола и осмотрелся вокруг. Пряди волос прилипли к его лбу, тело подрагивало, а во рту разлился горький привкус, но более не было никаких признаков страха или потрясения. Он давным-давно привык к таким снам из прошлого. Слишком наивно было бы надеяться, что пережитый в молодости кошмар пройдёт для него бесследно. Сидящая на кипе книг кошка зевнула и посмотрела на хозяина огромными, немного ошалелыми глазами. Измайлов размял затёкшую руку и погладил свою любимицу вдоль шерсти, на что та отозвалась довольным мурлыканьем. День заканчивался, с моря неслись прохлада и запах солёной воды, слышался шёпот волн, небосвод багровел; каждый вечер у Сергея возникало ощущение, что он смотрел на мир через цветные очки – до того необычно всё это выглядело. На столе лежало очередное пока ещё неотправленное письмо к Лере. Начиналось оно с фразы: «Моей любимой жене Калерии, прекраснейшей из женщин, с наилучшими пожеланиями», а заканчивалось вопросом: «Ты ещё помнишь, как я выгляжу?» – явный намёк на то, что они не виделись уже несколько месяцев. Иногда Сергей ругал себя последними словами за то, что «испортил девочке жизнь», но быстро успокаивался, – судя по письмам, Лера хорошо себя чувствовала и ни в чём не нуждалась, а это главное. Правда, в последнем послании сорвалась, сделав приписку: «Но жить без тебя мне всё равно не хочется». Измайлов знал, что она очень скучала, и отвечал ей тем же. С улицы ещё сильнее потянуло солью и водорослями, на поверхности воды зажглись звёзды и вдруг послышался чей-то звонкий голос. Сергей моментально подскочил и покинул маяк, – он привык, что ему постоянно нужно было быть начеку: мало ли, кто мог объявиться в этих краях? Ветер сразу ударил ему в лицо, Сергей почувствовал себя потерянным, будто очутился в другом мире. Но тут он увидел Леру. Она стояла у воды, держала в руках сумку и улыбалась. – Это ты? – прошептал Измайлов. Может, у него от одиночества начались галлюцинации? Или он ещё не проснулся, но отвратительный сон сменился приятным? – Я приехала, – кивнула нисколько не изменившаяся за прошедшее время Лера. – Или ты не рад? – Лера… Лерочка! Откуда ты… Как? Я не верю своим глазам! Больше Сергей не сказал ни слова, лишь подошёл к жене, схватил её поперёк живота, поднял и понёс в укрытие от непогоды. – Эй, что ты делаешь? – возмутилась Калерия, но через секунду переливчато рассмеялась: – Поставь меня, я сама пойду. Погоди, а сумка? Супруг погладил её по волосам, бережно переходя на шею и предплечья, и повторил эти действия ещё пару раз, доведя неожиданную, но очень желанную гостью до слёз: это были и волнение, и радость, и смущение. Бешеная мешанина ощущений, с которыми Лера не справлялась. Но все мысли выветрились из головы, когда Сергей её поцеловал. И она ответила – с такой пылкостью, словно этот поцелуй был ей жизненно необходим. – Я боялся, что не увижу до зимы тебя. А ты, как ангел, появилась передо мной. Прошло всего несколько месяцев, но мне кажется, мы не касались друг друга целую вечность. Лерочка, Леруня, моя единственная радость. Как ты жила всё это время? Как дети? – Ничего, Серёжа… Мне ничего живётся. Дети, слава богу, здоровы, только очень непоседливы. При тебе, конечно, лучше было, я сама многого не знаю, не понимаю. Но ты не подумай… – Лера прижалась к груди мужа, стараясь родным теплом вознаградить себя за перенесённую ранее тоску. – Это не осуждение, не намёк. Я стараюсь не грустить. Но на днях вот не выдержала, уговорила твоих родителей посидеть с внуками и сорвалась сюда. Тьма сгустилась так, что Сергею показалось, что до неё можно было дотронуться. И лишь эта тьма стала свидетельницей нового поцелуя влюблённых. *** Проснувшись, Калерия увидела перед собой лицо любимого мужчины; он улыбнулся и протянул к ней руки, чтобы подарить нежные объятия. Лера зажмурилась от счастья. Как же долго ей не хватало такой утренней неги! – Как спалось? Не проголодалась? Если что, я уже успел наловить рыбы. От одной мысли о том, что Серёжа сам рыбачил, сердце Калерии начало стучать вдвое быстрее. Она сразу представила его с удочкой, в соломенной шляпе, и почему- то непременно с сосредоточенной улыбкой на губах. – Да… – голос девушки стал хрипловатым, вопрос она едва расслышала. Её взгляд упал на журнальный столик – там действительно стояло блюдо с жареной рыбой и креветками. А ещё там были консервы, овощи, сыр и мясо. Глубоко вздохнув, Лера слезла с кровати. Она была полностью обнажена. Глаза Сергея пробежались по её талии и остановились на бёдрах. Калерия облизнула уголок рта, и от этого простого движения Измайлов едва не задохнулся. Его жена была слишком красива. И он слишком сильно соскучился. Не передать словами, как приятно было вновь трогать и целовать любимое тело, а не осточертевшие письма. – Значит, в целом, тебе неплохо живётся? Никто не обижает, не притесняет? – спросил Сергей, сев рядом с возлюбленной и опустив голову на её плечо. – Да, я привыкла, – Калерия потянула на себя валявшееся в углу кровати одеяло и замоталась в него, как ребёнок после ванны. – Денег всегда хватает, с детьми твои родители помогают. Только скучно бывает. Развлечений никаких, одни книги – либо пишу, либо читаю. Но это мелочи. Зато какая привилегия быть в безопасности, спокойствии, тепле и сытости! А ты-то здесь как, Серёж? Не тоскуешь, не болеешь? – Как не тосковать, – прошептал Сергей и закинул ноги жены на свои колени. – Плохо мне без тебя, Лера. Очень плохо. Только письма спасают. – А как у тебя с одеждой? – задала новый вопрос Калерия, пока сильные пальцы ласково разминали её стопы. Ей не хотелось говорить о тоске. Она сама теряла душевное равновесие, когда задумывалась о том, как долго им ещё придется жить вдали друг от друга, но всё-таки надеялась на счастливые дни. – Пообносился, наверное? Я привезла тебе новые свитера и рубашки; думаю, хватит тебе уже скрывать свою особенность. – Спасибо. Я позже обязательно всё посмотрю и примерю, – пообещал Сергей, хотя сомневался, что когда-нибудь сможет вернуться к ношению рубашек. Дело уже было не в шрамах, просто он очень привык к свитерам. Уткнувшись носом в шею избранницы, он жадно вдыхал аромат её кожи; будь его воля, он бы сохранил его в отдельном флакончике. – И ещё, я хотела сказать… Я решила съездить в Петербург, на день рождения Модеста. Глаза Сергея потемнели, черты лица напряглись. – Леруня, ты хорошо подумала? – он не поставил супруге условий, не озвучил запрета, но было очевидно, что этот уточняющий вопрос для него много значил. В груди у Калерии появилась неприятная тяжесть. Она всё понимала, но она… Соскучилась. Какими бы неспокойными сейчас не были их отношения с Модестом, Лера по-прежнему его любила. Он – её брат, её родная кровь. Разве она могла отказаться от него, не поздравить с днём рождения? Нет, это неправильно. – Там ведь… – снова заговорил Сергей. – Да, там дедушка. Ну и чёрт с ним! Я поеду не к нему, а к брату. Тем более, Модест сам написал мне приглашение. Невежливо отказываться. Что обо мне подумают? – О тебе там и так не думают ничего хорошего. Может, всё-таки не поедешь, скажешь, что больна? Ну что тебе в том гадюшнике делать? – Серёженька, я и так всё время сижу дома. А там всё-таки новая обстановка, новые люди… – Вот я и боюсь, как бы у тебя в новой обстановке не появился новый мужчина, – как бы в шутку сказал Сергей, но быстро сдался, устал держать весёлое лицо и прижал Леру к себе со всей нежностью, на какую только был способен. – Прости, если я что-то не то сказал. Я просто очень боюсь тебя потерять. – Не говори глупостей. Я не уйду от тебя, я навсегда с тобой, – с обещанием, без капли лжи ответила Калерия и потянулась к мужу за поцелуем. Неделя пролетела чертовски быстро. Супруги читали друг другу книги вслух, играли в шахматы на берегу моря, готовили блюда из морепродуктов, много гуляли, бесконечно обнимались и целовались. Калерии безумно не хотелось, чтобы всё это заканчивалось, но ей нужно было возвращаться к детям, к тому же, она водрузила на себя дополнительную ответственность, пообещав брату приехать к нему в своём последнем письме. Вечером седьмого дня своего отдыха Калерия долго стояла у зеркала и, глядя на своё отражение, шептала: «Да что с тобой такое? Приди в себя!» Она не понимала, как могла так долго жить без Серёжи, и как будет продолжать жить. Да, в Москве – дети, свёкры, приятельницы (две живущие по соседству сестры, с которыми Лера разговаривала, выходя на прогулки), книги, торговые лавки, цивилизация, жизнь. Но всё это её едва ли интересовало. Она просто хотела быть рядом с мужем. – Лерочка, уже вечер, – Калерия вздрогнула от неожиданности, когда на её плечо легла тёплая ладонь. – Пора ложиться спать. Что такое? Ты плачешь? – Я не хочу тебя оставлять. – Милая моя, я бы и сам тебя не отпустил, но дети… – Когда мы увидимся вновь? – Я постараюсь приехать к концу осени. Во рту у Леры пересохло, когда руки мужа обвили её талию и притянули к себе, а губы провели дорожку из поцелуев по щекам, шее и плечам. Девушка закрыла глаза и откинула голову назад. – Леруня, посмотри на свою правую руку. На ней ты носишь два очень значимых кольца: обручальное и фамильное, то, которое принадлежало ещё моей бабушке. Это – знак того, что ты – самая бесценная женщина в моей жизни. Я всегда буду возвращаться к тебе, даже если не физически, то мысленно точно. Я много работаю, чтобы в дальнейшем мы с тобой ни в чём не нуждались, и ты это знаешь… – Знаю, – тяжело вздохнула молодая дворянка и тоже посмотрела на кольцо со старинным камнем, которое вновь начала носить после свадьбы. – Я ни в чём тебя не упрекаю, ты – замечательный муж и отец: надёжный, работящий, не боящийся трудностей и очень любящий. И если я знаю, что ты приедешь, я буду ждать тебя хоть сто лет. Руки Сергея успокаивающе погладили её по спине. Повернувшись, она провела пальцами по его щеке, и их губы встретились в новом поцелуе. *** Мысли о том, что идея с поездкой на день рождения Модеста была неудачной, полезли в голову Калерии, едва она оказалась в коридоре петербургской усадьбы. Сразу стало тревожно и тоскливо – всем существом тоскливо! Девушка отказалась от помощи прислужников и сама сняла с себя пальто, после чего долго стояла, ухватившись за вешалку. Ей вспомнилось, как она любила приезжать сюда с Белочкой, когда та ещё была жива; как начинала готовиться к поездке за неделю до назначенной даты, как укладывала в сумку свои платья и подарки для дедушки и брата…Белочка, Белочка, почему ты ушла так рано? Почему никому не сказала, что находишься на пике, что тебе очень плохо? Калерия утёрла проступившие слёзы. Нет, Белла часто говорила о своём состоянии. Просто никто из её окружения не обращал на это должного внимания. И сестра, и брат, и муж привыкли к тому, что Изабелле было плохо всегда и везде, относились к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Снова плачет, отказывается есть, говорит о смерти? Ну ничего, подурит и перестанет. Вот Белочка и перестала. Навсегда. Бессознательно пошатываясь, Лера простояла у вешалки ещё десять минут. Ей нужно было либо срочно взять себя в руки, либо уехать отсюда. Иначе что же будет? В кои-то веки явилась, не запылилась, и то, чтобы испортить всем настроение накануне праздника? – Тётя! Калерия вздрогнула, когда на неё налетел не в меру радостный племянник. Но после обняла его за плечи и крепко прижала к себе; да, совсем взрослый… Красивый, высокий, сероглазый – очень похожий на Модеста. – Ты всё-таки приехала, – улыбнулся Влад и отстранился, выпятив вперёд грудь, на которой красовалась новая золотая цепь. – Посмотри, как я выгляжу? – Прекрасно! А где же твой папа? – Папа… Калерия, ты только не переживай. – Что? С ним что-то случилось? Он заболел? – Нет, он здоров. Просто очень изменился. Я уже сам не знаю, к хорошему ли это. Не успела Калерия ответить, как на лестнице появился Модест собственной персоной. Это появление, пожалуй, было самым эффектным за всю его жизнь, – молодого дворянина несли на руках трое рослых мужчин. Визитёрша не поверила своим глазам. Раньше Модеста в буквальном смысле носил на руках один-единственный человек – Кирилл Никольский. И то, только когда «белобрысый дьяволёнок» перебарщивал со спиртным. А сейчас… Что это за представление? – Доброго полудня, – поздоровался аристократ, когда его поставили на пол. – Горячо приветствую любимую сестру в нашей скромной обители. Обниматься будем? – Здравствуй, Модест, – кивнула Лера и не без труда задвигала ногами по направлению к брату. Ей в самом деле захотелось к нему приласкаться, расцеловать в обе щеки, погладить по голове. Она соскучилась и надеялась, что он тоже чувствовал что-то подобное. – Я очень рад, что ты приехала. Пульс забарабанил в висках Калерии автоматной очередью, а сердце чуть не вырвалось из груди, когда она увидела спускающуюся по лестнице темноволосую девушку в торжественном платье со шлейфом. Гостья узнала её. – А вот и наша нежная куколка, – нараспев произнесла жгучая брюнетка и, приблизившись к Модесту, по-хозяйски положила ладонь на его плечо. – Как доехала? Не устала? – М-Маша? – спустя целую вечность разлепила губы Лера. – Да, Мария Андреевна Смолкина. Приятно, что ты, крохотуля, запомнила моё имя. Я твоё тоже помню: Лерочка Владиславовна Оболенская. – Во-первых, не Лерочка, а Калерия. А во-вторых, не Оболенская, а Измайлова. – Я ведь тебе рассказывал, – шикнул Модест и ткнул Машу локтем в бок. – Ты рассказывал? – уточнила Лера, интонационно выделив первое слово. – Не Влад? – Мария так и не убрала руку с плеча Модеста, и гостья окончательно замешкалась. – Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? – Я не хотел тебя в это посвящать, – вздохнул Альберт-Иоанн-Модест. – Но в усадьбе все только об этом и говорят, ты бы всё равно узнала. Маша – моя любимая девушка. Калерию будто молнией ударило. В голове пронеслись столько вопросов, что выделить какой-то один было невозможно. – Любимая девушка… – эхом повторила она. – Влад, почему ты молчишь? Ты же… – Я знаю, – отозвался юноша. – Знаешь? Как? А мама? – Она тоже знает. Все знают. – И дедушка?! Владик, а ты так спокоен… – А чего мне волноваться? У меня уже другая девушка. Калерия не могла поверить в услышанное. Всё это было похоже не на реальную историю одной семьи, а на будни в психиатрической больнице. – Можно мне поговорить с Алёной? – только и смогла спросить гостья и отвернулась в другую сторону. Ей было необходимо собраться с мыслями. *** Алёна сидела в своей комнате. Точнее, когда-то эти покои принадлежали ей и Модесту, но теперь супруг обособился, переехав на третий этаж. Молодая женщина была бледна, как полотно, и худа, как обтянутый кожей скелет. Её волосы были непричесанны, а дрожащие губы и руки выдавали её душевный раздрай. Рядом с мамой, держа в руках какую-то книгу, сидела Лиза. Зайдя в комнату, Калерия усилием воли поборола своё оцепенение и пролепетала: – Здравствуйте, девочки. – Тётя! – возрадовалась Лиза и, вскочив с кровати, подбежала к гостье. – Калерия? – удивилась Алёна и, застеснявшись своего вида, убрала волосы за уши и разгладила подол платья. – Какая приятная неожиданность! Я была почти уверена, что ты не приедешь. – У меня есть для вас подарки, – визитёрша поставила на пол небольшую сумку. Ей до зарезу захотелось чем-то порадовать своих родственниц, которых настигло страшное горе. Та грандиозная крепость, строительству которой Алёна посвятила почти всю свою жизнь, и которая потребовала от неё столько терпения, изворотливости, доброты, хозяйственности и женских чар, рухнула, точно карточный домик. А вместе с ней – все мечты и планы на будущее. Алёна не только не стала хозяйкой усадьбы, но и вышла из числа тех, на кого распространялись любовь Модеста и благосклонность Константина Борисовича. Более того, отвергнутая законным мужем, она теперь не могла надеяться даже на объятия какого-либо другого мужчины. – Смотри, Лизонька, – Калерия достала из сумки коробку пазл и фарфоровую куклу. – Это тебе. – Ничего себе! – восхитилась девочка. – Спасибо большое! – А это – тебе, Алёнушка, – на этот раз в руках у Калерии оказался набор косметики. – Здесь румяна, пудра, тушь и два крема для лица. – Спасибо, дорогая, – вымученно улыбнулась Алёна. – Хоть в порядок себя приведу, накрашусь, а то выгляжу хуже некуда. Воцарилась напряжённая тишина, которую первой нарушила неожиданная гостья: – Там, в коридоре, Модест встретил меня с… – Да, с Машей. Я знаю. Она теперь всегда с ним. – То есть, их роман – это правда? – прошептала Лера, страшно побледнев. До сего момента она надеялась, что Модест, Влад и Мария попросту решили её разыграть. – Правда, – одно слово – как последний гвоздь в крышку гроба. Девушки замерли и уставились друг на друга. Наконец Калерия разрыдалась от сочувствия и щемящей нежности к своей подруге и, тяжело дыша, бросилась ей на шею. – Боже, Алёнушка! Бедная моя! Каково же тебе так мучиться! – Калерия, это ведь не вчера началось, – горько усмехнулась Алёна. – Я привыкла, смирилась. Не плачь. Лучше расскажи, как тебе живётся в Москве. Калерия пока не злилась на брата, а просто находилась в состоянии крайнего замешательства. Как такое вообще получилось? Как дедушка и остальные смогли допустить эту вакханалию? Почему не образумили Модеста? Почему с самого начала не выгнали Машу из усадьбы? – Я всё поняла после того, как узнала, что Модест подарил Маше браслет, – продолжила Алёна. – Он, конечно, начал всё отрицать… Но однажды пришёл домой утром, весь растрёпанный и пропахший женскими духами. И вот теперь Маша – его любимая девушка, а я – отвергнутая жена. – Как хорошо, что я приехала! – воскликнула Калерия. По тону жены Модеста она поняла, что той сейчас очень нужна поддержка. Иначе так и до нового самоубийства недалеко. Не дай бог! – Итак, что ты собираешься делать? – А что тут уже сделаешь? Буду жить, как живётся: растить дочь, заниматься хозяйством и ждать лучших времён. – Разве ты не понимаешь, что так себя угробишь? На тебе уже сейчас лица нет: бледная, похудевшая, заплаканная. А что будет через год? А через два? Лиза повзрослеет только лет через десять. Выдержишь ли ты? По-моему, такая жизнь гораздо хуже смерти. Да, законная супруга Альберта-Иоанна-Модеста всё понимала. Она была простушкой, но не дурочкой. Понимала, что частые слёзы убивали нервную систему и красоту лица, понимала, что такое пустое, горькое существование – прямой путь либо в больницу, либо в петлю, понимала, что нужно брать судьбу в свои руки и выбираться из болота, но все её попытки исправить своё нынешнее положение уходили дымом к небу. У неё не осталось ни старших родственников, ни друзей, а единственным человеком, который её любил, была маленькая дочь. Куда ей вести борьбу с Машей, которую обожала вся усадьба! – Ты разговаривала с дедушкой? А с самим Модестом? Пробовала связаться с родителями Маши и поведать им, что творит их дочь? – продолжила Лера. – Модест полностью сосредоточен на развитии своих новых отношений и не слышит никого и ничего. Константин Борисович на стороне своего любимого внука. А родственники Маши… Боже, ну при чём здесь они? Ты предлагаешь мне разыскать их и нажаловаться? Это ведь позорно! – А жить так, как ты живёшь сейчас, – не позорно? Алёна, в твоём положении нельзя бездействовать. Существуют разные организации, занимающиеся оказанием помощи людям, оказавшимся в трудных жизненных ситуациях. Ты бы расспросила кого-нибудь, узнала бы, что там да как. Я думаю, тебе бы там уделили особое внимание, потому что ты уже не простолюдинка. Можно обратиться к кому-нибудь из влиятельных людей Петербурга, попросить защиты. Главное, не сидеть на месте. – Во-первых, мою ситуацию никто не посчитает трудной, – отрезала Алёна грубее, чем собиралась. – У меня есть крыша над головой и моей жизни ничего не угрожает. Что я там скажу, на что пожалуюсь? На то, что мой муж завёл себе молодую любовницу? Да надо мной посмеются и отправят куда подальше. – Тогда добивайся расторжения брака! Труби во все трубы об измене Модеста, обивай порог кабинета дедушки, проси, чтобы он выделил тебе дом. Почему ты такая слабая? Я удивляюсь, как ты с таким характером прожила в этой усадьбе почти всю свою жизнь! – Да не могу я! – протяжный стон вырвался из груди Алёны, и она упала на грудь своей радетельницы. – Модест отпустит меня, но отберёт дочь. Сейчас он стал ещё более властным и влиятельным, чем раньше. А Лиза для меня – всё! Да и как я буду жить после развода? С каким лицом приду в свой новый дом? С лицом, на котором словно клеймом выжжено: «отвергнутая», «легкомысленная» и «разведённая»? Как у тебя всё просто, Калерия! Ты ещё так молода, ты совсем не знаешь жизнь! Женщина бросилась на кровать и горько зарыдала. Калерия заходила из одного угла комнаты в другой. Она чувствовала, что должна помочь Алёне, ей была небезразлична дальнейшая судьба жены брата. Во-первых, Лера всегда считала Алёнушку своей подругой – вспомнить хотя бы, сколько книг они вместе прочитали и скольким гостям поместья перемыли кости. А во-вторых, девушка помнила, что о супруге Модеста очень хорошо отзывалась Белочка, и для неё, Калерии, это много значило. – Кроме того, у меня до сих пор есть чувства к Модесту, – призналась Алёна. Лиза, о которой спорщицы подзабыли, села рядом с мамой и погладила её по голове. – Вряд ли я смогу долго находиться вдали от него. За что он так со мной? Я всегда старалась быть для него самой лучшей, хозяйственной, женственной, любящей и покладистой. Я смирилась со всеми его недостатками и вредными привычками, ухаживала за собой, создавала уют в доме, готовила всякие разносолы. Чего ему не хватало?! Живи да радуйся! Зачем ему понадобилась любовница, да ещё такая неряшливая, скандальная и наглая? – В этом и была твоя ошибка, – улыбнулась Лера. – Разве женщину любят за разносолы и покладистость? Модест расслабился, потому что ты всегда была заинтересована в нём больше, чем он в тебе. Это не такая уж редкая ситуация, убиваться из-за неё точно не стоит. Сейчас тебе нужно отбросить сантименты и думать, как жить дальше. Ты всегда была слишком доброй, без зубов. А Модест – тот ещё хитрый жук. Смотри, как бы он на пару с дедушкой не поставил на тебе клеймо сумасшедшей и не сбагрил в психиатрическую больницу. Контролируй ситуацию. – А что здесь происходит? – вдруг раздался голос того, кто лёгок на помине. Лера хрустнула костяшками пальцев и повернулась к брату. Вот он, бездельник! Сегодня ему точно несдобровать. – Алёна, ты плачешь? Калерия, а ты почему так быстро убежала? – Модест хлопал нетипично длинными для мужчин ресницами и улыбался. – А это ты мне скажи, братец, – процедила Калерия. – Что за вертеп ты устроил в стенах усадьбы? Решил поиграть в Сулеймана Великолепного? Одной жены мало, гарем понадобился? – Даже не начинай! Когда ты забеременела от абы кого, я про тебя и слова плохого не сказал! – От абы кого? Как ты можешь говорить такое мне в лицо? Совсем с ума сошёл? Лиза, пожалуйста, выйди. Тебе не нужно это слушать. – Да, доченька, иди к Владу, – сказала Алёна. – Покажи ему свои подарки. Девочка нахмурилась, но спорить не решилась и уже через пару минут покинула комнату. Алёна и Лера смотрели на Модеста, словно две лисицы на зайца. Было ясно одно – его дела очень плохи. – По какому праву ты так поступаешь с Алёной?! – спросила Калерия. – Вижу, ты так и не научилась нормально разговаривать с людьми. Знаешь, я понимаю Сергея. Я бы от такой истеричной дамочки тоже сбежал на край света. – Как часто ты заходил к жене в последнее время? Ты видел, в каком она состоянии? – Калерия говорила громко и без передышки – её откровенно несло. – Видел, какая она грустная, бледная и худая? Тебе на это наплевать? Модест, даже если ты её разлюбил, у тебя всё ещё остались обязанности мужа и отца. По законам общества, морали и, если хочешь, природы ты не можешь оставить ни Алёну, ни ваших детей! – Так разве я оставил? – саркастичным тоном вопросил Модест. – А как это называется? Алёна подарила тебе сына и дочь, больше пятнадцати лет тебя кормила, обстирывала, ублажала и терпела твой несносный характер, и вот чем ты ей ответил! Да как ты мог связаться с Машей после того, что она сделала несколько лет назад? Или забыл, из-за кого я в пух и прах поссорилась с дедушкой? – Калерия, не надо, – попыталась урезонить золовку Алёна. – Да ни одна другая женщина, будь она хоть трижды женственной и хозяйственной, не сможет сравниться с моей Машей, – заявил Модест. И в этой его фразе было столько восхищения, граничащего с обоготворением, что в груди у Алёны защемило, словно ей под рёбра прицепили металлический зажим. Муж любил. Очень любил. Не её. Машу. Калерия же так и застыла с открытым ртом, чудом удержав рвущийся с языка поток оскорблений. Нет, нельзя опускаться до ругающейся матом базарной торговки. – Модест, ты позоришь память наших приличных и благородных родителей. Твои поступки недостойны мужчины, отца семейства и потомственного дворянина. Если ты до сих пор считаешь Алёну родным и важным для себя человеком, то и относись к ней соответствующе, с уважением и заботой. А если она для тебя – мешающая приживалка, не имеющая права голоса, отпусти её. Позволь ей стать любимой и нужной для другого мужчины, не трать её здоровье, красоту и молодость. Она может нажить множество болезней только из-за того, что её муж, прости за сквернословие, потаскун. – Ты сильно изменилась, – резюмировал Модест. Он чувствовал себя непутёвым гимназистом, которого вызвали на ковёр к строгому учителю. – Очень смелая, как и Белла в своё время. Но глупенькая. «Ведёшь себя так…» Как? Я что, издеваюсь над женой? Насилую её, бью или морю голодом? Да тебе кто угодно скажет, что у Алёны не патовая ситуация! Она ничем не обременена, сыта, одета и обута. Я бы и супружеский долг был бы не против исполнять. Но Алёна сама меня к себе не подпускает. – Да, не подпускаю, – впервые за весь день в голосе Алёны прозвучало нечто похожее на уверенность. – Не нужно трогать меня после другой женщины. – Ради бога, дорогая. Но я не пойму, откуда у тебя такое самомнение. Зачем ты строишь из себя принцессу? Без меня ты – никто. Я дал тебе всё, даже хлеб, что ты ешь! – Не смей так разговаривать с Алёной! – вырвалось у Калерии. Она находилась в двух шагах от нервного срыва, и главной предвестницей этому была сильнейшая дрожь в руках. – А что такое, сестрёнка? Тебе не нравится слушать правду? Ты думаешь, во всех браках живут по любви? Любые отношения однажды заходят в тупик. И ты очень наивна, если надеешься, что тебя это обойдёт стороной. У тебя уже сейчас – не брак, а чёрт знает что. Живёте с мужем порознь, месяцами не видитесь. Разве вас можно назвать семьёй? Нет, у каждого свои дела и интересы. И мне не хочется слушать советы от женщины, которая растит своих детей в одиночку. Слова брата были так обидны и оскорбительны, что Калерия испытала огромное желание подойти к зеркалу и от души порыдать, глядя на своё отражение, а потом в него же плюнуть. Чёрт, прямо в точку, по самому больному. – Да как ты можешь говорить такое о моей семье?! – выкрикнула девушка и, замахнувшись, со всей силы влепила родственничку пощёчину. Модест покачнулся, но устоял на ногах и, схватившись за пострадавшую щёку, взглянул на сестру как на классового врага. Его дыхание участилось, а ладони сами собой сжались в кулаки. Гнев взял своё, он с трудом сдержался, чтобы не пойти в ответную атаку. Никто в усадьбе ещё не смел поднять на него руку! Никто! Только дедушка когда-то попытался, но был вовремя остановлен Кириллом. А эта пигалица так много на себя взяла! Да какого хрена?! Из недолгого оцепенения присутствующих вывели шелест женского платья и цоканье каблуков по мраморному полу. Это Мария вошла в комнату, принеся с собой сладковатый аромат духов. – Что здесь творится? – поинтересовалась любовница господского внука. Её длинные пальцы изящно вертели пустой бокал. – Ничего, Машенька, – встрепенулся Модест. – Тебя что, ударили? – воскликнула Мария, заметив красноватый отпечаток ладони на бледной коже. – Боже, Модест! Эй, кто это сделал? – тёмные глаза с поволокой осуждающе взглянули на Алёну и Калерию, но если первая при этом испуганно сжалась, то вторая и бровью не повела. – Алёна, ты? Ты рехнулась? Забыла, что вечером в усадьбу придут гости? Как Модест покажется им в таком виде?! В этот момент Калерии стало по-человечески жаль своего влюблённого до чёртиков брата. Маша даже не скрывала своего истинного отношения к любовнику. Он для неё – больше проект, чем близкий человек. Иначе как ещё объяснить, что она волновалась о том, как он будет выглядеть перед гостями, а не о том, как ему больно? – Не приближайся к нему, если не умеешь держать себя в руках, – процедила Мария, и тут Лера снова не выдержала: – Да как ты смеешь указывать Алёне?! Она – законная жена Модеста, мать его детей, внучатая невестка Константина Борисовича и дворянка! А ты – площадная девка! У тебя ни семьи, ни статуса, ни породы! Ты обязана относиться к Алёне с уважением, а желательно ещё целовать ей руку перед обращением. Знай своё место, распутница! Вопреки ожиданиям девушки, Мария не разозлилась – она словно заранее была готова услышать от сестры любовника столь гнусные слова в свой адрес; лишь приподняла чёрные брови и искривила ярко накрашенные губы в подобии улыбки. – Милая малышка, с таким характером ты плохо закончишь, – произнесла Маша спустя минуту, пока остальные участники действа ещё переваривали услышанное. И, подойдя вплотную к противнице, прошептала: – Могу поспорить, здоровой и невредимой ты отсюда не уедешь. *** – Здравствуйте, дедушка. Калерия смотрела на своего старшего родственника и понимала, что для человека, который похоронил почти всю семью, мало спал, плохо ел и изо дня в день варился в чужих коллизиях, он выглядел очень даже неплохо. Солидный, ухоженный, статный. Правда, немного измотанный, рассеянный. И голова седая до последнего волоска. – Приехала, значит, – Константин Борисович полулежал в кресле. Сегодня у него с самого утра болело сердце, да и вся грудная клетка. Видимо, это особая реакция его тела на всю молодую семью Измайловых. – Не побоялась. Молодец. – Кого мне бояться? Вас? Не думаю, что Вы настолько бесчеловечны, чтобы навредить своей родной внучке. Калерию охватило ужасное чувство. Она соскучилась, но не могла перебороть себя, подойти ближе и обнять дедушку. Она помнила всё, что он сделал, но так и не поняла его мотивов. Зачем? Ради чего? Ведь поначалу, как только Сергей приехал в Петербург, у них с главой семьи Оболенских сложились нормальные отношения. Ничего не предвещало беды. – Но не надейтесь, что я брошусь Вам на шею после того, как Вы поступили с моим супругом. – И как же я с ним поступил? Для него ничего не изменилось, Калерия. Он живёт как прежде. А вот ты загубила свою молодость. Не горестно? – А как в Вашем понимании нужно провести молодость, чтобы после она не считалась загубленной? Сидеть дома и корпеть над книгами? Или, напротив, шататься по улицам с сомнительными приятелями? Что плохого в браке и детях? – Да ничего плохого, внученька, – вздохнул Константин Борисович, придав лицу серьёзное, даже суровое выражение. – Но только если брак заключён осознанно и с перспективным человеком. А в  твоём случае – и говорить не о чем. Я всегда хотел, чтобы ты жила счастливо, а не… Вот так. – Я счастлива, – уверенно заявила Калерия. Боже, ну и разговоры, ну и обстановка! А ведь она только приехала! Да легче пройтись по площади голой, чем провести здесь ещё два дня! – Мой муж обладает тем качеством, которым могут похвастаться очень немногие мужчины, – надёжностью. И я точно знаю, что нужна ему не только для постели и воспитания детей. Я уверена, что никогда не стану для него пустым местом, не сольюсь со штукатуркой на стене. Он мною интересуется, восхищается и даже немного идеализирует. И я отвечаю ему тем же. Я хочу с ним разговаривать, учиться у него чему-то новому и во всём его поддерживать. Между нами не просто страсть, а глубокая привязанность. Ну ладно, хватит об этом, – резко осеклась Лера. Всё-таки дедушке глубоко плевать на её исповеди. – Я пришла сюда не для того, чтобы рассказывать о себе и Сергее. У нас всё хорошо. А вот у Модеста – очень плохо. И если Вы не вмешаетесь, вскоре станет ещё хуже. – У него, наоборот, всё наладилось, – Константин Борисович изменил положение тела и сложил руки на груди. Комнату ненадолго заполнило позвякивание колец. – Возможно, я не должна об этом рассказывать, но двадцать минут назад его любовница угрожала мне, обещала, что я не уеду отсюда живой и невредимой, – фраппировала признанием Калерия. Она понимала, что доносчиков никто не любил, но ей нужна была защита. – Эта девушка социально опасна. – У тебя сложилось неверное впечатление о Марии. За всё время, что она живёт здесь, она никому не навредила, так что, не думаю, что она сказала это всерьёз. Вероятно, вы повздорили? Не реагируй, будь выше этого. Но, если хочешь, я приставлю к тебе двух прислужников, и они будут следить, чтобы с тобой ничего не случилось. – «Если хочешь»? То есть, Вам наплевать? – Калерия, это какое-то недоразумение. Я поговорю с Машей, попрошу её впредь тщательнее выбирать выражения. Давай не будем сворачивать друг другу кровь накануне праздника? Лучше расскажи, что ты подаришь брату? – Да какая разница?! – воскликнула Лера. Непробиваемость дедушки явно напрашивалась на скандал. – Я Вам про Фому, а Вы мне – про Ерёму! Модест предал жену и детей, опозорил светлую память наших родителей, а Вы сидите и улыбаетесь! Машу нужно гнать отсюда, пока не случилось что-нибудь непоправимое. – Не кричи. Калерия заметила, что у дедушки посинели губы и побледнело лицо, и вправду почувствовала себя виноватой. Вот зачем она разоралась? Так пожилого человека можно и до приступа довести. – Внученька, ты не видела, как жил Модест до возвращения Маши, а я видел. Он целыми днями непонятно чем занимался! То чаи по три часа распивал, то рыдал возле могилы Кирилла, то закатывал скандалы на ровном месте. Это был кошмар! Я думал, мы оба в сумасшедший дом попадём, причём я первый! А Маша вернула его к жизни. Она уговорила его вновь заняться изучением иностранных языков и игрой на музыкальных инструментах , благодаря ей он засел за мемуары и сыграл главную роль на театральной сцене. Она единственная увидела в нём множество скрытых талантов. И ты хочешь, чтобы я её выгнал? Чтобы всё вернулось на круги своя, чтобы мой внук из светской персоны снова превратился в изнывающего от скуки семьянина? Да никогда! Лучше бы порадовалась за брата! Хотя погоди… Может, ты завидуешь? Калерии захотелось расплакаться. Она заметила, что Модест изменился, и очень за него переживала. Девушка знала, что слава развращала, а постоянные нагрузки вредили здоровью. А ещё она видела, как страдали Алёна и Лиза, и как терялся в сомнениях Владик. И как ей после этого восторгаться Машей? Да, быть целеустрёмленной и деятельной, конечно, хорошо, но это уже слишком! Нельзя строить своё счастье на чужом несчастье! – Жаль, что Вы так ничего и не поняли, – сказала Лера, мысленно пообещав себе более не разговаривать с дедушкой до самого отъезда. – Я пойду. Хорошего дня. *** Маша лежала на декоративном диванчике и с любовью наблюдала за тем, как Модест читал очередную пьесу. В моменты, когда он был на чём-то сосредоточен, его лицо поражало такой неподдельной красотой, что не любоваться им было попросту невозможно. – Машенька, я не уверен, что выучу столько текста, – вдруг сказал дворянин. – Как это «не уверен»? Не говори так! Это я забываю фамилию автора через пару дней после прочтения его произведения, а у тебя память – дай бог каждому. – Я устал, – серые проницательные глаза едва не прожгли фигуру Марии насквозь. – Я сплю всего по пять часов в сутки, ем на ходу, в перерывах между репетициями и другими делами. В голове – сплошные тексты и цифры. – Да ты хоть знаешь, на что я пошла, чтобы тебе, человеку без актёрского образования, дали эту роль?! – выкрикнула Маша. Конечно же, Модест не знал. Да и не нужно было ему знать, что его любимая Машенька на прошлой неделе закатила в театре два грандиозных скандала из разряда «что это такое?! Какой-то малосимпатичный мужичонка в дурацком пиджачке будет играть роль в вашем спектакле, а мой красавец с тройным именем – нет?!», а напоследок ещё переспала с кем-то из «важных шишек», чтобы тоже мелькнуть на заднем плане. Было очень неприятно, и после Маша чувствовала себя использованным презервативом, который только в мусорное ведро выбросить, – но, к счастью, непродолжительное время. Поплакала, приняла на грудь пару бокалов крепкого вина, и отпустило. Да, изменять – это мерзко и непорядочно, но Модест сам иногда проводил ночи с женой (обычно это случалось, когда Алёна готова была лезть на стену от одиночества и отбрасывала в сторону принципы), а, возможно, ещё с парой-тройкой прислужниц, поэтому сильной вины Мария не чувствовала. Она хотя бы распутничала не просто так, а ради выгоды. – Модест, ты – моя судьба, ты – вся моя жизнь, – девушка резко поднялась с дивана и подбежала к любовнику, чтобы взять его лицо в ладони. – Я безумно тебя люблю! На всём белом свете для меня нет места уютнее твоих объятий! И это было чистой правдой. Многие приятельницы Маши любили своих женихов и мужей только когда те были трезвыми, ухоженными и щедрыми. Маша же любила Модеста независимо от его настроения и внешнего вида. Любила его одного и никого, кроме него. Но, главное, знала, что он отвечал ей такой же жгучей привязанностью, и не упускала возможности этим воспользоваться. – Но если ты будешь бездействовать, я вернусь к родителям. Я ещё очень молода и красива, думаю, в скором времени они выдадут меня замуж за хорошего мужчину. – Что ты! – ужаснулся Модест. – Мой ангел, не оставляй меня, я не вынесу этого! Я готов сыграть эту роль. Меня не страшит ничего, кроме твоего ухода! – Вот сразу бы так! Как это замечательно! Они долго целовались, томно вздыхая и шурша одеждами, как вдруг Маша с неохотой отстранилась и, глядя на возлюбленного с восторженным обожанием, прошептала: – Ты же знаешь, что всякое моё слово несёт тебе пользу? Понимаешь, как тебе со мной повезло? Я очень тобой горжусь! Если так пойдёт дальше, ты прославишься не только в Петербурге, но и за его пределами. Но отдохнуть тебе, конечно, всё равно нужно. На тебе совсем лица нет, бледный, под глазами круги – как говорится, краше в гроб кладут! – Ох, Машенька. Принеси мне, пожалуйста, кофе. – Конечно, милый. Я принесу тебе всё, что ты захочешь! Ты ведь так себя изводишь, изучаешь и запоминаешь столько нового материала. Не знаю, что бы я без тебя делала! Я всем подругам рассказываю, какой ты у меня одарённый, трудолюбивый, надёжный… – Маша, ты знаешь, что ты сейчас творишь? – вдруг вторгся в труднодостижимую идиллию влюблённых третий голос – красивый, звонкий, хоть и с отчётливыми металлическими нотками. – Калерия, как давно ты здесь стоишь? – сконфуженно, но беззлобно поинтересовался Модест, обратив взгляд на вошедшую в комнату сестру. Лера грациозно, словно белая лебедь, двинулась вперёд, придерживая подол длинного нежно-розового платья. Углы её губ слегка приподнялись и поморщились в кривую улыбку. Она не скрывала своего презрительного отношения к Марии. – Кажется, с фразы «ты понимаешь, как мне с тобой повезло?» Да уж, повезло! Как утопленнику! Маша, ты с одной стороны говоришь Модесту: «милый, нужно поберечь себя и отдохнуть», а с другой – «спасибо за твой труд, не знаю, что бы я без тебя делала!» Это очень ловкий приём, который позволяет тебе радоваться тому, что Модест делает что-то приносящее ему вред, при этом не чувствуя себя виноватой. Позволь узнать, где ты такому научилась? – Ты перегрелась? – вопросила Мария, а Модест мысленно поблагодарил небеса за то, что эти две в разной степени любимые им девушки не имели возможности прикончить друг друга сию секунду. – Так уже не лето. Я просто поблагодарила своего мужчину. Зачем искать в этом скрытый подтекст? Ты невыносима! И как с тобой муж живёт? Хотя я забыла, он же… – Маша, перестань! – прикрикнул Модест. – Не задевай Калерию. – «Своего мужчину!» – повторила Лера. – Этот мужчина – не твой, и никогда не будет твоим. Она пришла сюда, чтобы попросить у брата прощения за свою несдержанность, но, увидев Марию, отложила эту идею до лучших времён. Негоже вести семейные разговоры в присутствии постороннего человека. – Калерия, у тебя что-то срочное? – спросил Модест. – Если нет, пожалуйста, зайди попозже. Я сейчас немного занят. Калерия смиренно кивнула. Глупо было ожидать чего-то иного. Ладно, чего уж там. Ей осталось переждать в столичной пыточной камере совсем немного. Завтра поздравит с днём рождения распутника и предателя, который всё ещё оставался её кровным родственником, и уедет туда, где её любят и ждут. *** – Что у вас случилось? – спросила Калерия, оказавшись в гуще событий. Вид сидящего на полу Влада, которого, точно голодные акулы, окружили другие участники действа, вызвал у неё сочувствие и испуг. – Модест, как ты посмел толкнуть собственного сына?! – Эту кашу заварил не я, – ответил именинник. – Я всего лишь его успокоил. – Это ты называешь поведением мужчины и отца?! – почти фальцетом выкрикнула девушка и подняла племянника на ноги – надо же, одним движением, как Сергей когда-то! – Безответственный, избалованный идиот, зачем тебе семья, если ты не умеешь её ценить?! – сейчас от этой хрупкой и юной девушки исходила совершенно необъяснимая энергетика злости и силы. Всем захотелось сбежать и спрятаться. Никто не сказал Лере и слова поперёк. Никто! Даже доверенные лица Константина Борисовича. – Нужно сначала научиться достойно себя вести, а уже потом претендовать на такое богатство, как жена и дети! Влад, как ты себя чувствуешь? – Как ты мог, я ненавижу тебя! – закричал Влад. – Ты понимаешь, что предал меня?! Променял на эту потаскуху! Я знать тебя не хочу, да чтоб она тебя сифилисом заразила! Модест не взял бы во внимание истерику наследника и ушел бы заниматься своими делами, будучи уверенным в том, что не сделал ничего ужасного, если бы не совесть; она, стерва такая, оживила его, чтобы он смог в полной мере почувствовать боль сына и мерзопакостность своего поведения. Ему стало невыносимо стыдно за то, что он сделал пять минут назад. – Владик, золотой мой, прости, – попросил молодой отец. – Не кричи, возьми себя в руки. – Да пошёл ты к чёрту! Чтоб ты сдох вместе с ней! Ненавижу вас всех! Когда потасовка стала заметна всем вокруг, а некоторые гости подошли поближе, чтобы услышать побольше, наконец-то посчитал нужным вмешаться Константин Борисович. При его появлении спорщики умолкли и стушевались. Даже Влад перестал голосить и лишь вздрагивал от то и дело накатывающих рыданий. – Вы рехнулись? Что это за концерт для скрипки с оркестром? Нарочно дождались, когда в доме будут гости? Захотели, чтобы как можно больше народу увидело ваш позор? – вопросил хозяин имения, поочерёдно посмотрев на своих домочадцев. – Это Влад начал! – высказалась Маша. – Да иди уже отсюда! – снова не выдержала Лера. – Из-за тебя у нас все беды! Стоишь тут, хвостом крутишь, глазами стреляешь, новых дружков высматриваешь… – А тебе завидно? – А ну-ка успокойтесь! – прогрохотал Константин Борисович. – Давайте в общих чертах, что произошло? Ничего из ряда вон? Все живы, здоровы? Никто никого не убил, не покалечил, не ограбил, не надругался? – Нет, слава богу, – ответил внук. – Тогда это не проблемы. Разойдитесь по разным углам и не срамитесь. – А я не уйду, потому что… – начала Калерия, как вдруг увидела то, отчего её бросило сначала в жар, а затем – в холод. В ушах у Маши, отражая тусклый свет ламп, блестели серебряные серёжки. Серёжки, которые раньше принадлежали Белочке. – Маша… Модест, ты что наделал? – Да что опять?! – возвёл руки к небу виновник сегодняшнего торжества. – Что случилось? – наперебой загалдели остальные. – Маша, по какому праву ты носишь серёжки, которые сначала принадлежали нашей маме, а после – старшей сестре? Ты знаешь, что это семейная реликвия? Марии стало нечем дышать, когда Калерия подошла вплотную и посмотрела в её глаза, ожидая объяснений. Любовница Модеста не знала мужа своей неприятельницы, но уже сполна убедилась, что союз с ним сильно изменил Леру, – из безобидной, робкой пташки она превратилась в дерзкую и смелую молодую женщину. – Эту реликвию подарил мне мой любимый мужчина. – Твой «любимый мужчина»  пропил остатки разума, – горло Калерии будто сжимали тисками, но она смогла найти в себе силы говорить дальше. – Дорогой братец, эти серёжки должны были храниться у тебя как память о маме и Белочке. Если кто-то и имел право их носить, то только твои жена или дочь. Но никак не… – она чудом удержалась от бранного слова, – Мария, которая в нашей семье – никто. – Правда? А кто отобрал у Марии такое право? – Модест изящно выгнул тонкую бровь. – Ты, что ли, будешь решать, какие кому подарки я должен делать? – Модест, на полтона ниже, – потребовал Константин Борисович – единственный, кто остался спокойным. – Калерия, к тебе это тоже относится. Ты уверена, что это мамины серёжки? – Конечно! – подтвердила внучка. Подслеповатые глаза пожилого аристократа отразили целый спектр эмоций: и растерянность, и удивление, и грусть. Он никогда не испытывал особой привязанности к своей старшей внучке; с Белочкой вообще было сложно взаимодействовать, она почти не подпускала к себе людей. Зато его привязанность к Дарье Григорьевне когда-то была настолько сильной, что некоторые из его приближенных считали, что он в неё влюблён, а к сыну относится прохладно, потому что видит в нём соперника. Константин Борисович не имел ничего против Маши и был благодарен ей за всё, что она сделала для Модеста, но носить украшения его невестки – это всё-таки перебор. Тут Калерия была права. – Маша, отдай серёжки моей внучке. Модест подарит тебе другие. Фамильные украшения должны храниться у Калерии; как бы там ни было, она очень ответственная, к тому же, её очень любила покойная Изабелла. Лера не поверила своим ушам. Впервые за всю её сознательную жизнь дедушка встал на её сторону! И не под натиском других людей, а по доброй воле! – Я два с половиной года жила почти впроголодь, – всхлипнула девушка, хотя это и было преувеличением. – Вечно уставшая, испуганная, раздражённая, с двумя младенцами на руках. Не могла себе позволить ни сладостей, ни новой косметики, ни платьев, но не продала ничего из того, что раньше принадлежало родителям или Белочке! Потому что у меня есть совесть! А ты всяким беспутницам… – Довольно! – вновь предпринял попытку погасить конфликт хозяин усадьбы. – Не оскорбляй Машу и брата. И вообще, я склоняюсь к тому, что тебе стоит забрать серёжки и уйти. Ты слишком скандальная, это никуда не годится. Владик не скрывал своего ликования, когда папина любовница сняла семейную реликвию и отдала Калерии с таким видом, словно всю её семью вплоть до пятого колена только что прокляли, но спал с лица, когда дело дошло до реакции самого отца; она оказалась необычной: вместо ожидаемого гнева – лишь одна холодная, как оружие офицера, фраза: «Если вы продолжите так относиться к Марии, я отрекусь от вас». Мысли Влада оборвались, едва он столкнулся глазами со своим самым родным человеком, слова застряли в горле. Папа не шутил и не преувеличивал, – он действительно был готов пойти на это. После появления Маши он почти перестал замечать других людей рядом с собой. Жена, сын, дочь, сестра, дедушка… Зачем они все, если была эта лярва, за которую другой мужчина ломаного гроша бы не дал? Единственное, что Маша делала хорошо, – это занималась сексом. И Влад знал, что его отец – не единственный, кто расстёгивал перед ней ширинку. Знал, но молчал. Возможно, если Кирилл был бы жив, он бы не допустил морального разложения своего лучшего друга. Но к чему эти предположения? От самого Влада толку было мало. Он – болезный мальчик. И, как папа, проплачет и прокричит всю свою жизнь. – Вот так, да? – судорожно вздохнул юноша. – Ну и пожалуйста! Только я без тебя жить не буду! Модест опомнился лишь в тот момент, когда сын скрылся из виду, оставив за собой аромат фруктового парфюма. «Я без тебя жить не буду…» – Влад! – воскликнул нерадивый родитель. – Что ты задумал?! Не смей, слышишь?! *** – Я прыгну. Влад стоял на балконе третьего этажа. Модест понимал, что шансы на гибель при падении с такой высоты малы, но вот ноги сынок себе точно сломает; а то и позвоночник, из-за чего проваляется в кровати парализованным до старости. А такое существование – гораздо хуже, чем смерть. – Владик, отойди оттуда, – ласково, как при разговоре с душевнобольным, попросил мужчина. – А то я тебе сейчас прыгну по заднице! Мой любимый сын, умный, начитанный, а творишь такую ерунду! Не думал, что в подростковом возрасте у тебя возникнут подобные проблемы! Я был готов ко всему: мату, курению, девушкам, но не к этому! – Ты – предатель! Как и Маша! Вы вместе меня кинули, унизили, сломали! Порыв ветра осыпал Влада осенними листьями и осушил слёзы на его щеках. Модеста снова стало воротить от своего присутствия на этой планете. Конечно же, сын всё это время считал его предателем, но молчал. У Влада чрезмерно огромный порог терпения, но сегодня он не выдержал и обнажил душу. – Маме на меня плевать, прадедушке – тоже. Я не понимаю, зачем мне жить. – Ну что ты говоришь? А как же я? Я люблю тебя больше всех на свете, это так же верно, как то, что ты сейчас стоишь передо мной! – Не рассказывай сказки, пап, – пока Влад исповедовался, Модест подбирался к нему всё ближе. – Тебе не нужны дети. Ты сам как ребёнок. В вист да штосс играешь, живёшь в своём мире. А дети – не карты, их в ящик стола не уберёшь. Я вообще не понимаю, зачем ты завёл семью. Жил бы себе с бабами… Каждую неделю с новой! Сам себя загнал в кабалу. Ну ничего, я тебе помогу. Сейчас ты станешь свободнее! – Влад, немедленно прекрати! Отойди оттуда, я тебе сказал! – Я готов поклясться на крови, что всегда восхищался тобой сильнее, чем кем-либо ещё, – Владу стало жарко от волнения, он стёр пот со лба и прикусил губу. – Но как только Маша вернулась, всё изменилось. Она испортила тебя, обманом влезла в твою душу. Ты уже готов отречься от всех ради неё. И что мне остаётся? Я погибну, мучаясь этим. – Я не… – слова наследника выжигали душу Модеста до самого основания, резали слух и сердце. – Я сказал это просто так, не подумав. Прости меня, слышишь? Ну чего ты хочешь, Влад? Хочешь, я расстанусь с Машей? Хочешь, буду жить без женщин, только с тобой? Даже смотреть на них перестану! Надоели мне бабы, ну их к лешему! Только подойти поближе, так будет безопаснее. – Модест, чем ты тут занят? Глава младшего поколения Оболенских едва устоял на ногах, когда в поле его зрения появилась Маша. Чёрт, ведь у него почти получилось успокоить своего балбеса! – Не подходи к нему, иначе я прыгну! – вполне предсказуемо отреагировал на «яблоко раздора» трудный подросток. – Маша, ради всего святого, уйди отсюда! – закричал Модест. – А то ты всё испортишь! Да не надо на меня глазеть, уходи! До чего ребёнка довела, стерва! Как ни странно, Марию совершенно не удивило происходящее; упрекать Владика в истеричности и психических отклонениях могли только те, кто не знал, в какой семье и обстановке он вырос, а она это не только знала, но и видела. Поэтому и удалилась, напоследок бросив недобрый взгляд на любовника. – Всё, она ушла. Хватит дурить, Влад, – сбивчиво протараторил Модест. – Что ты делаешь?! Зачем ты меня пугаешь?! Не оставляй меня одного. Без тебя этот мир ничего не будет стоить. Нервное напряжение, помноженное на сильное опьянение, всё-таки сделали своё дело, и Модест опустился на пол балкона. Сердце болезненно закололо. Теперь он понимал, что испытывал его собственный отец, когда Белочка наносила себе увечья, или дедушка, когда он, его любимый внук, после смерти Кирилла грозился вскрыть себе вены. Эту безысходность не сравнить ни с чем! – Если бы Маша была нормальной, я бы так не реагировал, – у Влада продолжилась минутка откровений. – Она умеет очаровывать с первого взгляда, я сам был в неё влюблён. Но она путана, каких свет не видывал. Думаешь, что ты у неё единственный? Да как бы не так, пап! Я бы этого не говорил, если бы не знал… Но я знаю! Знаю, что она спит с Михаилом Фроловым! – Да чёрт с ним, с этим Михаилом! Чёрт с ней, с этой Машей! Главное, чтобы ты был жив и здоров! – сейчас Модесту впрямь было не до ревности. Его мысли были заняты только Владиком.  Да и имел ли он право упрекать любовницу в чём-либо, если сам вёл двойную жизнь? – Ты – мой самый любимый человечек. Только ты разделяешь со мной мою боль. И только тебе не нравится, когда я часами сижу за письменным столом; ты просто берёшь меня за руку и ведёшь на танцы. Когда Модест начинал подтягивать колени ко лбу с явным намерением просидеть в такой позе до глубокой ночи, его наконец-то обняли знакомые руки. И сразу стало тепло и спокойно. Пожалуй, это лучшее, что случалось с ним за минувшие дни. *** – Какая же ты глупая. Калерия вздрогнула и осмотрелась вокруг. Вот чёрт, весь второй этаж будто вымер! Поблизости было ни одного человека. Только Маша, которая стояла прямо перед ней, отрезая ей все пути для отступления. Впрочем, Лера и не собиралась отступать. – Скажи, зачем ты всё это затеяла? – спросила Маша. – Я никогда не имела ничего против тебя. Я даже пыталась с тобой подружиться. А ты, дурочка, вбила себе в голову, что я тебе – враг, и развязала войну. Что ж, это твоё решение. Вот только ты проиграешь, пташка. – Что тебя так задело? То, что на сегодняшнем празднике я выглядела привлекательнее тебя? – предположила Калерия. – Научись подбирать менее вульгарные наряды и не краситься так, чтобы косметику с твоего лица можно было снимать, как крем с пирожного, и на тебя тоже начнут обращать внимание не только кабацкие забулдыги. – Во-первых, нет, задело меня не это, – даже такое неприкрытое хамство не вывело Марию из равновесия. – Хотя, не скрою, я не люблю тех, на ком платья сидят лучше, чем на мне. А во-вторых, своего брата ты тоже считаешь «кабацким забулдыгой»? – Нет, своего брата я считаю наивным балбесом и жертвой такой змеи, как ты. И ещё неизвестно, что хуже, – ответила Калерия, ощущая тошноту и привкус желчи во рту. Все чувства, которые она испытывала на протяжении двух прошедших дней, все «горестно», «стыдно» и «обидно» свелись к одному «невыносимо», навалились таким тяжким грузом, что бедняжка едва держалась на ногах. – Маша, ты не подходишь ему ни в чём, кроме плотских утех. По-твоему, это нормально? – А тебе завидно? Ведь в твоей жизни плотские утехи – крайне редкое явление. Или нет? Может, уже нашла себе дружка, такая молодая и красивая? Интересно, как отреагирует твой муж, если я напишу ему об этом? – Никак. Он – человек, который всегда будет выше сплетен, заговоров и интриг, – Калерия закатила глаза, всеми силами стараясь показать своё абсолютное безразличие к услышанному, но под рёбрами будто спицей кольнуло. Эта идиотка ведь вправду могла разыскать адрес Серёжи и написать ему бог весть что! Ей же больше делать нечего! Конечно, вряд ли Серёжа ей поверит, но неприятный осадок у него останется. – Да, я вижусь со своим мужем не так часто, как мне бы хотелось, но зато я – законная, любимая жена, и останусь ею навсегда. А не приживалка и подстилка, как ты. – Тебя взяли в жёны только потому, что ты подзалетела! – Мария снова выстрелила ехидной ухмылкой. – И то с явной неохотой, через несколько лет после рождения двойняшек! – Что? Да как ты… Калерии стало трудно дышать. Пустота коридора, тоска прошедших дней и слова неприятельницы слились в одно большое черное пятно, оставившее несмываемый отпечаток в её душе. Острые ногти нещадно впились в оледеневшие ладони, на тонкой коже остались глубокие царапины. Закопать топор войны? Да сегодня они водрузили его на самое видное место! – Если бы ты была умнее, ты бы считала меня своей невесткой, как и Алёну, – изрекла любовница Альберта-Иоанна-Модеста. – Мы могли бы стать подругами. Ты бы научилась у меня хитрости и остроумию, а я у тебя – нежности и женственности. Но ты пошла другим путем. Одной из нас придётся выбросить белый флаг, – Маша сделала шаг навстречу к своей оппонентке. Всего один. И остановилась, словно вросла каблуками в пол. – И чёрта с два это буду я! – Мы не в Османской империи шестнадцатого века. Модест – не султан и не может иметь двух жён. У него уже есть Алёна, и если бы она была смелее, то в два счёта поставила бы тебя на место, – голос дочери Владислава и Дарьи Оболенских был подобен грозовой молнии в небе: пугал, сбивал с толку и почти уничтожал. – Но она, дурочка, боится. А я никого не боюсь. Я – супруга человека, который душил всяких головорезов голыми руками, мне не по статусу малодушие. Я не дам в обиду Алёну. – Да Алёна за годы брака сделала для Модеста меньше, чем я за пару месяцев! Она гордится только тем, что родила ему детей! Всего двух, и это за столько лет! Какое достижение! Я никогда не представляла себя в роли матери, но вы не оставляете мне выбора. Я тоже рожу от Модеста детей. Но не двух, а целую ораву! И тогда в рукаве у Алёны не останется ни одного козыря. – Ах ты стерва! – чтобы выплюнуть эту короткую фразу, Калерия напрягла связки до предела. Потеря голоса была близко. – Я прямо сейчас пойду к дедушке и перескажу ему наш диалог! Думаешь, он захочет видеть бастардов на своей территории? Лицемерка, ты любишь не Модеста, а свой статус при нём! И лучше бы тебе прямо сейчас начать собирать своё барахло, потому что очень скоро тебе придётся отсюда уйти! – Нет, ты никуда не пойдёшь, – Маша выпрямилась струной, выдержала взгляд чужих аметистовых глаз, сияющих лёгким безумием, – отличительной чертой всей династии Оболенских. – А даже если и пойдёшь… Калерия, Константин Борисович привязан ко мне сильнее, чем к тебе. Ты здесь – никто, и твоё слово ничего не значит. Клянусь, отныне тебя не будет не только в Петербурге, но и в жизни Модеста. Ты слишком дурно на него влияешь, вам не стоит общаться. Ну а что, тебе не привыкать. Потеряла сестру, потеряешь и брата. Да и муж вряд ли будет долго тебя терпеть. В следующую секунду воздух рассёк хлёсткий звук пощёчины. Мария схватилась за мигом покрасневшую правую щёку и округлила глаза. Её никто никогда не бил! Даже родители в детстве ремнем не лупили! Да что она себе позволила, эта обнаглевшая, мелкая… В ярости Маша схватила противницу за горло и прижала к стене, заставив ту упереться позвоночником в холодную поверхность. Лера закашлялась и сделала слабое движение рукой, попытавшись ухватиться за висящий над головой подсвечник. Мария сжимала пальцы всё крепче, уже с трудом осознавая происходящее. – Думала, я это стерплю?! В размытом сознании Калерии что-то щёлкнуло: либо она, либо её. Она приложила все силы, чтобы дотянуться до подсвечника и обрушить его на голову соперницы. Пальцы на её шее тотчас разжались. Маша стояла на том же самом месте, но её тело покачивалось то взад, то вперёд, теряя равновесие. Калерия машинально протянула к ней руку, пытаясь подхватить, и тут заметила, что её собственная ладонь испачкана кровью. – Что ты сделала, мерзавка? – вырвалось из блекнущих губ Марии. Она сделала два неуклюжих шага назад, но после рухнула на пол. *** – Ты едва не убила мою любимую женщину. Модест говорил медленно, почти по слогам, раскатывая гласные на языке, но Калерию это пугало ещё сильнее, чем если бы он кричал во весь голос. – Я сделала это в целях самообороны, иначе Маша задушила бы меня. У Калерии снова возникло чувство, что находилась в открытом море среди хищных рыб. Но если бы она не пришла с повинной, за случившее с Машей осудили бы Алёну, Влада или ещё кого-нибудь из недоброжелателей темноволосой стервы, а этого Лера допустить не могла. Кроме того, она верила, что ей дедушка и брат не навредят, во-первых, из-за родства, а во-вторых, из-за наличия у неё маленьких детей. – Она выживет, я приложила не так много сил при ударе. Я даже не пыталась её убить. Но мне необходимо было защититься. – Какой ужас! – резюмировал Константин Борисович, который в эту самую минуту сидел за столом и раскуривал трубку; очень нервно, зло, делая быстрые затяжки. – В усадьбе случалось всякое, но такое… Это перешло все границы! Хорошо, что до этого разговора не дожил тот, из чьих рук ныне пожилой аристократ временами прикуривал, – Кирюша Никольский. Он долгое время оставался чуть ли не единственным, кому удалось застать не только тридцатипятилетнего Константина Оболенского, но и по-настоящему тёмные времена и жуткие события в имении, по сравнению с которыми нынешние распри Марии и Калерии – цветочки. Он бы точно вставил своё слово. – Я в страхе и замешательстве, – Константин сделал очередную затяжку, почувствовав горьковатый привкус на шершавых губах. – Это нормальная реакция на социально опасных людей. Что же получается, внучка, мы все здесь находимся на волоске от смерти? – Что Вы говорите, дедушка? – вспыхнула Калерия. – Я никогда ни на кого не нападала первой! Я просто шла по своим делам, но Маша вдруг встала у меня на пути, начала вести провокационные разговоры и кричать… – А зачем ты отреагировала? Шла бы себе дальше, не обращая внимания. Ты – дворянка, жена и мать, ты должна быть выше всяких склок! Что ты как старая перечница на лавочке, вечно с кем-нибудь поругаться норовишь? Снова влияние Сергея сказывается? – Да ударила и правильно сделала, – вдруг вступился за опальную тётю Влад. – Маша из всех нас столько крови выпила, что подумать страшно. И до Калерии её никто не осмеливался поставить на место. Может, хоть теперь она станет спокойнее. – Да как ты смеешь?! – повысил голос Модест и вскочил на ноги с явным намерением пойти в атаку. – Что ты за чудовище?! Маша там лежит с проломленной головой, а ты… – И что ты мне сделаешь? Ударишь? – последнее слово далось юноше особенно тяжело, потому что он впрямь не знал, чего ожидать от отца. – Давай, я не стану сопротивляться! – Немедленно прекратите! – потребовал Константин Борисович и для пущего эффекта ударил кулаком по столу. – Влад, возможно, Маша в чём-то и перегнула палку, но это не значит, что её можно было избивать бронзовым подсвечником! Ты соображаешь, насколько всё серьёзно? А если бы она потеряла много крови? Калерия, ты меня, конечно, прости, но нормальному человеку и в голову бы не пришло такое натворить! Рука бы не поднялась! Я теперь не знаю, чего ещё от тебя ожидать! – Да Вам-то что переживать? – уточнила Лера. – Я завтра уеду, и Вы снова прекратите со мной всякое общение. – Как у тебя всё просто! Натворила дел – и всё, концы в воду? Нет, дорогая внученька. Мы подождём, пока Маша придёт в себя и расскажет свою версию событий. И если выяснится, что ты первая напала на неё, мне придётся принять меры. Скорее всего, это будет ссылка в деревню, – заключил пожилой дворянин. – Видит бог, я не хочу этого, но такое деяние не должно остаться безнаказанным. – Нет, – дрожащим голосом перебил дедушку Модест. – Не делайте этого. Я тоже очень озадачен поступком своей сестры, но у неё маленькие дети, и они должны быть с мамой. Ради своих племянников я готов простить Калерию. – Ты, возможно, и готов, а саму Машу кто-нибудь спросил? Последнее слово останется за пострадавшей. Всё, расходитесь. Уже в коридоре Калерия бросилась к Алёне, но та отшатнулась от неё, как от конца света, произнеся хлёсткую фразу: – Калерия, я тебя люблю, но не могу с тобой говорить, иначе у меня будут проблемы. – До какой же степени тебя запугали! Алёна, не бросай меня! – Зачем ты это сделала? Я ведь просила тебя не связываться с Машей! Почему ты меня не послушала? Бог знает, что с тобой теперь будет! Влезла не в своё дело, пристала к Модесту как банный лист! Чего ты хотела всё это время? Чтобы я, как ты, не отмалчивалась, со всеми скандалила, а потом вылетела из усадьбы, как сопли в платок? Или чтобы Маша ушла, а Модест затем обвинил во всём меня и превратил моё и так незавидное существование в ад? – Ты совсем дурочка? – выпалила Лера. – Я… Мне срочно нужно написать Серёже! – Опять ты со своим Серёжей! Ну напишешь ты ему, и что дальше? Да ничего. Алёна была права. Письмо к Измайлову так и осталось неотправленным. *** К счастью или к несчастью, но Маша пришла в себя очень быстро. Влад прокомментировал выздоровление бывшей возлюбленной фразой: «неудивительно, что на такой сучке все заживает как на собаке». Уже спустя сутки после потрясшего всю усадьбу происшествия Модест находился рядом с любовницей, держал её за руку и горячо шептал о том, что «не смог бы жить, если бы она не выкарабкалась». Маша целовала его – горячо, судорожно, полупьяно, не забывая напоминать о своей любви, а когда Модест растаял, точно дикий мёд на огне, уже привычным им обоим движением ухватилась за край его штанов. Они стояли у клавесина, поэтому Модест неосознанно опёрся о клавиши, и тишину разрезала симфония хаотичных громких звуков. Раздавшиеся следом вздохи и шелест одежды не удивили никого из тех, кто находился близко к гостиной, в том числе и Алёну, которая сидела в кресле и читала журнал. Она лишь потёрла виски похолодевшими пальцами и прошептала: «Опять началось». Но когда в коридоре появилась Калерия, молодая женщина сразу подошла к ней с намерением отвести подальше. – Что происходит? – поинтересовалась гостья усадьбы. – Так, ничего. Ерунда всякая. Пойдём отсюда. Не хочешь выпить чаю? – Нет, не хочу. Но хочу узнать, в чём дело, – но, прислушавшись, и заметив печаль на дне голубых глаз подруги, Лера серьёзно покачала головой. – Как ты можешь слышать это и оставаться здесь? Твой муж занимается любовью с другой женщиной, а ты читаешь журнал! – Калерия, не начинай всё сначала. За последнее время вздохи, стоны, пошлые шутки и полуголые тела супруга и его любовницы стали для Алёны такой обыденностью, что она не краснела, даже когда Маша заходила в столовую в наполовину распахнутом халате (на недовольства этим остальных темноволосая мегера обычно отвечала: «я в своём доме» или «а в чём мне ещё ходить?») А что до Модеста, то после того, как его творческие способности вкупе с харизмой позволили ему войти в круг знаменитостей, его образы стали варьироваться от завитых волос, расшитого блёстками пиджака и золотых запонок до причёски «гнездо мышей-молодожёнов» и расстёгнутой рубашки с болтающимся галстуком. Иногда в столь неприбранном виде его приводили домой друзья, предварительно по пути собрав на себе уйму косых взглядов и фраз вроде: «лучше бы в церковь сходили, падшие люди!» и «такие молодые, а вино жрут!» – Не начинать? Модест, прости за вульгаризм, имеет Машу почти на глазах у твоих детей! Что это за скотство? Ладно, Владика уже ничем не испугаешь, но Лиза! Представляешь, каково ей расти в такой обстановке? Видеть столь грязную сторону жизни собственного отца? – Не выдумывай, пожалуйста. Лиза живёт в отдельной комнате и с Машей не пересекается. – Ты себя слышишь? «Не пересекается»? Да они по всему дому расхаживают чуть ли не в чём мать родила. Лиза всё это видит и понимает. – Калерия, перестань на меня давить! Я ничего не буду им высказывать. Я боюсь конфликтов. – А у меня вся жизнь – один сплошной конфликт. И ничего, держусь, – уже раздражённо прошипела Лера. – Ты знаешь о намерениях этой мегеры? Да она прямо сказала мне, что хочет родить от Модеста как можно больше детей, чтобы окончательно закрепиться в усадьбе и втоптать тебя в грязь! – Возможно, это к лучшему, – ответила Алёна. – Я уже обдумывала такой поворот событий. Вдруг если у Модеста будет много детей, он позволит нам с Лизой уехать? Калерия топнула ногой, впечатав каблук в ворс ковра. Ею вновь овладела злость, но уже не на Алёну и даже не на брата и его любовницу, а на саму себя. Почему у неё такой дурацкий характер? В кого? По каким причинам она не могла отпустить ситуацию, уехать из этого притона и позволить родственникам жить так, как им удобно? Им ничего не поможет, они больные и испорченные. Всё это – не просто некрасиво, а в высшей степени отвратительно. Мерзко, как кровосмешение. Недопустимо, как мат на публике. Страшно, как ледяной шторм. Калерия была далека от происходящего в столичном имении, как Северный полюс от Южного. Она никогда ничего подобного не видела, даже в своих книгах об изменах не писала, у неё за всю жизнь был лишь один мужчина. Но Лера не могла наплевать на семью, в которой воспиталась, и полностью сосредоточиться на той, которую создала. Она безразмерно любила мужа и детей, но Модест не перестал быть её братом, а Алёна – невесткой. Её душа болела за них, сердце не переставало кровоточить. – Я считаю, что нужно всегда отталкиваться от самого дурного варианта развития событий и не полагаться на непонятные иллюзии. А если Модест всё равно не позволит вам уехать? Что ты тогда будешь делать? Помогать ему воспитывать ребёнка от твоей соперницы? Каждый день смотреть на результат его адюльтера? – Значит, у меня такая судьба! – взорвалась Алёна, которой хотелось одного: чтобы золовка оставила её в покое. Она привыкла к своей новой жизни в новом статусе, старалась не допускать упаднического настроения, сосредоточилась на других делах, а Калерия снова всё разворошила. Каждый раз, когда подруга открывала рот, Алёна понимала, какая она, по сравнению с ней, слабая и жалкая. – Бог терпел и нам велел! Когда люди в моём изначальном звании жили хорошо? Да никогда! Всегда испытывали унижения, лишения и боль. – Вот только бог знал, за что терпел: за мир, свет, пламя нескончаемой любви и за хороших людей. А ты – за что? И за кого? За этих… Из гостиной послышался дьявольский хохот, а потом двери растворились, и вышли Маша и Модест – счастливые, улыбающиеся и на удивление прилично выглядящие: ни всклокоченных волос, ни порванных одежд, ни следов поцелуев на видных местах. Только дышали оба тяжело, словно пробежали стометровку. Мария как ни в чём не бывало подождала, пока Модест щёлкнет зажигалкой, достала папиросы и прикурила с любимых холёных рук. Папироса начала тлеть в её тонких пальцах со скоростью звука, а сама девушка прикрыла глаза, всем видом показывая своё полное душевное и телесное удовлетворение. – Маша, ты спала с Михаилом Фроловым? – полюбопытствовал Модест, даже не взглянув в сторону сестры и жены. – Нет, – Маша даже не попыталась скрыть озорные огоньки в глазах. Хотя какие «огоньки»! Там сами бесы устроили энергичные танцы. – С Фроловым – не спала. А вот с Олегом Стрелковым – да. Но только для того, чтобы получить небольшую роль в его новом спектакле. И давай обойдёмся без сцен ревности? Я ведь не спрашиваю, что происходит в твоей личной жизни. Я хотя бы швыряюсь своим телом не просто так, а для дела. Люблю и уважаю я только тебя. – Но имей в виду, что за связь с Баталовым, с которым у меня на прошлой неделе был конфликт в пивной, я тебе точно всыплю по первое число! – С Баталовым? Дался он мне! Какой с него прок? Ты бы лучше за своим поведением следил, кумир миллионов! Позавчера на моих глазах грудь какой-то вертихвостки мял! Я хотела вам обоим набить физиономии, но сдержалась! Чувства Марии и вправду были слишком сильными. С каждым взглядом на Модеста она понимала, что влюблена в него. Влюблена полностью и безоговорочно. Наверное, поэтому только после близости с ним она чувствовала удовлетворённость и благодушие, а не отвращение и опустошённость. Её заветной мечтой, помимо славы, была уютная жизнь рядом с этим мужчиной в статусе его жены. По ночам она частенько грезила о том, как им будет хорошо, когда вся эта грязь закончится, но каждый раз грёзы обрывались с писком внутреннего голоса: «наивная, это никогда не закончится, вы не выберетесь». – Как вы можете обсуждать такое на глазах у других людей?! – выпалила Калерия, побагровев до кончиков волос. – Вы совсем без царей в головах! А если бы здесь прямо сейчас появились Влад или Лиза? Взрослые  люди, а уважать окружающих так и не научились. – О, ты здесь? – изумилась Маша, уставившись на неприятельницу. – А ты? – насмешливо вскинула очерченные брови молодая барышня. – Я смотрю, ты выздоровела, красавица? Как голова, не кружится? – Можешь не прыскать ядом, Лерочка, – Маша прищурила глубокие, немного обезумевшие глаза и прикусила накрашенную темной помадой губу. – Я тебя простила. Я ведь тоже женщина и могу понять твою боль. Я задела тебя за живое, когда сказала, что тебя взяли в жёны только из-за детей, вот ты и сорвалась. Столь горькая правда никому бы не понравилась. – Модест, ты видишь, что она делает?! Разве так можно? – Не впутывай меня в ваши распри, – отозвался Модест. – Меня дедушка ещё пятнадцать лет назад учил: дамы ссорятся – не лезь. Тебе вообще следовало бы поблагодарить Машу. Она только что спасла тебя от ссылки. – Модест, я – твоя родная сестра! Меня оскорбляют, на меня клевещут, а ты и бровью не ведёшь! Ты прекрасно знаешь, что слова Маши не являются правдой, но не можешь попросить её заткнуться! Поблагодарить её? А за что? Если бы она не начала угрожать мне, ничего бы не случилось! – но Калерия всё же решила уточнить: – Машенька, ты выстраиваешь очередные козни против меня? Я ни за что не поверю, что ты так просто передумала от меня избавляться. – Ничего не поделаешь, придётся поверить, – хмыкнула противница. – «К чёрту, – подумала Калерия, закрыв глаза и мысленно сосчитав до десяти. – Я завтра уеду отсюда. И хотя бы на время забуду всё это, словно страшный сон». *** Однако на следующий день в усадьбе случилось новое происшествие; возможно, даже серьёзнее предыдущего. День постепенно перетекал в вечер, Калерия ещё пару часов назад ушла, чтобы встретить брата с его очередного «выступления для интеллигенции». А потом они вместе должны были отправиться на вокзал. Модест сам захотел проводить сестру. Все обитатели имения были уверены, что с ними всё в порядке. Модест до сих пор не вернулся, но это никого не удивило, – наверное, снова решил заглянуть в пивную и «пропустить стаканчик». Неугомонный внук Константина Борисовича не появился в родных стенах и по истечению ещё одного часа. Зато появилась Калерия, которая уже должна была ехать домой, – заплаканная, растрёпанная, со ссадинами на руках и ногах, и неописуемой болью в глазах. Алёна стала первой, кто увидела золовку в таком состоянии. – Алёна, я умираю, – это было единственное, что сказала молодая барыня перед тем, как на неё накатила новая волна рыданий. – Калерия, что случилось?! – ахнула Алёна и протянула руки к подруге, чтобы помочь ей снять верхнюю одежду, на которой виднелись комья осенней грязи и пожухлые листья. Алёна боялась даже предположить, что могло довести эту смелую и сильную девушку до такого состояния. Что, чёрт возьми, с ней сотворили в густых сумерках?! – Я не смогу… Я наложу на себя руки… – зашептала Калерия, припав спиной к двери. – Умоляю, скажи, что с тобой! – повысила голос Алёна, чувствуя, что сама находится в двух шагах от истерики. Она понятия не имела, что предпринять. Побежать к Константину Борисовичу? Послать за доктором? Принести марлю и заживляющие мази? Что?! – Меня пытались изнасиловать, – призналась Калерия и снова захлебнулась слезами. Её трясло от ужаса и отвращения, действительность плыла перед глазами. Ссадины на руках и ногах напоминали о себе жгучей болью, стократно ухудшая общее состояние, в голове тоже что-то пульсировало, а в ушах всё ещё раздавались чужие мерзкие реплики. Когда Лера начала скатываться по стене, Алёна крепко обняла её за плечи. – Калерия, посмотри на меня, слышишь? Всё в порядке. Ты в безопасности. Сделай глубокий вдох. Вот так, ещё. Молодец, ты отлично справляешься. А теперь расскажи о произошедшем подробнее, это очень важно. Только попытались? Или же… – Нет, там появились люди, начали что-то кричать… Их кто-то оттащил, я сразу же побежала. Я не разглядела лиц, только силуэты. Но я точно знаю, что их было трое. Алёна стояла вообще никакая, невидящим взором смотря в стену. Она никогда не была в подобной ситуации, даже в книгах о таком не читала. Разве люди могли быть так жестоки? Трое мужчин против одной хрупкой девушки? Что это за кошмар наяву? – Где это произошло? Прямо на улице? А Модест где был? – В конце мероприятия я обнаружила, что забыла в усадьбе своё ожерелье – подарок Серёжи на месяц нашего брака, – уже немного успокоившись, пояснила Лера. – Я не понимаю, как это могло случиться! Я помню, что убрала его в шкатулку, а потом в сумку. Я сказала Модесту, что вернусь сюда, чтобы забрать украшение, а потом отправлюсь на вокзал. Он не стал спорить. На полпути к усадьбе меня поймали, начали куда-то тащить, я отбивалась, падала… – Ну-ну, не надо, – остановила подругу Алёна и заключила её холодные ладони в безболезненный хват. – Мне очень жаль, что ты такое пережила. И я очень рада, что ты сумела вовремя убежать. Теперь всё позади. Но я считаю, что тебе нужно обо всём рассказать дедушке. – Нет! – решительно отсекла бедняжка. – Никогда! Она знала, что не расскажет о произошедшем не только дедушке, но и ни одной живой душе, не считая, собственно, Алёны. Это было не в её характере. Что угодно, но не огласка! Общество устроено так, что всё связанное с темой внебрачного секса, – нагулянный ребёнок, домогательства, попытка изнасилования или, собственно, изнасилование – неслыханный позор для любой приличной женщины. Калерия сполна почувствовала это на себе, когда «забеременела от абы кого», и теперь боялась, что история повторится. Она не представляла, как подойдёт к брату или дедушке и расскажет: вот, со мной случилась такая беда. Ей казалось, что они посчитают её грязной. Как мама её некогда лучшей подруги, которая смотрела на неё с отвращением, как на раздавленную на обочине крысу, когда её, беременную и слабую, стошнило около скамейки. Везде разнесут, будут шептаться, показывать пальцами, а если дело дойдёт до поиска подонков, придётся с головой окунуться в то, что Дмитрий Сергеевич, царство ему небесное, называл розыскным мероприятием. Снова всё вспоминать, рассказывать, заново переживать… Нет, нет. А что до Серёжи, ему Лера не хотела открываться по совершенно другим причинам. Во-первых, он поднимет настоящую бучу, камня на камне от усадьбы не оставит. Достанется не только дедушке и Модесту, но и прислужникам. А Лера устала от скандалов и не хотела окончательно рассориться с родственниками, у которых и так находилась в опале. А во-вторых, Серёжа возненавидит самого себя. Он часто говорил, что его жизнь заключалась в любимой жене, что ему было бы незачем существовать, если бы её не было. И Калерия не могла слушать это без слёз в глазах и трепета в сердце. А тут вдруг не уследил, в самый нужный момент не оказался рядом. Нет, для Серёжи это станет очень большим ударом. – Калерия, ты в себе? – поразилась Алёна. – Я не смогу тебе помочь, я не была в такой ситуации. А у Константина Борисовича связи по всему Петербургу, он что-нибудь придумает. Если стыдно обращаться к нему напрямую, расскажи Модесту, а он уже перескажет дедушке. – Да уж, Алён, – резюмировала Лера. – Спасибо, что послала к дедушке, а не куда подальше. – Я тебя послала за помощью, – растерянно сглотнула бывшая простолюдинка. – Мне лестно, что именно я стала первой, с кем ты поделилась своей бедой, но я – маленький человек, и проку от меня – на копейку. В таких случаях нужно участие важных персон. А вообще, – Алёна вдруг напряглась, и в её голосе засквозило раздражение. – Я ведь тебя предостерегала, просила не воевать с Машей. – Погоди. Ты думаешь, она к этому причастна? Повисло гробовое молчание. Калерия слышала лишь стук собственного сердца. – Она же ненавидит тебя. – Да, но… Трое мужчин… – Ну, она спит со всякими. Наверняка своих любовников и попросила. Калерия, я сейчас очень зла на тебя. Я носилась с тобой как с писаной торбой, от всего тебя оберегала, умоляла ни во что не вмешиваться. А ты считала меня клушей и трусихой, как и все в усадьбе. Думала, что я накаляю обстановку и несу бред! И что в итоге? Кто оказался прав? – Всё. Ей конец, – подвела итог беседы Лера и сорвалась с места. – Стой! Это ведь ещё не точно, нужно проверить! – закричала Алёна ей вслед, но это уже ни на что не повлияло. *** Маша вальяжно сидела в кресле в окружении пяти прислужниц и что-то весело им рассказывала. Девки слушали её с широко распахнутыми глазами и открытыми ртами; что и говорить, эта стерва была как та птичка: умела красиво петь, но потом могла нагадить и улететь. Но Калерия знала, что от неё Маше улететь не удастся. Эта мерзавка сполна ответит за причинённый ей вред. – Что ты наделала?! – закричала Лера, возникнув на пороге комнаты. – Так ты не только разлучница и путана, но ещё и преступница! Её голос вылился на Марию и крестьянок ушатом ледяной воды. Последние резко поднялись со своих мест и начали под разными предлогами пятиться к выходу, пока ничего не разбирая на пути. Ранее они уже становились свидетельницами стычек двух этих «прекрасных дам» – боже упаси, землетрясение и то пережить легче! – Разве ты не должна была уехать домой? – сорвалось с губ Маши. – Чего ты хотела этим добиться?! Надеялась, что я не вынесу такого позора и сведу счёты с жизнью? А может, эти подонки по твоей задумке должны были меня не только изнасиловать, но и убить? Только твои надежды не сбылись. Я жива и невредима. А вот тебе конец. – Послушай, королева драмы, я понятия не имею, что опять взбрело в твою больную голову, но ты мне уже осточертела, – в голосе Марии сквозил явный страх. Но никакого раскаяния. И это просто убивало Калерию, резало живьём на мелкие кусочки. – Ты доиграешься, и я упеку тебя либо в тюрьму, либо в психиатрическую лечебницу, где тебе самое место! И наличие у тебя двух маленьких детей ни на что не повлияет! – Не имеешь понятия? То есть, это не ты подговорила трёх мерзавцев напасть на меня в переулке? Каждое слово Калерии было пропитано такой лютой ненавистью, что у Марии шевелились волосы на затылке. И как эта хрупкая девочка-веточка умещала в себе столько скверных чувств? – Что? Кого я подговорила, ненормальная? Тебе опять Алёна наговорила всякой ерунды? Вот курица деревенская! Ничего, я с ней потом разберусь, – Маша посмотрела по сторонам. Прислужниц уже не было, а свирепый вид сестры Модеста начал её откровенно пугать. – Напали на неё, посмотрите-ка! Если бы ты не шаталась по улицам в потёмках, ничего бы не случилось. Муж-то знает, чем ты тут занимаешься? – Сволочь, – прошипела Лера и потянулась к чужим волосам. Но Маша резко перехватила угрожающе направленную к ней руку и толкнула противницу в грудь, так, что та с грохотом повалилась на пол. – Теперь костей не соберёшь, – подчёркнуто-пренебрежительно фыркнула темноволосая стерва. Но Калерия уже бросилась на неё в ответ, без разговоров нанеся удар в скулу. Мария не успела отскочить и выругалась сквозь зубы, уже зная, что вскоре на её лице появится синяк, с которым она не сможет выйти в люди в ближайшие пять дней. – Ах ты маленькая тварь! – выплюнула Маша и заключила чужое запястье в болезненный хват. Калерия согнулась, но через секунду снова налетела на противницу, как сошедшая с гор снежная лавина. Казалось, она вот-вот разнесёт всё до основания, обрушит усадьбу на бестолковую голову Маши. Лера помнила, что когда-то давно, когда она была маленькой девочкой, а Серёжа – смешливым юношей, он рассказывал ей о техниках боя. Его тогда очень интересовала эта тема, а Лерочке было неважно, о чём он болтал, главное – слышать звуки его голоса. И сейчас ей пришлось применить на практике всё из тогда услышанного. Но Маша всё ещё ловко уходила от чужих ударов. Свои в ответ она почти не наносила, зато её ярко накрашенные губы изрекали такие проклятия и ругательства, что боги бы ужаснулись. Калерию это приводило в бешенство. Уже с трудом осознавая, что она делает, юная аристократка перехватила руки неприятельницы, завернула их за спину, а саму Машу толкнула под стол, тем самым утвердив свою негласную победу. Мария не поняла, в какой момент её снесло на метр. Её затылок соприкоснулся с полом, перед глазами замелькали разноцветные пятна. Но всё это было мелочью по сравнению с сильнейшей болью в пояснице, которая затем мигрировала ниже. – Не ожидала, что я смогу за себя постоять? – прошипела Калерия и начала поправлять растрепавшуюся причёску. Мария с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, пошла к дивану. Ей почему-то очень захотелось прилечь. – И впредь не смей ко мне приближаться… – начала было Лера, но слова комом встали в горле, едва она увидела кровавое пятно на платье соперницы. Выглядело это так, словно Машу ударили ножом в низ живота. Лера зажала себе рот ладонью и осела на пол. Её сознание, как лезвие, вспороло воспоминание. – Что с тобой? – обеспокоенно спрашивает Лерочка и трёт заспанные глаза. Пять минут назад ей пришлось покинуть царство Морфея, потому что лежащая на другой стороне кровати сестра ворочалась и стонала, держась за живот обеими руками. – Не знаю, – отвечает Белочка и поднимается. Калерия не справляется с эмоциями и кричит, когда замечает, как на чужой ночной сорочке расползается красное пятно. – Чего ты так испугалась? – вскидывает брови Белла, но через мгновение сама всё видит и роняет только: – Принеси, пожалуйста, полотенце. – У тебя грязные дни, да? – уточняет Калерия и начинает метаться по комнате. Тогда она слышала об этом явлении лишь краем уха. Белочка обещала рассказать ей подробности через два-три года. – Д-да, – выдавливает из себя сестра и вдруг прячет лицо в ладонях. Не было тогда у Белочки никаких «грязных дней». Точно так же, как не было их сейчас у Марии. А вот выкидыш – был. *** – Да, у Вас случился выкидыш. И это даже хуже, чем намеренное прерывание беременности, – пожилой доктор что-то привычно строчил на клочке бумаги, изредка кидая жалостливые взгляды на плачущую Марию. – Ну ничего, подлечитесь, пропьёте травяные сборы. Глядишь, и всё заживёт. Калерия сидела на другой стороне дивана и раскачивалась взад-вперёд, как безумная. Она впервые увидела слёзы своей неприятельницы и впервые прониклась к ней сочувствием. В этот момент Маша не выглядела стервой, каверзницей и распутницей. Она была обыкновенной слабой женщиной, которая только что пережила свою личную трагедию. – Маша, я ничего не знала, – прошептала Калерия, до боли вонзив ногти в свои и так исцарапанные колени. – Я не хотела, чтобы так… Мне очень жаль. – Да иди к чёрту, маленькая тварь! – выкрикнула Мария. Доктор закашлялся от испуга и удивления, а сама Лера даже не шелохнулась; за последние полтора часа она сполна убедилась, что Маша владела великим и могучим русским языком во всех его проявлениях. – Ты испортила жизнь не только мне, но и своему брату! Это ведь был и его ребёнок! Представитель династии Оболенских! Ты убила своего племянника. Мучительница и душегубица! Калерия невпопад подумала, что брату она, наоборот, помогла. Модест весь в дедушку – всегда воспринимал семейные узы и процесс воспитания детей как наказание. Лере казалось, что он даже Лизу не очень-то любил. Вот Влада – да. Но только потому, что относился к нему не как к своему ребёнку, а как к младшему другу, неизменному соратнику. Так же Дмитрий Сергеевич относился к Серёже. Даже на сегодняшнем мероприятии, когда Влад снял пиджак и начал танцевать народный танец, Модест, вместо того, чтобы воскликнуть: «сын, успокойся, ты меня позоришь!», выдал: «мой обормот сегодня в ударе!» А к концу вечера, когда молодой родитель от вина и недосыпа свалился на пол, сопроводив своё падение отборными ругательствами, Владик чуть не задохнулся от хохота. Они никогда друг друга не стыдились, между ними не было непониманий. – Я тоже не знала, что беременна, – всхлипнула Мария. – Но я была бы очень рада этому ребёнку. Я люблю Модеста, а значит, полюбила бы и нашего сына или дочь. Случившееся со мной навсегда останется на твоей совести, поняла? – Точно так же, как случившееся со мной – на твоей, – отозвалась Калерия. Она понимала Машу. Три года назад она сама мечтала о том же – о здоровом ребёнке от любимого мужчины и, как огня, боялась любых волнений, потому что они могли спровоцировать выкидыш. Вот только ей повезло, а Марии – нет. Но чувство вины уже пустило корни в душу молодой барышни. Ну почему она такая несдержанная идиотка?! Теперь она точно не уедет отсюда живой и невредимой. В комнату зашёл Модест. От него так сильно пахло парфюмом, табаком и вином, что у спорщиц закружились головы и зачесались носы. Маша при виде любовника зарыдала с удвоенной силой, а Калерия сникла как перед плахой. – Милый, ты должен наказать свою сестру за всё, что она натворила! – заявила любовница господского внука. – Я обречена и раздавлена, как женщина! А если я больше не смогу забеременеть? Модест уже был посвящён в курс дела. Он с грустью посмотрел на двух в разной степени любимых им девушек и достал папиросы из кармана. – Не говори так, Машенька, – произнёс он через минуту. – Сейчас всё можно вылечить. – Это всё, что ты можешь ответить?! Калерия убила нашего с тобой ребёнка, а ты так спокоен! Господи, с какой отвратительной семьёй я связалась! – Мне тоже жаль, что это произошло. Но что теперь поделаешь? Наказать Калерию? Как? Что мне, поставить её коленями на горох? Или забить камнями? Пусть уезжает отсюда. – Ты так просто её отпустишь?! – окончательно взбеленилась Маша. – Калерия, пойдём, поговорим с глазу на глаз, – предложил Модест. Калерия поплелась к выходу, как набитая соломой кукла. Она давно не чувствовала себя так; не просто горько или паршиво, а вопиюще-невыносимо. Наверное, в таком состоянии пребывают люди за секунду до того, как накинуть на шею петлю или провести лезвием по венам. В коридоре она дала себя волю и разрыдалась до хрипов в лёгких и звона в ушах. – Ну-ну, успокойся, – шепнул Модест. – Хватит себя хаять, так и сдохнуть можно. – Модест, то, что Маша сказала… Это неправда! Я набросилась на неё не просто так! И я не знала, что она беременна! – Я знаю, – кивнул мужчина. – Алёна мне всё рассказала. Я не хочу верить, что Маша причастна к тому, что на тебя напали. Она, конечно, не белая и пушистая, а наоборот, чёрная и колючая, но это даже для неё слишком. Но я не злюсь на тебя из-за её выкидыша. Я больше не хочу детей. – Модест, а ты её вообще любишь? – спросила Лера, проглотив новый всхлип. – Вот откровенно? – Откровенно? На данный момент я по-настоящему люблю трёх людей: своего сына, свою дочь и тебя, свою сестру. Дедушка испортился, а бабы мне осточертели. Но и отказаться от Маши я не могу. Она замечательная любовница и очень много для меня сделала. – Тогда отпусти Алёну и Лизу, – попросила  девушка. С каждой прошедшей минутой ей всё сильнее хотелось кричать от отчаяния. – Позволь им освободиться от этого балагана. Им очень тяжело, они не заслуживают такой жизни. – Нет, они тоже останутся со мной. Любовница – это одно, а дочь и жена – совсем другое. И на твоём месте я бы переживал не о других людях, а о себе. Раньше выходки Маши были направлены лишь на то, чтобы тебя позлить и унизить, но сейчас она действительно заточила на тебя зуб и жаждет мести. Калерия застопорилась, обдумывая слова брата, но после пролепетала: – Я уеду домой. Хотя на данный момент она сомневалась, что сможет даже просто собрать свои вещи. Девушкой овладело состояние, которое не под силу описать, она вся была в слезах, соплях, и еле волочила ноги. Очень хотелось в ванную, чтобы смыть с себя кровь и грязь. – Сегодня ты никуда не поедешь. Иди в свою комнату. А завтра всё решим. – Модест, можно я переночую с Алёной? Мне страшно оставаться одной, я могу не выдержать и наложить на себя руки. – Да ночуй с кем хочешь, хоть с чёртом, – отмахнулся брат. Раздражение всё-таки прорвалось наружу. – Столько проблем ты нам создала! Но той же ночью Модест отправил Сергею письмо в пару строк: «Здравствуйте. Калерия попала в неприятности. Если хотите сохранить свою жену, заберите её отсюда». *** На следующее утро Калерия поняла, что не может встать с кровати. Она чувствовала себя попеременно то покалеченной собакой, чей удел – доживать свой век в холодной подворотне, то убийцей, чьи руки отныне и навсегда испачканы в крови безвинного младенца. Ночью бедняжке приснился сон с участием замерзающего от холода  ребёнка, и это отняло у неё последние силы. Калерия повернулась на другой бок – разбитая, полубезумная, растрёпанная, заплаканная. Вспомнила, как Серёжа радовался, узнав, что является отцом её детей, как расспрашивал её о сватках и родах, а после со слезами на глазах воскликнул: «Да лучше бы я сам рожал, лишь бы тебе не было больно. Всё бы отдал, чтобы ты, моя хорошая, не мучилась так сильно!» Дети – это всегда хорошо. Дети – будущее. И неважно, что по этому поводу говорили всякие циники, вроде Модеста. Он не хотел ребёнка, зато Маша очень хотела. Возможно, это привело бы её в норму, сделало добрее и спокойнее. Если подумать, Маша ведь мечтала о «простом женском счастье», но не могла его догнать. Неудивительно, что у неё ум за разум зашёл. «Выкидыш намного хуже, чем намеренное прерывание беременности», «а если я больше не смогу забеременеть?», «я обречена и раздавлена, как женщина». Калерия поморщилась от боли, что доставляли ей оставшиеся после драки синяки, и заплакала. Нет, этот грех всегда будет на ней. Не отмоется, не отмолится. – Я должна ещё раз попросить у неё прощения, – сказала девушка и ценой нечеловеческих усилий придала своему телу вертикальное положение. «Шокированные люди всегда лежат. В плену у изувера я лежал даже когда не испытывал боли и не хотел спать. Даже когда имел возможность встать и размяться. Думаю, если бы я попал на войну, то прилёг бы в самом центре бойни». Боже, как прав был Серёжа! Как прав! Калерия вышла из комнаты. Алёна ночевала с ней, но ещё в шесть утра ушла на кухню, чтобы приготовить завтрак Владу и Лизе. – Мне бы кто приготовил, – себе под нос прошептала Лера. – Второй день голодная хожу, а никому до этого дела нет. Ладно, плевать. Она быстро оказалась на лестнице и начала спускаться по ступенькам. По утрам здесь частенько было много людей, вот и сейчас позади барышни, хихикая и перешёптываясь, шли две девки. – Марию Андреевну жалко, – вздохнула одна из них. – Ни за что пострадала, бедная! – Да, какая трагедия для молодой женщины! – вторила ей подружка. Как в замедленном действии на театральной сцене Калерия сделала ещё пару шагов, споткнулась о чужую туфлю и распласталась на лестнице. Правую лодыжку обожгло болью, а со стороны прислужниц послышалось наигранное удивление. – Ой, Калерия Владиславовна, Вы чего? – Ушиблись? Какой кошмар! Нужно срочно сообщить об этом Константину Борисовичу! Уже через двадцать минут Калерия сидела в отведённой ей гостевой спальне и взглядом побитой собаки осматривала окруживших её родственников. Алёна прикладывала к её ноге мокрое полотенце, Модест раскалывал на тумбочке заживляющие мази. – Нужно придать ноге возвышенное положение, – дал совет Константин Борисович. – Скорее всего у тебя, внучка, вывих лодыжки. Не смертельно, но недельки две с гипсовой повязкой походишь. Не понимаю, как такое могло произойти. Ты под ноги не смотришь? – Я уже говорила, что мне поставили подножку, – ответила полностью опустошённая Лера. – Это Маша. Она подговорила прислужниц… – Калерия, хватит, – вдруг окрысился Модест. – Сколько можно всё сваливать на Машу?! Если у тебя завтра разболится голова или поднимется температура, ты и в этом её обвинишь? – Модест, но Маша ведь ненавидит твою сестру, – подала голос Алёна. – Понимаешь ли, в чём загвоздка, – обратился к внучатой невестке Константин Борисович; так, словно самой Леры здесь не было. – Калерия далеко не в первый раз обвиняет Машу в своих бедах, но ни в одном из случаев она не предоставила этому неопровержимых доказательств. Я точно знаю, что именно Калерия ударила Машу подсвечником – моя внучка сама в этом призналась. Знаю, что из-за Калерии у Маши случился выкидыш – несколько крестьянок стали свидетельницами их скандала. То, что произошло сегодня, несомненно, очень печально, но Маши в это время даже рядом с Калерией не было. Никто из усадьбы не может подтвердить её вину. Внучка, с чего ты взяла, что это была подножка? Ты со вчерашнего вечера грустна и рассеянна. В таком состоянии очень легко споткнуться на крутых ступеньках. – Маша имеет большое влияние на здешних обитателей, – напомнила пострадавшая. – Ей ничего не стоит убедить их сделать что угодно. – Допустим, – перебил сестру Модест. – Но ты не задумывалась, почему она имеет здесь это самое влияние? Почему её все любят? Может, она не так плоха? Разве столько людей могут тянуться к чудовищу во плоти, коим ты её постоянно выставляешь? Маша после возвращения в усадьбу со всеми подружилась, а ты со дня своего приезда только и делаешь, что скандалишь и создаёшь проблемы на ровном месте. – Вся в отца, – подытожил Константин Борисович. – У него был такой же характер: хлебом не корми, дай из ничего конфликт раздуть! Не дай боже мне так же рехнуться! *** – Я сегодня проснулась очень рано. Даже встретила рассвет, – рассказывала Маша, неспешно попивая чай. – Воздух утром, конечно, совершенно другой. Я прямо обнулилась. Ой, такой чай горячий, аж губы сводит! Так вот, с рассветом я чувствую, как преображаюсь. Такая, знаете, эстетическая атмосфера… Калерия приложила ладонь ко лбу и измученно помотала головой. У неё уже не было сил терпеть эту набитую дуру! – Эстетичная, Маш, – сказала она. – Слушай, не поправляй меня! Я тебе не лямка от сарафана и не юбка. – Да. А нательное белье. – Ты стала такой раскрепощённой, – выдала Мария, недовольно поджав губы. Под словом «раскрепощённая», вероятно, имелась в виду «неустрашимая» или что-то подобное, но Калерия решила не тыкать оппонентку носом. Ей не хотелось размениваться на пустяки. Она берегла силы для нового крупного скандала. – Ничего, скоро Модест проснётся и заступится за меня. – Главное, что ты сама в это веришь, – ответила Калерия и спрятала загадочную полуулыбку в кружке с чаем. Она действительно ничего не боялась. Кроме того, у неё, прямо как у Сергея в период его вынужденного пребывания в петербургском имении, в голове раз за разом складывалась цепочка: «кто-то из жителей усадьбы = опасность = нужно защищаться», которая не касалась только Алёны, Модеста и их детей. И это придавало сил, подстёгивало вести неустанную борьбу; даже несмотря на то, что она была покалеченной и едва (слава богу!) не поруганной. – Ты когда отсюда уедешь?! – выплюнула Маша, а затем мысленно сосчитала до десяти, медленно вдыхая и выдыхая. Видимо, до этого она практиковала медитации. – Дорогуша, если бы твои подружки не подставили мне подножку, в результате которой я получила вывих лодыжки, меня бы здесь уже не было. А теперь, сама видишь, я с гипсовой повязкой. Наступать на правую ногу мне больно, а на руках меня отсюда никто не унесёт. – Зато вперёд ногами скоро вынесут. – Лучше ответь, что случилось с моим платьем, которое я вчера оставила на вешалке в гостиной? Кто его превратил в лохмотья? Ты, потаскуха? Или твои союзницы? – Только попробуй ещё раз назвать меня потаскухой! – И что же тогда будет? Ты пожалуешься на меня Модесту? Да мне плевать, он спятил давно, если ты не заметила. Неизвестно, сколько ещё бы продолжалась эта перебранка, но тут в столовую на радость Калерии и на горе Маши зашёл Влад. Да не один, а в компании рыжеволосой и голубоглазой девушки лет двадцати. На гостье было плотно прилегающее по фигуре до самых колен, а затем, подобно рыбьему хвосту, расширенное до пола жёлтое платье. На руках и шее поблёскивали и позвякивали украшения, лёгкий макияж в тёплых тонах добавлял лицу изюминку. – Доброе утро, – поздоровался Влад. Его хитрый прищур и инквизиторская улыбка ясно говорили, что он что-то задумал. – Знакомьтесь, это Ирина. – Какой сюрприз, – прокомментировала Калерия. – Ты не говорил, что у нас будут гости. Очень приятно, Ирина, я Калерия, тётя Влада. – А… – начало было Мария. – А это Маша, знакомая моего отца, но на неё можешь не обращать внимания, она скоро отсюда уйдёт. Навсегда, – заключил Влад и взял свою спутницу под руку. – Кстати, а где сам папа? Ещё спит? Мне не терпится познакомить его со своей очаровательной подружкой. Уверен, они быстро найдут общий язык. Калерия сама не заметила, как рассмеялась после этих слов племянника. Ей сразу стало понятно, какой план созрел в его хорошенькой белокурой голове. Чёрт возьми, с одной стороны, притащить домой юную девушку, чтобы, грубо говоря, подложить её под собственного отца – это в высшей степени омерзительно. А с другой… Что там «с другой», Калерия додумать не смогла, потому что смеялась до колик в животе. – Влад, а тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь?! – выкрикнула Маша, а затем вскочила со стула, с грохотом опрокинув его. Ирина вся сжалась и побледнела. Она единственная не понимала, что здесь происходило. – Не кажется, – Влад безупречно изобразил полную невозмутимость. Актёрскими способностями он пошёл в отца и дедушку. – А мне вот очень кажется. Ты ещё здесь не хозяин, чтобы так себя вести! Ты согласовал столь ранний визит Ирины сюда с Константином Борисовичем? – Конечно! Прадедушка даже выделил мне деньги на цветы для нашей гостьи. Маша положила руку на сердце. Дышать ей стало так же трудно, так и стоять на ногах. Чёрт, неужели теперь и Константин Борисович против неё? Только не это! Денег на цветы он выделил, мать вашу! Откуда он постоянно брал такие деньжищи? Да он уже лет двадцать должен был только песок выделять! – Мы пойдём, – произнёс Влад и двинулся к выходу, увлекая за собой растерянную, как Золушка перед балом, рыжеволосую девушку. – Всё, Машенька, – развела руками Лера. – Фенита ля комедия! Вот сейчас они зайдут к Модесту, а он, наверное, только проснулся, и на нём вряд ли будет что-то, кроме нательного белья. Только вообрази, какая искра вспыхнет между ним и Ириной! Она, к слову, очень похожа на Алёну в юности. Такая тоненькая, лёгкая, ясноглазая – любимый типаж моего брата. Он точно переметнётся к ней, а тебя выгонит. – Ты – бесстыжая кикимора! – взвыла Маша, ткнув пальцем в сторону оппонентки. – Ты думаешь, что говоришь?! В каком неприглядном свете выставляешь собственного брата?! Он не такой! Ему не нужен никто, кроме меня! – Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад! Маша, даже если Модест не обратит внимание на Ирину, то обратит на кого-нибудь ещё. Влад уже принялся за дело, наверняка начнёт каждый день приводить сюда разных пигалиц. Ты не удержишь Модеста возле себя, твоё положение очень ненадёжное. Очнись и подумай, на кого ты растрачиваешь свою молодость! Увы, но последняя надежда у Маши осталась только на Константина Борисовича. Она снова пойдёт к нему. Она попробует поговорить с ним. Она упадет ему в ноги. Она пожалуется ему на свою горькую судьбу и на сильную любовь к Модесту. Она надавит на жалость. Она попросит наказания для Калерии. Она… Да она сделает что угодно, лишь здесь впредь не было сестры Модеста и новых претенденток на его сердце! Это война, а на войне все средства хороши. *** – Константин Борисович, пожалуйста, помогите! Константин сменил вид верховного инквизитора на вид великомученика и кивнул потревожившей его Марии: мол, говори, в чём дело. – Я больше так не могу! Я не в силах их видеть! Эти люди… Они снова меня унизили! Они не успокоятся, пока не доведут меня до петли или до психиатрической больницы! – Помедленнее, Маша. Кто тебя унизил? Каким образом? – Влад и Калерия! Первый притащил сюда какую-то рыжую вертихвостку с явным намерением познакомить её с Модестом, а вторая над этим расхохоталась до колик в животе! Умоляю, не оставляйте это так! Я очень много сделала для Вашего внука, я целыми днями кручусь как белка в колесе, чтобы как можно больше людей узнали о нём и его талантах. Неужели я не заслуживаю Вашей поддержки? Взгляд подслеповатых серых глаз, некогда поражавших всех жителей усадьбы своим стальным блеском, пробежался по окончательно осунувшемуся девичьему лицу, что дёргалось в беззвучных рыданиях. Эх, Маша-Маша; вроде дерзкая, смелая, стервозная, а в душе – обыкновенная влюблённая до чёртиков девочка. – Я не знал, что Влад решил познакомить Ирину с Модестом, – ответил пожилой дворянин. – Я думал, он сам в ней заинтересован. Понимаешь ли, Машенька, я могу запретить Владу приводить сюда разных, как ты выражаешься, вертихвосток, но вряд ли это на что-то повлияет. Модест сам по себе ненадёжный. И ты не сможешь ограничить его взаимодействия с другими женщинами, даже если расшибёшься в лепёшку. Ты ведь видела, с кем начинала отношения! Какой верности ты ожидала от женатого мужчины, который спал с тобой, когда ты ещё была девушкой его сына? Модеста нужно принимать либо таким, какой он есть, либо уходить. Маша сжалась в напряжённый комок, словно это могло помочь ей укрыться от гнусных, но правдивых слов, и снова всхлипнула. – Прекрати, – потребовал Константин Борисович. – Что это за плач Ярославны? Модест тебе что-то обещал? Скрывал своё семейное положение? Вешал тебе лапшу на уши? Нет, он изначально был как открытая книга. Ты прекрасно осознавала, кто вы друг для друга. Так почему здесь сейчас такой вой стоит, словно он тебя насиловал каждую ночь? – Я люблю Модеста. И не смогу жить, если он увлечётся кем-то ещё. – Маша, «я не могу без него жить» – это не про любовь. Это – про нездоровую зависимость, от которой нужно избавляться всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Любовь – это когда «я могу жить без него, могу жить с кем-то ещё, но хочу именно с ним». Я своему сыну тоже пытался вбить это в голову, но куда там! Всё без толку! Для него только жена была умницей, а отец – дураком. Напомнить, где он сейчас? – Тогда приструните хотя бы Калерию! Она убила моего ребёнка! Ещё и оправдала себя тем, что якобы защищалась! Хотя я не сделала ей ничего плохого, это всё её фантазии! Откуда в ней столько злости и лживости? Она ведь ещё совсем молодая барышня из приличной семьи! – Это влияние Сергея! – ощетинился Константин Борисович, у которого одно имя внучатого зятя вызывало боль в сердце и нервный тик в глазном яблоке. – Этот бездарь испортил чистую, умную и добрую девушку! Ничего, если ад существует, его там за многое будут на сковородке жарить. И за мою младшую внучку – в первую очередь. И никто не накажет эту дурёху сильнее, чем он сама себя наказала. Вот ты, Маша, живёшь в роскоши, не имеешь никаких бытовых забот, но самое главное – ты свободна и никому ничего не должна. Если тебе что-то не понравится, надоест – соберёшь вещи и уйдёшь восвояси. Ты сможешь уехать куда захочешь, перед тобой в жизни открыты все двери! У тебя ни брачных уз, ни детей. А у Калерии – муж-балбес и двойняшки, от которых она уже никуда не денется. Она скована по рукам и ногам. Живёт на чужой территории, с чужими людьми, даже самого Сергея видит раз в несколько месяцев. Жалко мне её. Не дай бог никому такого наказания! – Она, скорее всего, не уезжает отсюда как раз потому, что не хочет возвращаться к детям, – вырвалось из самого нутра Марии. – Устала девочка. – Конечно, тут устанешь! И вот как я могу обидеть её ещё сильнее? Я же не изверг! Войди в моё положение, Маша, не толкай меня на грех! – Да не толкаю я Вас никуда, Константин Борисович! Но Калерия внесла  разлад во всю нашу семью. Всех друг с другом стравила! Настропалила против меня не только Модеста, но и его детей! Раньше они относились ко мне нейтрально, а теперь смотрят волками! Да и Вы… Раньше Вы воспринимали меня почти как вторую внучатую невестку, а сегодня хамите и отмахиваетесь! Неужели Калерия и до Вас добралась?! Как же Вы такое допустили?! – Да я сам от неё устал! Каждый день как на пороховой бочке! Разве это мыслимо, да ещё в моём возрасте? До всего ей дело есть, во всё влезает! Своей личной жизни, видимо, мало, раз решила в чужих порядки наводить! – Я вообще не понимаю, как Вам не боязно жить с Калерией на одной территории! Если она мне в ответ на замечание проломила голову подсвечником, где ручательство, что это не случится с кем-нибудь ещё? По-моему, очевидно, что среди нормальных людей ей не место. Константин Борисович хмуро поджал губы и отвернулся в сторону. – Скажи, пожалуйста, ты точно не имеешь никакого отношения к тому, что Калерия споткнулась на лестнице и вывихнула лодыжку? – Нет, конечно! Меня тогда даже рядом с ней не было! Вы кому верите, Константин Борисович?! Да Калерия больна, она даже не спит толком, Вы видели, какие у неё круги под глазами? А вчерашним вечером с ней ещё такой инцидент случился: зашла она, значит, в гостиную, ковыляя, увидела Алёну и закричала: «Алёнушка, я тебя люблю!» Это нормально, как считаете? Здравомыслящий человек бы так поступил? У всех находящихся там аж челюсти отвисли! – Хорошо, Маша, я тебя услышал. Я разберусь с Калерией, но не сегодня. Сегодня ко мне должны приехать гости. И я очень надеюсь, что хотя бы в этот раз ты и все остальные будете вести себя прилично. А не как на дне рождении у Модеста! *** «Сергею Измайлову, прекраснейшему из мужчин, от его любимой и любящей жены, желающей ему всех земных благ. Здравствуй, Серёжа. Ты так и не ответил на моё последнее письмо. Может, оно не дошло? Я на днях прочитала книгу о маяках и кораблях, но уже не могу вспомнить её названия. Я вообще в последнее время забывчивая и рассеянная, наверное, из-за того, что мало сплю. Но зато я помню кое-что более важное: помню, как важно, чтобы свет маяка указывал путь кораблям, и помню, что очень тебя люблю (хотя ты, противный, и не всегда отвечаешь на мои послания). Я живу неплохо. Правда, слёзы иногда всё же подступают к глазам». Калерию вдруг ослепил особо острый приступ головной боли. Она чуть не закричала, но сумела вовремя прижать ладонь ко рту. Девушка не спала всю прошлую ночь, хотя и очень хотела. Во-первых, ей не давали покоя сны о замерзающих, плачущих младенцах, а, во-вторых, она боялась, что если уснёт, Маша ворвётся в её комнату с мясницким ножом (Калерия почему-то была уверена, что ворвётся её неприятельница именно с таким холодным оружием) и начнёт вершить правосудие. Девушка откинулась на диван и заливисто захохотала. Что за бредни лезли в её голову? Что с ней вообще такое? Неужто она сходила с ума? «Недавно я узнала, что в твоих краях прошёл шторм. После со мной едва не случилась истерика. Боже, какой это был страх! Я не переживу, если с тобой произойдёт что-нибудь дурное. О, как я одинока! С тобой мне было так тепло и уютно, а без тебя – ни капли! Я затяну петлю на шее, если ты мне не ответишь!» Тёмные мысли, усталость от родственников и мигрень наполняли существование Калерии сплошными мучениями. Она каждую минуту хотела уехать отсюда, но ей мешали гипсовая повязка на правой ноге и общее разбитое состояние, из-за которого она даже с кровати вставала ценой нечеловеческих усилий.   Может, дедушка был прав, когда хотел сослать её в деревню? Может, сильная встряска и физический труд пошли бы ей на пользу? Серёжа ведь в самый сложный для него период обсуживал механизмы маяка, перевозил тяжёлые ёмкости с керосином, тележки с углём и булыжниками, и сейчас он в порядке. Да и Дмитрий Сергеевич вскоре после самоубийства Беллы вышел на службу со словами: «от безделья в пустом доме я рехнусь, а от работы поправлюсь». Если труд из обезьяны сделал человека, вдруг он и из неё, мнительной и глупой пигалицы, сделает что-то путное? Сегодня к дедушке приехали гости. Калерию, конечно, не позвали на торжественный ужин. Негоже «позору семьи» сидеть за одним столом с порядочными людьми. – Помогите! Кто-нибудь! – вдруг раздалось из коридора. Вскоре к этому голосу добавились ещё десятки голосов, смешавшихся в оглушительный рёв. Калерия поднялась на ноги и, прихрамывая, вышла из комнаты. Мир вокруг вращался, словно она находилась на карусели. – Что произошло? – спросила молодая барыня у первой попавшейся ей на глаза прислужницы. – Кто-то выпустил из загона всех лошадей, на которых приехали сегодняшние гости Константина Борисовича, – объяснила та. – Они взбесились и напали на девушку, которую мы утром видели с Владиславом Альбертовичем; она в это время как раз шла к воротам. – На Ирину?! Господи! Она жива?! – Да, ей повезло, отделалась синяками. Но я не понимаю, как такое могло произойти. Почему лошади вырвались из загонов, что их напугало?! – Зато я понимаю, – заверила Калерия, и глаза её сверкнули прямо-таки по дьявольски, пугающе и завораживающе. – Маша! Мария! Темноволосая стерва шла по коридору – медленно, спокойно и даже красиво, волоча по паркету платье цвета сусального золота, разметав по плечам волосы и улыбаясь так, словно минуту назад убила двадцать человек, но в силу своего характера ни о чём не жалела. – Как ты могла, мерзавка?! – выкрикнула Калерия. – Отцепись от меня, калека несчастная. Ты такая жалкая. Я бы никому не пожелала оказаться на твоём месте. – Это ты выпустила лошадей?! Они едва не растоптали бедную Ирину! – Да, твою мать, это я! – с явным сарказмом прогнусавила Мария. – Я выпустила лошадей, я толкнула тебя на лестнице, я испортила Модеста, я строю козни против Алёны, я втёрлась в доверие к Константину Борисовичу! Это всё я! А ещё я сжигаю церкви, совершаю ритуальные убийства и танцую вальс с Дьяволом! Британский корабль «Королева Шарлотта», к слову, тоже из-за меня взорвался. И Севастопольское чумное восстание тоже я организовала! И неважно, что я тогда ещё не родилась! Оставь меня в покое! Ты мне так надоела! Калерия громко засмеялась. Чужой скептицизм вперемешку с откровенным страхом разоблачения её очень позабавил. – Пытаешься взять меня псевдохаризмой и идиотскими шуточками? Лошади не умеют открывать загоны. А в устранении Ирины была заинтересована только ты! Маша замахнулась на неприятельницу, но та резко перехватила её руку, а свободным локтем ударила прямо в обтянутую золотистым платьем грудную клетку. – Помогите! – закричала любовница господского внука. – Она напала на меня! Калерия не удивилась, когда её со всех сторон окружили люди дедушки. Они и раньше относились к ней чуть лучше, чем паршиво, и не упускали возможности ограничить её передвижения, а сейчас подавно взбеленились. Именно она выглядела провокаторшей. Именно она накричала на Марию и ударила её локтем. – Вы все это видели! – голосила Маша. – Она ненормальная! Неужели кто-то встанет на её сторону?! Я хочу, чтобы её не было в этом доме! С ней невозможно ужиться, её нельзя любить! Она расправится с каждым из вас так быстро, что вы и не заметите! – Калерия Владиславовна, пройдёмте со мной, – кивнул Калерии один из прислужников. – Что? Оставь, не трогай меня, паршивец! – крикнула Калерия и начала трепыхаться в чужих руках, как пойманная в силки бабочка. – Почему Вы не можете вести себя как подобает девушке?! Я не обижу Вас, просто отведу в отдельную комнату! – Я никуда не пойду ни с тобой, ни с кем-то другим! Не смейте приближаться ко мне, уроды, иначе я вам ноги переломаю! – Я не знаю, что с ней такое! Позовите Константина Борисовича. А ещё лучше – доктора, чтобы он поставил этой ненормальной какой-нибудь укол! Казалось бы, теперь наступила очередь Леры звать на помощь, вот только она не могла это сделать. Да и был ли смысл? В её глазах блеснули слёзы, но девушка загасила их искривлённой улыбкой и новой гневной фразой: – Разойдитесь, мерзавцы, иначе будет хуже! По сжатым до побелевшей кожи кулакам и ходившим под кожей желвакам было видно, что она готова в любую секунду пойти в атаку. – Вас сейчас увезут в сумасшедший дом, – постановил прислужник и круто развернулся. Дела Калерии становились всё хуже и хуже. – Константин Борисович! – зычный голос, позвавший хозяина усадьбы, мог вызвать мурашки у особо впечатлительных личностей. На миг все собравшиеся замешкались и начали обмениваться выразительными взглядами. – Константин Борисович, прибыл Сергей Фёдорович Измайлов. *** В груди у Калерии будто разлилось что-то очень теплое, зато в животе всё сжалось до дрожи. Это словно происходило не с ней. Не на самом деле. Сергей Фёдорович Измайлов… Имя-отчество-фамилия приятно обласкали её слух. Даже странно: как можно испытать такое облегчение от простого набора букв? Прошло не менее пяти минут, прежде чем в гостиную вошёл Сергей. Шёл он, как всегда, ровно, молча, с поднятой головой. Собравшиеся расступились. Их никто об этом не просил; это получилось само собой. Мужчина не вымолвил ни слова даже когда достиг середины комнаты и столкнулся с растерянным, но нельзя влюблённым взглядом жены. – Кто это? – спросила Мария, непонятно к кому обращаясь. – А, хотя… Точно. Ого… Ого-го! Мужа своей неприятельницы она представляла совсем другим, хотя бы потому, что была уверена, что люди, длительное время живущие вдали от цивилизации, быстро дичают и теряют человеческий облик. Но этот мужчина был вполне ухожен и даже красив. Здесь, в усадьбе, перед глазами у Маши мелькали только худощавые и изящные, как хрустальные сосуды, дворяне и их доверенные лица. (Лишь Константин Борисович и покойный Кирилл были крепкими). А этот гость… Да уж, кулаком по челюсти он зарядить мог так, что мама не горюй. – Желаю здравствовать, – наконец поздоровался Сергей. – Ты… Ты что здесь делаешь? – спросила Калерия, еле двигая губами. – Рад тебя видеть, Лерочка. Пойдём отсюда. Из-за мешанины эмоций каждый вздох давался девушке с трудом, но она старалась держаться. А ещё она наконец-то почувствовала себя в безопасности. Но, услышав «пойдём домой», дёрнулась и отвела взгляд. – Что? – обеспокоенно уточнил Сергей. – Я упала на лестнице и подвернула лодыжку. Ничего серьёзного, но передвигаться пока больно. Гость внимательно вгляделся в лицо супруги. А потом вдруг протянул ладонь и коснулся её скулы. Калерия стиснула зубы, ощутив лёгкий дискомфорт. Избранник прикоснулся именно к тому месту, которое пострадало во время её драки с Машей. Но ведь она нанесла на лицо очень много пудры. На коже не было ни кровоподтёка, ни ссадины. Как Серёжа понял? – Кто тебя тронул? – голос Измайлова остался спокойным, но всем в гостиной стало не по себе. Маша попятилась за спину одного из прислужников. Всего секунду назад от гостя веяло морской солью, но сейчас повеяло жаждой… Крови? Нет. Справедливости. – Серёж, я в порядке, правда, – затараторила Лера. Ладонь супруга легла на её плечо. Там тоже был небольшой синяк, который бедняжка так же замаскировала пудрой. Чёрт возьми, да как он угадывал?! – Что Вы делаете? Константин Борисович знает, что Вы сюда ворвались? – вдруг пошёл в атаку тот самый прислужник, который собирался «отвести Калерию в отдельную комнату». Измайлов обернулся и посмотрел ему в глаза; все его действия были пружинистыми, почти звериными. Мужчина, не ожидающий такой стойкой реакции визитёра на свое замечание, удивлённо присвистнул: – Надо же, даже не шелохнулись. – Мне нечего бояться, – усмехнулся Сергей. – Всё по-настоящему страшное я уже видел. – И что же Вы видели? Что он видел? – Немедленно подними руки! Стой на месте! Куда побежал, паскуда?! Сергей поднимается на ноги. Ему очень больно, потому что всего минуту назад ему разбили лицо в кровь, но он не имеет права не подняться. В такие моменты жандармы не должны валяться на полу, скулить и зализывать раны. Это всё – потом. А когда рядом вершится произвол, они обязаны прийти на помощь: хоть с разбитым лицом, хоть со сломанной рукой, хоть с дыркой в боку. Он сбит с толку и дереализирован, а в комнате по-прежнему такая тьма, что хоть глаз коли. Он бьёт кулаком вправо и попадает в челюсть вовремя подоспевшему на место происшествия наставнику. – Измайлов, чёрт тебя дери! – пробивается в сознание знакомый голос. – Меня-то за что?! – Ой! Простите… Я случайно. Я растерялся! Что он видел? – Прощайте, мой самый дорогой человек. Я был Вам предан. И был Вами предан в ответ. Ненадолго воцарившуюся тишину разрезает звук глухого щелчка. Что такое? Почему нет боли? Почему нет забвения? Сергей убирает пистолет от виска и округлившимися от ужаса глазами смотрит на сослуживца. – Только такой дуралей, как ты, мог подумать, что я стану держать на столе заряженный пистолет, – шелестит тот. Измайлов бьёт кулаками об пол и издаёт отчаянный крик. Слёзы льются нескончаемым потоком, лёгкие до напряжения врезаются в рёбра. Он ненавидит Дмитрия Сергеевича. Он ненавидит себя. Он ненавидит всех в этом мире. – Хватит, Серёж, – уже мягко просит Ильин и протягивает ему руку, но парень отползает от знакомой ладони, как от тигровой змеи. – Не смей прикасаться ко мне! Никогда! Урод рода человеческого! – Ух ты. Так меня ещё не называли. Что он видел? – Эй, ты там ещё не сдох? Сергей издаёт нечленораздельное мычание. Он лежит, потому что шокированные люди всегда лежат. Судя по звукам, Глеб распиливает очередной труп, но пленнику нет до этого никакого дела; он привык абсолютно ко всему. – К сожалению, нет, – отвечает несчастный где-то через минуту. – Знаешь, ты крепкий и умный парень. Я даже привязался к тебе, – хрипло смеётся мужчина. – Почему тогда не избавишь меня от страданий? Почему не окажешь милость? Первый удар приходится в челюсть. Во рту у Сергея снова всё немеет, а на языке чувствуется привкус крови. – Хочешь сказать мне что-нибудь ещё? – Хочу, – кивает Измайлов, сплёвывая на пол алый сгусток. Сколько крови он уже потерял? Сколько ещё потеряет? – Но не буду. – Я же говорил, что ты очёнь умён. Что он видел? – Не плачь. Береги себя. Сергей никогда ранее так близко не сталкивался со смертью. Он даже на похоронах Изабеллы стоял поодаль, зажимая рот ладонью; ему было очень боязно подходить к гробу. А сейчас у него на руках умирал тот, за кем он готов был броситься и в огонь, и в воду. Лучший друг. Мудрый наставник. Смелый сослуживец. Человек, который был ему ближе любого кровного родственника. Человек, чуть не получивший за него пулю. Человек, который поплатился собственной жизнью за его спасение. Умирал тихо и спокойно, с улыбкой на губах. Возможно, в свои последние секунды он видел Изабеллу. А возможно, думал о том, что его гибель будет не напрасна. Он всегда хотел уйти вот так – в самом расцвете сил, героически, «на поле боя». Его желание сбылось. – Дмитрий Сергеевич? И в ответ Измайлов слышит лишь тишину. Что он видел? – Что-то Вы не кушаете и не кушаете. Так ведь нельзя. Сергей равнодушно смотрит на подошедшего к нему доктора. – Как хорошо, что Вы подняли на меня глаза. Я очень рад, – расплывается в улыбке служитель панацеи. – Если хотите плакать, плачьте. Но Измайлов не хочет плакать. Он своё давно отплакал. – Он умер у меня на руках, – шепчет пациент через пару минут. – Я не спас его… Я не смог… Я больше никогда его не увижу. – Ну-ну, мужайтесь. Что он видел? – Любое твоё слово и действие могут наслать на нас шторм, паршивец. Немолодой, побитый жизнью и очень суеверный мужчина глядит на своего помощника исподлобья, словно тот повинен во всех смертных грехах. Сергей уже не сжимается под этим взглядом, как лисёнок перед мчащейся на него повозкой. – Ты принёс на маяк вещь погибшего моряка, а это к несчастью. Ты прогнал чайку, а этого делать ни в коем случае нельзя. В морских птиц переселяются души почивших мореплавателей, их нужно любить и уважать, – продолжает старик. – Откуда я мог знать, кому принадлежала эта вещь? – спрашивает Измайлов. – Она лежала на берегу, я решил принести и показать её Вам в надежде, что Вы что-то знаете… – Я-то всё знаю, – ухмыляется опытный смотритель маяка. – А вот ты – ничего. Всё потому, что ты – сухопутная крыса. Ты совсем не из этой стихии. Ты приехал сюда не по зову души, а только потому, что захотел заработать побольше денег! – Решили меня отсюда выжить?! – взрывается Сергей, почти перекрикивая шум моря. – А вот не получится, ясно?! Сухопутная крыса?! Да я работал, как вол! Вы сваливали на меня все непосильные обязанности! Я одних тяжёлых ёмкостей с керосином перевёз столько, что руки до сих пор ноют от боли! Мне нужна эта работа! И Вы не сломаете мне жизнь! Что он видел? – Эй, сынок! Ты жив? Сергей всё слышит и чувствует, но не может ответить. Его уши, нос и даже, кажется, лёгкие полны солёной воды, а тело присыпано песком. Где-то рядом кричат чайки, а его треплют по щекам грубоватые ладони. – Что же ты сам помогать бросился! Без подготовки! Измайлов приподнимает голову и кашляет. На него смотрят встревоженные люди, среди которых он узнает только своего нового наставника. – Он спас нас, – пробивается в сознание Сергея голос чудом выжившего мореплавателя. – Если бы не он, мы бы погибли в этом крушении. – Ад, – наконец дал ответ Сергей. – Я видел ад. *** Калерия шла к выходу, держа под руку любимого мужа. Не было ни страха, ни грусти, ни тяжести на душе. Даже наоборот, она впервые за долгое время подумала о том, как здорово было бы обрести крылья и полетать над землёй. Лера уже поняла, что дедушка не выйдет её провожать. Он и так считал, что очень хорошо с ней обращался и очень многое спустил ей с рук. Что ж, в этом была доля правды. Да Калерия и не хотела ничего с ним обсуждать. Разве что поблагодарить за то, что он позволил Сергею войти в усадьбу и увести её подальше отсюда. Зато Алёна подбежала и почти упала подруге в ноги, едва Лера и Сергей оказались в коридоре. – Что опять случилось? – спросила Калерия, после чего обратилась к мужу, который был не в силах отпустить её пальцы: видимо, очень соскучился. – Серёж, подожди, пожалуйста, пять минут. Мне нужно отойти и поговорить с Алёной. – Значит, ты уезжаешь? – всхлипнула законная жена Модеста, едва девушки отошли в скрытый от посторонних глаз угол. – Как я буду жить без тебя?! – Так же, как жила до моего приезда, – огрызнулась Калерия. Алёна её раздражала. Если поначалу она готова была во всём её поддерживать и помогать, то со временем убедилась, что под лежачий камень и вода не течёт. Подруга заняла позицию жертвы и наотрез отказывалась что-либо менять; оставалась полностью зависимым человеком, а об таких, увы, очень часто вытирали ноги. – Дай мне хоть какой-нибудь совет! – Алёнушка, я уже поделилась с тобой всем, что думаю об этой ситуации, – качнула головой Лера. – У тебя масса свободного времени. Лиза уже не малышка и не требует постоянного присмотра, Влад – тем более. Ты можешь найти себе какое-нибудь занятие; желательно, приносящее доход. Появятся свои деньги, дела, новые знакомые. Начнёшь себя уважать. А жить так, как ты живёшь сейчас, – это путь в никуда. – Мне нужен совет, что делать с Модестом, а не с собой! – Ничего. Ты не изменишь своего мужа, у тебя нет способов давления на него. Но ты не хочешь это принимать, а всё ждёшь чудодейственных указаний от людей, которые даже никогда не были в твоём положении. Если бы были живы наши с Модестом родители, я бы предложила тебе отправиться к ним и пожаловаться. Но они давно умерли. Дедушка на стороне своего любимого внука, а с родственниками Маши ты связываться не желаешь, да и вряд ли это поможет. Значит, занимайся своей жизнью. – Но я люблю его! – А он любит Машу! – почти выкрикнула Калерия. Ей начало казаться, что их беседа снова двигалась по кругу. По одному из кругов ада. – Он тратит на неё все свои деньги, всюду водит её за собой, познакомил её со всеми своими друзьями! Она для него уже не просто любовница, а именно любимая женщина. Так выглядит правда. Хотя мне тоже не нравятся их отношения. – Ладно, подруга, – Алёна совладала со слезами и посмотрела на свою собеседницу с грустной улыбкой. Да уж… Смелая, сильная, деятельная, думающая. Очень похожая на свою покойную сестру. Ей нечего делать в этом притоне. Здесь даже чертей бы тошнило. – Прости, если я тебе надоедала. И спасибо за всё. Я буду скучать. Куда ты теперь? К детям? – Я бы хотела побыть с Серёжей. Но да, мне пора возвращаться к нашим малышам. Кстати, ты не знаешь, откуда он здесь? Кто ему написал? Да и как он смог покинуть пост? Столько вопросов! – Не знаю. Но это точно не я. Я бы не осмелилась обратиться к твоему мужу без твоего ведома. Может, Модест? Измайлов, всё это время стоявший у стены и чувствовавший себя очень смущённым, вдруг мучительно закашлялся, из-за чего обе девушки побледнели, как мраморные изваяния, и замерли, как на могильные памятники. – Серёжа! – первой опомнилась Лера и бросилась к супругу. – Что с тобой, родной? Ты болен? – Нет-нет, не беспокойся. Но лучше пока меня не целуй. Полагаю, я простудился во время последнего шторма. Со мной сейчас живёт помощник, бывший лесничий. Он должен отработать три недели и получить от меня характеристику, – рассказчик снова зашёлся в кашле, да в таком сильном, что на его глазах стали заметны слёзы. – В тот день он не успел вовремя укрыться от непогоды, я пришёл ему на помощь, и вот… Глупо, так сдуру. Ему, кажется, ничего, а мне… – Что же это такое! – вскрикнула Алёна. – Это ведь опасно! Сергей, чем Вы лечитесь? – Какие там лекарства, в нашем-то звании, – с доброй иронией ответил Измайлов. – К тому же, из-за шторма у нас испортилась большая часть провианта. Хорошо, хоть пресная вода осталась. В общем, ничего весёлого, – поняв, что он, возможно, сказал лишнего, Сергей, стушевался ещё сильнее, а Лера заметила небольшие трещинки на коже его рук. – Серёжа! – снова воскликнула она. Мужчина вскинул голову. Его глаза в свете коридорных ламп отдавали пронзительностью, болезненностью и смирением: как у мученика-апостола. И весь он будто бы сошёл с иконы. Слова застряли у Калерии в горле, дыхание перехватило. По какой-то причине ей захотелось спрятаться от всего мира. Её разум отказался воспринимать дурной сценарий с участием Сергея. Она просто не смогла вообразить себе его болезнь. – Вам нужно уезжать оттуда, иначе Вы себя загубите, – сказала Алёна. – Как же я уеду? Это не так просто сделать. Помощник скоро отработает, а я должен быть на посту, мне пока не нашли постоянную замену. – Почему же этот помощник не может заменить Вас навсегда? – Во-первых, для него там слишком холодно, а во-вторых, я сам не до конца доволен его работой. – Избави, боже! – вдруг выдохнула Калерия и бросилась на шею мужу. Тот с трудом удержал её ослабевшими от болезни руками и поцеловал в макушку. Тишина. Давящая, гнетущая. Было слышно лишь звуки маятника настенных часов. – Горе нам! – сбивчиво зашептала барышня. – Милый Серёжа, ты не представляешь, что со мной творилось! Не проходило утра, дня и вечера, чтобы я ни думала о тебе. И вот ты здесь… И в таком состоянии. Я поеду с тобой, я вылечу тебя! – Что ты говоришь, дурья голова! – не сдержала эмоций Алёна. Она видела, как чем-то подобным болел Кирилл. И Модест не заразился от лучшего друга страшным недугом не только потому, что во время разговоров с ним сидел в другом углу, а также не пил и не ел с ним из одной посуды, но и потому, что она, хоть и нелюбимая, но любящая жена отпаивала своего балбеса-мужа целебными отварами после каждого его визита в комнату Никольского. Но если Сергей захворает так же сильно, а Калерия возьмёт на себя уход за ним… Нет, страшно подумать! – Лера, а как же наши дети? – спросил Сергей. Калерия вытерла слёзы тыльной стороной ладони и стала медленно креститься. – Дети! – откликнулась она севшим голосом. – Что дети! Они здоровы и с ними бабушка и дедушка, а ты болен и рядом с тобой нет ни одного близкого человека! Господи! Занемог, потому что пожертвовал собой! Потому что бросился спасать напарника! Вот оно, влияние Дмитрия Сергеевича! Мы все здесь и ногтя твоего не стоим! Какой ты великий, смелый, необычный человек! Серёжа, что ты наделал! Боже мой!