5. Пир до войны

      Малфой, к счастью, хорошо знал территорию, да и поместье было достаточно близко, чтобы они смогли аппарировать. Когда они отошли от аппарации, то увидели, что переместились прямо к обрыву, и до них донёсся запах солёного океанского воздуха. Дождь хлестал по ним тяжелыми струями, и за несколько секунд лицо Гермионы стало влажным, остальное же тело защищала верхняя мантия. — Это не должно быть далеко, — подал голос Малфой, перекрикивая ветер, — я помню, как мои родители указывали мне на замок, когда мы приезжали сюда на летние каникулы. Подожди.       Гермиона снова ухватилась за рукав его мантии и затаила дыхание, когда ее унесло во второй раз, сейчас от дождя её укрыл большой дуб. А перед ними возвышался замок во всём своём великолепии. Она была потрясена готическим строением, башнями и башенками, тянущимися к небу, словно костлявые пальцы. — За то ограниченное время, что у меня было, я изучила туннели, насколько это было возможно, — сказала она ему, переведя взгляд на ряд дальних зданий, — где-то рядом с конюшнями должен быть вход.       Малфой кивнул и пошел вперед длинными, целенаправленными шагами, его ботинки хрустели по гравию, а влажная мантия развевалась на ветру за ним. Гермиона не видела его в волшебной мантии с тех пор, как они учились в Хогвартсе, и задумалась о значении этого факта. — Мы должны ожидать действие защитных чар. Я пыталась заставить Дэвиса рассказать мне о них, но все, чего я от него добилась, это того, что он работает с особым заклинанием иллюзии, которое искажает восприятие нарушителя. Я прочитала о некоторых контрзаклинаниях, но поскольку мы не можем быть уверены, чего именно ожидать, нам следует быть осторожными. — Отлично, — пробормотал Малфой себе под нос, сарказм стекал с его губ, как густой мед. — Ну вот, — сказала она, не обращая внимания на отсутствие у него энтузиазма, так как почувствовала, что ее сердцебиение участилось в три раза от волнения, — это должно быть оно!       Они остановились перед деревянным люком возле здания, которое, по ее мнению, в прошлом служило конюшней. — Алохомора, — сказала Гермиона, взмахнув палочкой. Малфой застонал, когда люк распахнулся, открыв взору непроглядную тьму внизу. — Я должен был догадаться, что у Дэвиса не хватит ума защитить свои сокровища от заклинания, которое может сделать второкурсник. — Вообще-то я использовала это заклинание на первом курсе, — ответила Гермиона, и когда Малфой бросил на нее взгляд, она одарила его своей лучшей ухмылкой — я умнее тебя. Та самая, которая, как она знала, сводила его с ума, когда они были еще подростками. — Когда ты была занята нарушением правил? — спросил он, а затем наложил Люмос и скрылся в темноте. Гермиона поспешно последовала за ним, стараясь держаться поближе, пока они спускались по лестнице. — Мы могли бы пригласить тебя нарушить правила вместе с нами, если бы ты не был таким придурком. — О, как я в этом сомневаюсь, — проворчал Малфой. Гермиона, не желая начинать спор в месте, где может произойти что угодно, стиснула зубы и сосредоточилась на том, чтобы крепко держать палочку. — Мне никогда не приходило в голову нарушать правила, которые не нарушил бы мой отец, — наконец сказал он, — я даже не мог представить себе мир, в котором его слово не было бы для меня законом.       Гермиона почувствовала укол грусти, несмотря на то, что тон его голоса был таким бесстрастным. — Не надо, — простонал Малфой, словно читая ее мысли, даже не видя ее, — меньше всего мне нужна твоя жалость. — Тогда это последнее, что ты получишь.       Некоторое время они молча спускались по узкой каменной лестнице, когда Гермиона не сдержалась: — Твой отец был худшим из мудаков! — Рад, что ты это поняла. — О, я имею ввиду не только очевидные вещи, связанные с Пожирателями смерти. Я говорю о том, как он тебя воспитывал. Как он сформировал из тебя миниатюрную версию себя. Даже не дал тебе шанса стать самим собой. — Не надо, — снова сказал он, на этот раз с эмоциями, пусть и разрушительными, — не смотри на меня сквозь розовые очки. Я не был жертвой. — В круговороте насилия все становятся жертвами. — В следующий раз ты скажешь мне, что Волдеморт был просто бедным непонятым сиротой. — Полусиротой, — поправила его Гермиона, — наполовину брошенным, что могло быть и хуже.       Она увидела, как он покачал головой, и представила, какие мысли пронеслись у него в голове: бедная мягкосердечная Грейнджер, пытающаяся объяснить необъяснимое. Он не знал, что есть часть её души, которая не может объяснить его оскорбления и трусость, которая всё ещё ненавидит его за это. — Мне все еще жаль, что он умер, — сказала она, просто чтобы не проиграть спор. — Волдеморт?       Она раздраженно вздохнула. — Твой отец. — Ну, некоторые могут сказать, что он был готов к этому. — Он получил пожизненный срок. Этого должно было быть достаточно. То, что с ним произошло, было худшим проявлением мстительности.       Малфой ответил, в его голосе звучал язвительный сарказм: — Он был бы очень тронут твоей заботой. — Мне не нужно, чтобы кто-то был тронут моим сочувствием, чтобы чувствовать его. И я знаю, как он был важен для тебя… — Ради Мерлина, Грейнджер, перестань говорить. — Заставь меня, — проворчала она в ответ. Но когда он повернулся на лестнице, его лицо озарилось светом её палочки и оказалось всего в нескольких сантиметрах от её лица. Она тут же пожалела об этом заявлении. — И как бы ты предпочла, чтобы я это сделал? — спросил он, скользя глазами по ее губам, словно представляя, как сшивает их стежок за стежком. По ее плечам пробежал жар, и она подавила дрожь. Его глаза вернулись к ее глазам, бесстрастные, они казались неземными в свете ее палочки. — Не говори того, чего не имеешь в виду.       Она почувствовала его дыхание на своем подбородке. — Я никогда не говорю того, чего не имею в виду, я не… — Мой отец пожинал то, что сеял. Нет причин для сочувствия. Он все равно не хотел бы его от тебя. И если ты сочувствуешь мне, потому что считаешь, что меня не понимают, то я говорю тебе об этом так ясно, как только могу: я был именно таким, каким ты меня считала, когда мы были детьми. Мой отец не вбивал в меня эти идеалы чистоты крови. Я повторял их, потому что они имели для меня смысл. Не оправдывай мои поступки, чтобы тебе было легче находиться рядом со мной сейчас.       Он наклонился еще чуть-чуть, и в ноздри ей проникли нотки мяты и чего-то более мускусного. Сандаловое дерево? Амбра? Она не разбиралась в ароматах настолько, чтобы различать их. Но она точно знала, что никогда раньше не чувствовала его запаха, потому что никогда не была достаточно близка к нему. Гермиона затаила дыхание, гадая, понимает ли он в этот самый момент, что она пользуется простым цветочным шампунем и средством для мытья тела из аптеки, в то время как мускусная смесь на его теле должна быть гораздо более роскошной. — Я не хочу, чтобы ты жалела моего отца. И мне совершенно не нужна твоя жалость. — Я же сказала, что не жалею тебя, — сказала она, но ее голос прозвучал слишком мягко, как масло, оставленное на солнце. Малфой сузил глаза, нахмурив брови.       Громкий пронзительный звук вывел их обоих из задумчивости. Малфой повернул голову, и его палочка устремилась в темноту внизу. Сердце Гермионы замерло, когда звук снова завибрировал в воздухе, а тело стало совершенно неподвижным.       Она знала этот звук… знала, где ему место, и не была уверена, что хочет узнать, почему слышит его здесь. Но поскольку Малфой продолжал спускаться, ей ничего не оставалось, как последовать за ним. — Что за… — пробормотал Малфой, затем всмотрелся в ее лицо, — что это? — Стационарный телефон моих родителей, — сказала Гермиона и задрожала, глядя на телефонный аппарат, стоявший посреди туннеля, пока он звонил, звонил и звонил. — Какого черта телефон твоих родителей делает… — Малфой остановился, затем переформулировал вопрос, — почему я тоже его вижу? — Иллюзорное заклинание, которое действует на нас обоих… — вслух подумала Гермиона, но ее мысли все еще были заняты болью, которую она связывала с пронзительным звонком телефона. — Даже если оно действует на нас обоих, я не должен видеть то, что видишь ты, — Драко обошел телефон, — чертов Дэвис.       Гермиона хотела последовать за ним, но не могла. Она застыла на месте, приковав взгляд к единственному предмету на каменном полу. В пустоте раздался гудок, и голос Гермионы заполнил темноту. — Мама?       В голосе Гермионы послышалось опустошение, и она почувствовала дрожь, которая пробежала по ее крови, словно она перенеслась в прошлое. — Пожалуйста, ответь, если ты дома. Пожалуйста, мне нужно… Пожалуйста, просто возьми трубку… — Грейнджер, — приказал Малфой, — иди сюда.       Она подняла на него глаза и увидела озабоченность в его чертах. Это было что-то новенькое. Гермиона никогда не видела, чтобы он беспокоился о чем-то или о ком-то, кроме себя, своей семьи и того случая с Крэббом и Джорджем в выручай-комнате. — Мама, — раздался ее голос, слезы застряли в горле, — мама? Если ты здесь, пожалуйста, возьми трубку.       Рука обхватила ее запястье, и через мгновение она уже тащилась за Малфоем по темному туннелю. — Силенцио! — крикнул он, услышав ее голос, и когда на них опустилась тишина, она почувствовала, как успокоилось ее ноющее сердце. — Иллюзорное заклинание, которое действует на нас обоих? — спросил Малфой, — и мы оба можем видеть то, что видит другой человек? Ты когда-нибудь слышала о чем-то подобном? — Взять свои худшие моменты и отразить их в реальности? Нет, я не думаю…       Малфой отпустил ее запястье, его тело стало таким болезненно наряженным, что Гермиона вздрогнула. — В чем дело? — спросила она, — ты видишь что-то…       Она не успела закончить вопрос, как заметила тела, свисающие с потолка. Ряды и ряды тел. Некоторые из них были ей знакомы, и она почувствовала дискомфорт. Среди них был Крэбб, Дамблдор, а также профессор маггловедения Чарити Бербидж, которая, как она слышала, умерла в Малфой-мэноре. По телам прошел шипящий звук, и они задрожали, словно смерть была не самым страшным, что с ними случилось. — Это нереально, — сказала она в спину Малфою. — Тихо, — прошептал он, — здесь что-то есть. —Нет, Малфой, — ответила Гермиона, когда шипящий звук стал приближаться, — это просто иллюзия. — Молчи, — выдавил он сквозь сомкнутые губы, и она сделала то же, что он сделал с ней: схватила его за руку и потащила дальше по туннелю, не отрывая взгляда от пола. Однако Драко был слишком высок и силен для нее, поэтому она продвинула его всего на несколько шагов, прежде чем его мышцы воспротивились. Отчаявшись, Гермиона выпустила в туннель несколько заклинаний.       Все они оказались безрезультатными. Какую бы магию ни использовал Дэвис, ее нельзя было победить очевидными способами.       Когда Гермиона повернулась к Малфою, его глаза были широко открыты, бледное лицо было белым, челюсть сжата. Она увидела ужас, проступивший на его лице, и впервые поняла, как тяжело ему было находиться рядом со смертью.       В голове Гермионы пронеслись мысли о том, как вывести его из этого состояния. "Ослепляющее заклинание?" Но выводить его из строя, когда они не знали, что их здесь ждёт, было не слишком разумным решением. — Малфой, посмотри на меня, — сказала она, когда его дыхание стало прерывистым, а грудь опускалась и поднималась так быстро, что он начал задыхаться, — это все не по-настоящему, помнишь?       Раздался леденящий кровь крик, и Гермиона вздрогнула. Когда за ним последовал ещё один крик, завершившийся жалкими плачем и всхлипами, она поняла, что эти жалкие звуки издаёт её собственный голос. Такие звуки она издавала лишь однажды в жизни, когда лежала на полу в Малфой-мэноре, и её тело испытывало такую боль, какую, по её мнению, не может выдержать ни один человек. Она проигнорировала эти звуки, не зная, кто их создал — она или Малфой, а затем поднесла ладони к его лицу и потянула за щеки, пока его взгляд не оторвался от мертвых тел и не остановился на ней. — Беги, — сказал он настойчиво, — уходи отсюда! Я позабочусь об остальных.       Раздался еще один крик, на этот раз глубокий и мужской, который она не узнала, но Малфой, должно быть, узнал, потому что испугался и снова взглянул на нее. — Я не оставлю тебя здесь одного! — Нет, — простонал он, а затем так крепко сжал пальцы на ее руках, что она была уверена, что это оставит синяки. Его глаза были дикими, когда они снова обратились к ней. — Послушай меня, Грейнджер! Я принесу кольцо, просто подожди снаружи!       Он толкнул её за спину с такой силой, что она споткнулась и прижалась к стене туннеля; палочка вылетела из её руки и упала на бетонный пол. — Вперед! — прорычал он и помчался сквозь толпу мертвых тел дальше в туннели. — Нет, — прохрипела Гермиона, когда свет исчез, и ей пришлось шаркать по полу, пока пальцы не нащупали палочку. Когда она снова осветила туннель, тела все еще были там, но теперь они были другими. Там были Люпин и Тонкс, Сириус и Фред… Кровь застыла в жилах, Гермиона опустила взгляд, не желая видеть, кого еще она найдет свисающим с потолка. — Малфой! — позвала она в темноту, но ответа не последовало. Отчаянно пытаясь найти его, она протиснулась сквозь тела, вздрогнув от осознания того, что чувствует их, когда ее плечи соприкасаются с их безжизненными конечностями.       Тогда-то и зазвучала музыка. И она знала эту песню. Она знала ее с того вечера, когда они слушали радио в палатке через несколько часов после того, как Люпин ворвался в коттедж Билла и Флер, сказал им, что только что стал отцом и назвал Гарри крестным своего сына. В тот вечер они выпили так много вина, впервые за несколько месяцев почувствовали радость, но все это было снова отнято.       Она знала, что это песня Шинейд О’Коннор «Пир до войны», как объявил Ли Джордан в тот вечер, но с тех пор Гермиона не решалась слушать ее снова. Она напоминала ей обо всем, что бедный Тедди потерял, даже не осознав этого. Обо всех жертвах, которые были принесены до и после той ночи.       По мере того как нарастала интенсивность музыки, нарастала паника Гермионы. В темноте ужасного туннеля ее собственное сердце болезненно билось в груди, легкие горели. Она бежала быстрее и еще быстрее, сквозь бесконечные ряды павших товарищей, веря, что это никогда не закончится, что ей уже никогда не избежать смерти. Ботинки и ноги врезались в нее и били по ребрам, пока она набирала скорость, пока кричала и звала Драко, потому что ей нужно было знать, что он все еще здесь, что Малфой не потерял себя в ужасах этих туннелей.       Неужели стены сомкнулись над ней? Мертвые пытались дотянуться до нее? Или она сходит с ума? — Драко! — снова закричала она сквозь музыку, сквозь стук собственного сердца. И тут Гермиона наконец-то освободилась. Пустота туннелей и оглушительная тишина, наступившая после того, как музыка прекратилась, испугали ее еще больше. Несколько мгновений она слышала только собственное дыхание, а затем где-то вдалеке раздалось бормотание. — Это я во всем виноват, — пробормотал Малфой, когда она подошла ближе, и облегчение захлестнуло ее, когда Гермиона устремилась на его голос. Но как только она увидела вдалеке его светлые волосы, ее сердце замерло: он стоял на коленях на полу, склонив голову и опустив плечи в знак поражения. — Я терплю поражение… я терплю поражение за поражением, — бормотал он, глядя в темноту туннеля стеклянными глазами, — я всех подвожу. — Малфой, — осторожно сказала Гермиона, опасаясь, что напугать его будет все равно что разбудить лунатика. Когда он никак не отреагировал на ее голос, она направила палочку в сторону его взгляда. Сердце сжалось в груди, когда перед ней предстала женщина в тёмной вуали и мантии, но жуткое изображение тут же изменилось, и удивление охватило её, когда спустя мгновение она обнаружила иллюзию Полумны, держащей в объятиях безжизненное тело мистера Олливандера.       Она думала, что самым страшным его страхом было разочаровать родителей. Даже готовилась увидеть Волдеморта или смерть Дамблдора от руки Снейпа. Но вместо этого на нее смотрело лицо Полумны, измазанное грязью, со спутанными и сальными светлыми волосами. Должно быть, она какое-то время была пленницей в Малфой-мэноре, когда все это произошло. — Я не могу… — простонал Малфой, прижимая ладони к глазам, его плечи тряслись. — Этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть…       Его бормотание становилось все более бессвязным.       Полумна пристально наблюдала за его плачем. — А что ты думал произойдет, если мучить такую чувствительную душу? — Я не хотел, — всхлипнул он, — Темный Лорд заставил меня отнести его наверх. Чтобы смотреть, как они пытают его часами. Они сменяли друг друга, просили меня принять участие. Я пытался не делать этого, но… Я… Я… В конце концов он сказал, что если я не присоединюсь, следующей будет моя мать. Он заставил меня выбирать… Заставил… Но я не хотел… — дыхание вырывалось из него с хрипом, все тело содрогалось.       Так выглядел Драко Малфой в состоянии истерики. Зрелище было не из приятных, но Гермиона обещала не жалеть его, поэтому закрыла сердце от печали, которая грозила затопить грудь. — Посмотри на него, Драко, не будь трусом, — сказала Полумна, ее голос был как всегда воздушным, но слова резкими и режущими. Малфой вскинул голову, его глаза были влажными и яростными. — Я пытался дать ему отсрочку. Облегчить его боль после ухода Темного Лорда, — у него перехватило дыхание, затем он спросил, — но ведь он мертв, не так ли?       Полумна посмотрела на него с жалостливым выражением лица. — Какое это имеет значение для тебя? В конечном итоге мы все умрем.       Малфой снова опустил голову на руки и зарыдал. — Я убил его, — снова и снова повторял он. И в конце концов, — это не то, чего я хотел. — Нет? — спросила Луна, — разве не об этом мире ты мечтал, разве не по этой причине ты пошел за своей семьей по этому пути? — Думаешь, твой отец все еще пишет оды Поттеру после того, как ты стала пленницей Темного Лорда? Думаешь, все могут делать то, что им вздумается, и не страдать от последствий? — Это испытание на храбрость, — ответила Полумна, не обращая внимания на его вспышку, — ты его еще не провалил. Но можешь. Блохи нашептали мне это прошлой ночью. Ты можешь стать ответственным за гибель Гарри и жить в качестве нового любимого питомца Волдеморта, если ты этого хочешь. Шанс скоро представится. Разве это не здорово? Разве не этого ты всегда хотел? Порадовать своих родителей? — Блохи, — проворчал Малфой, но тут его взгляд снова остановился на Олливандере, и вся его борьба улетучилась, — что я наделал? — Ничего, правда, — Полумна погладила Олливандера по груди, — он просто немного отдыхает. Я чувствую, как бьется его сердце. — Ты сказала, что он мертв! — Я сказала, что он рано или поздно умрет, как и все мы. А теперь, Драко, будешь ли ты храбрым хоть раз в жизни или навлечешь на всех нас вечную тьму? — Драко, — снова попыталась Гермиона, и на этот раз его голова повернулась в ее сторону, а пустой взгляд стал осознанным, — мне нужно, чтобы ты вспомнил, какое заклинание использовал на тех спиритических досках, которые ты распутал. — Грейнджер, — прошептал он, а затем без чувств произнес, — грязнокровка.       Образ Полумны изменился. Олливандер больше не прижимался к ней, а её волосы и кожа стали чистыми. — Ты используешь такие отвратительные слова, — ругала она его, — разве ты не знаешь, что у всех нас одинаковая кровь?       Он снова повернулся к ней, а затем прорычал голосом своего отца: — Предатель крови! — Драко, — снова позвала Гермиона, не обращая внимания на привычное оскорбление, — какое заклинание ты использовал?       Ослепительная горячая боль пронзила лоб и прошла через всю грудь, рассекая живот и разрывая конечность за конечностью. Не успела она опомниться, как оказалась поднята в воздух, а ее голова вжалась в плечи. И тут голос… голос, который вызывал множество кошмаров, который никогда не покидал ее, хотя его обладатель был мертв уже более десяти лет, наполнил воздух: — Ты лжешь, мерзкая грязнокровка, и я это знаю!       Она услышала свой собственный пронзительный крик, как будто он был чужой, почувствовала, как натягивается кожа, как холодеет и замирает давление в груди. — Грейнджер, — сказал настоящий Малфой, когда она упала на землю. Гермиона повернула голову в сторону, где он всё ещё стоял на коленях. Он был таким же бледным и неподвижным, как и все эти годы назад. — Заклинание… — закричала она, впиваясь пальцами в бетонный пол, пытаясь закрепиться на нем, даже когда ее снова подняли в воздух. С очередным приступом боли все мысли в голове исчезли, оставив ее в состоянии небытия. Она почувствовала, как ее тело искажается, и услышала свой собственный крик агонии, но боль уже притупилась, словно она уплыла слишком далеко. "Так вот каково это — умереть? Когда все мучения заканчиваются и остается только оцепенение?"       Среди их с Беллатрисой криков раздался еще один голос. Нарцисса настойчиво шептала: — Забудь о том, что он велел тебе сделать. Все, чего я хочу — это чтобы ты оставался в безопасности, понял? Он ничем не отблагодарит тебя, не наградит. Жизнь под его началом — это не жизнь вовсе.       Рыдания Гермионы становились всё громче, перекрывая все остальные звуки, пока она не перестала различать голоса двух сестёр. Она снова услышала Малфоя, услышала, как он произносит её имя, словно продираясь сквозь зыбучие пески разума, чтобы вспомнить, для чего он сюда пришёл. Но она знала, каким трусом он был, знала, что даже когда он не сдал их отцу, он не отрицал, что это могли быть они. Он купил им минуты, а не часы. Они выжили только благодаря Добби, который пожертвовал ради них своей жизнью. — Трус, — прохрипела Гермиона, ее голос сам собой вырвался изо рта.       Она услышала, как он вздохнул, но в остальном никак не отреагировал. И Малфой больше не стал ей помогать. Он будет смотреть, как грязнокровка получает заслуженное наказание. Ее будут разрывать на части, пока Гарри не найдет их через день или около того. Рухнув на пол, она даже не пыталась найти его взгляд. Это было бесполезно. Он всегда будет заботиться только о себе. — Лживая грязнокровка! — закричала Беллатриса, — я убью тебя. На этот раз я убью тебя.       "Ах, — подумала Гермиона. — Так вот как я погибну". Беспомощная, в руках женщины, которая даже не была реальной, но лишила ее всякого контроля. Ее тело снова приподнялось над землей, но перед тем, как боль вернулась, она услышала голос Малфоя, который что-то прорычал. "Заклинание, магия?" Она не могла точно сказать. Только то, что приземлилась на пол, ударившись затылком о твёрдый камень. — Грейнджер, — крикнул он, а мгновение спустя, — ты в порядке?       Гермиона попыталась ответить или кивнуть, но ее тело словно превратилось в желе, а язык застыл во рту. Она даже не могла понять, была ли боль, которую чувствовала, настоящей, была ли она вообще в последние несколько минут, или же Гермиона просто лежала на этом холодном полу и воображала это. Она знала только, что на этот раз Малфой закончил дело, а не просто стоял в стороне.       Она почувствовала холодок на лбу и услышала шёпот исцеляющего заклинания: тёплая жидкость разлилась по венам и расслабила сведённые судорогой мышцы. Пальцы осторожно откинули с лица слипшиеся локоны, и она закрыла глаза в ответ на нежное прикосновение. Когда его пальцы вновь покинули ее кожу, ее руки дернулись в желании схватить его мантию, но прежде чем она успела это сделать, он встал и отвернулся от нее. — Кольцо, — сказал Малфой, когда наконец вернулся к ней, — оно было здесь.       Она открыла глаза и увидела, как он поднимает круглый предмет перед ее лицом. — Нам нужно убираться отсюда. Взяв его, мы могли включить какую-нибудь сигнализацию. Ты можешь идти?       Она попыталась ответить и встать, но в итоге лишь покачала головой. — Хорошо, — сказал Малфой и спрятал кольцо в мешочек, а затем во внутреннюю подкладку своей мантии. Он обнял ее за плечи и колени, прижимая к себе. Когда он приподнял её, Гермиона почувствовала толчок в животе, как будто она снова падает. Но он крепко держал ее, даже когда ее голова откинулась назад на его руку, а собственные руки бесполезно свисали. — Ты упала с большой высоты, — сказал он, — я сделал все, что мог, чтобы подлатать тебя, но, по-моему, ты могла повредить слух.       Значит, она не просто лежала на полу, воображая все это. — Какое заклинание… — сумела выговорить она. — Чтобы исцелить тебя? — Нет, — попыталась она снова, — я имею в виду… какая магия может сделать что-то подобное? — Не могу сказать. Но твоя идея попробовать заклинание, с помощью которого я разомкнул спиритические доски, была гениальной. Это в некотором роде старинная магия, заклинание, которое в наши дни не изучают в Хогвартсе, но, очевидно, более эффективное, чем я предполагал.       Она подняла глаза на его лицо, заметив тени, которых не было до того, как они вошли в туннели. Утешало, что не только она пострадала, что их кошмары были одинаковыми. Слишком измотанная и слабая, чтобы притворяться, будто ей все равно, она скользнула взглядом по заостренному подбородку, по губам ровной формы, которые всегда оставались на месте, если только они не раскрывались в насмешке. Ее взгляд прошелся по его высоким аристократическим скулам, изящному наклону носа и, наконец, вернулся к холодным расчетливым глазам. Конечно, у нее должна была болеть голова, чтобы даже думать об этом… Да, какую-то крошечную часть ее привлекали его черты, хотя должны были отталкивать. Весь этот порядок и никакого хаоса, так претенциозно, так скучно и так непохоже на ее собственные круглые щеки и беспорядочные кудри, каскадом рассыпавшиеся по его руке. — Грейнджер? — спросил он, — ты всё ещё со мной? — Почему? — ответила она, и он бросил на нее быстрый взгляд, выражающий замешательство. — Почему я хочу, чтобы ты была в сознании? Возможно, это связано с моим инстинктом выживания. Если Поттер найдет… — Почему ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж?       У него вырвался почти истерический смех. — И как долго ты не могла ответить на этот вопрос? — У меня потрясающая способность слушать. — Я знаю, — согласился он, — просто я думал, что ты хочешь оставить эту тему.       Он переместил ее в свои объятия, прижимая к себе. — Я не понимаю тебя, Драко, — сказала она, но это прозвучало как усталый стон: ее разум искал поддержки после пережитого испытания.       Его пальцы судорожно сжались вокруг ее тела. — Хочешь, я составлю тебе список? — Список чего?       Она старалась не закрывать глаза, когда они наконец поднялись по лестнице, по которой пришли. — Давай поговорим об этом, когда ты придешь в себя. Если ты еще осмелишься.       А потом она потеряла способность бороться и погрузилась в манящую черноту, окруженная, как она теперь знала, запахом Драко Малфоя.