26. Вечное сияние

Драко

Малфой-мэнор, июль 1994 года

      Больной. Ему было плохо. Нет, тошнило разум, а кожу головы кололо от отвращения. Впервые за последние несколько дней он был на стороне отца. Эта ночь была фарсом.       Драко пнул камень на своем пути, а затем со вздохом успокоил свои чувства. Нет, он не откажет матери в маленьком счастье устроить вечеринку в саду.       Но все же.       Он так ждал, когда Провидица прочтет его предсказание, и терпеливо ждал, пока ее переводчик выводил слова витиеватыми кругами на пергаменте, прежде чем вручить ему цилиндр. Эта женщина была гораздо выше сумасбродной Трелони, одетая в элегантную волшебную мантию, её светлые волосы были аккуратно уложены назад в причёску. Она выглядела как человек, которому можно доверять. А он был так готов узнать обо всех своих успехах, о силе, которую соберет, о том, как изменит мир, в котором ему будут служить такие люди, как Поттер, Уизли и Грейнджер. Особенно Грейнджер.       Поэтому, когда он прочитал первый абзац пророчества, его первой мыслью было, что его мать подговорила Провидицу. Он знал, что, даже если она никогда не говорила этого вслух, ей не нравилось, как отец давит на него, она считала его слишком мягким, чтобы быть таким же безжалостным, как он. И это была одна из причин, по которой Драко собирался доказать ей, что она очень и очень ошибается.       Фыркнув, он сел на лестницу, ведущую в поместье, и издалека наблюдал за шумом вечеринки. Просто потому, что ему нужно было убедиться, что он не ошибся, он еще раз развернул пергамент, пробежав глазами по строчкам:

Во тьме ты будешь блуждать, думая, что тебя ведет судьба,

Но власть, за которой ты гонишься, скоро станет твоим собственным бременем.

Золото станет пустым, а титулы — просто игрой,

Ибо без радости и любви их ценность угаснет.

      Ух, какая мелодрама.       Радость и любовь?       Как будто именно они сделали его отца тем, кем он был сейчас. Драко не могло волновать такое банальное занятие, как поиск любви. И, возможно, именно это должно было дать ему первую подсказку, что пророчество — всего лишь куча драконьего дерьма. Сжав челюсти от досады, он перешел к той части, которая была настоящей проблемой для всех них:

Завидуя ее интеллекту, ты отбиваешься насмешками,

Ложная превосходство твоей крови заставляет ее отвергать.

Она всегда с тобой, в мыслях и спорах,

Но с каждым годом твое презрение ослабевает.

      Драко решительно покачал головой, думая, что, если просто отрицать написанное, слова могут измениться. Но это… Мерлин, это не могло быть правдой. Когда слова не изменились, он подумал, что, возможно, просто запутался, возможно, пророчество было не о том человеке, который не должен быть назван, но… черт, есть только одна отвратительная, зубастая, лохматая всезнайка, которая подходит под описание. В конце концов, он не завидовал интеллекту Пэнси и никогда не думал о той девчонке с Пуффендуя, которая была единственной магглорожденной, о которой он знал.       Проведя пальцами по зачесанным назад волосам, он заставил себя снова прочитать последний абзац:

Несмотря на то, что ее воспитывали в другом мире, ваши пути пересекли,

Потребуется более десяти лет, чтобы ваши души соединились.

Найдя ее сердце, ты откроешь для себя истинный смысл жизни,

Ведь она — та, кого ты знал меньше всего, но знаешь лучше всего.

      В этот момент Драко увидел её перед собой. Ее ладонь соприкасалась с его щекой — грязнокровка осмелилась поднять на него руки. Но вот образ изменился, закрутился, и ее вьющиеся волосы превратились в роскошные локоны, изящно стянутые в прическу. Ее школьная форма превратилась в сиреневое платье, такое бледное, что оно казалось почти белым, а материал был нежным и мягким под его пальцами. И, что самое ужасное, она больше не злилась на него. Вместо этого она лежала в его объятиях, глаза закрыты, полные губы слегка приоткрыты, пальцы крепко сцеплены в его куртке, словно она не хотела, чтобы он перестал к ней прикасаться. Когда он отступил назад, потому что сцена перед ним не имела смысла, и Драко должен был отступить, она продолжала прижиматься к нему, её карие глаза были открыты и наполнены тоской, которая потрясла его до глубины души. — Драко, — знакомый женский голос вернул его к настоящему моменту, — сконцентрируйся на том, где ты находишься.       Что за… — Ты должен хотя бы прочитать пророчество, прежде чем отвергать его, — раздался позади него другой, мужской голос из гостиной. Обернувшись, отец выбежал из поместья, и Ван Дер Хег последовал за ним по пятам. — Тебе не мешало бы понять, когда следует отступить, Фредерик, — произнес Люциус, задрав нос, в его тоне сквозило презрение, — если наши пророчества связаны между собой, тем более не стоит мне это читать!       Драко поспешно свернул пергамент обратно. Что будет, если его отец узнает, что он, согласно пророчеству, должен предать ценности своей семьи, начав любовную связь с самым невероятным кандидатом во всей проклятой галактике. — Я настаиваю, Люциус, ты должен прочитать свое пророчество. Убедись сам, что я ничего не выдумываю…       Отец резко обернулся, его голос был ледяным и суровым. — Хватит! Твои настойчивые попытки вовлечь меня в свои планы уже порядком надоели. Сколько раз я должен повторять тебе, что мне это совершенно неинтересно? Называй в мою честь сколько угодно грязнокровок, наши цели никогда не совпадут!       При слове «грязнокровка» Драко поразился, крепче сжимая в руке пророчество, и наблюдая, как отец тычет цилиндром в грудь Ван Дер Хега, который поймал его с видом человека, только что проглотившего очень горькую пилюлю. — Когда-нибудь ты пожалеешь о своем решении, — предупредил он Люциуса, но отец только хмыкнул и ушел. Ван Дер Хег молча смотрел вслед удаляющейся фигуре, а затем направился к Драко. — Вот, мальчик, — сказал он, протягивая ему один из двух цилиндров, — проследи, чтобы твой отец вернул свое пророчество.              Но по мере того как ван дер Хеге уходил, а Драко опускал взгляд на свои руки, его собственное пророчество — то, которое было источником столь сильного отвращения и ярости, — постепенно исчезало, растворяясь в небытии.

Кубок мира по квиддичу, 1994 год

      Драко с восторгом наблюдал за тем, как толпа взорвалась в неистовстве, вокруг раздавались панические крики и тревожный шепот. С той самой ночи, вечеринки в саду, он чувствовал в своем отце некое беспокойство. А сегодня, наблюдая за тем, как он пьет вино с друзьями, Драко понял, что что-то должно произойти. — Мы должны показать им, — шептал отец, — показать, что мы живы, здоровы и можем нанести удар в любой момент.       Они и нанесли удар. Образ парящей над землёй маггловской семьи впечатался в его глаза. На мгновение Драко застыл перед гротескной картиной, не в силах понять ее смысл: ребенок кружился в воздухе, его голова неестественно болталась из стороны в сторону, управляемая заклинанием одного из друзей его отца. По его позвоночнику пробежал холодок беспокойства, а в животе заурчало от отвращения. Но тут Драко вспомнил, чему учил его отец: Они магглы и не заслуживают ничего лучшего. Это была необходимая демонстрация, острое заявление, и его отец просто подтвердил важную истину.       Крик Уизела заставил его закатить глаза. Вслед за ним раздалось встревоженное тявканье Грейнджер и засветилась её палочка. Конечно, эти идиоты даже не могли бежать незаметно. Драко не удивился бы, если бы они догнали Грейнджер и заставили ее кружиться в воздухе, как ту маггловскую семейку. Когда Проныра нашел время оскорбить его, в животе Драко забурлила злость, которую он скрыл за ликованием. — Не лучше ли тебе поторопиться? Ты же не хочешь, чтобы ее заметили?       Вместо того чтобы бежать, как следовало бы, Поттер, этот невыносимый дурак, предпочел вступить в очередной бессмысленный спор, настаивая на том, что Грейнджер — ведьма, а не маггла. К счастью, она проявила некоторое подобие здравого смысла, попытавшись ускорить их бегство. Драко не мог понять, зачем снова заговорил — наблюдение за тем, как она подвергается пыткам, могло бы придать вечеру нездоровое веселье и послужить доказательством того, что полученное им пророчество — полная чушь. Однако его губы действовали почти независимо от его воли. — Не высовывай свою лохматую голову, Грейнджер.       Они побежали в поток охваченных паникой людей и исчезли через секунду.       Панические крики и вопли вдалеке стали громче, и острая боль пронзила голову Драко. Мир перед ним расплывался и искажался, палатки и костры растворялись и превращались в другое место. Он больше не был ребенком, не был на улице. Вместо этого он оказался в помещении с большими экзотическими растениям под стеклянным куполом.       Еще один бал, волшебники и ведьмы в роскошных мантиях в панике кричали, прижимаясь к краям зимнего сада и оттаскивая их как можно дальше от группы незваных гостей в черных масках, символизирующих Семь Дьяволов.       Его отец появился из ниоткуда и протиснулся сквозь группу людей в масках. Драко безмолвно наблюдал за тем, как отец поднимает палочку и направляет её на…       Гермиону.       Грейнджер прижалась к его ладони, к его сердцу, ее рот открылся, чтобы сказать, что он должен что-то знать… Но слова внезапно оборвались, повиснув во влажном воздухе, когда убийственное заклинание отца ударило ее в грудь.       Она выскользнула из его пальцев, и ее тело рухнуло на землю. Крик подкатил к его горлу — беззвучное эхо множества панических криков вокруг.       Рефлексы Драко сработали, и колебаниям не осталось места. Направив палочку на отца, он начал произносить свое заклинание: — Авада… — Экспеллиармус!       Поттер снова вмешался, дав отцу возможность раствориться в суматохе. Тело Драко похолодело от ярости. Поттер, лишил его возможности забрать у отца то, что он забрал у Гермионы. На мгновение он почувствовал искушение броситься на Поттера, наброситься на это невыносимое лицо, пока его нос не будет так же сломан, как в ту ночь в Хогвартс-экспрессе.       Люди толкались и протискивались к выходу. Все, кроме Люси, которая подбежала к ним, а затем бросилась на колени рядом с Гермионой, шепча слово «нет» снова и снова, пока она искала пульс. Драко застыл на месте, его безвольные руки были единственным, что он мог чувствовать, пока их покалывало от неудачи.       В голове Драко пронеслась мысль о том, что история никогда не закончится.       О чем, черт возьми, он думал? Нет ничего, абсолютно ничего привлекательного в том, что история заканчивается на середине предложения. И хотя Драко все еще не чувствовал большей части своего тела, паника заструилась по его венам, когда его осенила реальность происходящего.       Этого не может быть… Этого просто не может быть… — Отойдите от нее! — голос Гарри, пропитанный ядом, раздался с другого конца комнаты, и на мгновение Драко подумал, что он имеет в виду его. Но тут он увидел, как Люси поднимается с пола, ее мантия испачкана засохшей кровью, а глаза мокрые от непролитых слез встретились с его глазами. Когда она скрылась в толпе, то ударилась плечом о плечо Джинни, которая смотрела на них потрясенными глазами.       Он опустился на землю рядом с безжизненным телом Гермионы и дрожащими пальцами нащупал ее лицо, прикоснувшись к холодной коже. Пульса не было. Ни шепота дыхания. Её глаза, эти прекрасные карие глаза, всегда ясные и искрящиеся умом, были тусклыми, пустыми. Мир вокруг него померк, шум, хаос сменились оглушительной тишиной. Кулон, прижатый к его груди, все еще излучал тепло, но он знал, что это ненадолго.       Драко даже не сказал ей, что любит ее. Он видел, как она пала от рук его отца, снова остался лишь пассивным сторонним наблюдателем, а она даже не догадывалась, как много для него значит. — Драко, — снова раздался женский голос, призыв сирены среди бури, — тебе не нужно быть здесь. Я могу помочь тебе. Ты не должен чувствовать себя виноватым, я могу сделать так, чтобы все это прошло. Разве ты не хочешь, чтобы эта боль прекратилась? Забыть?       Забыть боль? Это понятие казалось чужим, далеким. Он даже не чувствовал своего тела.       И тут, словно только что вынырнув на поверхность воды после того, как чуть не утонул, он почувствовал ее. Жгучая боль, пустота, не похожая ни на что, что он когда-либо чувствовал. Драко страдал и заставлял людей страдать от проклятия Круциатуса и терзался чувством вины за то, что его мать взяла на себя его проклятие. Но это… Боль в груди превратилась в зияющую рану, почти невыносимую. — Гермиона, — хрипел он, сжимая в объятиях её безжизненное тело, — пожалуйста, Гермиона, пожалуйста.       Драко не знал, о чем умоляет, никто не возвращался после смертельного проклятия, но он не мог остановить мольбы, срывающиеся с его губ. — Позволь мне помочь тебе, Драко. Позволь войти. Позволь заставить тебя забыть…       Сквозь туман боли он узнал голос Астрид, его бывшей целительницы. Казалось невозможным, чтобы ее голос дошел до него здесь. Еще больше его озадачило то, что она продолжала просить его забыть об этом. Забыть Гермиону. Забыть? Это было невозможно. Смерть Гермионы давила на него, да. Но мысль о том, чтобы вычеркнуть ее из своей памяти, была немыслима. Он никогда не позволит себе забыть ее. Никогда. — Малфой, — позвал Поттер, тряся его за плечо, — мы должны идти.       Словно на автопилоте, он поднял Гермиону на руки, и ее голова откинулась на его плечо, как тогда, в туннелях. Он последовал за Поттером в ночь, в темный лес, прижимаясь к Гермионе так крепко, как только мог. — Поторопись, — подбадривал его Поттер, — нам нужно выбраться отсюда.       При обычных обстоятельствах он мог бы проклясть его за то, что тот приказывает ему, но Драко чувствовал себя таким бескровным и пустым, что его ноги несли его по мерзлой земле без сознательных усилий. Поттер испуганно вскрикнул, потеряв опору, и рухнул на землю. Его палочка отлетела в сторону, а заклинание Люмос засияло достаточно долго, чтобы Драко успел заметить еще одну пару глаз. У него перехватило дыхание, когда он понял, чья кровь была на руках Люси. Селина.       Поттер громко выругался, его голос был полон ужаса, и Драко пришла в голову абсурдная мысль, что, возможно, он застрял в кошмаре. Если бы он сосредоточился, то, возможно, проснулся бы рядом с Гермионой, ощущая тепло ее тела, прижатого к его телу, и нежный аромат роз от ее шампуня, наполняющий воздух вокруг него. — Я могу заставить тебя проснуться, — сказала Астрид, — не сопротивляйся. Вернись ко мне, к моему голосу.       Какого черта тебе надо, — хотел крикнуть он ей, но вместо этого крепче прижался к Гермионе, хотя руки его горели от усилий, которые он прилагал, чтобы удержать ее. Поттер поднял свою палочку и осветил тело перед ними. — Сектумсемпра, — пробормотал Поттер, его голос был грубым, название заклинания, вызвавшего такое опустошение, висело в воздухе, — кто бы… — Люси, — резко вмешался Драко, не оставляя места для сомнений.       Внезапный шелест листьев разорвал тяжелую тишину, выведя обоих из шокового состояния. — Подождите здесь, — приказал Поттер, его голос был твердым и настоятельным, — мне нужно забрать его, а потом мы сразу же переместимся отсюда.       Драко, оставшийся в ледяной темноте с Гермионой на руках, почувствовал смесь растерянности и безразличия к загадочным словам Поттера. Ему отчаянно хотелось, чтобы все это закончилось. Настал конец всем его мыслям. И он ждал, чувствуя себя все более изолированным, пока Поттер исчезал в тени деревьев, оставляя его наедине с призрачной компанией двух безжизненных тел. — Гермиона, — прошептал Драко, прижимаясь к ней еще ближе, и голос его сорвался, когда он зарылся лицом в ее волосы. Слезы затуманили его зрение, когда он почувствовал, как холод ее тела проникает в его пальцы. Он подвел ее. Мерлин, как же он ее подвел. И уже ничего не мог сделать, чтобы загладить свою вину. — Остолбеней, — раздался голос за спиной, и он, наконец, выполнил свое желание и погрузился в сладкое черное небытие.

Хогвартс, 1995 год

      Драко проснулся с болью в конечностях, которая подсказала ему, что он был очень близок к тому, чтобы увидеть очередной влажный сон. И хотя за последние несколько месяцев такие сны случались чаще, чем ему хотелось бы признать, он, по крайней мере, никогда не помнил их, кроме звуков и форм.       Но сегодня он вспомнил. Сегодня, глядя на изумрудный полог своей кровати, он вспомнил, кто ему снился. Хуже того, Драко все еще страдал по ней. И он даже не мечтал о том, чтобы взять ее просто для удовлетворения своей похоти, как в одной из тех графических книг, которые Крэбб и Гойл тайком проносили в школу. Нет, он мечтал, чтобы она лежала под ним с широко раскрытыми карими глазами, сияющими от нежности, с приоткрытым ртом, вздыхающим от удовольствия. Он мечтал о том, чтобы её ладонь прижалась к его щеке, когда она скажет ему: «Ты этого стоишь, Драко. Ты стоишь всего».       У Драко было только две логические причины, по которым ему приснился этот недоуменный сон. Первая — недавний эпизод в коридоре. Грейнджер спокойно сказала Поттеру: «Он того не стоит» после одной из его типичных попыток вывести его из себя. Другой случай — Святочный бал, когда она появилась под руку с Крамом, выглядя неожиданно… ну, привлекательно. Конечно, эти события изрядно помутили его голову, просочившись в сознание под видом снов, когда они должны были быть кошмарами.       Но все же эти причины не вполне объясняли постоянную боль в груди и теплое ощущение, которое оставалось еще долго после пробуждения. Он мог пытаться разобраться во всем этом, свалить вину на случайные события и подростковые гормоны, но чувства оставались, упрямые и неумолимые. Он закрыл глаза от стыда, зная, что отец будет в ужасе, если узнает, и понимая, что его мысли должны вызывать такое же отвращение.       Вместо этого он снова представил себе ее, теплую и доверчивую, которая обещала ему, что его достаточно. Только на эту ночь он забыл, что ему все равно наплевать на мнение о нем грязнокровки и что она — последний человек на земле, с которым он будет советоваться по вопросам своей значимости, и позволил себе снова погрузиться в сон.       Но по мере того, как Драко это делал, смутное представление о том, каково это — оказаться между бедер девушки, между ее бедер, превратилось в уверенность, когда в его сознание вторглось еще одно воспоминание. Драко чувствовал ее запах, запах роз и чернил на ее напряженных пальцах, чувствовал вкус соли на ее коже и слышал ее тихие стоны, мольбы о том, чтобы он никогда не останавливался, звук его имени из ее полных губ, когда она вздыхала. Гермиона была так прекрасна, прекраснее солнца, а его грудь была так полна любовью к ней, что он едва мог дышать. — Драко, соберись, — снова раздался голос Астрид, и ему захотелось ударить по чему-нибудь, чтобы этот голос исчез из его головы. Какого хрена его бывшая целительница разума вообще делала в его воспоминаниях? Почему она все время говорила ему сосредоточиться? Забыть? Он не хотел забывать Гермиону! Она была единственной по-настоящему хорошей вещью, которая когда-либо случалась с ним, и он скорее вырежет себе сердце, чем откажется от воспоминаний о ней. — Я пытаюсь тебе помочь, — ответила Астрид, но Драко уже надоело ее вмешательство. Что бы она, черт возьми, ни делала в его сознании, он не зря слыл одним из лучших Окклюменторов.       Малфой увидел перед собой Гермиону, закутанную в большое пальто и слизеринский шарф, ее кудри осыпались мелкими снежинками, а нос покраснел от ветра. — Я влюбляюсь в тебя, — сказала она, когда он нарисовал стены вокруг них и океана, возвышающиеся каменные конструкции, которые никто не сможет пробить, — я влюбляюсь именно в тебя.       Я не был честен с тобой, — хотел сказать он, притягивая ее к себе, — почему я не был честен с тобой? Почему я не сказал тебе, как давно я в тебя влюблен?       Но в этом была своя правда: даже если он расскажет ей обо всех своих чувствах, его Гермиона навсегда останется в неведении. Поэтому Драко крепко держался за это единственное воспоминание, его руки обвились вокруг ее маленького тела, стены поднимались и поднимались, пока они не оказались заперты в этом идеальном моменте навсегда.

Настоящее время

— Я пыталась, — сказала Астрид, и он был уверен, что на этот раз ее голос был настоящим, а не только в его сознании, — он игнорирует и блокирует меня. — Тогда попробуй еще раз, — сказала Люси, ее голос звучал жалобно и тревожно, — провал — это не выход. — Даже если бы я смогла проникнуть в его разум, — сказала Астрид, — стирание воспоминаний может привести к серьезным повреждениям мозга, если это делается без согласия человека. — Я не прошу тебя стереть все его воспоминания! — зашипела Люси, — просто заменить ее мной. — Это еще более… — Если бы я хотела знать твое мнение, я бы спросила, — перебила ее Люси, — ты забыла о долге перед Фредериком? О долге, который придется заплатить твоей семье, если ты потерпишь здесь неудачу? — Пожалуйста, — взмолилась Астрид, — не заставляйте меня делать этого. — Пророчество должно исполниться, так или иначе! — голос Люси звучал все громче и громче, — Фредерик всегда считал, что пророчество вполне может касаться меня, а не Гермионы. Мы выбрали ее, чтобы спасти мне жизнь. Но теперь, когда она вне игры, я вступаю в дело. — А Фредерик знает? — Это была его идея, ясно? Давай ему побольше зелья, пока он не сможет использовать Окклюменцию, чтобы скрыть свои воспоминания, и делай то, что тебе говорят.       Астрид тяжело вздохнула, и молчание затянулось, пока она не продолжила. — Хорошо. Но дай мне немного пространства. Я не могу сосредоточиться, когда ты дышишь мне в затылок.       Где-то вдалеке закрылась дверь, и, несмотря на то, что Драко очень хотелось открыть глаза, чтобы понять, где он находится, его тело было тяжелым, словно под действием наркотиков или в состоянии сна. — Спрячь ее там, где я не смогу найти, — прошептала Астрид ему на ухо, положив ладонь ему на грудь, — туда, где мне и в голову не придет искать ее.       Но прежде чем он успел придумать место, где Гермиона будет защищена от стирания из его памяти, на его губы пролилось что-то мерзкое на вкус, и его снова поглотила темнота.

Хогвартс, 1997 год

      Истина все больше отравляла его разум: он не смог убить Дамблдора, и его семья должна была заплатить за его неудачу. Паника и тревога были его постоянными спутниками, преследуя его каждую ночь и встречая каждое утро в течение нескольких дней.       Возможно, именно близость к катастрофическим последствиям для его семьи вернула его мысли к пророчеству. Точнее, Драко часто размышлял над первым абзацем, в котором предсказывалось, что власть, к которой он всегда стремился, в конечном итоге приведет его к гибели.       И если пророчество было во многом верно…       Глупо было пробираться в кабинет зелий ночью, когда у него были куда более неотложные дела. Но ему нужно было знать, нужно было, чтобы этот глубокий секрет в глубине ящика отвлек его от того, что его жизнь катится по наклонной.       На самом деле в приготовлении зелья, которое откроет ему истинного спутника души, было зерно надежды. Если пророчество окажется правдой, он сможет избежать тирании Волдеморта. И, возможно, его ждет будущее, которое, каким бы неправдоподобным оно ни казалось сейчас, не будет наполнено тьмой, изоляцией и постоянной тревогой.       Поэтому, заваривая зелье, которое Драко нашел в книге в библиотеке отца, он думал о том, что если окажется, что Гермиона Грейнджер действительно его истинная возлюбленная, то он смирится с этим открытием. Это, по крайней мере, сулило бы ему будущее. Когда Драко пил зелье, то делал это без всяких колебаний, крепко обхватив пальцами карандаш.       Его удивление было минимальным, когда он, наконец, пришел в себя и обнаружил в тетради рисунок башни Гриффиндора. В глубине души он знал это уже давно. Несмотря на то, что он похоронил это в своем подсознании, скрывая растущую осведомленность о ней за язвительными замечаниями и обжигающими оскорблениями при каждом удобном случае, сны все равно периодически приходили.       Но пока его прошлое «я» боролось с правдой, Драко чувствовал, что воспоминания ускользают сквозь пальцы, как песок на пляже. Он забывал, не так ли? Вспоминая, Астрид заставляла его забыть все случаи, когда Гермиона была у него на уме, а не только те моменты после их воссоединения.       Не успел он решить, как бороться с ней, как сделать так, чтобы Гермиона никогда не выветрилась из его сознания, как его уже снова утащили.

Малфой-мэнор, 1998 год

      Он не видел ее так давно, что был удивлен, насколько сильной была его реакция, когда Драко снова увидел ее лицо. Бегство оставило на ней свои следы — от отсутствия цвета на щеках, темных кругов под глазами до спутанных волос. Но глаза у нее были все те же, сияющие умом и решимостью, даже когда они были расширены от паники.       Малфой знал, что бесполезно притворяться, будто не узнает Поттера, и все равно колебался, пока мог, отводя взгляд. Он был трусом, раз не солгал полностью, но он знал, что правда рано или поздно всплывёт, и боялся последствий для своей семьи, если Волдеморт узнает, что он лгал намеренно.       Когда Беллатриса оставила Грейнджер с ними в гостиной и начала ее пытать, он почувствовал, как его захлестывают эмоции. Видя, как она корчится и кричит от боли, Драко чувствовал себя так, словно кто-то расчленяет его, вываливая внутренности на пол. Каждый ее крик вызывал в нем смесь ярости, беспомощности и пронзительного чувства вины.       Драко сжал палочку в кулак, на мгновение задумавшись о последствиях удара по тете. Перспектива была мрачной — его родители, Поттер и он сам встретят свой конец. Даже если ему удастся пережить свое решение, с падением Поттера тьма превратится в вечную ночь. Драко будет вечно жить под тиранией безумца, он неизбежно станет воплощением той самой злобы, о которой когда-то мечтал, — теперь он считал такую судьбу самым ужасным исходом, который только можно себе представить.       И поэтому он бездействовал,       бездействовал,       бездействовал,       бездействовал.       В голове промелькнули пустые глаза, тело Гермионы рухнуло на другой этаж… — Драко, — вывел его из задумчивости голос Астрид, — оставайся здесь, не возвращайся туда.       В этот момент отец взглянул на него, его глаза пробежались по лицу сына, а затем задержались на палочке в его руке. Возможно, отец не признавал в нем правды, но он все равно видел, что наблюдение за пытками грязнокровки действует на него сильнее, чем следовало бы. Когда отец приказал ему позвать Сивого, Драко ушел, не оборачиваясь, не глядя на нее, и, дойдя до лестницы, даже не вспомнил, почему ему показалось, что кто-то выкачал всю кровь из его тела.

Ресторан на косой аллеи, 2002 год

      Драко сидел, чувствуя себя немного растерянным, и пытался понять, к чему клонит симпатичная рыжая девушка, которую он пригласил на свидание после того, как последний целитель разума подмешал ему зелье. Все его существо кричало от усталости. После нескольких дней, проведенных в маниакальном вихре, он решил отказаться от зелья, но не ожидал, что побочный эффект окажется настолько сильными.       Все вокруг казалось приглушенным, звуки сливались в отдаленный рокот, а сам он боролся с навалившейся усталостью, сковывавшей конечности. Болтовня рыжеволосой превратилась в путаницу слов, их смысл ускользал от него, как вода.       Потягивая вино, чтобы было чем занять рот, и рассеянно кивая, он обвел взглядом комнату и остановился на ней.       Мерлин, она стала прекрасной. Ее волосы все еще были дикими, но он жаждал, чтобы они вились вокруг его пальцев, ее кожа сияла, а на щеках заиграл розовый румянец. Она смеялась над тем, что сказал Проныра, и выглядела такой влюбленной…       После войны Драко почти не задумывался о пророчестве. Увидев, как ее пытала его тетя, он был уверен, что оно не может сбыться. То, как Грейнджер сейчас смотрела на Рона Уизли, лишь подтверждало его предположение. Тем не менее, после стольких лет, когда она лишь изредка попадалась ему на глаза в Министерстве, он снова увидел её вблизи, и в груди у него защемило так, как не было уже много лет. — Так ты собираешься пригласить меня к себе или как? — спросила рыжая — Каролин, как он полагал, — с нетерпеливой ноткой в голосе, привлекая его внимание к себе. Драко не был уверен, что у него хватит сил на секс сегодня. Тем не менее, альтернатива возвращения домой в одиночестве, неизбежно сопровождаемая мыслями о Грейнджер, казалась еще менее привлекательной, чем заурядная связь на одну ночь.       Он встал со своего места и в сопровождении Каролин вышел из ресторана. Но когда они проходили мимо ее столика, взгляд Грейнджер оторвался от ее еды и встретился с его взглядом. В одно мгновение произошло то, чего не смогли добиться годы зелий, — всё внутри него замерло в бездыханной, спокойной паузе, пусть даже всего на одно крошечное мгновение.

Св. Мунго, 2008 год

      Прошли годы, прежде чем он задумался о пророчестве более чем мимолётно. Но вот уже несколько недель Драко лежал на больничной койке, чувствуя себя так, словно подхватил тяжелейший грипп, голова гудела от боли, горло саднило, и тут снова всплыл тот давний сон. Ее теплое тело под ним, умные глаза, сияющие неподдельной любовью, смотрели на него. Он свернулся калачиком в этом сне, спрятался от боли в ее объятиях.       Драко знал, что теперь никогда не сможет обладать ею так, как сейчас, что, возможно, у него больше никогда не будет ни одной женщины в любом качестве. Тем не менее, когда он лежал, не находя радости ни в чем, что мог предложить мир, и его мысли не приносили утешения, он не мог не держаться за слабую, иррациональную надежду, что пророчество однажды сбудется. Впервые с тех пор, как Волдеморт поручил ему убить Дамблдора, он сможет освободиться от своего жалкого существования и снова почувствовать что-то, хоть что-то, кроме боли и вины.

Вечеринка у Слизнорта, март 2011 года

      Драко пришлось приложить немало усилий, чтобы не выдать своих эмоций, когда Гермиона Грейнджер встала на его защиту, поставив этих нудных стариков на их законное место. Впервые за все время своего существования он понял, почему Поттер и Уизли часто позволяли ей говорить за них. Она была так красноречива, этот огонь в ней горел так яростно. Было несомненное притяжение в том, чтобы оказаться на стороне ее пламенной защиты.       Внезапно ему стало интересно, каково это, если Гермиона навсегда останется на его стороне. Именно поэтому, сказал он себе, Драко последовал за ней и дал ей свою визитную карточку.       Не то чтобы он действительно думал, что из этого что-нибудь выйдет. Кроме минутного приступа отчаяния во время проклятия, он давно перестал верить в пророчество. И всё же, когда она смотрела на него со смесью растерянности и интриги — как будто сама идея использования маггловских технологий была самой загадочной загадкой, с которой она когда-либо сталкивалась, — какая-то часть его души надеялась, что этот момент останется в её памяти так же, как и в его.

Вестибюль отеля, апрель 2011 года

      Судьба была самым сардоническим шутом Вселенной. Никак иначе нельзя было понять всю абсурдность ситуации, в которую он попал.       Гермиона Грейнджер, как никто другой, была его идеальной парой. Единственная пара, которую он получил за все годы работы в агентстве и совместимость которой превышала восемьдесят процентов. Когда она смотрела на него с открытым ртом, Драко пришлось применить все имеющиеся в его арсенале навыки окклюменции, чтобы сохранить нейтральное выражение лица.       Он должен был догадаться, что она не будет в восторге от перспективы иметь с ним такой высокий уровень совместимости, как он сам. И хотя ее колкие замечания попали в цель, он не мог отказаться от идеи, которая внезапно возникла в его голове. Трудно было представить себе будущее, в котором она испытывала бы к нему что-то, кроме презрения. И все же Малфой не переставал удивляться, пытаясь придумать, как убедить ее в том, что их брак может принести множество взаимных выгод.       Главной из них была перспектива освободиться от контракта с Министерством гораздо быстрее, чем он надеялся. Возможно, если ему повезёт, он всё-таки сможет найти лекарство для своей матери. Осталось только найти способ сделать так, чтобы это было выгодно и ей.

Квартира Драко, сентябрь 2011 года

      Поцелуй с ней был огромным просчётом с его стороны. Драко не должен был узнать, какова она на вкус, как ее пальцы перебирают его волосы, и какие звуки она издает, когда испытывает удовольствие. Малфой не должен был допускать мысли о том, что ее тянет к нему, должен был решительно игнорировать ее взгляды, задерживающиеся на нем с ночи их инсценированного свидания.       Но теперь было уже поздно. Он не только знал, что ее прикосновения возбуждают в нем нечто, не похожее на то, что он испытывал раньше, но и хотел, чтобы ее физическое влечение к нему значило больше, гораздо больше, чем оно когда-либо могло означать.       Прикрепляя обручальное кольцо к сове, он чувствовал себя немного дующимся ребенком, но никак не мог вручить его ей и не выдать, как сильно жаждет чего-то настоящего между ними.       Резкая боль в голове заставила его оторваться от размышлений. — Спрячь ее где-нибудь, где я не смогу ее найти. Что это значит? Что происходит? И почему он чувствовал себя таким тяжелым? Неужели кто-то отравил его?       Драко знал, что нужно вспомнить что-то важное, что-то о Гермионе, но чувствовал себя так, будто плывет в глубокой непроглядной тьме, и сосредоточиться было так трудно. — Спрячь ее где-нибудь, где я и не подумаю искать.       Точно, ему нужно было спрятать Гермиону в своих воспоминаниях, нужно было убедиться, что Астрид не заменит ее Люси. Но где…?       Внезапно он перенесся в свою детскую комнату в Мэноре, где произносил речь перед своими плюшевыми животными. Там была и Гермиона, такая же юная, какой он её помнил, с вьющимися волосами и двумя очень выдающимися передними зубами. Когда она захихикала, объясняя его чучелам важность безопасности палочки, он надулся и спросил. — А кем ты хочешь стать в будущем? — Невестой, — ответила она с блеском в глазах, — я хочу надеть пышное свадебное платье и отправиться в медовый месяц. — Моей невестой? — спросил он, и она хмыкнула, словно ей нужно было подумать об этом некоторое время. Затем она продолжила. — Думаю, если ты будешь счастлив, я могу выйти за тебя замуж. Я хочу, чтобы ты был счастлив. — Драко, вернись, — приказала Астрид. Несмотря на то, что он всеми фибрами своего существа сопротивлялся, он почувствовал, как его потянуло вперед через воспоминания, к тому времени, когда он проснулся рядом с Гермионой в солнечной комнате своего дома в Ден Хааге. Он наблюдал за ней, казалось, целую вечность, его взгляд задерживался на каждом сантиметре её кожи, обнаруживая веснушки, настолько слабые, что их можно было различить только при сильном сосредоточении. Он не мог не задаться вопросом, замечали ли их Уизли, или же в Гермионе навсегда остались исключительно его секреты, которые она доверила хранить только ему.       И тут Малфой вспомнил ещё кое-что — существовала и другая её версия, всё ещё скрытая за возведённым им барьером. Его осенила новая идея. Прежде чем Астрид успела еще раз манипулировать его сознанием, он вскочил с импровизированной кровати, выскочил в дверь и понесся по ледяному пляжу. Он открыл дверь и без труда перешагнул через возведенные им барьеры.       Она все еще была там, ждала его точно так же, как он оставил ее, укутанную в свое огромное пальто. — Мы должны встретиться с моими родителями, — сообщил он ей, на что она в замешательстве сморщила нос. — Это не имеет никакого смысла. Твой отец в бегах, мы никак не можем… — Я знаю, что это бессмысленно, — вмешался он, затем взял ее за руку и повел обратно к дому, — вот почему мы должны встретиться с ними. — Драко, — засмеялась она у него за спиной, — что происходит? — Просто доверься мне, — ответил он, ведя ее через солнечную комнату к камину. Они оказались в гостиной Малфой Мэнора, где оба его родителя обсуждали предстоящую вечеринку в саду и приглашенного матерью Провидца. — Ты опоздал, Драко, — заметила его мать, пока он рисовал стены вокруг них. Увидев рядом с ним Гермиону, они оба уронили столовые приборы. — И кто же это? — спросила его мать, приподняв бровь. — Моя невеста, — заявил Драко, усаживая Гермиону напротив отца и рядом с матерью. — Невеста, Драко, серьезно, — усмехнулся отец, — тебе четырнадцать лет. — Скажи им, Гермиона, — убеждал он ее, но она выглядела совершенно озадаченной. — Что рассказать? — Все, что угодно, — ответил он, — все, что поможет мне вспомнить тебя. Расскажи им о зелье, которое ты приготовила для моей матери, о своих исследованиях Хильдегард фон Бинген. Расскажи им, как мы вместе ходили в туннели Дэвиса, как видели худшие страхи друг друга. Расскажи им о нашем летнем лагере, об… об университете. О твоей вздорной кошке и всех тех травах, которые ты держишь на кухне. Пусть они поймут, как сильно я тебя люблю, как каждый день с тобой был лучшим в моей жизни, — он сделал паузу, его голос стал мягче, — и расскажи им о том, как ты умерла, что это была моя вина, и что я всю оставшуюся жизнь буду сожалеть о том, что не смог защитить тебя. — Драко, — позвала Астрид, — ты должен вернуться сейчас же. — Да пошла ты! — ответил он, чем поверг мать в шок.       Гермиона покачала головой, словно не понимая, что происходит, но он запомнил и это, запомнил, как подрагивают ее кудри, как губы расплываются в улыбке, чем дольше он на нее смотрит. — Расскажи им о тех ночах, которые мы провели в Бэрроу, о том, как каждый миг, проведенный там, становился поводом для того, чтобы прикоснуться к тебе, как я этого жаждал. И о том свидании под звездами, которое должно было быть притворным, но я просто воплотил в жизнь фантазию о том, как ухаживал за тобой, как хотел. — Драко, хватит уже, ты что сошёл с ума — отчитала его мать, но он проигнорировал ее. Он хотел сказать еще столько всего, столько всего ему нужно было вспомнить. — Расскажи им, как ты сражалась с чертовым драконом, Грейнджер! Как ты была безумно красива, глядя на это чудовище без единого намека на страх. — Драко, вернись немедленно! - приказала Астрид, и на этот раз он почувствовал, что снова ускользает. Малфой знал, что не сможет долго удерживать этот момент, поэтому вспомнил последнее воспоминание. Гермиона подняла руку с обручальным кольцом, демонстрируя его ему и его родителям. — Смотрите, — сказала она с улыбкой, которая станет последним, что он запомнит о ней, — видите, какая я настоящая?

Гермиона

      Смерть оказалась совсем не такой, как она ожидала. Не было ни боли, ни страха. Но, как ни странно, не было и внетелесных ощущений. Она не парила над всем этим и не видела себя под другим углом. Нет, она по-прежнему находилась в своем теле, просто потеряла над ним контроль. Ощущения были очень похожи на те, что она представляла себе при анестезии.       Она услышала голос Люси, повторявшей слово «нет» снова и снова, прежде чем почувствовала пальцы Драко на своей коже. Его прикосновение вызвало недоверие, а затем она оказалась в его объятиях. Услышав его мольбы о возвращении, Гермиона почувствовала, как внутри нее что-то зашевелилось впервые с тех пор, как Люциус наложил на нее убивающее заклятие.       Раскаяние.       Она знала, что Драко будет вечно винить себя в ее смерти, и это вызывало у нее большее сожаление, чем сама смерть. Нет, она не хотела уходить. У нее еще было столько мечтаний и надежд на будущее… и все же Гермиона не жалела ни об одном принятом решении. Но Драко не мог этого знать. Он считал ее смерть своей ошибкой.       Странно, но она все еще была в своем теле, когда он поднял ее на руки и последовал за Гарри в ночь. Она даже чувствовала холодный воздух на своей коже и то, как пальцы Драко обхватывают ее. Гермиона слушала, как они обсуждали проклятие Сектумсемпры, и Драко подозревал, что Люси использовала его против кого-то. Затем она снова оказалась в объятиях Драко, чувствуя, как дрожит его тело, когда он шепчет ее имя. Гермиона собрала всю свою волю в кулак, чтобы отстраниться от него, дать понять, что она всё ещё здесь. Но все усилия были тщетны, и ей пришлось впитывать его отчаяние, не имея возможности утешить его.       Пока кто-то не оглушил его, и она не рухнула на мерзлую землю, чувствуя, как у нее забирают его тепло.       Когда до нее снова донесся звук торопливых шагов, она уже знала, что кто-то забрал Драко, еще до того, как услышала голос Люциуса. — Где мой сын? — Он был здесь, — твердо ответил Гарри, — клянусь, он был здесь, со мной. — Ты хочешь сказать, что он просто оставил ее здесь, а сам исчез? — Абсолютно точно нет, — возразил Гарри, и она услышала хруст мерзлой земли под его шагающими ногами, — это должно быть Люси. Она скорее всего забрала его. — С какой целью? — Люциус нажал на кнопку, оставив вопрос висеть в морозном воздухе, и напряжение стало ощутимым.       В конце концов Гарри заговорил, нарушив напряженную тишину. — Я не знаю. Нам нужно будет выяснить это позже. А пока вы должен выполнить свою часть сделки. — Воскресить грязнокровку, — заявил Люциус, его голос был лишен всякого вопроса. — Невесту вашего сына, — резко поправил его Гарри, — нам нужно действовать быстро, пока эффект слез Феникса на вашей палочке не рассеялся. — Тогда веди, — ответил Люциус, и через мгновение Гермиона почувствовала, как ее поднимают на руки, а затем ощущение в животе показало, что они исчезли. — Гермиона, — раздался в воздухе полный страдания голос Джинни, — о нет, Гермиона! — С ней все в порядке, — быстро заверил Гарри, — но нам нужно действовать быстро. Освободи место. — Что он здесь делает? — с отвращением проговорила Джинни, когда Гарри осторожно положил ее безжизненное тело на другую твердую поверхность. — Я объясню позже, Джинни, — ответил Гарри, и в его голосе отчетливо прозвучала настоятельная необходимость. На заднем плане она услышала, как Рон пробормотал тоном, который он использовал, когда притворялся невинным: — Не смотри на меня…       Гарри проигнорировал их обоих, а затем крикнул в другом направлении. — Сделайте это сейчас же!       Мгновение спустя она услышала, как Люциус произносит заклинание, с которым она никогда раньше не сталкивалась, и внезапно её окутала такая полная темнота, что она почувствовала себя ближе к смерти, чем есть на самом деле.