04. Бездна.

Когда Зима услышал, что им придется всю ночь куковать в квартире Кащея, он хотел выпилиться. После длинного и насыщенного дня ноги жутко болели. Ему хотелось вернуться домой и разложиться на приятной кровати, чтоб отдохнуть, но вспомния, что ему придется следить за Турбо, вся усталость вмиг улетучилась. Есения открыла дверь и первая зашла в квартиру, указывая парням в сторону кухни. Валера, только оказавшись в доме, наспех скинул ботинки и поспешил в указанном направлении. – Сейчас аптечку возьму, – девушка несётся в сторону своей комнаты, а Зима, сложив руки на груди, встаёт у старого кухонного гарнитура и недовольно смотрит на Валеру. В лицо через открытую настежь форточку дует прохладный ветер, треплет волосы и вызывает мурашки по всему телу. Турбо становится у окна, сжимая между пальцами сигарету «Мальборо». Он глубоко затягивается настолько, что на щеках образуются ямки. Голова кружилась и хотелось блевать. Неистово, правда. К горлу подступала кислота с привкусом пива, и Турбо сплевывает вязкую слюну в засохший цветок. Есения появляется на кухне вместе с запахом сигарет и отчаяния. Она шумно ставит большую коробку на стол, так и не сняв с себя кожанку Валеры. Девушка смачивает вату перекисью и протягивает её Зиме; тот, наконец, отлипил взгляд от спины Турбо и благодарно кивнул. Валера натягивает рукава свитера до самых кончиков пальцев, – ветер задувает под одежду, и он вспоминает ледяные пальцы Есении на ребрах. Он слышит, как гребит дверца тумбы, а затем лязг коньячных стаканов и бутылки виски. Разлив на три порции, одну сразу же забрал Зима, вторую она выпила залпом и вдохнула запах рукава кожанки Валеры – пахло перегаром и дешевым одеколоном. Есения осторожно касается его плеча и встаёт рядом, держа в руке рюмку. Валера хмыкает как-то обреченно и, потушив сигарету, забирает её себе. У него кружится голова, мир пеленой лёгкой подергивается, а у алкоголя вкус отвратительный – до тошноты аж. Виски с трудом пробивается через глотку, несётся по пищеводу и острым жаром оседает на дне пустого желудка. – Кащей нам бошки не отвинтит за его вискарь? – усмехается Валера и всё же опускает взгляд, чтобы посмотреть Есении в глаза. – Это мой, – твёрдо поясняет она. Девушка расходится огнем по кромкам и швам, в дрожь до костей, до заточенных в лезвия льдин в позвоночнике. На дворе февраль. Эпоха расцвета грусти вживую намного ярче и красочнее, чем мертвые фотоснимки в подтеках сепии. Есения берёт его за плечо и заставляет чуть повернуться, чтобы обработать раны на лице Валеры. От воспоминаний об избитом парне во дворе колит где-то в области сердца, и Есения нервно передергивает плечами. Куда бежать, если выхода нет? – Стой, – Валера ловит её за запястье и старается установить зрительный контакт. Он был похож на щенка, которого выбросили на мокрую улицу. – Ты же понимаешь, что я был обязан это сделать? – Давай ещё осуди меня, что я сама виновата, – фыркнула она, вырвала руку и отвела взгляд. – С каких это пор ты заступаешься за меня? Турбо практически умолял бабочек, или кого-то там ещё, чтобы они перестали порхать внутри живота. Он совершенно потерял рассудок. – Кащей занят, я вместо него, – не слыша ничего, кроме стука собственного сердца, Валера тоже уставился на панельку напротив. Мирно покачивающиеся в потоках сильного ветра, большие ветви старого дерева бились об окно. Есения задержала дыхание и сделала всё слишком быстро прежде, чем Валера успел бы её оттолкнуть. Обнимая его, она тихо сказала: – Спасибо. Руки холодные, но дыхание куда-то в шею обжигает. И это не может быть правдой, это кошмар, от которого Валера проснется с пульсацией в висках. Он вздохнул, желая остановить время навечно, когда ещё сильнее прижал её к себе, обвивая тело обеими руками. От такой близости стало невыносимо горячо. Пульс отдавался в кончиках пальцев и было нечем дышать; фейерверки вспыхнули в голове, и гормоны окончательно вышли из-под контроля. – Ебать, – прокомментировал Зима. Есения отстранилась. Валера выпустил её из объятий и виновато посмотрел на друга. – Пойдём, поговорим, – угрюмо заявил тот. Валера понимающе кивнул и направился вслед за Вахитом в коридор. Напоследок Турбо оборачивается, искря глазами. То ли небо грозовое, то ли море в шторм – нет, не вынырнешь. Не денешься от этих глаз никуда, и от Валеры не денешься. И от себя тоже. Дверь за ними закрывается. – И сколько ещё ты собираешься её обхаживать? – устало спрашивает Зима и смотрит на Турбо во все глаза, будто призрака увидел. – Не обхаживаю я её, – голос у него прокурено-хриплый, морозный и одинокий, и в глаза смотреть отказывается напрочь. – Хочешь опять Кащею под горячую руку попасть? – Вахит сердито бросает Валере в лицо пустую пачку сигарет. – Ты не охуел ли? – По-моему, это ты охуел, – выдавливает Турбо через силу. – Я, блять, пытаюсь вправить тебе мозги, как ты не понимаешь? – Зима срывается на крик, не может остановиться. В горле запеклось столько невысказанных слов, но так много о чём хочется промолчать. Потому что Валера зашёл уже слишком далеко. И как бы не было страшно, пути назад нет. – Я это не контролирую, ясно? – Турбо обжигает злостным взглядом и пихает в плечо, не гневно, а как-то растерянно-обессиленно. – Хуясно, – он замечает воспаленные и свежие раны на его костяшках. – Нахуя ты полез, скажи мне? Валера понимает, что в очередной раз чертовски проебался. – Да сам не знаю, – у него голос дрожит, и руки болезненно-бледные. Он теряет не только кровь – жизнь вытекает из него капля за каплей. И только лицо полосует боязливый взгляд Зимы. Это сострадание? Быть того не может. Турбо привык видеть только безразличие в глазах напротив. – Кащей тебе черепушку проломит, клоун ты сраный, – звучит оглушительно громко и грозно. Валера будто получает в сердце огненную стрелу, но ломает её прямо в руках и продолжает крушить стену. Сейчас это кажется запредельно важным и жизненно необходимым. – Да я, блять, в курсе! – Турбо резко хватает Вахита за грудки и тут же отпускает. – Сам разберусь, не лезь. Кровавым рассветом собирается мир вокруг. Услышав, как открывается входную дверь, Валера вздрогнул всем телом. Кащей бесцеремонно вваливается в квартиру, нарочно толкая Зиму плечом. В дверном проёме, ведущим на кухню, появляется Есения. На Кащея внимательно смотрят тёмно-карие глаза. Она устало прижимается плечом к дверному косяку и чуть ли не плачет. Её душу как будто смяли и изрезали, после чего растоптали и сверху залили крепким алкоголем. Девушка оглядывает его. Волосы взъерошенные, одежда грязная, на лице и руках глубокие порезы. В полутьме коридора Кащей кажется ну совсем безобидным. – Блядство, – ругается Есения, шипит, на секунду отворачивает голову. Но в следующее мгновение она пересекает коридор и без слов кидается брату в объятия. Он вскинул руку: – Потерялись оба. – Но... – начал Зима. – Живо! Шорох торопливо надеваемых ботинок, щелчок закрытой двери, и Кащей стремительно отстраняет Есению от себя, заметив на ней кожанку Турбо. – Ты их нахрена сюда притащила?! – кричит, и его крик бьет под дых. Тяжело сделать вдох, смотря на ненависть в его глазах. – Ты что ли не понимаешь? Нахуй к Турбо не приближайся! Поняла? Нахуй! Во второй раз крик бьёт по голове. Наверно попало в ту часть, которая отвечает за опорно-двигательную систему, потому что ноги отказывают. Есения не может стоять. Не может сделать чертов шаг. – Кость... Еле слышно. Шёпотом. Слабая. – Не называй меня по имени! Не смей! Его слова – это кулак, который с каждым разом делает больнее. Есения должна быть сильнее этого. Должна показать, что не боится, а его слова пустой звук. Он отворачивается от неё к двери, кусает кулак зубами и запускает пальцы в волосы. – Послушай... – Заткнись! Ты не должна ничего говорить. Просто замолчи, или я убью тебя! – просто выбивает весь дух. Поворачивается и тычет в неё кончиком ножа, намереваясь исполнить свою угрозу. Слёзы плотной пеленой застелили глаза, видно лишь его смутный силуэт. Есения чувствует, как он сверлит её своим взглядом, создавая дыру. Она закрывает глаза, чтобы не чувствовать этого, но делает лишь хуже. – И не смей плакать! Ты не должна, – он подходит почти вплотную. – Посмотри на меня! Это я должен плакать! Я! Ты видишь слёзы на моих глазах? Видишь? В его глазах Есения видит бездну боли, она залегла под глаза и вылилась в морщинки, резко делая его старше. – Прости... – Прости? Что я сделаю с твоим «прости»? Может, твоё «прости» вернёт мою девчонку с того света, которую при мне же замочил старший «Кинопленки»?! Он замолкает и первые слезы катятся по его щекам. Пристально глядит своими сумасшедшими глазами, безмолвно кричащими о том, что его душа прямо сейчас разбивается вдребезги. Кусочки этой души вытекают из этих глаз солеными каплями. Тяжесть, подобно свинцу повисла над ними. – Я не знала... Ещё с минуту он пытается что-то разглядеть в её глазах. Пытается что-то сказать взглядом, а потом резко целует в лоб. Коротко. Не задерживаясь. Есения даже не успевает почувствовать. Он затрагивает каждый обнаженный нерв, оставляя на коже печаль, которой и так вдоволь. – Кащей... – тянет к нему руку. Он перехватывает, опуская её вниз. Подходит ближе, обнимает, утыкаясь носом в чёрную макушку. – Я не хотел на тебя срываться, – судорожно, шёпотом прямо в ухо. Всхлип. Вздох. Ещё один всхлип. Она гладит брата по спине, положив подбородок на его плечо. Не кричит, понимает. Его трясет. Черная рубашка насквозь пропиталась потом. Кащей тонет, он чувствует, как идёт ко дну. Тонет, но уже не пытается спастись. Он хочет лишь одного.  Утонуть.  Кащей внезапно вырвался из её рук и метнулся к шкафу, порылся в вещах на верхней полке и, что-то оттуда достав, вернулся к Есении. Во полутьме было сложно разобрать, что он ей протягивает, но она поняла почти сразу – пистолет. – Стрелять я тебя учил, – тихо напомнил он и дрожащими руками вручил ей оружие. Есения сдавливает в горле скрипучий всхлип и обнимает Кащея крепко-крепко. Хватается жаркими прикосновениями за плечи и золотом в его взгляде растворяется.

***

Валера не мог сомкнуть глаза ночью. Как бы ему этого ни хотелось, засыпать не получалось и единственное решение было выйти на балкон. Пустая кружка рушится куда-то на деревянный пол, не встретив на пути ни одного препятствия. Как заговоренная. Как всегда. Какая, блять, жалость. Турбо обходит осколки и вылетает на балкон, зажимая сигарету меж губами. Огонь от спичек освещает всё находящееся в ближайшем метре. Первый вдох отдается неприятным жжением в области легких. В голове ворохи воспоминаний, кружащихся в своем импровизированном вальсе. Они путаются, едва попадают в ритм и давят на черепную коробку; он иногда думает, что его нужно вскрыть и очистить, вырезать всё ненужное, проехаться скальпелем.  Пальцы болят дико – Валера отрывает куски кожи вместе с заусеницами, кровь и сукровица неприятно желтят. Он пялится на рваные края и хочет содрать больше; боль тупая, мешающаяся. Турбо внимательно следил за тем, как солнце поднимается над горизонтом, а вместе с ним и абсолютно черное небо сменяется на розово-голубое. В Казани звезд не видно. Но сейчас его волновали не сверкающие камни где-то там далеко, а промежутки между ними. А ещё холод. Это был самый холодный февраль, что он помнит. Ледяной ветер забирается под открытую старую куртку и тонкий свитер, далее – прямиком к ребрам. Сигареты и бутылка коньяка спасали положение – не так скучно рассматривать сверкающий огнями горизонт. У Валеры под бледной кожей змеятся синие тонкие вены, разгоняя кровь – каплями с кончиков пальцев. Мелкие раны-ножи-и-укусы сеткой по запястьям. И губы пересохли. У него заострившиеся скулы и круги под глазами. У него разум осколками по полу. Нужно ведь что-то сделать, да? Хоть что-то. Не может же он всё утро просидеть так, заглатывая коньяк и выкуривая пачку Мальборо. Докурив сигарету, Валера выкидывает её за перила балкона и возвращается в комнату. Для него это слишком в новинку – осознавать, что кто-то вдруг стал настолько важным, что без неё и дышать не получается. Что легкие просто сминает в комки, если она далеко. Ему совсем не хочется от кого-то зависеть – так. До сбитого дыхания, до судорожных вдохов, до безвкусного воздуха. Турбо калачиком завернулся в свое одеяло, не обращая внимания на пропитанную кровью подушку. Он всё ещё не мог уснуть, позволяя мыслям вдребезги разбивать своё сердце. Кислород стал огнём, он задыхается. Несколько часов без черноволосой девчонки растягиваются в вату, которой набита голова. В холод, циркулирующий по жилам вместе с кровью. Вокруг – тишина. Мир тонет во тьме и не согревающей душу февральской метели.