05. Пару грамм.

Улица подарила мне любви пару грамм, Тут явно недовес, но мы бьём по рукам.

Кащей приехал в качалку на новеньком чёрном «Линкольне». Под непонимающий взгляд присутствующих, он пробрался через толпу в коморку, где его уже ждали Адидас, Зима, Турбо и Король. Пряча за грудину чувство отвращения к самому себе и тому, что вчера произошло, Кащей плюхнулся на диван между Адидасом и Зимой. – Э-эй, Земля вызывает Кащея, – протянул Вова и помахал ладонью перед лицом друга. – Рассказывать им будем, что случилось или нет? У Кащея отчуждение на уровне реальности; мурашки от его взгляда, дерзко-глупых слов и непродуманных поступков.  – «Теплоконтроль» мстит за «Домбыт» и хочет подмять нас под себя, – скрипящим голосом начал он, изредка косясь на Валеру, зажавшегося в углу на кресле. – Когда мы приехали поговорить, на нас напали со спины и... – перед глазами снова вспыла картинка, как девушка в меховой шапке с зияющей дырой во лбу замертво падает на пол. – Одну из наших замочили, короче. Выловили во дворе и замочили. – Нас вырубили потом, – продолжил Вова с нажимом, чтобы Кащей мог не продолжать душераздирающую историю. – Очнулись с одним из их старших. Сняли веревки, Кащей ему горло перерезал и тачку упёр. У Адидаса безысходность на выдохе, выдержка – на вдохе; лёгкие чешутся изнутри, заставляя истязать тонкую кожу, чтобы добраться до источника. Он замолчал, выжидающе оглядывая остальных. – Война, значит? – всё же спросил Зима. Вова кивнул. – Нахуй пошли все отсюда, – послышалось откуда-то сбоку; Кащей непрерывно смотрел в одну точку. – Из качалки все нахуй пошли, почему я вам всегда по два раза повторять должен?! Последним выходил Турбо. Кащей схватил его за рукав свитера и одним лишь взглядом заставил его сесть напротив. Когда дверь за остальными закрылась, Кащей встал. У Валеры болит душа, когда карие глаза оставляют на его щеке шрамы снисхождения и презрения, костяшки ссадинами кровоточат – сбиваются о ледяную стену, выстроенную Кащеем.  – Тебе, походу, тоже придется второй раз повторить, – сказал он. Первый удар не заставил себя долго ждать. Валера согнулся пополам, хватая ртом пропитанный табаком воздух, но все силы выбивает из него следующий удар, который пришёлся куда-то в область скулы. – Нахуй к ней, – третий удар, – больше, блять, – четвёртый, – не приближайся. У Кащея правила трещат по швам. У него выработанная усмешка от пустых глаз Валеры, чьи кристаллы вспыхивают наивным огнем, который так и сжать в ладонях до адской боли. У Кащея ощущение, что всё катится к хуям, схемы и правила горят синим пламенем, а Турбо смахивает волосы со лба и натужно улыбается вежливо-неловко, словно не чувствует своей вины. У него зуд где-то на уровне влюбленности, чёрный пигмент разъедает его суть, пронзаясь острыми иголками, обнажая настоящее/скрытое, что просится наружу и не дает продохнуть. Рядом с Есенией мысли небесно-звездные под цвет красок из палитры – нелогично, дико, безрассудно.  Последний удар приходит в солнечное сплетение. Огонь выжигает дыру в сердце плавит рёбра непростительно дерзко – Валера оставляет попытки штурмовать стену.

***

«Валера, Валера, Валера,» – проносится в голове Есении, словно рефрен или какая-нибудь мантра. Она помнит каждую крапинку, каждое изменение оттенков в завораживающих глазах Турбо. Она помнит, как его руки обнимали её. Помнит то ощущение: смесь сумасшедшего счастья и полного неверия в то, что это реально. Помнит каждое мгновение проведенное с ним, каждое событие, которое теперь можно считать знаменательным, праздничным.  Валера Туркин – это целый мир. Мир буйства красок и эмоций. Мир, который затягивает тебя и уже никогда не отпускает, в который он погрузился однажды и остался навсегда, не желая возвращаться обратно.  У Турбо улыбка светлая, мягкая, но очень редкая. Он улыбался, и Есения чувствовала, как становилось тепло и, казалось, стоит ему улыбнуться, и погода улучшалась, выглядывало солнце, и день становился лучше.  Турбо ей нужен.  Они встречаются поздним днём у коробки, когда все собирались на сборы. Валера, убедившись, что они стоят достаточно далеко от остальных, обходит Есению и встает перед ней. Он щурит глаза, медленно осматривая её таким тяжелым взглядом, что мурашки винтом бегут вверх по позвоночнику. – Я всё гадал, хватит тебе смелости прийти или нет, – тянет, лениво приоткрывая глаза и так привычно ухмыляясь, что под грудью колит. Его лицо выглядит непривычно бледным, под глазами вырисовывались отчетливые синяки. Есения не знает, как сказать ему, что скучала. Скучала так изнывающе, так разрушающе, что не хватает сил протолкнуть слова вверх по глотке. Турбо не знает, как сказать ей, что хочет всё прекратить. Что устал от этой извращенной игры, в которой нет правил, в которой не придуман способ выйграть окончательно. – Ненавижу тебя, – выдаёт вдруг он, съеживаясь в тугой ком, замирая, не веря самому себе, – ненавижу тебя, Кащеева. Всем сердцем ненавижу, слышишь? Он кивает вполне серьезно. Прячет руки в карманы и смотрит прямо в глаза, вскидывая подбородок. И молчит. Будто ждёт. Будто правда хочет слышать каждое слово. – Ты чё несёшь, Валера? – она пытается усмехнуться, но слова настолько сильно залегли под черепную коробку, что казалось, что Турбо не сошел с ума и правда говорит то, что думает. – Валер, что случилось? Откуда новые синяки? Она тянет свободную руку от его кожанки, которую она хотела ему вернуть, пытается дотронуться до его лица, но Турбо перехватывает её руку. И будто взрыв в голове. – Ненавидь меня, презирай меня, делай, что угодно, но держись подальше, ясно? Потому что мне дышать уже нечем, – Валера затихает на несколько секунд, будто высчитывая пульсацию у неё под кожей. – И даже не думай обо мне. Последнее предложение бьет по ребрам, ломая их напрочь. – Почему? – бессознательно шепчет Есения, вперив взгляд в дрожащий кадык Валеры. – То, что было вчера на кухне... – Никогда больше не делай так! – яростно вскрикивает он. Турбо обходит её, чуть задевая плечом, почти сбивая с ног, почти лишая равновесия и остатка сил, потому что это был край. Это был тот самый момент, который неминуемо должен был настать. Момент, которого Есения в тайне ждала. Которого боялась с той самой минуты, когда впервые коснулась Валеры. Последний раз окинув отдаляющуюся спину осторожным взглядом, Есения побежала в сторону дома. Добравшись за десять минут, она скинула с себя чёрное пальто, нацепила кожанку Турбо, что до этого держала в руках, и, прихватив из запасов бутылку виски, выскочила из квартиры. Она делает ещё один глоток янтарной жидкости и уже не морщится оттого, что горло обжигает. Она никак не может остановить поток воспоминаний, колющих под рёбрами. И ей страшно вновь не увидеть искрящиеся от счастья глаза Валеры. Она вновь желает его слышать, но не может. Есения забывает обо всем, желая, чтобы проснулся ранним утром, и Валера будет рядом с ней. Ей хочется кричать от того, как больно осознавать, что не может завалиться в квартиру поздно ночью, окончив все дела, обнять его и заснуть. Во вселенной Есении не было места для любви, была лишь злость и коварство. Но в её жизни появился Турбо – самый прекрасный группировщик на свете. После двух часов скитания по дворам, пустая бутылка летит в урну. Темнеет неотвратимо и быстро. Солнце скатывается за горизонт потухшим костром. Из-за поворота вылетают Зима и Король, чуть не сбив девушку с ног. – Ой, я тебя не видел, – Олег резко тормозит и поправляет кожанку на плечах Есении, как бы проверяя, не задел ли он её. – Кащей отправил всех кошмарить «Кинопленку», если кого-то одного выловим. Хочешь с нами, Аляска? Выцветший взгляд в ответ, улыбка странной кривоватой линией и неуверенностью. Вахит закатывает глаза: от этой девчонки проблем больше, чем от Айгуль. И если до Марата ему особо не было дела, то что касалось Валеры – касалось и самого Зимы. Он недовольно оглядывает Есению с ног до головы, глядит, как та пошатывается и скользит по его лицу пьяным взглядом. Вахит кивает куда-то в сторону, мол, пошли. Им невезло. Они обходили территории «Кинопленки» уже полчаса, но на глаза им так никто и не попался. Зима то и дело хватал Есению за шкирку, чтобы ту подкашивающиеся ноги не отправили в сугроб. Но последний раз Вахит не успел, и девушка с характерным звуком падает в снег со счастливым визгом – она испугалась. Секундные страх и адреналин словно дали ей забыть о Турбо, о его тёплых руках и запахе надетой на неё кожанки. – Чё, шлюху свою уронили? Пацаны ошарашенно оглянулись на стоящего в метре от них парня лет двадцати – они с Есенией были ровесниками. Кащеева удивилась наглости этого человека и тут же вскочила на ноги. – А тебя чё, мамка в детстве роняла? Незнакомец злобно шипит и заливается краской, подходя к ним. Зима подумал, что пора бы ему научиться реакции, как у гонщиков Формулы-1. Эта невысокая девчонка настолько быстрая, что успевает резко схватить ахуевшего парня за грудки и только сжимает кулак свободной руки сильнее, чтобы ударить, но её опережают ударом в нос. Король уже собирался вмешаться, но Зима схватил его за плечо и отрицательно покачал головой: – Оставь, будет ей уроком, – будничным тоном говорит он. – Да, ты прав, – еле заметно качая головой, соглашается Олег. Есения стремительно поднимает голову и валит пацана на снег, поставив ему сзади подножку. Сильно толкает в грудь, садится сверху и бьёт. Контроль – самое главное. Она давно удостоверилась в правильности этой истины. Главное, не позволять эмоциями брать вверх. Контроль – самое главное. И на мгновение контроль выскальзывает из её рук, исчезает, не справляясь с какой-то неправильностью. Удар. Ещё удар. Грубый, резкий, обжигающий. Есения прижимает незнакомца к снегу, поставив на его горло колено. Парень застывает в её руках, каменеет. Она заносит кулак. На мгновение перед глазами появляется лицо Валеры – выбивающиеся тёмные волосы из-под шапки, колюще-рюжущий взгляд и слова: «Ненавижу тебя, Кащеева. Всем сердцем ненавижу, слышишь?» Выстрел в сердце без лишних эмоций – лучшее решение. Наверное, его тело на дне реки смотрелось бы слишком правильно. Пацан теряет сознание, и Есения понимает, что не чувствует руку. Она встаёт и отходит к парням, попутно вытирая рукавом кожанки разбитую губу. Король, окидывая ее болезненным взглядом карих глаз, протягивает девушке синий платок. Есения прикладывает его к большой ссадине на щеке. – Он из «Кинопленки», кстати. Это так, к сведению, – Зима оглядывает двор и подталкивает Есению в плечо, чтобы та наконец сдвинулась с места. – Король, проводи её до дома, дальше я сам. Олег удивленно округлил глаза: – Я тебе провожатый что ли? – Я сама дойду, пацаны, – тихо отозвалась она, но её никто не слышал. – Да у тебя комплекс Наполеона, – хмыкнул Зима, – давай, потом найдёшь меня. Король недовольно закатил глаза и коротко указал Есении, в какую сторону им нужно идти, чтобы выбраться с чужой территории. Они шли молча. Окровавленный платок давно был возвращен его обладателю, а между заледеневшими пальцами привычно зажата сигарета. Есения старалась не реагировать на боль сбитых в мясо костяшек, пока её руки не замерзли настолько, что наступила полная анестезия. – Может ещё бутылочку украдем? – Хватит тебе уже, – буркнул Олег, всё время подгоняя её. Есении слишком странно и страшно, когда в её голову возвращаются мысли о Валере, – она так совсем не хочет. Но никого это, блять, не интересует. И противная дрожь ползает по телу, стоит вспомнить о нём. И пальцы начинают мелко трястись, когда не могут зацепиться за его запястья. – А где Кащей? – спрашивает Есения спустя долгие десять минут молчания. – В качалке, наверное, – Олег пожал плечами. – Отведи меня туда, пожалуйста. Дыхание с хрипом вылетало из груди, и каждый удар сердца приносил новую порцию моральной боли, от которой темнело в глазах. Есения старалась выплеснуть её из себя, но чувствовала, что она станет вечной. Король открыл перед Есенией дверь и, дождавшись, пока она окажется внутри качалки, ушёл на поиски Зимы. Мимо неё, выбежав из коморки, пронесся Вова и, вдруг остановившись, указывает на её ссадины: – А это откуда? – Лицо? Да, знаешь, с рождения. Адидас ухмыльнулся и, похлопав её по плечу, ушел. А она даже забыла спросить, сидит ли её брат в той засраной каморке, поэтому проверять пришлось самой. Она открыла дверь. Сердце пропустило удар, и Есения даже перестала дышать, ошарашенно вглядываясь в одну точку в комнате. Она сглотнула, стараясь протолкнуть этот дурацкий ком, застрявший в горле, но ничего не вышло. На неё смотрел Валера. Одиноко сидящий тут, в подвале, совсем один глотает водку, выкуривая одну сигарету за другой. Есения осторожно подошла чуть ближе и обхватила пальцами бутылку водки. Сделала два глотка – на большее не хватило, – и поставила бутылку на место. Сердце отбивает рваный ритм. Перед глазами всё плывет, смешиваясь в единую палитру. Страх, сидящий внутри, становится лишь ярче, но желание спастись – сильнее. Она всё же смотрит на Турбо, но вместо злостного выражения лица, которое она ожидала увидеть, Валера, задержав дыхание, удивленно пялился на её окровавленную руку. Костяшки сбиты в мясо. Валера вида крови никогда не боялся, но впервые в жизни ему становится тошно и гадко. Приторно-горький запах крови закрадывается в лёгкие тонкой струйкой, и он начинает задыхаться. Ядовитая смесь вины и боли растекается по венам, затапливает грудную клетку, кипятком ошпаривает сердце, и он едва не теряет сознание. – Блять, это что такое? – Турбо тянет сдавленно, по слогам и боится пошевелиться. Поднимает на неё стеклянный взгляд. – Днём этого не было. – Сорвалась на одного из «Кинопленки», – Есения не находит ничего более разумного, чем правда, потому что башка совсем не варит. Как можно объяснить человеку, что ты всю жизнь буквально ходила по краю, медленно умирала, а тут она нашла «своего» человека, но и тот ей не доверяет? От жалости открещивался? Очень по-взрослому. – Это... из-за меня? – Валера знает ответ заранее, знает и вытягивает каждое слово изнутри. Потому что молчание окунает в грязь, толкает в пропасть без дна с душно-горьким названием «жестокость». – Я знаю, что тебе похуй, – Есения расправляет рукава кожанки. Валера встаёт и берет её за руку, девушка даже не сопротивляется. Как же тяжело избегать прикосновений, которых катастрофически не хватает, в которых нуждаешься, как в глотке свежего воздуха. – И как это понимать? Стойкий запах крови перебивает табачный дым, и Валера готов руки Есении оторвать, чтобы та не курила. Но не имеет права. Не может распоряжаться жизнью той, у кого руки сбиты из-за незаживших ран на сердце. Секунда – как вспышка в кромешной тьме. Одно касание – дрожащий солнечный луч на краю кромешной тьмы. Один взгляд – миллион солнц, прорастающих в сердце упругими цветами. Турбо первый поддается вперед и целует. Нежно, со всей болью и любовью, что накопилась у него за это время. Этот поцелуй... Господи, их первый поцелуй – крушение мира и его возрождение за мгновения. С ней каждая секунда на счету. Каждая секунда, когда на Валеру смотрят её глаза. На счету, да. Только с ней он забывает про счёт. Посылает к хуям, слегка пугаясь собственного безрассудства. Поцелуй был медленным и мягким. Валера крепко прижимал Есению к себе, словно боялся, что она вот-вот исчезнет. – Турбо, я... – Вова распахнул дверь и встал, как вкопанный, глядя, как Валера и Есения резко отодвигаются друг от друга и заливаются краской. – Вы идиоты что ли совсем? Ответа не последовало. – Яся, на выход, – Адидас мотнул головой. Есения, покосившись на Валеру, вышла из комнаты. – Меня уже заебало, что все вокруг учат меня жить, – буркнул Валера и плюхнулся на диван. – Да срать я хотел, с кем ты делишь койку, – заявил Адидас и, прикрыв за Есенией дверь, сложил руки на груди. – А вот Кащею не похуй, кто сосется с его сестрой. – Как будто если бы вместо меня был другой, то он бы отреагировал нормально, – обиженно сказал Валера. Вова рассмеялся и сел на стул, насмешливо оглядывая друга. – Если он не группировщик, может, и нормально, – пожал плечами он. – Дело-то не в тебе, понимаешь? Вчера девчонку Кащея убили, а завтра могут и Ясю убить. Валера задумался над его словами. С какой-то стороны Адидас был прав. Но куда тогда деть то безумное чувство, зародившееся в груди? У Валеры воспоминания со знакомой черной макушкой вьются в воспаленном сознании и прорываются в правильно выстроенную реальность. – Братан, я Кащею ничего, конечно, не скажу, – успокоил его Вова. – Но ты выбирай: либо её грохнут рядом с тобой, либо она будет жить без тебя. Валера чувствует ужасающую дезориентацию, но сильнее всего ощущался ступор, оцепенение, которое мешало что-либо предпринять. Бросив беглый взгляд на Вову, он кивнул. – У меня есть идея, как остановить «Кинопленку». – Мы не будем никого убивать, – резко прервал его Вова. Турбо раздосадованно выдохнул: – Ладно, у меня нет идей. Они переглядываются и каждый думает о своём: Вова о том, что остановить Турбо – превыше всего; Турбо о том, что превыше всего — Есения. От лампочки под потолком по-знакомому льется лунный свет, но топит вовсе не он – удушливые воспоминания. Свет льется и льется, не ведая, что скоро иссушится, изрушится в настоящем, оставаясь прошлым прохладным образом, холодящим чистым звуком. Тишина и похлебывание водки затягивается на долгие пятнадцать минут, и Вова думает, что надо что-то сказать. – Я пошёл, короче, – поведал он и встал, протягивая Валере руку. Когда Адидас ушел, Турбо остался наедине со своими чувствами и мыслями. Он делает несколько глотков водки, которая поднимает ему настроение на полпроцента, и... чего-то, наверное, ждет. Минуту, две, пять. Не происходит ничего. Не происходит и в ближайшие десять. А потом ещё столько же. Он знает, что именно двадцать, потому что безостановочно смотрит на висящие на стене часы и видит, как двигается стрелка, а вокруг не меняется ничего, пока дверь резко не распахивается, а на пороге стоит Есения – видимо, спряталась и ждала, пока уйдет Адидас. – Не подходи ко мне, – первое, что слышит она, и её снова захватывает то чувство, которое каждый раз колит сердце и сжимает ей горло. Она бы с удовольствием хотела забыться, расслабиться, отпустить саму себя, чтобы не приходилось каждый раз отдергивать любое движение и порыв души. – Оглохла? Вышла, говорю. – Валер, что на этот раз случилось? – Есения нарочито выделяет интонацией «этот», напоминая о их перепалке у коробки. – Не интересно мне с тобой по системе катиться, – выплёвывает Турбо и даже не смотрит на неё. Он затягивается никотином, впуская его как можно дальше в легкие. Борец с системой? Ха. Это и правда весело, но ровно до тех пор, пока система в полную силу не начинает бороться с тобой. – Некоторые люди способны исправляться и пересиливать себя, а кто-то – безэмоциональный идиот без всякого подобия на силу воли, – ядовито сообщила ему Есения. – Сила воли? – болезненно усмехнулся Валера и поднял на нее взгляд. – Кащеева, перестань лицемерить, очнись, наконец, если ты правда в это веришь. Исправить твое положение не-ре-аль-но, какой бы силой воли ты не обладала, однажды ты просто сорвешься – от отчаяния, от чего-то ещё. Ты не железная девчонка, а просто создала себе образ стервы, и это нелегко, ты молодец, но это же ложь. – Перестань отчитывать меня, Туркин, – поморщилась Есения. – Признаюсь, твоя речь тронула бы мою душу, если бы она существовала, эта самая душа. Она стояла на удивление ровно, не шаталась. Валера даже не заметил, как затаил дыхание, ожидая продолжения. Даже сигаретный дым, попадающий в нос, оказался отодвинуты на второй план. – Думаешь, ты и впрямь можешь кому-то понравится? – хмыкает он, вставая на ноги. Передергивает плечами в попытках заменить дрожь тела на расслабление. Есения с не скрытым интересом посмотрела на него. – На тебя даже чушпан не взглянет. – Да что ты? – усмехнулась она, вскинув брови, подойдя ближе. Подумать только, а разговор так хорошо начинался. Она чувствует, как горло сжимает от боли, это так смешно и обречено. – Ты омерзительная мразь, Туркин, – прошипела она. И вдруг, едва она успела заметить мелькнувший в его глазах странный огонёк, он подался вперед, почти вплотную к её лицу: – Ну так что? Как ты это сделаешь, а? Как? Может, просунешь свою руку мне в штаны и посмотришь, встанет ли у меня от этого? Или сразу попробуешь губами..? Неприятный глухой звук и такая же звенящая тишина, как и несколько минут назад. Только на этот раз Есения не слышит ничего, кроме этого звона в ушах. Она просто со злостью кидает на Валеру презрительный взгляд и разворачивается, оставляя его позади с разбитой губой. Она больше не может его слушать и уходит. Каждое слово втыкается толстой иглой под кожу, превращая в кровавое решето узлы вен и артерий. Каждое слово бьёт ударами молнии по задворкам сознания, иссушая вьющийся в голове клубок мыслей. Воздух холодный. Он отрезвляет, но злит ещё больше, и Есения от души пинает камень, который с легким стуком ударяется о стену дома.

***

– Уйди. Кащей почти успевает. Почти успевает развернуться, почти успевает сбежать прочь до того, как заметил в темноте дрожащие плечи Есении. И больше не может. Стоит в дверном проеме ванной, смотрит на сестру, такую уставшую, сжатую в один комок, готовую вот-вот рассыпаться, но, конечно, не у него на глазах. – Плачешь. – Уйди же, – Есения всхлипывает, захлёбывается воздухом, кусает отчаянно губы и в какой-то момент будто исчерпывает окончательно силы, замирает, прижимая ладони к глазам. – Оставь меня, блять. – Почему ты плачешь? Подходит на один шаг ближе. – Да уйди же ты... Кащей чувствует, неизвестно откуда, но он чувствует, как Есению колотит от его приближения. Чувствует, что эти несчастные четыре шага, что между ними, отделяют девушку от истерики, от омерзительной паники, которую Кащей точно не выдержит. Но шагает ещё на шаг ближе. – Почему? Громкий всхлип, от которого дрожат и колотятся стены. Кащей слепнет почти, жмурится крепко, сжимая пальцы в карманах в кулак, держа себя в рамках того самого Кащея, которому, в общем, обычно до сраности плевать на чужой плач. Страшный, надрывный. Есения по-девчачьи так плачет, совершенно на себя не похожая, совершенно разбитая на мелкие щепки, что царапают ему ребра и плечи через три дурацких шага. – Из-за Турбо? Только, чёрт возьми, не смей. Не смей говорить ему «да», не говори ему правду, чтобы вывести из себя в очередной раз, потому что эта квартира точно съедет с оси, разорвётся, рассыпется, ляжет им под самые ноги уродливой кучкой разбитых камней, среди которых он будет... Нет, блять. Просто не смей. – Не твое дело. Свали. – Из-за Турбо? –повторяет. И приближается ещё на шаг. Ближе некуда. Хватит. Есения всхлипывает снова, прижимая ладони ко рту. И Кащей шагает, не думая. – Что ты... Не знает. Прижимает резко к себе, утыкаясь носом в её макушку, и жадно вдыхает, глотает эту дрожь, эту вибрацию в плечах и лопатках, и окончательно сходит с ума. Слетает с обрыва, вылезает из собственной тени, из рамок, с безопасных дорог, с освещенного – в темный проулок, который ведёт его к ней. Все ведет к ней, блять, постоянно. Прекрати надрываться. Прекрати так ломаться у него на глазах, прекрати разрываться, разрывать себя в щепки, прекрати сокрушаться так... – Нет. Кащей вздрагивает, касается невесомо губами волос и молится, чтобы она не заметила. – Что? – Не из-за... Турбо. Кащей кивает зачем-то и сжимает бездумно пальцы на её плечах. – Расскажешь? Есения тихнет. Стоит, не дыша через раз ему в центр грудины, и сжимает в пальцах край его кожаного плаща. Поразительно тихая, почти неживая. – Нет...

Дорога не до небес, но я лёг под удар, Бывало немалый вес я со дна поднимал.