06. Жертва ревности слепой.

Валеру не было видно несколько дней подряд, а Есения часы напролёт вертит в голове один единственный вопрос — почему она его ждёт? Сидит в коморке качалки каждую ночь, жадно вдыхая пыльный воздух, в тайне надеясь когда-нибудь умереть от плесени, которая, наверняка, давно пустила корни в лёгких. Она неприрывно курит и прокручивает каждый момент, каждую стычку, каждый взгляд Турбо с таким маниакальным усердием, что под утро ломят виски. Пересчитывает раз за разом камни на потолке, давно зазубрив, что семьдесят восемь, давно впечатав каждый угол в память, и слушает эту звеняющую тишину. Иногда ей мерещится чьё-то дыхание за дверью. Из раздумий о последних бессонных ночах Есению вырывает крик: – Халилуева, нахуй пошла. – Сама иди, Гаврилина! – Блять, вы можете успокоиться? – Яся, не лезь! – ТИХО! От неожиданности они замерли, покосившись на препода. Остальные находящиеся в кабинете резко умолкли, тоже глядя на мужчину. – Гаврилина и Кащеева, – грозно обратился он, сложив руки на груди. На темноволосом массивном мужчине был неизменно надет твидовый костюм, а глаза сквозь дорогие очки прожигали насквозь. – Он твою фамилию первой назвал, слышала? – насмешливо прошептала Есения, наклонившись, чтобы сидящая рядом Дилара её услышала. На высказывание подруги та лишь громко фыркнула. – Тихо, оболтусы, кому сказал! – ударив кулаком по столу, рыкнул преподаватель биохимии. – Всё, угомонились? Я могу начать? – Данила Владимирович! – Чего? Лавров сегодня был в приподнятом настроении, но выглядел каким-то мрачным, что не ушло от глаз его студентов, а уж особенно от Дилары Гаврилиной, которая разглядывала его и томно вздыхала. – А можно к вам после пары подойти? – Можно, Дилара. Можно... – вздохнул Лавров, раскрывая журнал, лежащий на столе, рядом с которым он стоял. – Итак. Вы у меня умные, я надеюсь, – добавил он чуть тише, – третий курс, все-таки. Родители, думаю, вам мозги уже... Кхм, вставили, куда надо, так что лекции о хорошей успеваемости и курсовых пока читать не буду. Спишите домашнее на завтра, – он не глядя указал на доску за его спиной, – и шуруйте. Чтоб глаза мои вас сегодня не видели... Вдруг раздается хлопок, из-за чего неожидавший Лавров подпрыгнул на месте и бегающими глазами оглядел аудиторию. – Это ещё что такое?! Есения, вылезая из-под стола: – Шампанское. По помещению прошлись хохотки, а Лавров лишь закатил глаза и уселся за свой стол. – На, оторвала я ценник, – прошептала Есения, незаметно передавая Диларе бутылку коньяка и всплеснула больной рукой. – Если Лавров не оценит, я за тебя впрягаться больше не буду. – Да оценит он, – буркнула девушка. – И, тем более, мне тут друг нашептал... – она склонилась к уху Есении и тихо сказала: – что он один из старших «Разъезда». Шифруется просто. Есения знала Лаврова, как одного из самых хороших преподавателей их колледжа, которому было абсолютно всё равно – чушпан ты или пацан, – он со всеми был доброжелателен, несмотря на острый язык. Так же она знала, что старшие «Разъезда» – относительно хорошие люди, если можно так выразиться в нынешних реалиях, и близко общаются с Кащеем, но в лицо она видела их всего раз. – Я узнаю у брата, – пообещала она, надеясь, что это не выльется в очередную проблему.

***

Они не успевают прикоснуться к своему обеду, потому что Дилара, накручивая на палец кончики густых каштановых волос, убранных в хвост, залипает на кого-то у кафетерия и пихает Есению локтем в бок, на что та расплескивает какао на конспект. – Зацени, Ясь! – шипит Дилара, пока Есения, чертыхаясь сквозь зубы, пытается оживить мертвый конспект путем салфеток и собственного умоляющего взгляда. – Ох, ё-ё... – Чего? – Все включено, говорю! Глянь. – Не буду. Ты вечно залипаешь на кого попало. – Этот тебе понравится. Конспекту конец. Есения с грустью смотрит на него и вздыхает. Она прячет мокрую тетрадку в сумку и поднимает голову, чтобы посмотреть на незнакомца, так сильно впечатлившего подругу. – Твою ж мать. – А я о чем? Как Дилара и говорила: всё включено. А ещё взъерошенные пепельные волосы, смешно, и в то же время мило, торчащие в разные стороны. Он смеется над шуткой паренька рядом, откидывает голову назад, оголяя тонкую шею. А потом он поворачивается, ловит взгляд Есении своим и едва заметно подмигивает, моментально вгоняя её в ступор. Есения давится воздухом и отворачивается так быстро, словно, задержи она на нём взгляд хоть на секунду – сгорит. Дилара, которая знать не знала о Турбо, смотрит на неё и довольно хмыкает. – Давай, Джульетта. – Ну уж нет, – хмыкнула Есения. – Мне неинтересно, – на удивление, это было правдой: она никогда в жизни не глазела на парней, насколько бы они не были симпатичными, пока в её жизни не появился Валера. Он стал первым и последним. Жаль, что конспект испорчен, и ей некуда уткнуться взглядом. Дилара хихикает и тянет её за рукав белой рубашки Кащея. – Познакомься с ним, а. – Не хочу я, отстань. – Ясь. – М? – Пацан, он до сих пор... ну... смотрит сюда. – Да. И правда. Есения обреченно смотрит по сторонам, как будто пытаясь понять, за какие грехи ей досталась такая приятельница. Вне колледжа они не виделись – у них почти не было общих интересов. – Во-первых, перестань ёрзать, – наконец, говорит Дилара, сверкая зелёными глазами. Есения застывает и вообще не шевелится. – Во-вторых, он идет сюда, так что сделать что-либо ты всё равно уже не успеешь. Улыбнись. – Что? – Привет, – говорит незнакомец. – Приве-ет! – отвечает Дилара. Есения отворачивается к окну и решает сделать вид, что она занавеска. – Как дела, девчонки? – Отлично! – кажется, Дилара очень воодушевлена беседой. Есения ей благодарна... до тех пор, пока та не выдает: – Моя подруга хочет сходить с тобой на дискач. Есения от души пинает её ногой под столом. Незнакомец смеется и опирается рукой о стол. – А говорить твоя подруга умеет? – Ах да, по поводу этого, – Дилара выпрашивает. Вот выпрашивает и всё тут. – У неё есть некоторые проблемы с речевыми навыками. Думаю, это как-то связано с тем, что у неё никогда не было парня. – Гаврилина! – А нет, смотри-ка, заговорила. – Вообще-то, не комильфо это, чтобы девчонка первая приглашала, – хрипло смеётся он, и Есения понимает – пацан-то, походу, группировщик, либо же просто живет их кодексом. – Можно сегодня сгонять. – Да! – воскликнула Дилара. Есения уронила голову на руки, стараясь не сорваться на них обоих. – Меня Дамир, кстати, зовут. – Есения, – глухо промычала она и, прождав пару минут, поняла, что парень наконец-то ушёл. – Глупая ты, Ясь, – заявила Дилара и вернулась к своему обеду.

***

Есения мстит ей тем же вечером. Выныривая из тёмного угла ДК, она опёрлась спиной о колонну, рядом с которой стояла Дилара – нафуфыренная, в синем платье чуть ниже колен, которое подчеркивало её талию. Дискотека началась ещё десять минут назад, а зал занят лишь наполовину – ни универсамовских, ни разъездовских не было видно, но Есения не спешила волноваться и с невинным видом выдала: – Ты же не против, что я пригласила Лаврова проследить за спокойным проведением дискача? Во-первых, Дилара впервые слышит, что Лаврова вообще можно каким-то образом притащить в ДК. А во-вторых... – Ты совсем на голову отбитая? – Уже поздно метаться. – Я всё ещё против, Кащеева. – Прости, Дилар. – Отлично, тогда я просто уйду. – Но он спросил, будешь ли ты. И я сказала, что будешь. Дилара замерла, но не от слов подруги, а когда Лавров появился в зале ДК в новой, наверняка дорогой, синей рубашке. Взглянув на своё платье, она перевела глаза на Есению и улыбнулась: – Ладно, возможно, из этого что-то выйдет, – и ретировалась, оставляя за собой запах вкуснопахнущих сладких духов. Когда макушка Валеры возникает из-за угла, Есения замирает. Он останавливается между колонн по ту сторону зала, чуть тушуется и рыщет взглядом, кажется, где-то в районе её коленей, а она жмурится на несколько секунд, радуясь, что он не видит этой заминки, этой потерянности в её глазах, потому что прямо сейчас она готова рухнуть перед ним и смотреть. Смотреть-смотреть-смотреть. Слушать, как тихо шелестят брюки от его неспешного шага, как скользит невесомая ткань рукавов свитера о кожу на его предплечьях при каждом вдохе. Видеть и навсегда запоминать, как он нервно кусает нижнюю губу, тут же зализывая раны языком и, наверняка, не подозревая, в какой глубокий Ад отправляет её каждым из своих движений. Есения нервничает так сильно, что её мутит, и почти всё мероприятие она простояла у колонок в двух шагах от круга «Универсама». – Ну, как ты? Развлекаешься? – Айгуль протягивает ей бутылку лимонада. Есения принимает его хотя бы потому, что желание попить перевешивает ненависть к Турбо. – Ага, спасибо, подруга, мне жесть, как весело. Валера клеит какую-то девчонку, не обращая на Есению ровно никакого внимания. Один раз он все же смотрит в её сторону, смотрит долго, пристально, и от этого взгляда Есения чувствует себя так, словно её макнули головой в унитаз. Она опрокидывает лимонад в рот и матерится про себя. – Просто подойди к нему сама. – Давно ли ты стала таким экспертом? – Он спрашивал про тебя у Марата перед дискачём, Ясь. Не просто так ведь. А, ой... – Айгуль оборачиваеься в сторону колонок, слыша песню Би-2 «Её глаза». Из круга «Универсама» внезапно вылез Марат и схватил её за руку, утаскивая за собой. Все разбились по парам, даже Дилара танцевала с Лавровым, держась чуть поодаль от остальных. Когда взгляд Есении падает на Валеру, она чувствует, как рушится пол под ногами, – он нежно приобнимал девушку в красном свитере, держал её за руку, склонившись к уху и, наверняка, наслаждался этим моментом. Есения слышит, как мгновенно стихает музыка, как замолкают люди, как она пропускает несколько вдохов, забываясь в каждом из мягких поворотов его волос. Дамир выростает перед ней, как чёрт из табакерки и, довольно улыбаясь, протягивает ей раскрытую ладонь. Есения последний раз смотрит на Валеру, завороженного своей спутницей, и накрывает руку Дамира своей. Он уводит её в толпу, где внезапно перемешались «Универсам» и «Разъезд». На них никто не смотрел. Дамир осторожно взял ладонь Есении в свою, приподнял, вторую руку положил на талию поверх черной рубашки. Свободная рука Есении легла сероглазому на плечо. У него быстро краснеют скулы и шея, пятна красят бледную кожу над туго затянутым воротом и ползут вверх к подбородку, рисуя некрасивый узор, отвратительный, резкий, контрастируя с белой полоской нижней губы. – Всё нормально? Есения позволяет себе дернуть носом на хриплый шепот парня. Неуверенный и такой испуганный, что ей даже на долю мгновения почти нравится эта затея. – Да, – она терпеливо вздыхает. Вот только тирады сейчас не хватало. Валера поднимает взгляд с пола и облизывает губы. У него чуть влажная кожа на шее и ключицах, которые так отчетливо видно в треугольнике ворота свитера. Его взгляд цепляет черноволосую макушку, кружащую в медленном танце с... парнем из «Разъезда». Пацан ей что-то тихо рассказывает, на что та то и дело усмехается, внимательно слушая собеседника.

Где то ангелы кричат: прости, прощай. Плавится душа, как свеча. Разлилась по сердцу печаль, Я навеки твой – ты ничья.

Турбо злится. Наворачивает круг за кругом, путается в ногах, но в конце так усердно кружится, что ему становится жарко. Наверное, он сжигает весь воздух в душном зале. Уже несколько дней к ряду у него в голове только одна фраза: «Ты омерзительная мразь, Туркин». У Есении тогда был совсем другой голос, полный совсем других ощущений. Скрипит, чуть надавливает на гласные, толкая сквозь сжатые на любимый манер губы, которые он помнит совсем другими: расслаблены, распахнуты навстречу. Блять, они так невероятно быстро опухли от их первого и последнего поцелуя, с которым Валера нес всю свою боль и ненависть, выливая прямиком в чуть хрипящее горло девушки. Они пересекаются глазами. Валера примерзает к месту, не в силах оторвать болезненный взгляд от такого незнакомо-знакомого лица, что снова пропиталось слоями льда и холода. Он смотрит на Есению на двадцать семь секунд дольше, чем она смогла бы стерпеть. Над ухом она еле расслышала голос Дамира: – Пойдем покурим? Есения кивает и, схватив парня за запястье, скрывается с ним в толпе.

Любой валет в её большой колоде Падет, как жертва ревности слепой. Она одна и от меня уходит Давно проторенной тропой.

– Что ты... Валера сам не понял. Просто срывается с места, выбираясь из душной толпы. Расталкивает всех на своём пути, несется по пустому коридору и влетает в туалет, громко хлопнув дверью. Морозный ветер, вырывавшийся из открытой форточки, путал волосы Валеры; каждый волосок показывал свои пируэты в полете, создавая удивительную историю, если включить воображение. Обычно в зиме мало кто видел что-либо хорошее, – чаще всего она представляла собой для большинства людей что-то грустное и депрессивное. Валера был в этом списке. Он нервно курил, сидя на подоконнике, и в окно наблюдал за тем, как маленькая фигура, на которой, как на вешалке, висела его кожанка, оживленнно беседовала с разъездовским, при жестикуляции размахивая сигаретой, зажатой между тонкими пальцами. Кулак ударяется о стену с такой силой, что по кафелю расползаются змейки; разбитые крошки смешиваются с вязкой кровью. Валера грубый, но так-то хороший парень. Кто хоть раз встречал его, тот всегда запоминал его взгляд – сияющий, цепкий и совершенно безумный, когда речь касается того, чем он вожделеет. А еще у него есть безудержная, не пойми откуда взявшаяся влюбленность в Есению – девчонке, которая не должна была затесаться в его сердце. Но все-таки затесалась. Дверь в туалет со скрипом отворилась, и на пороге показалась Катя – голубоглазая девчонка в красном свитере, от которой он убежал во время танца. В нос сразу врезается едкий запах крови. Она поморщилась и осмотрелась. Валера молчал, разглядывая темноту, окутавшую город. – Подойди. Когда она оказалась совсем близко, он повернулся к ней лицом и оказался практически вплотную. Он тяжело дышал. Катя почувствовала на своих губах холод. Жуткий, могильный холод – тепло ушло от него вместе с Есенией, выбежавшей из качалки в тот вечер. Валера положил руку девушке на затылок, запутываясь ледяными пальцами в тёмных волосах, и резко накрыл её губы своими. Катя ощущала во рту привкус крови. Обветренные губы Валеры царапали её собственные, и она простонала в поцелуй, зажмурившись. Валера отстранился первым. Катя смущенно улыбнулась, опустив голову. – Всё, вали. Девушка подняла недоуменный взгляд на Валеру; он снова отвернулся к окну, поджигая новую сигарету и всем своим видом показывая, что в её услугах он больше не нуждается. Есения возникла однажды, сама по себе, никуда не собираясь уходить. Влюбленность Турбо – это зеркальная тьма, чёрный бархат, стальные прутья. Он до одури, до дрожи боится, что однажды её глаза закроются. Он впервые нарушил свое главное правило: не подходить к кому-либо слишком близко. Ему казалось – чтобы не стошнило. На деле же, чтобы не привязаться.