08. Опусти на дно себя водником.

Опусти на дно себя водником С этим первобытным трепетом, И оттуда престарым неводом Мы вытянем престранную невидаль.

Валера всегда жил наперекор, всегда нарушал правила и разбивал чужую мораль, не потрудившись извиниться. Стоило бросить взгляд на него, и думалось, что недостоин его – такие парни не опускают голову вниз, не выискивают потерявшихся, сливающихся с окружающей средой мелких сошек; такие парни держат голову ровно, едва приподнимая подбородок. Валере бы найти какую-нибудь лощеную красавицу вроде Кати, не заикающейся после каждого третьего слова, не опускающей голову в пол, не ярко смущающейся. Ему бы держать за руку нечто совершенное, нечто хотя бы близкое по идеальности к нему. Но то были штампы, то были лишь придуманные людьми стереотипы. Турбо шёл против них. Гордо задрав голову, очаровательно улыбаясь – идеальный, несказанно красивый, яркий. Он шёл против правил, против вырисованных его друзьями границ, против закона, против глупого навязанного мнения, против того, что гордо именовали «долгом», обманывая всех. Есения стала его жертвой, получив возможность быть средством в достижении его цели – он искренне отдавал всего себя, ломая прутья позолоченной клетки. Он целовал Есению в губы, при этом улыбаясь так широко, лучезарно и лишь ей одной, заставляя её привычно опускать взгляд. Он сладко называл её по фамилии, растягивая гласные, изгибая губы в кривой ухмылке. Он прижимался к ней слишком сильно, обнимал крепко. Глупо отрицать своё влечение, отторгать сущность, рисуя новую жизнь поверх живой старой; Валера свою никогда не отрицал, был собой, вызывая недовольство и недоумение остальных. Он сам не знает, зачем начал эту игру, но старался скидывать всё на азарт и пару раз пробитую голову. Есения казалась ему чем-то единственно-солнечным в его жизни, он не мог так просто её отпустить, но и «ходить» с ней было слишком опасно для них обоих. Валера изредка кидал на неё взгляд из полуопущенных век, развалившись в кресле и впиваясь яблоко, украденное на рынке. Есения со скучающим видом читала какую-то книжку, найденную на складе качалки. – Эй, Туркин, – вдруг зовёт она, заметив несколько его взглядов, брошенных на неё. – Тебе не кажется, что ты слишком активно работаешь ртом? Он замирает, нахмурившись, и перестает жевать яблоко. Зима, который стоит рядом с ним, утыкается в стену и делает вид, что его не существует. Наверное, своими ежедневными перепалками они всех уже конкретно заебали, но Есении насрать. Для неё задеть Валеру – важный, крайне значимый момент. Если к концу дня она не увидит гордо выставленный средний палец, направленный в её сторону, то день совершенно точно прошел зря. — Ты перепутала, с кем говоришь? Есения не задумывается о том, что это нездоровый признак. Она просто этим удовлетворяет свои потребности, как вампир. Только вместо крови – обозленный взгляд, ядом растекающийся по телу. — Почему бы тебе не так же активно работать ртом, когда ты отсасываешь своим старшим? – Пошла ты нахуй, – не выдержал Зима, засвечивая ей средний палец, и нервно отводит свой взгляд на Турбо. Тот надкусывает яблоко, а затем злобно косится на неё: – Если хочешь, сходи нахуй дважды. Слова тоже как наркотик. Она усмехается и мысленно отвешивает себе подзатыльник, заставляя опустить голову в книгу. Дело завершено, галочка поставлена напротив обязательного пункта, можно дальше заниматься привычными вещами. Например, покурить с Диларой в пустом кабинете химии и одаривать всех недовольным взглядом. Ещё можно думать о Валере, потому что это так же привычно, но здесь появляется ощутимая загвоздка: она не хочет о нём думать. Всячески отгоняет от себя любые мысли, в которых отражается его дебильная кличка, старается зарубить на корню тёплое чувство в груди, скидывающее её куда-то в пропасть. Есения убедила себя, что раздражение в глазах Валеры – достаточный результат. Что больше ничего не надо. Оказывается, внутри неё живет и наполняется смыслом одна большая и опасная тайна: она влюблена в Валеру. И от этого с каждым днем всё сложнее спрятаться, а сбежать и вовсе невозможно. Куда бежать от самой себя? В комнату бесцеремонно ввалился Марат и уселся рядом с Есенией на диван. На старый ковер на полу падали косые лучи света от лампочки под потолком, в которых, если приглядеться, можно заметить мерцающие, словно звёзды в ночном небе, пылинки. Марат, чуть склонив голову в бок, разглядывал обложку книги, что держала в руках Есения и быстрым взглядом бегала по строчкам. На чёрном фоне обложки были расположены скреплённые кольца. – Олимпиада? – всё же спрашивает младший, подняв глаза на Есению. Та, скептически глянув на него, стукнула его книжкой по голове. – Ауч! – вскрикнул он. – Что это? – Новый вид спорта. Валера тихо усмехается, пряча ладонью взмывшие вверх уголки губ . – А-а-а... – простонал Марат, взявшись одной рукой  за голову. – Кажется, у меня перелом мозга. – Мозга? – переспросил Зима. – Не смеши. Подай лучше пиво из тумбочки. Недовольно сжав губы, Марат подскочил, подошёл к тумбочке и сел на корточки, открывая дверцы. – Пацаны, это что? – он нахмурился, взяв в руки зиплок небольших размеров. В нём покоился темно-зеленый камень со специфическим запахом. Младший передал его Валере. – Ты где это взял? – Да вот в тумбочке лежало. Покрутив зиплок в руках, Турбо произнёс: – Я всё-таки предлагаю это скурить. Он сидел, уперев руки в бока, и пристально смотрел на камень, что лежал перед ним на низком столике. Они с Зимой переглянулись, и второй еле заметно пожал плечами. – Возражений не слышу, – констатировал Валера и придвинулся ближе. – Я разделю, Маратка, найди банку пустую. Кащеева – сиги. Есения с хмурым видом выудила из пачки одну сигарету и протянула её Зиме. Дальше ей оставалось лишь смотреть на то, как Валера на пару секунд направляет пламя зажигалки на камень, и от него тут же вздымается струя дыма. Парень глубоко вдыхает: – А как пахнет. Марат наконец принес банку, и Валера прожег в ней небольшую дырку ближе к дну – так, чтобы сигарета пролезла. Зима закурил и, сдув пепел с сигареты, передал её другу. Они действовали молча, но слаженно, словно снова находятся на очередной драке. Только один Марат не понимал, что происходит, с интересом наблюдая за Турбо, который насаживал тонкую ляпку гашиша на тлеющий кончик сигареты, а после засовывает её в банку. – Запах на любителя, – заметил Марат и нахмурился, когда Валера втянул в лёгкие всё, что надымило в банку. – По шкале от одного до дохрена много, насколько долго я буду блевать? – Не переживай, – заверил его Валера и протянул заполненную дымом банку Есении, глядя на Марата. – Словишь бледного – откачаем. Марат хмуро вжался в свою большую синюю куртку и, покосился на Есению. За один резкий вдох всё содержимое банки оказалось в легких девушки, и горло обожгло, покрывая рецепторы горечью. Скривившись и прождав пару секунд, она выдохнула. – Ну как? – кивнул Вахит. – Зачёт, – вместо неё ответил Валера, который уже успел растечься в кресле с довольным лицом. – Зима, когда мы последний раз дули? – В последний раз я курил твёрдый, когда носил короткие штаны, – ответил тот, выдыхая плотный клуб дыма. – Маратик? – Правда? Летом, что ль? – усмехнулся Турбо, глядя, как младший заходится в приступе кашля и закрывает ладонью верхнее отверстие банки. Лицо Валеры перед Есенией резко поплыло. Из головы совсем вылетел тот факт, что полчаса назад она закинулась сильными успокоительными, и теперь эффект у неё будет похлеще, чем у парней. У неё уже поплыли стены, окрашиваясь из серого в светло-голубой. Помахала рукой перед лицом, отмечая, что фризы стали плавнее и мягче. Внутри неё будто открылся водоворот, утягивающий в себя все её мысли, и она не помнит, о чём думала десять секунд назад. – Музла не хватает, – Валера, шатаясь, подошёл к шкафу и раскрыл его, видимо, надеясь там найти что-то нужно ему. Что – Есении уже не важно. Комната закрутилась на сто восемьдесят градусов и обратно. – Нам везёт, Кащей ещё не утащил проигрыватель. Он поставил на стол перед ними проигрыватель для пластинок. Зима склонил голову, вспоминая, есть ли вообще в этом подвале пластинки. Валера, словно прочитав его мысли, вытащил из-за кресла коробку. – Наутилусы? – спросил он, подняв голову на Вахита, тот согласно кивнул, и через пару минут в комнате заиграла музыка. – Братан, не считаешь ли ты лицемерием, что Кащей – нарик, а ты куришь гарик и остаешься ровным типом? – невзначай спросил Зима. – Я делаю всё по красоте, – хмыкнул Валера, качая головой в такт музыке, – а не употребляю двадцать четыре на семь. И вам всем не советую. Внутри появилось ощущение, будто Есению сейчас вырвет, поэтому она подорвалась с дивана и побежала в сторону так называемой ванной – на неё помещение мало походило, скорее, склад с барахлом и раковиной. Затем сдался и Марат – он схватил первую попавшуюся трехлитровую банку из-под закруток, затем послышались ужасающие звуки. – О-ох, – сморщился Турбо, – бедный Маратик. – Скорее бледный, – усмехнулся Зима. – Да он сейчас все выблюет и прочистится, – махнул рукой Валера, – придется ещё раз курить. – Когда я первый раз курил, не отпустило, – угрюмо заметил Вахит, глядя, как Валера пошел на помощь Есении. – Пойдем подышем, – позвал Марат, хватая пачку спичек со столика, но встать не смог – тело резко потянло вниз. – Ты на ногах не стоишь, – засмеялся Зима и протянул руку. – Хватайся. Встав на ноги, Марат понял, что если он хочет выжить без последствий, придется тусоваться на улице ближайшие минут двадцать точно. – Мне тоже плохо в первый раз было, – напомнил Вахит. – Мне было шестнадцать. Пара пацанов наших тогда к барыге пошли, меня с собой потащили. Я никогда так быстро от ментов не бегал. Марат отметил, что это тот редкий случай, когда Зима вспоминает своё прошлое. – Ну, у меня, видимо, менее напряжно, – сказал Марат, глядя, как окна в панельке напротив складываются в замысловатую картинку. Зима невесело усмехнулся, делая затяжку. Дым от сигареты неровной струйкой взмывал в небо и обволакивал дрожащие от усталости пальцы.

***

– На, попей воды, – Валера протянул Есении бутылку, и та её опустошила за два глотка. – Первый раз? – Вообще-то, пятый, – промычала она. – У меня голова кружится. – Это нормально, – заверил он и похлопал её по плечу. – Давай, с тобой посижу. Под недоуменный взгляд он уселся на пол напротив Есении, которая сидела, оперевшись плечом и головой о холодную кафельную стену. – Ты чего как маньяк себя ведёшь? – нахмурилась она и осторожно встала на ноги, покачиваясь. – Я не хочу больше блевать. Но меня вкурило. – Это хорошо, – механическим голосом сказал Валера и тоже встал. – Чем займёмся? Девушка смутилась и повела плечами, не зная, как реагировать на резкую смену поведения Валеры, который в последнее время обычно только огрызается и ворчит, а сейчас вот стоит прямо перед ней и лыбу давит. – Поцелуемся? – Что? – Что? – Есения не выдержала и засмеялась, откидывая голову и обнажая бледную шею с родинками. Валера тяжело сглотнул. – Да я проверяла тебя. – На что? – смутение на лице Турбо сменилось на привычную усмешку. Он не опасался, чего может натворить Есения в столь неадекватном состоянии. Кто ещё за кем следить будет, чтобы ничего не случилось. Валера оперся ладонью о плитку на стене, чтобы не упасть.– На моё отношение к тебе? – Может быть, – Есения скрыла ехидную улыбку волосами, плюхнувшись на пыльную тумбочку, и плевать, что штаны и огромный серый свитер с высоким горлом запачкаются. Валера сполз по стене на пол и склонил голову, глядя прямо на неё, из-за чего той стало даже страшно. Рядом с Турбо и так боязно находиться на постоянной основе, но с накуренным Турбо – ещё страшнее. Вот-вот сердце выпрыгнет прямо ей в ладони. – Всё ещё не понимаю, как допустил, чтобы долбанутая на всю голову девка почти пришилась к нам, – с еле заметной улыбкой покачал головой Валера. В его голубых глазах читалась явная насмешка. – Хуже долбанутых девок только чушпаны. – Кто бы говорил, – передразнила его Есения. – У тебя проблемы с психикой на лицо. – Маленькая испугалась? – Валера жутко улыбнулся, обнажая зубы. – Да успокойся ты, ничего я тебе не сделаю, чего такая напуганная? Просто тяжело доверять людям, учитывая ситуацию вокруг нас, знаешь. Есения кивнула, оглядывая распластавшегося на полу Валеру, что поплывшим взглядом оглядывал её с ног до головы. – Представляю. На Турбо нужно повесить метку «опасно», а лучше закопать под землю, где его никто не найдет. Есении нужно чертово спокойствие и знание, что её близкие будут живы и здоровы, что, однажды, всё это прекратится, и они наконец-то заживут хорошей жизнью, а не этой, в сумасшедшем ритме. – Ты мудила, тебе кто-нибудь говорил об этом? – она на автомате потянулась к карману штанов и выудила оттуда пачку сигарет. На одну из никотиновых трубочек она променяла на спички, которые ей протянул Турбо. Они закурили. – Надутая ты слишком разговорчивая, – заметил Валера и затягивается глубоко. Так, что за один только вдох сгорает чуть ли не половина сигареты. Затылок упирается в твердую стену, а под веками давно жжет от дыма, от недосыпа, от попыток разглядеть что-то там – далеко за гранью. Дальше, чем кончается земля, дальше, чем начинается небо. – А что? Ей хотелось его проучить – сделать так же больно, как и он ей. Все светлые воспоминания унеслись куда-то. Сейчас ей думалось, будто их и не было вовсе. На самом же деле, они испуганно сбились в кучку где-то в закромах сознания и не желали вылезать. Им тоже было больно. На выдохе с дымом и горечью в горле, почти с сожалением: – Пошёл ты нахуй, Туркин, вот что. Глаза Валеры блеснули в полумраке комнаты. По правилам Улицы он должен её как минимум ударить, как максимум – убить. Есения вдруг утопает в страхе, который растекается по телу, заполняя его, и глушит голос разума. Все внутренности скручиваются в неприятный комок. Валера с удивлением разглядывал, как она задержала дыхание и прижалась к стене, испуганно уставившись на него; видимо, сначала сказала, а потом уже подумала. Он ощутил что-то нечто очень странное. Неужто стыд в перемешку с отвращением к самому себе? Он не сводил взгляда с перепуганных чёрных глаз напротив. – Ты что, – осторожно начал он, положив руку с сигаретой на согнутое колено, – правда думаешь, что я тебе врежу? Есения на секунду задумалась и выдохнула: – Тебя разве что-то останавливает? Валере кажется, что вокруг непроглядная темнота, которую можно пропустить сквозь пальцы, лизнуть, ощущая приторно-горький вкус, очень напоминающий водку. Он резко поднимается на ноги, выбрасывает сигарету куда-то в угол; она ударяется о грязный кафель и рассыпается маленькими угольками. Турбо внезапно поймал Есению за локоть навис над ней. По его глазам она поняла — он был рассержен и испуган одновременно. И не знал, почему не отпустил её, а стал требовать ответов. – Ты и правда конченая сука, если думаешь, что я подниму на тебя руку, – ядовито прошипел Валера ей прямо в лицо. В голове то и дело всплывали картинки, как отец бьёт мать, а после разбитое лицо Есении после всех её похождений, и сердце болезненно сжимается. – Ты несколько раз давал мне понять, что тебе на меня насрать, – не менее яростно ответила она, не сводя пристального взгляда с его глаз – он так близко, что она чувствовала его дыхание. – Играешь со мной в свои тупые игры. Иди лучше дальше шлюх своих еби по падикам, – Есения кивнула в сторону двери. Рука его всё ещё сдавливала её уже чуть ниже локтя — почти касаясь пальцами запястья. Брови Валеры удивленно взмыли вверх – теперь он уже не скрывал своего ахуевания от её слов. – Ну ты и мразота, Кащеева, – выплюнул он и отстранился. Он выдохнул и снова набрал воздуха в легкие, хотел сказать ещё какую-то гадость, но вдруг передумал. Голова кипит неприятно, как будто кто-то решил сварить тошнотворное месиво. И эта гадкая жидкость бурлит на медленном огне, источая свой неповторимый запах, от которого желудок сводит омерзительной судорогой. Хочется воды. Валера вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.

***

Сигаретный дым поднимается над потолком, образуя легкую дымку серого цвета. Серого, как вся его жизнь, которую он прожигал в забытье. Любимое состояние Валеры последние два дня было одиночество. Вместо друзей пустые бутылки, вместо девчонок бычки, которые валялись везде, но не в пепельнице. Захламленная комната, куда уже лет пять не заходил отец, походила на притон. Есения была его любимой куклой. Девчонка была уверена, что Валеру можно было спасти. Что любого человека можно было спасти, главное лишь захотеть. Она потонет сама, но попытается вытащить ближнего из болота. Она не понимает, что Валера не хочет спасения. Каждое утро Зима появляется на пороге квартиры и старается образумить друга, пытаясь вытащить его на улицу. Туда, где ему давно не было места. Среди своих людей он призрак. – Нет, – Валера выдыхает дым Вахиту в лицо, заставляя того морщиться от резкого запаха. – Убирайся. – Валер... – Нет, я сказал. Дверь с грохотом закрылась, и послышался щелчок закрывающегося замка.

Отдай себя полностью демонам, Что рвут твои полости медленно. Ты сам суррогат цвета белого, Когда твоя реальность подделана.