09. Лучше поздно, чем на тот свет.

Сразу после пар Есения направилась в качалку, – Кащей припахал её следить за суперами, чтобы те никуда лишний раз не лезли, а сам занимался своими делами. Это, к сожалению, означало, что придется следить и за Валерой. Он приходит через час, когда Есения курит уже четвертую или пятую по счету сигарету, небрежно стряхивая пепел в пепельницу на столике. Пачка почти опустела, но Есения тянется к ней снова и снова. Будто без сигарет она не сможет дышать, будто только они сейчас позволяют ей оставаться в сознании. Дверь в пыльную комнату с грохотом раскрылась, и на пороге появился изрядно потрепанный Турбо. Окинув присутствующих взглядом, он схватил со столика банку пива и залпом её выпил. – Э, – возмущается Вова, – охренел что ли? У Есении пальцы так сильно дрожат от волнения, когда она затягивается и даже не щурится, а дым попадает в глаза, разъедает. Ну Валера пришел, а дальше? Не знает. Она, блять, просто не знает. Турбо, вот он весь – перед тобой, но ты и не смотришь. – Да я проебался жестко, – оповестил Валера. Есения поднимает на него взгляд, и ей хочется достать свое сердце и отдать, бросить под ноги. – Почему я не удивлена? – Кащеева, слегка вскинув брови, потянулась вперёд и потушила сигарету. – Ты же такой неженка. – Куда уж мне, – перебил Валера, открывая вторую банку. – Для начала вырасти хотя бы на пару сантов, а там и поговорим, стерва. Адидас вздрогнул, когда по комнате разошелся звук глухого удара. Валера опустил голову, чтобы кровь не залилась в горло. Вова схватил с стола полотенце и бросил его в друга. – Не делай так больше, – пригрозил он, наклонившись к Есении. Та отрешенно смотрела на то, как от костяшек отодралась корочка запекшейся крови, из-под которой выступала кровь. – Никогда. Валера громко фырчит и пихает Есению в плечо: – Ты ведь в курсе, что я перережу тебе горло, пока ты спишь? Есения усмехается, а Вова укоризненно взглянул на него и зло произнес: – Угомонись. – Что случилось, принцесса? – Валера его не слушал. – У тебя потерянный вид. – Лак треснул, когда по роже тебе вмазала. Видишь? Она показала ему вытянутый средний палец. – Яся, ты когда-нибудь прекратишь доебывать Валеру? – в диалог вступил Вова, откинувшись на спинку кресла. – Нет. – Я не собираюсь тебя просить... – Вот и правильно, я всё равно не поддамся. – А если дам взятку? – Я тебе не по карману. – А вымогательство? – У тебя ничего нет на меня. – Есения. – Что? Она откровенно недоумевала, почему Адидас на стороне Турбо. Старший вздохнул и задумчиво закусил нижнюю губу. – Хватит пиздить друг друга, – эмоционально произнёс он, после чего тише добавил: – Я ж волнуюсь, мелкотня. – Купи растение. Волнуйся о нём, – Есения невозмутимо пожала плечами. Валера хотел ей что-то сказать, но его прервал ворвавшийся в комнату Кащей. – Все, кто мне нужен, здесь, отлично, – Кащей заулыбался, глядя на Есению, а после перевёл взгляд на недовольного Турбо с разбитым носом и указал на него пальцем. – Твоя работа? – она осторожно кивнула. – Молодец, – потрепав сестру по голове, Кащей потер ладони и посмотрел на Адидаса. – Надо сегодня наведаться в бар на разговор. Вова приподнял руки в смирительном жесте: – Не, пацаны, это без меня. Я Наташке ещё неделю назад обещал. – Ну ты и каблук, – хмыкнул Кащей и повернулся к Валере. – Зиму прихватим с собой. Турбо, не сводя пристального взгляда с Есении, кивнул.

***

Кащей ещё раз намочил волосы и расческой зачесал их назад, выпрямляя кудри. Эта процедура была долгой, а структура его волос совершенно непослушной. Он отметил, что выглядит теперь брутально и даже отдаленно не похоже на привычный образ Кащея. Он открыл дверь, схватил черный кожаный плащ, что висел на дверной ручке с обратной стороны, и вышел в коридор. – Готов? – Есения посмотрела перед собой и обомлела. Такого перевоплощения она совершенно не ожидала, ведь тот, кто стоял перед ней, имел черты, дающие сходство с её братом, но выглядевший совершенно иначе. – Вижу, тебе нравится, – самодовольно произнес он. Есения тут же пришла в себя и постаралась сделать как можно более безразличное лицо. – Просто необычно, – она прокашлялась. С горем пополам Кащей уговорил её подвести веки черным карандашом для большего эффекта, а Есения готова была сломать ему что-нибудь, лишь бы тот перестал пялиться. Она мысленно взмолилась всем богам, чтобы этот поход в бар на территории «Кинопленки» не оказался очередной опрометчивой ошибкой. Она вваливается в бар вслед за Кащеем и Турбо и понимает, что хочет отсюда уйти – вокруг незнакомые люди, большинство являлись недо- или пере-группировщиками, и ей становилось до ужаса противно. Кащей тянет их в длинный коридор с множеством дверей. Он осторожно оглянулся. – Я видел, что он сюда пошел, – оповестил Кащей, но в коридоре никого не было. – Куда он делся, чёрт возьми? – Не знаю, – отозвался Валера, накрыв ладонью рукоять ножа, спрятанного под курткой. Они дошли до самого конца коридора, где была железная дверь. Кащей кивнул Турбо, тот медленно открыл дверь, и они вошли внутрь. Раздался щелчок, означающий, что дверь автоматически закрылась, и Есения щелкнула выключателем, включая свет. Они находились в небольшой комнате, полностью покрытой металлом. Вдоль стен стояли стеллажи, где-то даже были железные коробки с обычным инвентарем. Валера опустил нож, поняв, что здесь им ничего не угрожает, а Кащей дернул дверь за ручку, но та не поддалась. – Ну молодец, – всплеснула руками Есения. – Не психуй, – прервал её Кащей. – Я тебе говорил, нехер за нами тащиться, пережди в тачке с Зимой, – он скривился. Есения сползла по стенке, уселась на холодный пол. – Мы здесь надолго. – Ага, – сморщился Кащей, присаживаясь напротив неё. Валера, вздохнув, сел рядом с девушкой. Он откинул голову к железному стеллажу и прикрыл глаза, стараясь расслабиться, так и не выпуская нож из рук. – Всё норм? Не успевает Валера кивнуть, как вдруг из коридора слышатся звуки драки – кого-то с силой прижимают к двери по ту сторону. Они переглядываются и тут же вскакивают на ноги. – Ты заебал, хватит рыпаться! – шипел знакомый голос. – Крыса! Я тебе каждую твою ебаную кость сломаю, пока не скажешь, где плёнки! – А давай, – отозвался тот, кого загнали в тупик. – Похоже, твоя теория о психопатах-садистах недалека от истины, – Кащей покосился на сестру, по лицу которой было понятно, что она продумывала план побега. – Ага, умник, – съязвила та, вдруг её внимание что-то привлекло, и она отошла. – Вот уж не знаю, радоваться или ужасаться. – Голосую за съебаться, – Валера приподнял руку, в которой сжимал нож. – Подсади-ка меня, – Есения хлопнула его по плечу и указала куда-то на стену. Под потолком находилась внушительных размеров решетка, за которой наверняка был вентиляционный люк. – Почему я снизу? – обиженно сморщился Валера, глядя на Есению. Та бросила на него красноречивый взгляд. – Да, хорошо. Кащей недовольно наблюдал за тем, как Турбо присел, сцепив пальцы в замок, и повернул руки ладонями вверх. Есения ставит ногу на его руки и садится на плечо. Он встал в полный рост, и она, выудив из кармана складной нож, открутила саморезы и положила решетку на самую верхнюю полку металлического стеллажа, после чего проползла в вентиляцию. – Давай, – Валера мотнул головой, чтобы выбившиеся волосы перестали спадать на лоб. Кащей вложил ногу в его руки, толчок – он хватается пальцами за руки Есении и без её помощи забирается к ней. Он поймал себя на мысли, что здесь даже жить можно – размер вентиляционного люка – кубический метр. Вдруг по ту сторону начали дергать за ручку, но дверь, понятное дело, не открывалась. Валера бросил обеспокоенный взгляд на Кащея в вентиляции. Ему забраться оказалось проще всего. Заскрежетало железо, и Валера еле успел прикрыть вентиляцию решеткой, чтобы не было подозрений, и тихо выдохнул: – Лучше поздно, чем на тот свет. Парни, пригнув головы, лежали на животах и следили за происходящим в комнате. Мужчина в строгом костюме толкнул в помещение долговязого парня – гладковыбритая голова, клетчатая рубашка и кепка с прямым козырьком, что сразу же слетела с него. – Ему нужна помощь? – как можно тише спросила Есения. – Судя по тату – бывший заключенный и расист, – прямо в ухо сестры прошептал Кащей. – Так что насрать. – Я думал, мы друзья, – закрыв дверь, мужчина приблизился к парню и приставил к его горлу нож. Тому, казалось, было совершено плевать. А может и не казалось. – Черников, какого хрена ты спиздил пленки?! – Это же Лавров, – осенило Есению. Валера и Кащей переглянулись и непонимающе на неё смотрели. – Потом объясню, – отмахнулась она. – Ты знаешь, Лавров, – прошипел парень. – Ты и твоя ублюдская банда..! По комнате раздался оглушающий крик, из-за неожиданности Валера чуть не выронил решетку. Понимая, что произошло, он сморщился и отвернул голову. Кащей спокойным взглядом наблюдал за тем, как вытекает глаз Черникова: обильно текла кровь по лицу и шее, пачкая одежду. Наверное, Кащей должен был как-то отреагировать. Ахнуть, там, охнуть. Как-нибудь выразить свое сожаление, негодование, испуг. Но выражать было нечего. Бревно бесчувственное. Лавров схватил с одной из полок стеллажа какую-то тряпку и бросил её в лицо Черникова. – Подумай над своим поведением, гнида. И с этими словами покинул помещение, закрыв его на ключ. Валера сбросил на пол решетку, ожидая услышать испуганный вскрик Черникова, но тот потерял сознание и с грохотом упал. Вслед за Валерой спустилась Есения и проверила пульс незнакомца. – Живой, – наконец ответила она, вставая на ноги, – пока что. – Давайте его сюда, – сказал Кащей из вентиляции. – А как же твоя встреча? – спросила Есения, запрокинув голову. – Это интереснее, – кивнул он. Так они и поступили. Тащить Черникова по вентиляции было достаточно сложно, но они и с этим справились. Зима уже ждал их в темном дворе за зданием. Он помог им спустить Черникова и затащить на заднее сидение «Линкольна». – Придется новые чехлы покупать, – недовольно проворчал Кащей, садясь на водительское. Рядом с ним села Есения, за ними – Зима, Турбо и Черников. – Куда едем? – Может в частники к бабушке? Там всё равно несколько лет уже никто не живет, – пожала плечами Есения. – Твои заложники мне в квартире не нужны. – К бабушке, так к бабушке, – согласился Кащей и повернул ключ в зажигании. «Линкольн» резко дернулся с места, из-под колёс полетел снег. – Не похож он на старшака, – Зима хмуро покосился на полуживого парня, прижимавшегося окровавленным лицом к холодному стеклу. – Да он хуй мамин, – оповестил его Валера. – Его старшак «Кинопленки» за какие-то плёнки отпиздил. – Ясь, а ты мне скажи, – прервал его Кащей, сжимая руку на палке коробки передач, – чё за Лавров? Ты его знаешь, что ли? – Он у меня в шараге биохимию преподаёт, – Есения приоткрыла окно, закурила и высунула сигарету наполовину. – Диларка за ним носится второй год, но ей сказали, что он разъездовский. – Пиздеж, – серьёзно ответил Кащей, поглядывая в зеркала заднего вида. – Подруге своей передай, чтобы хернёй больше не маялась. Оставшийся путь они ехали молча. Наконец, Кащей остановил машину в темноте под деревьями рядом с хлипким забором. На небольшой территории находился небольшой деревянный домик. Вахит и Валера затащили заложника в подвал и вернулись, чтобы помочь Кащею с машиной, потому что, по его словам, всю дорогу у него что-то там «стучало». Махнув рукой брату, Есения спустилась в подвал, чтобы связать Черникова. Парень без сознания лежал на полу рядом со стулом, и она открыла один из ящиков в шифоньере в поисках веревки и скотча. Происходившее дальше случилось раньше, чем она успела среагировать. Черников мрачно оглядел застигнутую врасплох Есению, метнулся к ней, а когда та вытянула руку с ножом, ребром ладони ударил в изгиб локтя, и холодное оружие отлетело под шкаф. Есения начала пятиться, не в силах позвать на помощь. Это как во сне – хочешь закричать, но рот не открывается. А даже если и открывается, то не получается издать ни единого звука. Вот ты надрываешься, сгибаешься пополам, и максимум, что ты можешь из себя выдавить – сдавленный хрип, и то не всегда. Черников схватил её за шею, приперев к стене.

***

Валера испуганно уставился на Кащея и Зиму, которые с таким же не пониманием оглядывались по сторонам. – Чё за..? Кащей перепрыгнул через забор и за мгновение преодолел расстояние до подвала. Быстро оценив ситуацию, он, не останавливаясь, на бегу схватил старую деревянную гитару и замахнулся. Черников медленно опустил руку и с грохотом свалился на пол, распластавшись под ногами. Есения сползла по стене и закашлялась, пытаясь сделать глубокий вдох. Кащей застыл с гитарой в руках. Первым опомнился Валера – он ринулся к девушке. На шее остались синяки, губа и бровь рассечены. Он взял её лицо в свои ладони, и только тогда она подняла на него мутный взгляд карих глаз. – Блять... – Валера осторожно подхватил её на руки и вытянулся. – Куда её можно положить? – Чувак, ты ему, походу, черепушку проломил... – произнес Зима, что стоял позади Кащея и разглядывал темную лужицу на полу. – Наверху две комнаты, – всё ещё держа гитару за гриф, Кащей указал ей наверх, не сводя озверевшего взгляда с Черникова. – Не пускай её сюда. Валера кивнул и вышел. – Вот так... Он склонился над кроватью и уложил на неё Есению. Из-под закрытых век стекла слеза, оставляя на щеке мокрую дорожку. Валера касается её плеча так осторожно, самыми кончиками пальцев, потому что сломать, разбить – слишком просто, но он этого не допустит. Турбо насчитал восемнадцать глубоких вдохов до того, как Есения открывает глаза. И ещё пятнадцать – пока она наощупь пытается достать из кармана штанов пачку сигарет, но Валера её останавливает. Он молчит. Пялится на неё своими глазищами в темноте, оглядывает кровоточащие ссадины и тёмные синяки на шее. – Я испугался за тебя, – этот голос пробирает Есению до костей, выжигает внутри до дымящегося мяса. Она поднимает взгляд и тут же жалеет об этом. Потому что теперь не сможет притвориться, что не видела, не слышала. Не сможет сказать, что ей почудилось и померещилось. – Нужно было с тобой пойти, – продолжал Валера, с сожалением глядя на неё. Он молит всех богов, чтобы те дали ему сил не рухнуть прямо здесь, перед ней. Не взвыть, не закричать до хрипа, до сорванного голоса. Вся отвага и решительность резко покидают его, ноги едва ли не подкашиваются, и он чудом держится. Он облизывает пересохшие губы и чувствует кисло-сладкий аромат надежды, восторга и чего-то ещё, что, наверное, можно назвать счастьем. Счастье настанет, когда она будет с ним. Есения с трудом держит глаза открытыми и смотрит на Валеру, сидящего на полу у изголовья кровати. Она не хочет в отчаянии биться головой об стенку, ненавидеть весь мир и проклинать, срывая голос, разрывая связки, когда Турбо наиграется и оставит её. Она не хочет давиться слезами, разбивать руки, колотя ими о стены, не хочет клеить липовые улыбки, не хочет погибать из-за кого-то. Умирать из-за человека, ставшего слишком близким, собирать своё сердце по кусочкам, разбиваться раз за разом. Она не хочет, чтобы каждая клеточка её тела умирала не от того взгляда или слова. Она не хочет разбиваться, не хочет подыхать, потому что кто-то истязает её, не думая о ранах, которые она получает.  Есения продолжает молча на него смотреть, и он не выдерживает, осторожно выдаёт: – Ты чего? Язык что ли прикусила? Валера не пустышка, не просто мальчик-хулиган с улицы. У него есть проблемы, есть совесть и даже какая-то наивность. У него на самом деле есть что-то помимо очаровательной ухмылки. Он хмурится, в груди зарождается едкий страх, – почти такой же, как вчера, когда Есения подумала, что он будет её бить. – Кащеева... Он опустил голову. Его так сильно трясет, что зубы стучат. У Есении сжимается сердце в болезненном спазме, и она накрывает его спину рукой, чувствуя сильную дрожь. Она его поглаживает, успокаивая, прогоняя тревогу, чувствуя горячую кожу у него под рубашкой. Валера думает, что умирает, когда она мягко целует его в лоб. Турбо прижимается доверчиво, когда Есения его обнимает, прячет лицо куда-то в шею. Остаться бы так навсегда. Только вдвоем. Забрать себе, присвоить, спрятать от целого мира, не показывать никому. Валера поднимает голову, заглядывая в глаза отстранившейся Есении. Она поджимает губы и отворачивается, намеривая встать с кровати, но Валера хватает её за запястья и оказывается сверху, не давая встать. Есения пару раз резко дергается, пытаясь освободиться, но он держит слишком сильно. – Поперек горла уже стоишь, Туркин, ты понимаешь? – говорит она. – Ненавижу. – Ненавидишь? – он усмехнулся, избегая прямого взгляда. – Это ты меня обнимать начала. – Жалко стало, – съязвила она, как вдруг её накрывают тёплые губы. Шершавые, с привкусом мяты и табака. Валера довольно улыбается в поцелуй, когда прижимает её к кровати и не торопится углублять поцелуй. Есения выгибает спину и испускает стон прямо в губы парня, слыша тихое рычание и чувствуя, как его руки перемещаются ей на ребра. Валера впивается зубами в нежную кожу на шее, слегка кусает и мгновенно проводит по укусу горячим языком, извиняясь. Он хочет оставить на теле Есении сотни своих отметок, чтобы каждый в этом мире знал, что она принадлежит ему. К ней нельзя прикасаться, на неё нельзя смотреть, если ты не хочешь всю оставшуюся жизнь провести на больничной койке. – Хватит, – через силу говорит девушка, упираясь ладонями в его грудь. Валера замер с непонимаем. Кончики пальцев холодеют и запястья немеют. Губы Есении трогает еле заметная улыбка: – Ты правда думал, что я стану одной из твоих подстилок? – задела она. Турбо честно не понял, что имелось ввиду, и, завидев это, она удивлённо вскинула брови: – Ты в десна ебался с той девкой на дискаче. Слезь с меня, Валера. Валера не реагировал. Есения привстала и без усилий спихнула с себя парня, после чего, шатаясь, встала. Хватаясь за тумбочку, она посмотрела на него: тёмные брови сведены к переносице в жесте сожаления, глаза блестят в свете фонаря на улице. Он разбивался вдребезги. Задержав дыхание, она отвернулась в сторону двери, но Валера всё же сказал: – Кащеева. У него голос дрожит, и по её спине пробежался морозный холодок. Несколько безмолвных мгновений она снова смотрит на него. Ещё три секунды. Пять. Восемнадцать. Валера тянется и берет её руку в свою осторожно, опасаясь причинить боль. Ещё и ещё раз. Снова. Целует невесомо сбитые костяшки, трогает губами воздушно, а потом дует на раны. – Прости меня. Тишина. Когда Валера влюбился в последний раз, он жрал коньяк из горла, заливая литрами спирта. Выговаривался Вахиту долгой ночью, и курил, курил, курил, и язык заплетался. – Пацаны не извиняются. Он вновь разбивается вдребезги на тысячку осколков, когда дверь за Есенией закрывается. Горло дерёт изнутри от долгого беззвучного вопля, потому что глаза выжигает и щиплет от непролитых слез, потому что мужики, сука, не плачут. Потому что руки трясутся и раны, где кровь уже корочкой запеклась, их так щиплет, и кожа горит, и горит ещё где-то в грудине. Тошнит очень сильно. И кровь Есении на руках. Ею, кажется, тут всё провоняло, и липко, и больно, и эмаль крошится от того, что сжимает зубы так сильно, почти что скрипит. Он не бежит за ней. Как будто его слова объяснили бы весь ужас, всю боль. Как будто их вообще можно объяснить.