10. Особенный.

Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой, Ещё один раз прошепчу тебе: «Ты мой».

Дискотека была невыносимо скучной, и Есения пообещала себе, что больше сюда не попрется. В надежде на поддержку смотрит на Дилару, которая уже, оказывается, минут пять прячется с Лавровым за колонной. Честно говоря, Есения так и не поняла, с каких пор отношения Дилары и Лаврова перешли на новый уровень: от «Ещё одно слово – и отправишься к заведующей» до «Если ты сегодня не придёшь, я тебя отчислю». Есения, кажется, совсем всё пропустила, днями и ночами пропадая либо в качалке, либо в библиотеке, дабы хоть как-то догнать в учёбе своих однокурсников. Она ещё утром на парах успела сообщить Диларе о том, кем является Лавров, и как бы, по идее, поскольку Дилара под защитой Есении и Кащея, с мужчиной из враждующей группировки ей даже рядом стоять нельзя, но подруга лишь отмахивалась, переводя внимание на синяки и ссадины на лице Есении. Она отвернулась. В этом зале всё настолько идеально, что и придраться не к чему – от шаров на сцене, до цвета штор. Вокруг пахнет радостью, а на фоне играет группа «Кино». — Ладно, Кащеева, уговорила, я с тобой потанцую. Есения не успела даже рта раскрыть, когда шершавые пальцы сдавили её локоть и вытянули на середину зала. Её ресницы дрожат, а пальцы, которые он сжимает, холодные, словно лёд. Она уставилась на Валеру. – Я уже минуты три жду. Ты начнешь двигаться или как? Он старается проглотить привычные оскорбления и сделать тон менее ядовитым. Видит Бог – это так нелегко ему дается, потому что у него в голове есть даже не полка, а целый стеллаж оскорблений персонально для Есении. В её горле скапливаются слова, которые хочется сказать. Например, о том, что он идиот, если смеет вообще к ней прикасаться. Или о том, что ему следует надеть мешок на голову, а не ходить так, будто он имеет право быть красивым. Он смотрит на их соприкасающиеся ладони, нервно облизывает бледные губы. Поднимает взгляд. Он закапывает её. Каждый раз, когда Валера смотрит на Есению, она чувствует себя по подбородок зарытой в землю. Ещё один взгляд – он добавит пару горсточек, потом притопчет, чтобы она не смогла даже попытаться выбраться. И всё. Смерть. Ни от огнестрельного, ни от пробитой головы. От его взгляда. Её губы трогает улыбка: – Нет. Турбо кривится и... сжимает её пальцы сильнее. Уже не держит – давит. Так, чтобы поняла. Она морщится, но продолжает смотреть на него с торжеством в глазах. Надавливает сильнее, до хруста пальцев. Сука. А потом дёргает на себя так, чтобы впечаталась в грудь, чтобы самодовольная улыбка соскользнула с губ, сменяясь стиснутыми от боли зубами. Вот так. – Туркин, ты со второго этажа на голову упал? Не собираюсь я с тобой танцевать! Сопротивляться было поздно и бессмысленно – Валера уже кружил её в танце и сжимал тонкую талию самой собственнической на свете хваткой. — Нет? А разве ты уже это не делаешь? Он был как минимум пьян и кривил губы в ухмылке. А ещё очень глубоко и дерзко дышал ей прямо в ухо. – Ладно. Один танец, а потом меня вытошнит в туалете, — закатила глаза Есения. – О-о-о, меня тоже, – мгновенно отреагировал Валера. Они замолчали, подстраиваясь под плавную мелодию. – Валер, ты подлый самодовольный кретин, – прямо ему в подбородок, и он так близко, что она может ощущать каждую мурашку, появляющуюся на его теле. Практически проглатывает её фразу, наклоняясь максимально низко к её лицу: – Не истери. Все наши пацаны смотрят. Ядом прямо в его губы: – Плевать я на это хотела. Он смеется: – Будет весело, если я тебе сейчас руку сломаю, да? – Ты не... Давит ещё сильнее, вкладывая в прикосновение злость. Есения издает писк, а потом жмурится, и едва заметные прозрачные капельки в уголках её глаз – его проклятье. Есения чувствует себя так, словно её только что пропустили через мясорубку. А потом он ослабляет хватку, и она застывает в его руках. Она вздыхает как-то облегченно, опускает голову и утыкается лицом в его шею. Валера тихо-тихо дышит, пока она, не отстраняясь от него ни на сантиметр, ловит на себе довольный взгляд Марата. Есения чувствует взгляды на каждой части своего тела – они полностью ими облеплены, как муравьями, они щекочут, колят, пощипывают. Но ещё она чувствует, как ладонь Валеры поглаживает её талию, а она начинает покачиваться в такт музыке, подстраиваясь под его движения. С ума можно сойти. Турбо продолжал наигранно улыбаться, как начищенная монета, а она старалась не вдыхать аромат его одеколона, который опутывал тело. Музыка постепенно сменилась, и Есения сразу же отстранилась. Голова чуть плыла, а ноги совсем не слушались. – Ну... спасибо за танец? Это и правда прозвучало, как вопрос. И Валера улыбнулся в ответ: – Правда? – Нет. Меня сейчас стошнит. – Меня тоже, поверь мне. И они разошлись в разные стороны. Валера – на улицу, Есения – вглубь ДК, чтобы умыться в уборной и отмыть с себя его запах. Влетев в туалет, у окна она заметила девушку, с которой совсем недавно целовался Валера. Катя окинула её высокомерным взглядом, и Есения повернулась к раковинам. Сбоку послышался шорох, Есения подумала, что Катя хочет уйти, но та приближается ближе и хватает девушку за волосы. Лоб Кащеевой сталкивается с раковиной, по голове разошлась тупая боль. Катя, всё ещё держа её за волосы, отвела Есению в сторону и пришпилила к стене. – Он любит тебя до безумия... до безумия, – с болезненным смешком повторяет Катя, переместив руку на её горло. По глазам Есения поняла – девчонка чем-то обдолбалась. – Сука... Он правда тебя любит. Не меня. Тебя. Она держит не сильно, легонько, скорее поглаживая колотящуюся венку, чем пережимая. Во второй руке сжимает сигарету, пепел от которой падает на чистый пол. – Ты сама понимаешь, что говоришь? – О, да. Я понимаю. Катя хохочет хрипло, грубо, срываясь на всхлипывания и жалостливый скулеж, делает затяжку, давится, кашляет, размазывает слои туши по щекам. И отходит в сторону. Садится на широкой подоконник, забрасывает ногу на ногу. Красивые темно-каштановые волосы рассыпаются по плечам, и даже такая, с расплывшимся макияжем и потрескавшимися от слез губами, она была красивой. Курит, выпуская дым кольцами. – Он больше не хочет меня. – А меня, по-твоему, хочет? – Есения осторожно дотрагивается до лба, и на пальцах остаётся кровь. Ну вот опять. – Да. Откуда вообще такая информация? Все, что у Есении было с Валерой — это взаимная грязь. Они выливали её друг на друга тоннами каждый день, купались в ней, как в озерной воде, обливали с головы до пят, а она стекала по волосам на плечи и грудь и никуда не исчезала. Даже когда они терли своё тело, лицо, руки, стоя под душем, даже когда сдиралаи кожу, оставляли царапины-разводы, надеясь выдавить это из себя. Она никуда не девалась. – Ясь. Он целовал тебя? Она вздрагивает от вопроса и смотрит Кате в глаза. Та даже курит так красиво, будто её учили этому с детства. – Да. И это было то, из-за чего Есения не спит ночами. Из-за чего иногда ревет в подушку, плотно закрывая дверь — чтобы Кащей не услышал, чтобы никто не узнал. Валера целовал её властно. Сжимал пальцами подбородок до боли, терзал губы своими губами, вылизывал рот так, как будто избавить хотел от этой грязи. Кусал, рычал, когда она легонько стонала, отвечая. Есения закрывает глаза, откидывается затылком на стену. Катя рвано смеётся и, судя по звуку, спрыгивает с подоконника. Есения стоит так, не дыша, даже когда за девушкой закрывается дверь. – Пиздец... – Кащеева запускает пальцы в кудрявые волосы, отрошие почти до плеч, и плетётся к подоконнику, намереваясь покурить, но вдруг её взгляд цепляет спину Валеры – он бычил на троих парней, стоящих у «Москвича». Один из них замахивается на Турбо, тот уворачивается, но второй парень бьёт его под дых, а третий хватает подруки. Валеру запихнули в багажник белого «Москвича» и увезли. – Пиздец! На то, чтобы покурить, не было времени. Есения вылетела из туалета, несколько раз чуть не сбила подростков, пробегая по пустому коридору; она вбегает в зал и ищет взглядом Адидаса. Он танцевал в кругу универсамовских возле сцены. – Володь, на секунду, – она хватает его за запястье и уводит в сторону за колонны, чтобы их никто не услышал. – Валеру в «Москвич» запихнули и увезли. Адидас удивленно вскинул светлые брови: – Какой «Москвич»? – Белый, с нашим регионом, из номера только цифры запомнила, – запыхавшись, поведала Есения и оперлась рукой о стену. – Три, четыре, семь. Вова, задумавшись, кивнул: – Так, поезжай домой, расскажи всё Кащею, я позвоню через час, – он выставил указательный палец и развернулся, но Есения отлипла от стены, обогнула парня и встала перед ним. – А ты что будешь делать? – Оставлю пару пацанов поспрашивать, может кто что видел, – ответил Вова, глядя на танцующий «Универсам». – Сам с остальными в качалку пойду, дождёмся Кащея. Есения кивнула и, окинув прощальным взглядом Дилару, покинула ДК. Почему хотеть кого-то для себя считается эгоистичным поступком? Зачем нужно притворяться правильным, чтобы получить желаемое? И ради чего нарушать законы? Валера Туркин – ответ на все вопросы. Есения понимает, что он особенный, но это только сильнее влечет её. Парень становится для неё желанием, избранной мечтой, которую нельзя делить с другими. Это даже злит её. Впадать в зависимость от Валеры она не собиралась, но как противостоять соблазну владеть им единолично? Есения тяжело вздохнула. Кащей не появлялся дома со вчерашней ночи в частном доме. Где он? С кем? В каком состоянии? Опять глушит виски в баре или зависает на квартире новой подружки? К дому подъехал чёрный «Линкольн». Есения выглянула на улицу. Кащей шел подозрительно быстро, открыл ключом домофон и скрылся за подъездной дверью. – Что-то здесь не так, – выдавила Есения, чувствуя внутри неизмеримую тревогу, будто тысячи иголок вонзаются в податливое мягкое тело. Кащей появился на пороге квартиры в приподнятом настроении. Есения даже бы сказала, в эйфоричном. Он вальяжно скинул ботинки, похлопал подошедшую сестру по плечу. – Чем от тебя прёт? – спросила она. Есения уже заранее знала, чем провонял плащ брата. Этот запах сложно с чем-то спутать. – Ты нанюханный? Повисла удушающая тишина. – А ну иди сюда. – Отъебись. – Дай фонариком посвечу. – Отъебись, говорю. Кащей скрылся за дверью ванной, игнорируя попытки Есении направить ручной фонарик на его глаза. Из груди будто выбили весь воздух. Есения почувствовала, как пол уходил из-под ног, и в поиске опоры она наткнулась на стену у двери. Как в анабиозе она дошла до ванной. Постучала, дверь открылась, и сильная рука затащила девушку в ванную. Дверь захлопнулась. – Что с тобой, блять? На стиральной машинке лежало небольшое зеркало. На нем – две ровные дорожки белого порошка. – На крисы денег не хватило? – поддела Есения, чувствуя, как скручивает живот. Кащей усмехнулся: – Будто ты понимаешь, о чём говоришь. – Будто ты знаешь всё обо мне. Они пересеклись взглядами. В глазах Кащея плясали черти, черный зрачок почти заполонил всю радужку, и зеленых крапинок уже не было видно. Он выудил из-за уха обрезанную трубочку от сока, наклонился и с характерным звуком снюхал дорожку. Есению мутило. – Чего же я не знаю? – издевательски спросил он, когда выпрямился. – Что ты по Турбо убиваешься? – Пошёл ты, – выплюнула она. – А чё? – усмехнулся он. – Больно, Ясь? Вот моё спасение, – он выудил из пачки сигарет зиплок с порошком и потряс им. – Полнейшая эйфория. – Ты меня на понт взять пытаешься? Кащей пожал плечами. – Валеру в тачку засунули и увезли. Дыхание перехватывало от стоящего в ванной крепкого запаха. Ожидаемой реакции не последовало, но он всё же ответил: – За него Адидас вписывался, пускай он и разбирается. Есения пулей вылетела в коридор. Открыв телефонную книгу, она нашла нужный номер и позвонила. Спустя несколько гудков раздался голос Вовы: – На телефоне. – Это Есения. Кащей обдолбался и скинул всю ответственность на тебя. Адидас шумно выдохнул: – Понял. Сиди дома и никуда не суйся. Послышался хлопок и короткие гудки – он положил трубку. Немного подумав, Есения набрала вызубренный номер. По ту сторону послышался женский голос: – Да? – Ксения Анатольевна, добрый вечер. А Дилара дома? Да? Позовите её, пожалуйста, – Есения покосилась на то, как дверь ванной приоткрылась, рука Кащея повесила плащ на ручку и закрыла дверь. – Дилара? Это срочно. – Что такое? – обеспокоенно спросила она. – Ты же с Лавровым ходишь, да? Узнай, это они держат Турбо? – Турбо? – переспросила Дилара. – Лавров ушёл, когда ему позвонили и сказали, что там какого-то парня привезли. – Куда привезли? Дилара пожала плечами: – Не знаю. А чё за Турбо? Знаешь его, что ли? – Да, он с универсамовскими, – Есения устало потерла лоб ладонью. – Я за него переживаю, понимаешь? От обреченного голоса подруги сердце Дилары пропустило несколько ударов, и она предложила: – Я позвоню Лаврову. Жди. И положила трубку. Минуты ожидания звонка длились мучительно долго; Есения нервно стучала короткими ногтями по комоду. Она была почти уверена, что из этого ничего не выйдет, и она не сможет помочь Валере. И, кажется, именно сейчас исчезает надежда (стыдливо спрятанная, но до сих пор живая), что Турбо может вернуться. Она стоит, разглядывая почти стёртый временем рисунок на деревянном полу. Она может часами вспоминать каждую из, брошенных Валерой, фраз. Чувствовать, как вертит от этого кишки, как впиваются иглы под кожу, как с хрустом ломает позвоночник. И продолжать лелеять каждое слово. Болеть ими, заучивать наизусть, шептать себе под нос, распарывать раны, которыми он награждал её так щедро, так упоительно, а потом скулить до самого утра, представлять, как касаются лба его руки, как заползают под рёбра, в самое сердце. Раздаётся звонок, и мгновенное: – Да? – Через двадцать минут в заброшенном ПТУ, – на выдохе говорит Дилара. – Лавров будет один. – Спасибо, – трубка столкнулась с телефоном. Пошарив в кармане кожаного плаща Кащея, Есения выудила ключи от машины с брелком в виде черепа. Она поспешно обулась, накинула кожанку и сбежала вниз по ступеням.

Так знай, тебя везде я отыщу, где б не был ты, Я испишу тебе стихами все листы. И если встречу я тебя среди толпы Я украду тебя от всех, ты будешь мой тогда на век.