17. Иррациональный пиздец.

Есения Кащеева – лучшая. Она помогает всем, плюёт на законы несётся, сломя голову, в бой. Её любят все. Есению не любит только Вахит. Теперь он её не только не любит, но презирает и не понимает, почему все таскаются с пресловутой надоедливой Кащеевой. Но она старается. Приветливо улыбается Вахиту, не давит на больные места и пытается залезть в душу – помочь, на самом деле, но он каждый раз посылает её к хуям. Есения приходит в их штаб, приносит кофе по утрам и успокаивающий чай по вечерам. Только Вахит фыркает, выливая Есении на голову содержимое кружки. У него нет тормозов, лишь исключительная злость в эпицентре, которой оказывается Есения. Она изначально понравилась всем. Валере, Вове, Марату. Только у Валеры теперь разбитое сердце из-за пресловутого «Всё слишком сложно», у Есении – отчуждение из-за того, что она тоже чуть не умерла. Громкая, бесшабашная, глупая девчонка, принёсшая разрушение в их компанию. На неё нужно повесить метку «опасно», а лучше закопать под землю, где её никто не найдёт. Вахиту не нужна её вечная надоедливость, безрассудство и мученическое выражение лица Володи, когда Есения появляется рядом с ними. Вахиту не нужны её глупые обещания, попытки извиниться и загладить вину. Ни её чёрные локоны, ни надоедливый характер, ни сама она. Вахиту нужно лишь чёртово спокойствие. Он почти не удивился, когда оказалось, что Есения тренируется на ринге в качалке, забыв о больной конечности. Девушка в очередной раз уверяется в том, что Вахит тоже начинает её раздражать. С этими обвинительными нотками (как будто все ему обязаны) и голосом, поражающим ушные перепонки. Его хочется заткнуть, а ещё лучше просто выкинуть из её жизни. Для Вахита Есения тоже раздражитель, от неё хочется отмахнуться, как от комара, но от Кащеевой не отмахнёшься, в ней упрямства больше, чем в Кащее и Валере вместе взятых. Есения слишком быстро врастает в их компанию, очаровывая каждого, кроме Вахита. – Ты следишь за мной? Голос у Есении привычно звонкий, раздражающий, бьёт по ушам, отдаётся гулом, и хочется заткнуть её, но нельзя. Он обещал Валере. Когда она предлагает ему драться, то он не удивляется даже на секунду. Есения взбалмошная и сумасбродная, раз решила драться с парнем, который плюс ко всему выше её сантиметров на двадцать и намного тяжелее. Вахит соглашается, даже радуясь, что не придётся разговаривать с ней. Дерётся Есения неплохо, но не настолько хорошо, как он ожидал. Он не дерётся в полную силу, лишь расслабленно отбивает её удары. Руки у неё тонкие, а кожа на них светлая и израненная. – Ты меня жалеешь. – Мне тебя не жаль. Есения вновь закатывает глаза (это уже стало нормой в его присутствии) и смотрит на Вахита. – Тогда дерись на полную. Но дерётся он, конечно, не в полную силу, просто изредка нападает. Есения падает после третей подножки, сталкиваясь с матом своими тонкими и хрупкими конечностями. Вахиту не жаль, но он напоминает себе, что должен оставить её живой и здоровой. – Хватило?  – Продолжай.  Она определённо точно ебанутая, потому что встаёт и начинает драться с ним и после четвёртого, и после пятого падения. Есения в очередной раз сталкивается с полом после захвата, которому его научил Вова. Вахит расслабляется, но она оказывается не настолько идиоткой (чуть-чуть умнее, чем ему казалось). Когда Есения первый раз укладывает его на лопатки, он думает, что ему показалось, но она самодовольно восседает на его груди. Когда всё это сумасшествие заканчивается, у неё слишком много синяков. Она даже не радуется победе, а в очередной раз закатывает глаза.  *** – Что там? Неудача? – Ага, Конфуций не одобряет Примадонну, – бросил Вова, в который раз пытаясь наладить телевизор. Когда снова вместо картинки появились помехи, заполонившие весь экран, он раздосадаванно ударил ладонью по приемнику, и тогда всё заработало. На экране появилась аккуратная телеведущая на фоне синей студии, держа в руках сценарий. Предвещая новый поток неприятных новостей и поток мата от Вовы, Валера поудобнее устроился на жёстком стуле. – Официальное число жертв Казанских группировок превысило две сотни человек... – и снова помехи, затем экран погас – Вахит выключил телевизор, понимая, что ещё одни плохие новости они сейчас услышать не готовы. – Две сотни человек, – болезненно повторила Наташа, взявшись за голову. – Это очень много, вы понимаете? – Да, – напряженно кивнул Вова, – обычных людей никто не спасет, это уже ясно, – он поднял на них сощуренный взгляд. – Настали странные времена. – Времена всегда были странные, – сглотнув, тихо ответил Валера и проморгался, отгоняя назад мысли о Есении – она должна была прийти ещё час назад. – Слушай, я пожалуй домой сгоняю, Яську проверить, – он вскакивает со стула и, обольстительно улыбнувшись Вове, стащил один из записанных фильмов. На улице ледяной ветер поднимает тёмные кудри вверх, пронизывает тело холодом, вынуждая парня сильнее кутаться в кожанку. Она тонкая, настолько тонкая, что кажется неспособной его согреть. Валера ещё сильнее кутается и в очередной раз заправляет за ухо сигарету. Поздним вечером мир замирает. Вокруг царит тьма, а в небе зажигаются мириады звёзд. Небо, которое одновременно манит и пугает своей таинственностью. Иногда скопления ночных звёзд рождали в воображении Валеры замысловатые формы или фигуры. Кто-то видит там силуэты родных, кто-то диковинных животных; существует множество различных вариантов. И, несмотря на то, что большинство людей видят десятый сон, Валера едет в автобусе, нервно считая, сколько по времени ему ещё осталось до остановки. От неё до дома Есении Валера почти бежал. А когда оказался у подъезда, заметил, что на кухне горит свет. Мерзкие женские романы вселяют в души женщин уверенность, что они обязательно найдут своего обаятельно-привлекательного мужчину, который будет выполнять все их просьбы и восхищаться заурядной внешностью – грязный обман, протянувшийся нитями через многие поколения, прочно засевший в головах некоторых особей женского пола. Возможно, очевидно точно осознавая невозможность существования любви, Валера ни разу не требовал от Есении особой нежности или не требует ничего вообще. Он открывает входную дверь, которая издает протяжный скрип, впуская в квартиру подуставшего парня. Он неспешно скидывает обувь, вешает заледеневшую кожанку и плетется на кухню. – Заяц, почему опять не закрылась? Есения всегда такая охерительно-соблазнительная в свете луны, пробивающейся сквозь посеревший тюль; он мог трахнуть её за один вот такой вот охерительно-мерзкий похотливый взгляд. Есения всегда так – никогда словом, только своими широко распахнутыми глазами. И почему-то при взгляде на него её зрачки всегда расширены. – Я устала, не было сил идти кино смотреть, – она не смотрит на него, чувствует тепло его тела, приближающегося к её спине. Горячее дыхание опаляет кожу, пуская тысячи мурашек, и обветренные губы прижимаются к оголенной шее. – Ничего страшного, – Валера обнимает её со спины, кладет подбородок на плечо и наблюдает за тем, как Есения перемешивает золотистые ломтики картошки на сковороде. – Здесь кино посмотрим. – Я не буду сидеть на кровати Кащея, – с усмешкой вскидывает брови она. Валера пожимает плечами: – Перенесу телек в твою комнату. Последний обжигающий поцелуй в плечо, и Валера отходит в сторону. Есения слышит, как гремит стекло, как открывается бутылка пива. – Завтра в Сотнур поедем, – будничным тоном говорит девушка. Пиво попадает не в то горло, и Валера сначала громко кашляет, попутно расплескивая содержимое бутылки, а потом, немного успокоившись и выдержав выразительную паузу, начинает усмехаться. Неестественно-хрипло. – Уверена, что пора? Есения не отрывает взгляда от жареной картошки и расслабленно склоняет голову набок: – Думаю, да. Она вздыхает, в тишине слышится тихий щелчок, – Есения наконец открыла своё пиво. Глоток. Валера смотрит, как дернулась чужая острая косточка на горле. Она чувствует на себе взгляд, но смотреть в ответ не собирается. Туркин может пялиться хоть вечность, потому что уж к чему к чему, а к этому она привыкла. Она достала две тарелки, наложила еду, поставила на стол. Валера сжимает горлышко бутылки так, что белеют костяшки пальцев, но со стороны это всё ещё выглядит небрежно, как будто ему поебать. – Надеюсь, с тобой ничего не случится в этот раз. Есения чувствует, как внутри поднимается какой-то холодный интерес; Валере всегда было сложно говорить о чувствах. Он замолкает, как будто хочет сказать что-то ещё, но не говорит. За ужином они почти не разговаривают, молча впиваясь в друг друга многозначительными взглядами. А потом губами. Сильно, до чертовой дрожи в коленях и судороги в мышцах. – Спасибо, вполне вкусно, – усмехается Валера и щёлкает Есению по носу. – Вполне? – хмыкает она. – Посуду помой. – Я пошёл за теликом. – Валера! Но Валера скрывается за поворотом, направляясь в комнату Кащея. Есения делает несколько глубоких вдохов, чтобы привести мысли в порядок, выгнать сквозняком эти странно-болезненные мысли. В голове плывет и пульсирует. Она слышит, как где-то расходящимся внутри холодком настойчиво бьется в аорту дурацкий отъезд Кащея; царапающий рёбра ветер вторит завыванием в маленькой неуютной комнате. А царапины на коже горят-жалят, до самых костей пробирают. Пора бы привыкнуть к тому, что всё в её жизни изначально сломанное и провальное, и не пытаться из пепла и сажи собирать воздушные замки, что рушатся слишком реально. У неё кровь идёт из носа. – Чёрт! – Валера выскочил из коридора, обеспокоенно глядя на Есению. – Не волнуйся, – тихо, почти шёпотом, всё ещё не поднимая глаз, прижимая к носу измазанные алым пальцы. Густые, как сироп, капли падают на стол с оглушающим звоном. Как будто бьётся стекло. Падают и падают, и чувство, будто у Есении гемофилия какая-нибудь. – Ясь. Одной рукой Валера находит её ладонь, сжимает. Словно убеждает без слов: «Я здесь, с тобой». – Я не хрустальная. Чего ты так смотришь? – Тебе больно? На самом деле – совсем не вопрос. Валера чувствует эту боль на себе. Боль, что режет и колет одновременно. Будто это из него вытекает кровь – капля за каплей. А ещё для комплекта трещат и ломаются кости, и внутренности жжёт, будто кислотой разъедает. – Ты чего бледный такой, как будто меня ранили смертельно? Валер? И как? Как объяснить идиотке, что даже сейчас, с перемазанной рожей, умудряется сиять, как новенькая корона, как объяснить, что Валеру будто по живому режут, когда случается что-то такое. У него пальцы дрожат, как у пьяного, а перед глазами плывет и закручивается кругами, спиралями, трансформирующимися в зигзаги. Пахнет кровью и пивом. Переплетает их пальцы и опускает голову, целуя окровавленные костяшки. – Я просто волнуюсь, хорошо? Не хорошо. Нихера не хорошо так зависеть от кого-то. И знать, точно знать, что ляжет и сдохнет, если с ней что-то случится, потому что вся жизнь разделилась на до и вместе. А после просто не будет. Проще научиться жить без кислорода, еды и воды, чем без этой озорной усмешки. Есения знает это, понимает без слов. Или просто чувствует то же. Они никогда не говорили о тех днях, что провели врозь, но боль не прошла, она осела где-то глубоко и будто только и ждёт случая, чтобы выбраться наружу, выпуская кривые когти, кромсая артерии, вгрызаясь в нутро. – Я знаю, но всё в порядке. Всё в порядке. Это звучит, как долбаная мантра. Хочется рассмеяться, потому что абсурд. Но он только опустит голову на плечо, не боясь измазаться в крови. Это что-то нереальное, эфемерное. Иррациональный пиздец. Он знает каждую родинку, найдет, не поднимая ресниц. Он знает, какой чай любит Есения и какие песни поет в душе. Он знает, что она любит спать на боку, подтянув колени к груди. Иногда она раскидывается по кровати, как морская звезда. Всё хорошо. На самом деле всё хорошо. И это не дежурная бессмысленная отговорка, прикрывающая россыпь нерешенных проблем и целый багажник неприятностей. Нет. – Знаю. Я выгляжу долбоебом. Валера коротко вдыхает, когда подхватывает Есению на руки и несет в комнату, где на столе уже стоял подготовленный телевизор. Затем он тянется за салфетками, так кстати оставленными у подушки, и протягивает ей. Они где-то это уже проходили, и нехорошее предчувствие быстро колет тонкой иглой куда-то в основание черепа. Но Есения смаргивает тревогу и улыбается. Он не скажет, что любит, потому что она знает это без слов. Она не услышит, что любима, потому что не сомневается в этом ни на мгновение. – Ты упёр диск? – Ага, – довольно выдает Валера, щелкая кнопками на дисководе. – Какой фильм? – Звёздные войны. Валера коротко смотрит на Есению, повернув голову назад. Глазами медной проволокой по шее, и Есения сама сдавит себе горло, кожа до ярко-алого. Его взгляд – проволока, сдавливающая шею. Валера – углекислый газ в крови и полное отсутствие кислорода. Сквозь помехи на экране начала проясняться картинка, а вместе с ней послышался гнусавый перевод, озвучивающий плывущие в звёздном небе строки. Валера, удостоверившись, что всё работает, метнулся в одну часть комнаты, чтобы закрыть дверь, потом в противоположную, чтобы задвинуть шторы. Через некоторое мгновение он плюхнулся рядом с Есенией на кровать, схватил подушку и положил под спину. Девушка нырнула под его руку и уместила щеку на сильной груди. Поглаживающие плечо пальцы, как способ жить, как способ дышать. Есения без Валеры не сможет, она без него задохнётся. Концентрация углекислого газа в крови снова выше нормы, но Есения не дышит. Валера её воздух, вздохнуть, и обратится медной проволокой по шее, сдавит до алой отметины и уйдёт. Оставит Есению без воздуха, без чёртовой жизни. Позволь. Разреши. Откройся. Есения едва дышит под его пальцами. Чувствует каждое прикосновение, боится... и желает одновременно. Не может шевельнуться, словно приклеилась к Валере, и грудь не вздымается, но стучит за рёбрами. Где-то на подсознании – Есении ведь так не терпится, правда? Чего она боится? Их тут не увидят, не услышат, не найдут никогда. И Валера весь её, без остатка. – О, это самый классный чувак – Хан Соло, – Валера вытягивает свободную руку и указывает пальцем на экран. – И его «Сокол тысячелетия» будет попизже твоего корыта. – Это не корыто, это «Линкольн»! – заявила Есения и посмотрела на парня. – Такой только у меня и Майкла Джексона!¹ Валера улыбнулся и притянул её к себе. Медленно, но глубоко проникающий язык заставляет Есению гореть в его руках. Его пальцы рисуют узоры на её спине, эти прикосновения граничат щекоткой, отчего она прижимается к парню ещё сильнее. Она стонет. Так... красиво. Валера любит этот звук. Любит каждый миллиметр её кожи. Любит её губы, и то, как она затягивает каждый поцелуй всё глубже и дольше. Отвечает ему, так требовательно, так жадно. Так правильно. Валера бы не смог быть с кем-то ещё. Только с ней, не знает почему, просто... Уверенность внутри. Есения только надеется, что он не разрушит её, если всё закончится. Но Валера не медлит, вот его руки легко и проворно стягивают с Есении майку, обнажая её грудь, и парень замирает, когда перед ним предстает худощавое бледное тело. Войти бы и... – Стой, – Валера хватает её за руку до того, как она успела положить ладонь ему на пах. Есения смотрит на него в ответ как-то слишком грустно. – Ты ведь... ну... это..? Девушка на мгновение замирает, а после хрипло смеётся, опуская взгляд: – Я знаю ваши правила, Валер. – То есть это твой, ну... – Первый раз, да, – кивает она. Валера мягко улыбается и прикрывает глаза, после чего громко выдыхает, когда Есения легко и ловко, словно проворная кошка, накрывает его член ладонью сквозь штаны. И Валера млеет, потому что ни одна другая девушка не сможет так. Есения тянется за поцелуем, попутно стягивая с Валеры штаны. Следом ними на пол полетел и его свитер, и её брюки. Валере хочется скользить руками по этой спине, целовать, чуть ли не вгрызаться в мягкие губы, кусать их, как самое дорогое. Валера осторожно укладывает её на кровать, нависая сверху. Потом – неверяще, несмело стягивает с неё трусы и впивается в губы, положив свободную ладонь на её пылающую щёку. Есения сдавленно простонала, когда Валера просунул один палец. Он провокационно трётся о её бедоо своим членом, а затем проталкивается внутрь. Сначала медленно, не веря, а затем у него, как и обычно, отказывают всякие тормоза. Грань, которую перешагнули. Узкие мышцы обхватывает его член, а Валера погружается глубже и уже двигается внутри Есении, такой горячей, притягательной. Он переплетает их пальцы, сильнее сжимая её ладонь, и ловит каждый глубокий поцелуй и горячий вдох. Она почти не двигалась, стараясь прижаться к нему ещё сильнее. У неё голова кругом ходит, и движения его становятся всё глубже, глаза застилает, и с губ чуть не срывается одно-единственное имя, не уходящее прочь. – Валер... Ему хочется её целовать, прижиматься, проводить губами, гладить волосы. И снова скользить, так нежно, зовя её уже так отчаянно. – Моя. Целовать исступленно, жадно. Есения стонет и выгибается, и худые лопатки ещё больше выступают. Будто у тебя есть всё. Будто у тебя есть весь мир. Не понимать зачем, но целовать, целовать – до самого истощения, вдалбливая в бледные губы простые истины. «Моя, моя...». Впервые за долгое время глаза будто широко открыты, и ты чувствуешь ту, кто под тобой. И ты сделаешь всё, чтобы урвать долгий и горестный, а от того невероятно сладкий, надрывистый стон с её губ. – Всё хорошо, хорошо... – Валера медленно выходит, валится рядом и в карие глаза самозабвенно смотрит. Есения проморгалась, стараясь восстановить дыхание, и тычется носом в его раскалённую шею. Она как будто расслабляется, когда Валера выводит узоры пальцами на её спине. «Звездные войны» они так и не досмотрели. *** Здесь всё встречает Вахита холодом улиц и серостью кварталов, а облачное ночное небо над ним пахнет стылым ветром и готовится вот-вот заплакать. Неведение и сросшееся с ним предчувствие опасности – не лучшие попутчики, надо признать. Он продолжал сидеть на лавочке у подъезда Есении и размышлять, собирая по кусочкам остатки былого самолюбия и гордости. В конце концов, он не заслужил такого отношения. Сейчас парень чувствовал себя жестоко обманутым, преданным. Хотя, Валера ведь и не обещал ничего, верно? Нет, действительно, пора было прекращать эти шизофренические посиделки и все эти нелепые игры в кошки-мышки. Вахит искренне хотел вернуть былое общение с другом, в то время, как тот боролся за Есению, за исцеление её гнилой душонки, но, видимо, таких «чёрствых» людей, как Есения, нужно просто оставлять одних. Такие, как она, должны захлебнуться в своей желчи, в собственном дерьме. Наконец, открывается подъездная дверь, и на улицу выходит Валера. Жмёт руку, как привычное приветствие, и садится на лавочку рядом. – Не наигрался ещё? – Вахит даже не смотрит на него, когда задаёт вопрос. Валере показалось, что температура в воздухе значительно понизилась и лавка покрылась инеем, захотелось накинуть на плечи ещё что-то помимо кожанки. – После каждой нашей с ней ссоры я смотрел на неё и чувствовал, будто мне в бок кувалдой врезали, – как-то обиженно говорит Валера, закуривая сигарету, и выпускает сизое облачко дыма в небо. – Да, это называется разбитым сердцем, – безжизненно хмыкает Вахит. – Об этом поётся в паре миллиардов песен. – Я не могу перестать думать о ней. Вахит посмотрел на него, не понимая этой ненаигранной искренности в голосе. Хотелось разорвать его, приставить что-то острое к кадыку и наблюдать за искорками страха в ледяных глазах. Хотелось. Очень. – Тогда подумай вот о чём: Кащей не хочет, чтобы она была с пришитым, а ты – пришитый. Боль ходит по кругу, дробя каждым своим шагом. Сердце-горло-легкие, двадцать четыре часа, сердце-горло-легкие. – Ты позвал меня, чтобы отчитать? Непонимание. В эту самую секунду Валера перестал дышать, перестал чувствовать, только с удивлением всматривался в лицо друга и не видел ничего. Абсолютно. Пустота. Несколько секунд он сидел, чувствуя, как горят внутренности, но потом Вахит выдал: – Она мне не нравится. – Тебе никто не нравится, брат, – напомнил Валера. – Чего ты хочешь? Вахиту так странно было осознавать, что он всё потерял, прячась за стеной цинизма, кутаясь в одеяле жестокости и ненависти. И чувствовать, что эта отвратительная маска настолько прилипла к тебе, что будто бы и не вырваться. Настоящий кокон, сдавливающий тело, лишающий возможности двигаться. – Мне нужно, чтобы мой дружбан, наконец, пришёл в себя и понял, что творит хуйню, – Вахит снова шипит, бьет ладонью по деревянной лавочке и жмурится. – Ну куда ты полез, скажи мне? Зачем? Угробить себя хочешь? Повисла напряжённая тишина, которая давила указательным пальцем куда-то в область затылка. И только молча ловить это безумие. Ещё секунду. Минуту. Вечность. – Я люблю её. Ну началось. Вахиту кажется, что вокруг непроглядная темнота, которую можно пропустить сквозь пальцы, лизнуть, ощущая приторно-горький вкус, очень напоминающий водку. – Как скажешь, – вздохнул он и, выкинув свою сигарету куда-то в сторону, молча ушёл, оставляя Валеру одного обдумывать случившееся.