19. Солидарность.

Есения не переставала рассматривать содержимое папки, найденной на крыше. Она сидела на кровати под напольной лампой, пока Валера мерно сопел на подушке. Внезапно между ненужными бумагами она обнаружила письмо, адресованное Кащею от Лаврова. В нём говорилось о хорошем месте, где можно спрятаться, но адрес не уточнялся. Есения выдала победное «О». – М-м? – сонно промычал Валера, поднимая голову и жмурясь от света. Бинт на его плече словно светился в полумраке. – Мне нужно встретиться с Лавровым. – Нет. – Но... – Нет, – настойво повторил он. – Нас чуть не пристрелили сегодня. На Есению это не произвело ожидаемого впечатления, и она склоняет голову: – И что? – Не устаю подмечать, какая же ты всё-таки тупая дура, Кащеева, – не задумываясь, говорит он. Стало даже чуточку интересно. Есения проглатывает оскорбление, отмахиваясь от ноющей обиды. Где-то внутри неё саднило самолюбие или что-то ещё, никогда раньше не дававшее о себе знать. – Да ты ахуел, Валера. – Сказочно информативно. И снова, Ясь. До чего ты тупая. Просто, блять, слов нет, – он садится на кровати и скрещивает руки на груди, защищаясь, и этот жест не укрывается от цепкого взгляда девушки. Что ж, сам виноват – кто, как не он учил её читать состояние стоящего напротив с помощью языка тела. – Я тебе язык вырву и в задницу запихну. Пожалуй, он не смог обучить её лишь одному: сдержанности. Валера сморщился, словно увидел что-то очень омерзительное: – А ты попробуй, сука. – Ну охренеть, – невесело усмехнулась Есения. – Ты постоянно цепляешься ко мне! – Мне нет до тебя никакого дела, поняла? – его голос резко сходит на угрожающее шипение, а светлые глаза сужаются. «Это было слишком грубо» – проносится в его голове, и на миг в льдисто-холодных глазах Есении он замечает нечто, отдаленно напоминающее сожаление, но оно слишком быстро сменяется показным равнодушием, чтобы утверждать наверняка. Есения, к его огромному (безграничному, надо сказать) удивлению, не сердится, не кричит, и даже не испепеляет ненавидящим взглядом. Только вздыхает тихонько: – Ясно... Она, наверное, расплакалась бы сейчас – да вот только слёз больше в глазах не осталось, а носовые платки закончились так некстати. Не медлит, рвёт все нити сразу, не задумываясь. Знает, что потом будет больнее. Валера подскакивает с кровати, хватает свитер и быстро выходит из комнаты. Слышится шорох надеваемых наспех кроссовок и хлопок входной двери. Валера ей нужен. Нужен, потому что Есения не видит своей жизни без него. Потому что она не понимает, что ей делать, когда он ушел. Как жить без его кофе и идеальной яичницы, без легкой усмешки на губах и солнца в волосах. Она смотрит вперёд. Там – встающее солнце. Но всё это иллюзия, ложь. Солнца больше не будет. По крайней мере, у неё. Её солнце ушло за тучи, рассеялось, исчезло. Оно закатилось где-то на окраине Казани вместе с темноволосым парнем по имени Валера. *** Ждать было удивительно скучно. Наконец, одинокая фигура пересекла улицу. Словно отделилась от стены, а до этого была частью городского мрака. Сон сразу улетучился, Есения подобралась к окну, наблюдая за мужчиной. Его лица и каких-то примет разглядеть было невозможно, но это определенно был Лавров. Среднего роста, в плотном тёмном пальто, не разберешь какого цвета, ночью все убийцы серы. Он прошёл по пустым и тёмным коридорам. Заранее знал, где найдет свою цель в опустевшем здании. Он шёл быстро и старался не шуметь. В этом коридоре свет выбивался из-под единственной двери, лучи топорщились на полу, по чистому линолеуму, пересекали обитый порог. Есения подошла и беззвучно приоткрыла незапертую дверь. Лавров стоял к ней спиной; он нагнулся над сидящим за столом мужчиной, одной рукой сжимая его волосы, заставляя запрокинуть голову. Другой – перерезал горло внушительным ножом. Кровь неровными струйками попадала на бумаги, на стол. Незнакомец бессильно откинулся на стуле. Есения скрипнула дверью ровно в тот момент, когда Лавров отнял руку от горла мужчины, позволяя тому пускать кровавые пузыри и содрогаться в агонии. – Ну здравствуй, – сказала она, потому что ещё скажешь в такой ситуации? Лавров резко развернулся на её голос, вынося вперед руку с ножом. Она приподняла ладони, показывая, что безоружна, и не успела раскрыть рта, как вроде бы уже убитый мужик схватил со стола ножик для бумаг и всадил Лаврову в бок. Хлипкий нож с плоским лезвием, даже ткань пальто бы защитила от него, но оно так некстати распахнулось. Лавров раскрыл рот и не издал ни звука. Он согнулся, отшатываясь, и ножик остался торчать из-под одежды, рука незнакомца разжалась, и он мешком повалился на линолеум вниз лицом. Стул упал из-под него и стукнулся о пол. Лавров отшатнулся ещё на два шага, словно пьяный, привалился к шкафу. Рукой в плотной перчатке нашарил нож и крепко обхватил, чтобы вытащить. Свой нож он неловко всунул в карман пальто, пачкая одежду. Пора было перестать стоять и любоваться происходящим, а брать всё в свои руки. – Стой, – быстро сказала Есения. – Вытащишь, и кровь польётся, можно будет тебя прямо по кровавому следу искать. Выйдем отсюда и аккуратно достанем. Лавров поднял голову, глядя на неё злыми глазами. Она держала руки перед собой, словно разговаривала с агрессивной собакой. – Я пришла с тобой поговорить, – произнесла она. – Как насчет уйти сейчас со мной? Напачкаешь кровью, тебя найдут. Ты не уйдешь далеко. – Это угроза? – спросил он. – Как хочешь, – Есения обернулась в сторону двери. – Только решай быстрее. Лавров тяжело дышал и смотрел с ненавистью, как будто это она ранила его. Он опустил глаза и кивнул. – Тогда пошли, – велела она. Мужчина отлепился от шкафа и вышел, поправляя окровавленной рукой очки на носу. Есения беглым взглядом осмотрела пол. Следов крови она не видела, кроме лужи, растекающейся под головой убитого. Мысленно выругавшись, она вышла за Лавровым. – Выйдем через служебный вход, – буркнула она. Как только они вышли к машине, Есения начала её оплакивать – «Линкольн» только после починки и чистки салона. Вряд ли его можно будет полностью очистить от крови. Она затолкала Лаврова, совершенно охреневшего от боли, на пассажирское сидение сзади, и села за руль. Они уезжали прочь по улице с односторонним движением, узкой и не освещенной. Лавров вырвал нож из бока и со свистом выдохнул сквозь зубы. Стукнулся затылком о сидение. Не отрываясь от дороги, Есения открыла бардачок и выдала ему маленькое полотенце. Он прижал его к боку. Ножик он сжимал в руке, не зная, куда его девать. – Я испорчу тебе машину, – озвучил он её мысли. – Хорошо, что она не моя, – рассеянно отозвалась Есения. Кровь казалась чёрной и блестела у него на руках. – Куда ты везешь меня? А правда, куда его отвезти? – В больницу, наверное, – ответила она. – Серьёзно? – едко переспросил Лавров. – Я не планировала тебя забирать! – разозлилась девушка. – Это ты пропустил перо в бочину, а я только из солидарности не позволяю тебе сдохнуть. – Солидарности? – переспросил Лавров, не смотря на неё. – Позволила бы. Какая тебе разница? Она помолчала. – Не подумай, что я тебя спасаю, потому что я такая добрая, – наконец сказала она. – Я просто хочу поговорить. – О чём же? – Интересно, о чём, - саркастично отозвалась она. – Я нашла письмо от тебя моему брату. О каком месте ты говорил? Лавров не ответил. Он сжимал белое полотенце, на котором медленно проступали пятна. – Ты знаешь, где он? – прямо спросила она. Он кивнул, потом понял, что Есения смотрит на дорогу, и ответил: – Да. – Почему не сказал? – Может, тебе резюме составить? – огрызнулся Лавров. – В Сотнуре он. Двадцать пятый дом. Есения покосилась на него и решила гнать в больницу. Это потом настанет время задавать вопросы и загонять иголки под ногти. Сейчас нет необходимости давить на него, нужно довезти его живым. Спустя полчаса её скучающий взгляд следил за дорогой домой. Слегка наклонив голову, она слабо нажимала на педаль газа, потому медленно ехала – возвращаться домой не хотелось. Квартира и так всегда напоминала Есении серый мирок, в котором единственное счастье – глаза брата; но сейчас это место превратилось в ещё более тёмную и глубокую обитель, где нет ни Кащея, ни Валеры. Никого. Припарковавшись у своего подъезда, Есения убрала магнитолу в карман кожанки, достала ключи из зажигания и вышла на улицу. Непонимание смешалось с неистовым отчаянием, и хотелось постоянно курить. Отчужденная тишина приятно охлаждала разум от навязчивых мыслей, засевших в голове, помогая, наконец, расслабиться. Февральский вечер выдался действительно холодным, но это не помешало Наташе стоять у подъездной двери, переминаясь с ноги на ногу. Бросив на девушку хмурый взгляд, Есения закурила и принялась поочередно снимать передние и задние номера, после чего поместила их в багажник и закрыла машину. Размышляя о том, как же ей холодно, Наташа не заметила приближения причины своего нахождения здесь. Есения вздрогнула, ощутив на своей щеке холодные пальцы. Она недовольно посмотрела на Наташу. – Опять хмуришься, – мягко улыбнулась она. Есения лишь фыркнула в своей излюбленной манере, набрала код домофона и впустила подругу внутрь. – Думаю, нам больше не стоит видеться. Наташа моментально замерла на ступеньках, сразу начиная прокручивать в голове события последних дней. Между ними вроде всё было хорошо, и Наташа понятия не имела, что она сделала не так. Есения же, заметив реакцию девушки, быстро протараторила: – Здесь! Я имела в виду, встречаться здесь! В этом месте, только тут. Видишь ли, есть одно обстоятельство, мешающее нам тут находиться. В смысле, тут оче...  – Есения. – Да? – Причина. Она невинно похлопала ресницами. – Кащеева... – Прости! Просто я сестра авторита, нас в этом подъезде уже пять раз пытались грохнуть, – она неловко поправила съезжающую кожанку, направляясь наверх. – Пошли? Наташа лишь закатила глаза и пошла следом за ней. Они поднимались в молчании некоторое время. – Наташ? 45 секунд, рекорд. – А ты действительно испугалась, что мы перестанем видеться? – Отстань. Есения растянула губы в ухмылке, открывая дверь квартиры. Всякий раз, когда Наташа пыталась поддержать её, лезла из кожи вон, получалось у неё не особо хорошо. И хоть Есения натягивала на себя легкую улыбку, сдавливающие грудь чувства никаким магическим образом не исчезали. Девушки как-то негласно решили, что раз уж они находятся в одной и той же непонятной ситуации, когда ты прибываешь в полном неведении, вернётся ли твой близкий человек домой. Если нет, то причины две: либо его убили, либо посадили. Наташа, попавшая в этот криминальный мир совсем недавно, совсем не понимала, что ей делать, и нашла спасение в Есении. – Чай или покрепче? – Кащеева, закатив рукава чёрного свитера, оперлась поясницей о кухонный гарнитур и выжидающе смотрела на блондинку. – Коньяк будешь, спрашиваю? Наташа, прищурившись, смотрела на неё в ответ. – Нет, спасибо. Пожав плечами, Есения плюхнулась на стул, облокотилась о стену и откупорила бутылку. Её карие глаза на четыреста двадцать восемь оттенков темнее положенного. Укрытые тонкой вуалью боли, они горько блестят от невыплаканных слёз, разукрашенные разводами черной туши. Если глаза – зеркало души, то у Есении оно давно разбито. Осколки в окровавленных ладонях предвещают семь лет несчастий. Кажется, время пошло. – Зачем ты пришла? – звучит как-то отчаянно, по-детски, а Наташа в ответ осторожно улыбается, поглаживая зыркая из-под ресниц. – Соскучилась. Ты же от меня бегаешь. Есения невесело усмехнулась, уткнувшись носом в стеклянную стопку. – Бегаешь... – с усмешкой повторила она. – Меня сегодня Валера кинул, прикинь. Наташа удивлённо вскидывает брови. Валера – та ещё заноза в заднице, если ты не знаешь его достаточно хорошо. Он умеет говорить таким тоном, что хочется спрятаться или расплакаться, пока он будет смотреть на тебя, не мигая и ухмыляясь, словно людские страдания – это его самое любимое блюдо. – Он мне никогда не нравился, – хмыкает Наташа. Она думает, что с Есении достаточно, что это слишком. У неё позвонки хрустят от лишнего груза колких воспоминаний о потерянных. Она устала терять (ус-та-ла, понимаешь?), но Наташа обещает, что все будет хорошо, и ей хочется верить. Есения тяжело вздохнула. Голоса в голове пугают своей тишиной, в то время как истощенный мозг генерирует последние здравые мысли. Если завтра её найдут мертвой, то так тому и быть. – Забей, терять уже нечего, – буркнула она и снова опрокинула в себя стопку коньяка. Её усталость такая нормальная, человеческая, только ей разреветься хочется, словно просто упала с велосипеда и разбила коленку. Ведь коленка заживет, правда? Есении хочется просто упасть, развалится мертвой куклой, не в силах больше делать вид, что всё нормально, что всё отлично. Она чувствует все взгляды «Универсама», в которых слишком много непонимания и неопределенности. Их компашка определенно трещит по швам, потому что иначе бывает слишком редко (и не у них). Есения улыбается до ломоты, до боли в лицевых мышцах, до желания долбить стены и биться головой в бессмысленных попытках что-то изменить. – Выглядишь уставшей, – Есения берет из треснутой вазочки конфету и придвигает Наташе. – Да с чего бы? Я только и делаю, что учусь, – она оглядела подругу обеспокоенным взглядом. – Если совсем плохо – ты говори. – Поспать мне надо, Наташ, – вздохнула та. Блондинка поняла намёк и кивнула. – Закроешься? – М-угу. Смазанный поцелуй в щёку, хлопок двери, щелчки замка, – и вот она снова одна. Прижимается к двери, надеясь, что вот-вот раздастся отрывистый стук, напоминающий детскую песенку, и в глазке Есения увидит Валеру, но этого не происходило. Валера обесцветился, вместо привычных лучезарных улыбок – серый, вместо всего теперь – серый. Жизнь бледная-бледная, подобно синим линиям вен под тонкой кожей. Есения теряла Валеру часто, и потом находила, цеплялась за новые факты, а потом снова теряла, отпускала, и тихо размазывала по щекам слёзы. Разбитые от крика стёкла и в третий-четвертый-сотый раз порванные связки не тревожат помутневшее сознание. Картинка вполне ясная, будто перед ней, потому что всплывает в подсознании не первый раз (читать: двухсотый). Есения до искусанных в кровь губ уже знает каждую черточку на его лице, каждый мягкий волосок. В груди было так много чувств, что ухватиться за какое-то определенное почти невозможно. Страх, ужас, непонимание, вина. Она тяжело и судорожно дышала, хватая ртом воздух. Вокруг всё плыло, стены давили, загоняя в тупик и без того потерянную девушку. Слёзы потекли. Она недоуменно прикоснулась дрожащими пальцами к щеке, нащупывая мокрую дорожку. Она вздрогнула, стараясь сдвинуться с места, но ватные и трясущиеся ноги не слушались. С губ сорвался всхлип, пугая её. Она решила, что обязательно наведуется утром в качалку, чтобы поговорить с Володей по поводу наводки Лаврова, стараясь не столкнуться с Валерой. Настроение из отметки «ниже плинтуса» скатилось в «ниже уже некуда», и ей совсем немного осталось до отметки «пиздец». *** Есения вваливается в пустую качалку и замирает у порога комнаты с поднятой рукой, что лишь слегка касается двери кончиками дрожащих пальцев. Она ещё не понимает, но уже дрожит всем телом, потому что где-то глубоко, где-то под самой коркой, она уже знает, что именно слышит за дверью. А потом дикое рычание. Бьёт под дых, срывает кожу с накалённых костей. Рычание, что она узнает, услышит в полубреду, в беспамятстве, при смерти. Есения изучила его до каждого полутона, до малейших вибраций голоса, до того самого хрипа, что впивается в память и обещает преследовать каждую ночь. Есения шатается, но всё равно слышит шорох одежды, влажный поцелуй, слышит, как Катя что-то сладко мурлычет, слышит его голос. – Отъебись, Кать. Ты можешь собирать свои шмотки молча? Дверь распахивается так резко, что Есения вздрагивает, медленно плывя мутным взглядом вверх по застывшей фигуре. Валера замирает на пороге. И Есении уже неважно, почему он так зол. Почему пялится своими сраными глазами так уничтожающе, почему хмурит брови, почему, блять, вообще стоит перед ней, сжимая пальцы в кулаки и дыша так хрипло, так яростно, что в какой-то момент и вправду становится страшно. Ненавижу тебя, Валер. Вот теперь правда ненавижу. Веришь? Катя выглядывает из-за его спины, проскальзывая в коридор и недовольно цокая языком: – Ты что, подслушивала? Какая мерзость! – Уйди, Кать, – его шёпот прошибает до костей, тихий, ледяной, а глаза продолжают осматривать Есению, ощупывать плечи, скулы, всматриваться в её глаза с такой извращённой злобой, что впервые захотелось попросить его не смотреть. Вообще никогда. – Валер? – Просто, блять, уйди, – шипит и скалится, всего на несколько секунд поднимая взгляд на девушку, – вон пошла. – Мудак, – в сердцах бросает Катя, быстро скрываясь за дверью и стуча каблуками по лестнице, а Есения впервые с ней согласна. – Какого хера ты делала здесь? – выплёвывает каждое слово, режет ими, а Есения вдруг понимает, что не больно. Что в ней уже ничего нет. Умерло. – Я тебя спрашиваю, Кащеева. М? Скажи мне, – хватает вдруг за грудки и рывком заставляет приблизиться. – Посмотри на меня! – встряхивает, толкая к стене, снова трясёт, больно сжимая плечи длинными пальцами. – Есения, я с тобой говорю. Какого чёрта ты здесь забыла? – Ты не имел права, – шепотом, продолжая сверлить взглядом уголок его губ, видит, как изгибается в ярости верхняя, обнажая зубы, видит, как скалится зверем, как пульсируют жилки, как режут лицу морщинки от самого носа. – Я тебя должен был спросить, да? – шипит, словно змея, приближаясь, нажимая всем телом. – Я предупреждал, говорил тебе, что ничем хорошим это не кончится. Я запретил сюда приходить, запретил совать свой дурацкий нос в наши дела, разве нет? Ну же, – снова встряхивает, совсем слегка, внезапно опускает голову и почти касается лба губами. – Посмотри на меня, – ловит её взгляд и ударяет такой необъятной тоской, что она задыхается. – Видишь, что делаешь со мной? – отпускает кожанку, скользит руками вверх по плечам к шее, зажимая лицо ладонями. – Разве не видишь, что делаешь со мной, Кащеева? – Отпусти, – толкает несмело, чуть упираясь кулаками в живот. – ...Ничем, блять, не вынуть. Хоть половину района перетрахай, а всё равно твои глаза мерещатся, – шепчет, словно в бреду, касается горячим лбом её лба и выдыхает в самые губы. – Зачем ты пришла сюда? Понравилось, что услышала, а? – А ты хотел этого, да? – внезапно появляются силы, внезапно хватает смелости. – Хотел, да? Специально всё это устроил? – ещё толчок, и Валера отходит на полшага. – Отлично, Валер! Сработало. Не всерьёз, да? Всё это – не всерьёз? Отлично! Нахуй тогда пошёл. Хватит с меня. Есения срывается с места, направляется к двери, почти успевая дойти до ступенек, когда Валера хватает её за край рукава. Толкает на себя, разворачивает лицом к лицу и прижимает губы к губам. – Нет! – она кричит, отстраняясь и ударяя по бледному лицу. Валера теряет равновесие, тяжело опираясь о стену рукой, смотрит хмуро исподлобья, облизывая рассечённую губу языком. – Давай. Давно, небось, хотела?Покажи, что умеешь хоть что-то. Есения бросается вперёд, ударяя снова и снова. И он не сопротивляется. – Сука, – повторяет сквозь каждый выдох, сквозь каждый хрип, что слышит от Валеры. И, стоит замереть на мгновение, как он хватает за занесённую руку, тянет на себя и больно сжимает пальцами подбородок. Заставляет смотреть в глаза. Заставляет видеть кровь на его лице. – Довольна теперь? Отпустило? – Ты не имел права! – у Есении не хватает сил, голос хрипит и срывается на каждом слове. — Не имел ебаного права! – Кащеева... – И говорить о чувствах тоже. Это слишком, понимаешь? – Есения. – Хватит с меня, ясно? Всё, конец, Туркин! Пошёл нахуй. Тебя и игры твои сраные – нахуй. – Есения. – Отпусти. – Ясь, – заставляет остановиться. Это тихое, почти на грани слышимости, горячее «Ясь», заставляет замолчать и поднять глаза. – Я не хотел... Блять, я не хотел, чтобы так получилось. Есения понимает. Она не понимаю только, отчего Валеру так трясёт. Отчего дрожат его руки, что мажут по лицу, ощупывая скулы, губы. – Кащей был прав, для тебя это всё слишком опасно, – говорит и вдруг жмурится, чуть наклоняя голову и прижимаясь губами к виску. Есения слышит, как внутри неё скребут по полу щепки. Слышит, как хрустят балки, чешут бока разбитые камни, медленно ползут по пыли, крошкам, щебню. Одарив Валеру пустым взглядом, она обходит его и скрывается за входной дверью.