20. Белые астры.

В сотый раз за эту ночь просыпаясь от кошмара, Есения была готова с воем лезть на стену. Крики, красные глаза, слёзы – всё это отпечатывалось в подсознании и не желало покидать мысли даже на краткие периоды сознания. Хотя, может, Есения и сама не хотела отпускать эти картины, выращивая в себе чувство вины и ненависти ко всему живому. От размышлений её отвлекли тихий скрип двери и высокая тень, проскользнувшая внутрь комнаты. Резко поднявшись, она схватила с тумбочки нож, надеясь, что сможит защититься им, но чья-то рука резко перехватила её кисть, а потом она оказалась ещё и с зажатым чужой ладонью ртом. Дневной свет пробивался сквозь шторы и упал прямо на глаза гостя. Есения ничего не успела сказать, когда по затылку ударили чем-то тяжелым, и в глазах снова потемнело.

***

Комната Вовы и Марата встречает Валеру и Вахита привычной тишиной и прохладой серых стен. Спросонья волосы старшего Суворова превратились в воронье гнездо, а на лице уже начала появляться щетина. – Мы можем поговорить? Грудь сдавливает больно – эти грёбанные глаза, вот только почему так паршиво, а? Валера тощий, неуверенный, патлатый, и несколько часов назад был счастливым до кончиков пальцев. Смотрит, извиняясь за вторжение, ждёт привычного кивка головой в ответ. – Конечно. – Есению похитили. Валера по холодной стене оседает на пол, подворачивает ноги под себя и тщетно пытается вдохнуть. Начинает колоть в боку, лёгкие горят и в глазах темнеет, и он, кажется, просто сдохнет здесь и сейчас. – Кто? – Не знаю. – Может, всё-таки в Сотнур поедем? За Кащеем? – Вова смотрит исподлобья, вглядывается в идеально-правильное лицо с болью и горечью в глазах, а Валера, наконец, позволяет струйке воздуха слететь с губ, из самих легких, которые так болезненно сдавливает обида. Он захлёбывается хлынувшим в горло кислородом. Воет беззвучно, и сильно, до дрожи, сжимает кулаки. – Валер? Ты чего? Его состояние – это гимн опрометчивых чувств. Опрометчивых чувств к Есении, отличающейся специфическим поведением, взглядом на вещи и отношением к миру. Есении, с которой они бросали косые взгляды друг на друга. Им ещё повезло, что они смогли каким-то чудом наладить доброжелательные отношения, которые, правда, всё время находились в том состоянии, когда могли стремительным образом перерасти в предыдущую схему их взаимодействия. – Вам самим не надоело за этой сукой бегать? – вдруг спрашивает Вахит. Марат, что сидел на корточках у кровати рядом с ним, косо посмотрел на друга, а после взглянул на брата, ожидая реакции. – Ты совсем охуел что ли? – Валера прижимает ладонь к окровавленному затылку, но выглядывает на друга из-за плеча Марата и смотрит диким зверем. – Пацаны, харе, – прервал Вова. – Нашли время, – он подлетает к Валере, на колени падает рядом, придерживает за плечи и старательно пытается заглянуть в глаза. – Эй, мы всё решим. Мы найдём её. – Не смотри на меня. – Что? – Не смотри на меня, блять! Валера вырывается, отпихивает слепо в живот, поднимается на негнущихся ногах, пошатываясь. На зубах отдаёт металлом – губу прокусил, так сильно жмурился, пытаясь не чувствовать исходящее от чужих ладоней тепло. Он мотает головой непонятливо, строит расстроенную рожицу – умора, вот только слёзы в глазах, и заржать почему-то не получается. – Чё, боишься, что твоя подстилка с новым мужиком уехала? – продолжает задевать Вахит и тоже встаёт на ноги. Да поебать. Не хочется ни видеть его, ни слышать, чтобы просто взял и исчез, растворился, остановил это всё. Валера толкает его в плечи, отбрасывает, как щенка, а Вова на фоне продолжает успокаивать, убеждать. Голос звенит в голове набатом. – Слышь, за базаром следи! Задержать дыхание нарочно, и на выдохе костяшками – в лицо, прямо в твердую кость ниже глаза, и по носу. Улетает с грохотом на пол от одного удара, смотрит испуганно, прижимает ладонь к щеке. В висках Валеры стучит собственная совесть. Молодец. Сильный. Победил? Володя пытается протянуть руки, рукава рубашки закатал по локти, и между родинок заметно – правда, будто гусиная кожа, и короткие бесцветные волоски дыбом, как наэлектризованные. Марат тоже вскакивает, закрывает Вахита своей спиной, а тот всё равно выглядывает, ищет глазами. Валеру накрывает таким тотальным осознанием собственной ущербности. Вова понял. Умный, верный, хороший парень. Всегда всё знает и понимает, как никто другой. – Валер. Беззвучно Вова выдирается из этой липкой заторможенности, расшвыривает парней по сторонам, и к Валере – обнять. Сдавливает крепко руки у него за спиной, и чувствует его – горячий, дрожит, прожигает кислотой. – Успокоился? – тихо, почти шепотом, спрашивает Володя. Валера зарывается носом в воротник, втягивает глубоко наполненный запахом одеколона воздух. Вокруг рёбер на мгновение сильнее сжимаются руки, а потом Валера отстраняется. – Зря я сюда пришёл, – хмыкает он, бросив мимолетный взгляд на Вахита, которому Марат протягивал бинты, чтобы вытереть кровь. – Нахер это всё. Один поеду. – Тебе голову вместе с мозгами травмировали? – злился Вова. – Иди на улицу, подыши. Я сейчас соберусь, вместе поедем. Марата и Вахита прощанием Валера не удостоил. Зло рычит, срывается с места и несётся вниз. Пятый этаж, – бессчетное количество ступенек, – четвертый, третий. В голове гудит, – второй, первый, – выбегает на улицу. Ускоряет шаг, метр за метром приближаясь к детской площадке во дворе, смахивает слёзы, когда холодные сильные капли дождя насквозь пропитывают волосы и одежду. Как-то раз ты сказала мне, что хочешь быть со мной. Я тоже этого хочу, Ясь. Слишком долго собирался с духом. И не успел. Я разбиваюсь вдребезги, разрываюсь в клочья, чтобы снова собраться, чтобы спасти тебя. Но я всё равно иду за тобой. Я иду за тобой, потому что не могу иначе. Я иду, потому что должен. Потому что ты будешь ждать.

***

«Ну блять!» – мелькнуло у Есении перед тем, как совсем не грациозно грохнуться после удара по голове. А она как всегда гениальна, нет чтоб дверь на ночь закрыть, а не вмазаться лицом прямо на чистый паркетик. У неё ощущение, будто лёгкие опустили в горячий свинец, а голову отлупили битой, как пиньяту. В общем, ощущение сравнимо с переездом трамвая. Как ей показалось, она лежала в отключке пару часов. Спать не получалось, находилась в полудрёме из-за того, что ей снилась эта проклятая Катя, с которой целовался Валера, она во сне то и дело смеялась, как сумасшедшая. Есения резко выдохнула, в ужасе распахнув глаза. Отдышавшись, она убрала прилипшие тёмные пряди со лба. Вокруг была полнейшая темнота. Дышать темно и воздуха не видно. Потянув вперёд руки, она приподняла одну ногу. Потом вторую. Повертела головой. Сделав вывод, что, слава богам, пока она была без сознания, ей ничего не ампутировали, она спокойно вздохнула... И резко дёрнула головой. Стоп. Где она? Тут же нихрена не видно. Соскочив с кровати, она снова повертела головой, пытаясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме. Бесполезно. Темно, хоть глаза выколи. Вдруг прозвучали сдавленные смешки, и загудела включенная лампа. Через несколько секунд в глаза ударил ослепительный свет, от которого Есения со сдавленным писком прикрылась рукой и села обратно на кровать. А затем Есения увидела Кащея. – Господи! И теперь плечи её сжимают руки брата. Она чувствует тепло кожи, и смотрит прямо в глаза, не мигая. Кащей будто мертвец: кожа, натянутая на скелет, так, что отчетливо видны костлявые ребра, исхудавшее лицо, впалые щеки, синяки под глазами. Кащей, потерявший свое пламя, во всей красе. В доме прохладно. Здесь почти пусто, белые стены и тусклое освещение, как в психушке. Впрочем, Кащей сюда отлично вписывался: черные брюки, такого же цвета рубашка и бледная кожа. Такая тонкая, что даже на висках видны голубые полоски вен. Он плавно встает с кресла, изгибаясь, и так же плавно идет к кровати на другом конце комнаты. – Проснулась? – улыбка скользнула по его лицу. Глаза оглядывают сестру, такую же уставшую. Такую же идеально подходящую для этой комнаты. – Тебе холодно? – она кивает, а он накидывает ей на плечи плед. Их пальцы касаются. Есения не отводит взгляд, а его током прошибает. – Где мы? – очередной вопрос не заставляет себя ждать. Есения выискивающим взглядом мажет по лицу брата, возвращая в память каждую чёрточку его образа. – В Сотнуре, – ответил он. Кащей сразу почувствовал, что сестра сильно напряглась, будто приготовилась атаковать. Ну настоящая кошка. Он сел рядом с ней на край двухспальной кровати. – Тебя Лавров привёз. – Зачем? – Хватит спрашивать, ёб твою мать, – скривился Кащей. – Мне сказали, что ты несколько раз чуть не сдохла. Есения хмыкнула: – Интересно, из-за кого... Она кусает губы и в который раз чувствует кровь на кончике языка. По телу бегут мурашки, а тёплые руки все также сжимают ткань рубашки на плечах. – Ой, мелкая, не начинай, – вздохнул он и напомнил: – Сама полезла. А Валере твоему я яйца оторву, понятно? Она обдумывает его слова, по ней видно, как в голове крутятся шестеренки. Он покрывается холодным потом, но ему, в общем-то, плевать, что она ответит. – Потому что своих нет? – слышится незамедлительно. – Яся! Больно смелая стала? – вскинул брови Кащей. Есения хмыкает в излюбленной манере и откидывает легким движением руки волосы назад, обнажая ключицы и плечи, сильно открытые из-за не по размеру большой рубашки. – Надо было тебя с собой забирать. Так было бы лучше. – Для кого? – на выдохе спрашивает она. – Для Валеры, которого ты ко мне не подпускаешь? Или для меня, которая уже давно по уши в этом дерьме? Растерянный взгляд с его глаз – в пол. И думать, что так и должно быть. Вот так, в доме почти без отопления, с человеком, который всегда поддержит, хотя совсем не ожидаешь этого от него. – Я тебя предупреждал, – Кащей пригрозил ей указательным пальцем. – Пока ты была за моей спиной, под моей защитой... Все говорят, что Кащей чёрствый, что его сердце – это лишь холодный сгусток в организме. Как же глупы эти люди. – Я способна за себя постоять! – возразила она. – Ты просто маленькая девчонка без тормозов, – яростно поправил Кащей. – Лезешь, блять, вечно, куда не надо. А Адидас и Турбо только поощряют тебя за это, да? Прикончу обоих. – Может, просто не надо было меня кидать на две недели? – не выдержала Есения. Никакого ответа. Только почти ощущаемый ожог от прикосновения его руки к хрупкому запястью. Он сидел рядом, предлагая себя, как собеседника. Предлагая самый обычный разговор. Такой, какой обычно случается ежеминутно за стенами этого дома. Но не у них. – Ну что ты молчишь? – слёзы наворачиваются с такой скоростью, что Есения не успевает их смахнуть, и в одно мгновение чёткое лицо Кащея перед её глазами расплывается в незамысловатую фигуру. – Да, я оспорила твой запрет, но как долго ты собираешься держать меня в клетке? Я всю жизнь была в эпицентре криминала только потому, что ты мой брат, – слёзы, наконец, катятся по холодным щекам, падают на рукова рубашки, оставляя мокрые пятна. – Но что сделано, то сделано. Шанс безнадежно прохерен, и теперь можно кусать локти. Или заняться самобичеванием, что мы совершили ошибку. Ведь как это там говорится? Чувства можно перебить только другими чувствами? И я воспользовалась этим шансом, чтобы избавиться от того, что тогда меня изматывало. Кащею не просто принять случившееся. Удерживать контроль сложнее всего. Разум буквально призывает его обрушить гнев на своих же пацанов. Он сочувственно смотрит на Есению. – Ты любишь его, да? – выдаёт он настолько холодно, отчего внутренности покрываются корочкой льда. Он пронзает каждую клеточку её тела. Кащей почти срывается. Боль растет с каждой минутой. В голове всплыло воспоминание о той сцене перед его отъездом, когда Валера прижимал его сестру к стене, и петля затягивалась вокруг шеи Кащея, оставляя слишком яркие синяки. – Да, Кость. Люблю, – потерла висок, чувствуя, как отчаяние карабкается по венам. У неё затряслись губы. Она заметила, что у Кащея слова вертятся на языке, но он не может собрать их в одну кучу. Ему хочется думать, что это просто дурной сон. Шанс не оправдал себя, а верёвка на шее показала, как поступает мир с такими, как он. Но нет, Есения любит Валеру уже настолько, чтобы нажираться до беспамятства, надеясь таким образом забыться. Уже настолько. Есения неправильная, не для этого мира. Она слишком отличалась, слишком яро выделялась. Слишком тонкие руки, слишком мягкие волосы, слишком завораживающие черты лица. Она не для этого мира, потому что их мир – самая большая несправедливость и «неправильность», здесь белое становится чёрным, а чёрное белым. У неё тёмные короткие локоны, стянутые в слегка растрёпанный хвостик, у неё запястья тонкие-тонкие, руки-ветки, но не хлещут, не оставляют ссадин, лишь ласково касаются, Ей, наверняка, идут лёгкие ситцевые платья, а не эти мешковатые рубашки, ей, наверняка, идут тонкие каблуки, а не грубые ботинки. Ей, наверняка, идёт женственность, что-то показывающее её истинно-женскую суть, но женственность – не для неё. Кащей разворачивается и молча покидает комнату, плавно отпуская Есению из капкана, волшебной клетки собственных глаз, где она чувствует себя, как дома. Она почти рада снова ощущать этот привкус закольцованного бега по кругу, по бесконечному лабиринту, в который падает с размаху каждый раз, глядя в самые необычные в мире глаза самого обычного в мире цвета. Они противоположности друг другу. Наверное, именно поэтому в детстве они маячили по разным углам, не желая играть вместе. Семья – непонятное слово, чуждое, дикое, иное. Кащеевы повторяют его раз за разом, пытаясь постигнуть тайну пяти букв. Они ни черта не понимают, но осознают. Семья – не для них.

***

– Ты слышишь это? – вдруг спросил Володя, попутно останавливая «Линкольн» на обочине. Он повернулся назад, вслушиваясь, и только тогда слух Валеры уловил какой-то непонятный стук. Вова достал ключи из зажигания, но звук не прекратился. Переглянувшись, они вышли на улицу и обошли машину. Вставив ключ в замок, Вова открыл багажник, и его взору предстал довольный Марат, невинно улыбающийся, глядя на старшего брата. – Ты охренел, маленький говнюк? Марат не переставал растягивать губы в улыбке, словно он тут не при чем, и совершенно магическим образом случайно оказался в багажнике машины Кащеевых. – Как ты раньше нас до машины добрался? – искренне удивился Валера. Но Марат не успел ответить, когда Вова с хлопком опустил дверцу багажника и снова закрыл его на ключ. – Ты чё делаешь? – Научится старших слушать, – буркнул Суворов и направился к водительскому месту. – Не обратно же его везти. С такими дорогами ехать ещё пару часов. – М-угу, – согласился Валера, отмечая, что сигарет в пачке катастрофически мало, и придётся экономить. Он чувствует холодный воздух, который проходит по его щекам, словно пытается раскалить их, чувствует тёплый лёд под кожей, который когда-нибудь, как и в той песне, растает.

***

Есения напивается. Находит в тумбочке почти целую бутылку виски и напивается в стельку, вдрызг, в драбадан. Её цель – отключить память хотя бы на несколько часов, а завтра на неё опять наорет Наташа за пьянство и скажет, что плохое состояние – не повод пьянствовать. А для Есении это повод. Ещё какой повод. Особенно когда тебя похищает собственный брат и запирает в комнате старого частного дома. Холодно, и зубы стучат. Настолько, что хочется достать варежки, связанные бабушкой, надеть их на руки и обмотать лицо шарфом до самых глаз. Виски слишком горький, разъедает челюсть. Ещё глоток, и она умрет здесь, потому что тоскливо, яд в венах, хочется волком выть, и ночь уже опустилась на заснеженную Казань. И всё, конец. Снова смотреть в черноту и спать два часа, потому что... Холодно. Так, что немеют конечности. Ей казалось, что она насквозь пропахла Валерой. Плечи всё ещё носили отпечаток его рук. Волосы всё ещё чувствовали его пальцы. Губы так же приятно болели. Всё тело покрывалось до боли знакомыми мурашками, когда Есения вспоминала прошлую ночь. И даже тонны алкоголя, которые она вливала в себя, не могли вычеркнуть Валеру из её головы. Тем более, он уже скоро за ней приедет. Обязательно приедет. Зажигая очередную сигарету, она позволяла никотину рушить собственный организм. Правда в том, что лучше лечь в больницу с раком лёгких, нежели сидеть здесь совершенно одной, абсолютно пьяной, в куче использованных носовых платков, гадая, приедет ли на самом деле Валера. Парень, которого она любит, но не может сказать ему об этом из-за глупых принципов. На фоне тихонько играла какая-то лирическая песня по радио. Опуская уже пустую бутылку виски на пол, Есения понимает, что чёртова тьма поглощает её. Кусочек за кусочком отбирает остатки сознания, причиняя боль, от которой в руках появляются пучки волос. Облить себя грязью, опустить ниже плинтуса. В окна ударил свет от фар, сбросили скорость, заглушили автомобиль. Подскочив на пошатывающихся ногах, Есения поспешила к окну. В темноте просёлочной дороги виднелись очертания «Линкольна», из которого вышли две мужские фигуры и направились к багажнику, откуда силком достали ещё одного. Вскоре послышался громкий хлопок входной двери, и на улице появился Кащей. Есения распахнула форточку, чтобы слышать разговор. – Как я всех красиво наебал, – самодовольно улыбнулся Кащей, поймав на себе злые взгляды. – Ребят, цельтесь ему по яйцам, – шепнул Марат, но его услышали абсолютно все. Парни непонимающе на него уставились, а Есения вскинула брови. – Ну он же Кащей. Может быть там иголка, сечете? – Маратка, ебало на ноль, – одернул его Валера, который до этого молчал. – Чё припёрлись? – всё же задал вопрос Кащей. Парни многозначительно посмотрели на него, но не спешили отвечать.

***

*** «Я смотрю на тебя и вижу божество. Нет, наверное, это слишком. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне. Целиком и полностью. Хочу шептать твоё имя в темноте и слышать в ответ своё в полустоне. Хочу сжимать тебя в своих объятиях и не отпускать до рассвета. Ты моя. Ты просто еще не знаешь». Наверное, такая любовь должна быть под запретом. Это какой-то яд, а не прекрасное, светлое чувство, которое завещали нам предки. Его трясло от одной мысли, что Есения может выбрать кого-то другого. Он бы правда вспорол глотку любому, кто осмелился бы коснуться её, поцеловать. Валера встряхнул головой. Так, не думай об этом, парень. Подумаешь, она лежит в твоей рубашке в своей постели. Подумаешь, ты несколько часов сидел и ждал, пока она проснется. – Валера? – Проснулась? Он плавно встает со стула, изгибаясь, и так же плавно идёт к кровати в другом конце комнаты. – Тебе холодно? – она кивает, а он накидывает ей на плечи одеяло. Их пальцы касаются. Есения отводит взгляд, а его током прошибает. – Что произошло? Валера сразу почувствовал, что девушка сильно напряглась, будто приготовилась атаковать. Ну настоящая кошка. Он сел рядом с ней на край кровати. – Я не поняла. Запихнули в тачку, увезли в заброшку какую-то... – Есения испуганно пошарила взглядом за спиной Валеры. – Я ствол потеряла. Парень довольно ухмыльнулся и выудил из-за пояса пистолет, который нашёл Марат неподалёку от места аварии. Он покрутил оружием перед лицом удивленной Есении и положил его на письменный стол. Сел обратно. – Я боялся за тебя. Она обдумывает его слова, по ней прямо видно, как в голове крутятся шестеренки. Он покрывается холодным потом. Ему, в общем-то, плевать, что она ответит. Всё равно станет его. – Твои ебаные выходки меня больше не касаются, напоминаю ещё раз, – Есения хмыкает и откидывает легким движением руки одеяло назад, обнажая ключицы и плечи, сильно открытые из-за не по размеру большой черной рубашки парня. – Неужто? Я и не заставляю, – Валера садится ближе. Ей кажется, что он волнуется. А может, и не кажется. – Ты правда для меня много значишь. – Я тебе не верю. И правильно делает, но в любом случае её придется переубедить. Валере просто не хватает воздуха. Ярость мигом захватывает его, но он встряхивает головой, чтобы убрать наваждение. Не получается. Ему нужно сказать всё прямо сейчас. Он наклоняется к Есении, она отползает назад, пока спиной не упирается в изголовье кровати из тёмного дерева. В её груди сердце танцует самбу, сальсу и ламбаду сразу. Валера ставит руку рядом с её головой и наклоняется к ниже. – А что, если заставлю поверить? Он улыбается. Она наконец-то в его власти. Маленькая, испуганная, но до безумия любопытная. Она ждёт его дальнейших действий. Ждёт от него чего-то безумного. – Из бошки у меня не вылазишь, – Валера беззвучно и невесело рассмеялся. – Ты хочешь быть со мной, и это пиздец как пугает тебя. И тебе стыдно, – он переходит на шепот. Он наклоняется ещё ближе, его губы буквально в сантиметре от её губ. Она делает тихий вздох, и он понимает. Она хочет этого. Валера целует Есению так, как никого в жизни не целовал. Она поначалу сопротивляется, но потом приходится отвечать, будто действительно ждала этого долгое время. Валера прижимает её к себе, прямо вжимает, будто боится её потерять прямо сейчас, боится, что она растворится в холодном зимнем воздухе. – Валер, – упирается ладонью в солнечное сплетение, заставляя отстраниться. Смотрит в недоумевающие глаза напротив. – Ты мне уже дал понять, что я для тебя не единственная. Лучше уходи. – Есения... Она уверена, что во всём мире только Валера умеет так жарко целовать, кусать и вылизывать её губы, а на следующий день так потрясающе правдиво скривить красивое лицо в ненавистной гримасе и ядовито выплюнуть под ватные ноги «Хули вылупилась? Брысь с дороги». – Пожалуйста, Валер, уйди. Выдержал тёмный ошарашенный взгляд, не моргнул ни разу сухими глазами. Под веками жгло и чесалось, хотелось курить, и руки дрожали от желания – невозможности – обхватить эти плечи, уткнуться лицом куда-нибудь в шею, целовать острые ключицы, спускаясь к груди. И шептать, обещать, клясться. – Ты конченый мудила, Туркин, как тебе ещё сказать, чтобы ты отъебался? Валера моргал ошарашенно в ответ на каждое слово, хлещущее плетью наотмашь. Несколько раз открыл рот, чтобы что-то сказать, спросить, обвинить, выкрикнуть. Промолчал. Кивнул только раз, в самом конце, и встал на ноги. Уходил, так сильно закусив губу, что рот наполнился вязкой горячей кровью. Есения не знает, как сказать самой себе, что безнадёжно влюблена в обе стороны своего мучителя: в ту, что грызёт её душу острыми клыками днём, и в ту, что зализывает вечером раны шершавым языком, тихо вышёптывая глубоко запрятанные, ревниво охраняемые под самым сердцем слова. Так будет лучше. Есения гулко выдохнула, зажмурив глаза и потирая переносицу. Зло рыкнула, ударив ладонью о стену, и поплелась в ванную. Включила холодную воду на полную мощность и опустила голову под струи перед тем, как посмотреть в зеркало. Она ни чуть не удивилась своему внешнему виду: карие радужки, потерявшие яркость, окружали красные змейки на белых участках, чёрные волосы взъерошены и торчат в разные стороны, некоторые прядки мокрые. Тонкие водяные дорожки тянулись от подбородка до груди, забираясь под рубашку. Она опёрлась ладонями о край раковины и пыталась разглядеть в зеркале что-то кроме бледной кожи, ссадин и крови, но взгляд возвращался к глазам в отражении. Они будто выцвели. Словно она долго-долго стояла под дождем, запрокинув голову в плачущее небо. Смотрела, не моргала. Пока вода не вымыла из радужки большую часть цвета. Вместе с болью. С той самой, что травила день ото дня, убивала медленно. Есения постепенно скинула с себя на пол одежду, включила воду в душе и забралась в ледяную ванную. Вода падает и падает сверху, заливается в глаза, нос, приоткрытый рот. Есения ловит капельки губами, языком раскатывая по ним безвкусную жидкость. Струи едва тёплые. Не потому, что в доме нет горячей воды, просто так надо. Мурашки озноба ползут по покрывшейся пупырышками коже. Стена под пальцами гладкая и холодная. Вода долбит по макушке, как сраный дрозд или дятел, вознамерившейся проделать в дереве дырку. Глухой стук речитативом сквозь плеск хлорированной воды. А она-то почти представила себя у водопада на краю обрыва. Стук повторяется. Настойчивей, громче. Давай, выломай дверь просто к херам. Есения выбирается из ванной, смыв остатки шампуня, и отворачивается полотенцем. Вдруг она понимает, что задыхается – не от того, что неприятное ощущение отвергнутых чувств так сильно давило на грудь, лишая доступа воздуха, не от надежды увидеть за дверью Валеру, не от сыпанувших по коже мурашек. Просто... просто устала. Она открыла дверь. Никого. Лишь букет на коврике под ногами. Ничего особенного – белые астры с небольшими бутонами. Из-за верёвочки, связывающей цветы, торчал обрезанный стебель. Валера забрал один из цветков, чтобы знать, когда они завянут. Недолго думая, Есения выбегает на улицу, чтобы догнать его. Не успевает она подойти к машине, как на её голове оказывается мешок, и всё погружается во тьму. Прилетает удар под дых, заставивший Есению согнуться пополам. Руки заломали за спиной и запихнули в машину. Уши стали различать, о чём тихо говорят похитители, но желание оказаться снаружи, там, где светит солнце, никуда не делось. Проскальзывала мысль признать свой страх, свою беспомощность, но деваться уже некуда. Кащей был прав, – куда она лезет? Зачем пытается казаться смелее, сильнее, лучше, чем она есть на самом деле? Какой от неё прок? Откуда в ней взяться смелости двигаться вперед, в темноту наполненного смертью места, следом за остальными? Есения судорожно глотает ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. И постепенно до неё доходит весь ужас происходящего, и с осознанием безвыходности положения накатывает страх, и начинают дрожать руки. Есения отчаянная – отчаявшаяся – дикая и упрямая, рвется в бой, не задумываясь, бросает себя в первые ряды неизбежно умирающих. Вот уже с минуту она пытается вырвать запястье из цепкой хватки незнакомца, но это не помогает. Вместо этого удар каким-то тупым предметом приходится в область затылка, и Есения теряет сознание.