По лезвию

Вопрос из «Ask»: «Вопрос к Эриху: эмоциональное выгорание и отрастающий профессиональный цинизм врачей — обычное дело. Как тебе удалось этого избежать, не растерять мотивацию и любовь к своему делу, воспринимать пациента как человека, а не как вместилище болезни?» ____________________________________

— Эрих, сосредоточься! Эрих вздрагивает и едва не протыкает хирургической иглой вену. Благо — перед ним лишь макет, а не живой пациент. Фрэнсис Андервуд, его куратор миссии Красного Креста, укоризненно качает головой. — Ты сегодня рассеян. Снова не выспался? Или… — Андервуд окидывает его внимательным взглядом, проницательно щурится. — Опять сдавал кровь, да? Я же предупреждал: не чаще, чем раз в два месяца! А ты только за последний сдавал уже… Сколько? Два раза? Три? Так нельзя, Эрих. — Пациенту требовалась кровь. — Эрих, не поднимая глаз, заканчивает учебный шов. Искусственная вена остаётся невредимой. — На станции переливания не было нужной группы. У меня — была. — Пациентам она всегда требуется, — Андервуд одобрительно кивает проделанной работе. — Беда только в том, что пациентов всегда больше, чем тебя самого, отдай ты себя хоть целиком, со всеми потрохами. — А разве не в этом предназначение настоящего врача? — Эрих откладывает инструменты. — Не в том, чтобы всецело отдавать себя на благо пациентов? — Именно в этом. — Тогда почему вы говорите — «нельзя»? Андервуд вздыхает. — Потому что иначе быстро сгоришь. Выжгешь в себе все чувства, всё человеческое. Всё, что делает тебя хорошим врачом. И после этого уже никому помочь не сможешь. Даже самому себе. Андервуд отходит, долго копается в сумке. Выуживает оттуда пару энергетических батончиков, настойчиво всовывает в руки Эриха. — Так что же, лучше сразу выращивать в себе цинизм? — Эрих хмурится. — Безразличие к страданиям пациентов? — Без здорового цинизма в нашем деле никуда. Но я говорил не об этом. Вот смотри: ты сегодня, пренебрегая собственным здоровьем, помог одному пациенту, а нашего приятеля «Торакальный макет-769» чуть не оставил инвалидом. Бедняга бы не пожаловался, конечно, но что случится, когда на его месте окажется настоящий пациент? Что если ты, отдав себя по кускам десяти больным, не оставишь ничего для ста других? А для тысячи? И я сейчас не только в буквальном смысле. Я просто боюсь, что в твоём понимании «отдать себя всецело» — это всё равно что отрезать себе обе руки в качестве донорских органов, даже не задумавшись наперёд, что после этого ты не сможешь оперировать! Эрих молчит, преувеличенно внимательно разглядывая яркую шуршащую обёртку в своих руках. — И ладно ещё, если твоя помощь действительно оказалась полезной, если кого-то спасла. А если нет? Если раз за разом — нет? Что если что бы ты ни делал, как бы ни старался — больному не помочь, не спасти? Что тогда? Я не говорю тебе, что нужно ожесточиться и не позволять себе сочувствие. Но и выворачиваться наизнанку — каждый раз как в последний — это тоже плохой путь. Яркий, но короткий. Если хочешь когда-нибудь стать настоящим врачом, тебе нужен другой путь: лезвие скальпеля, по которому нужно идти над пропастью между двумя этими крайностями. Эрих молчит. Не хочет доказывать свою правоту. Потому что знает: прав тут как раз куратор. Только ещё он знает, что помогать людям — это для него как дышать, как жить. И если он не будет отдавать себя — это будет уже не он. Фрэнсис Андервуд молчит тоже. Только улыбается очень печально и невыносимо понимающе.