Глава 5 — "Всё было так".

            В голове царила тишина и покой, пока не пришло время пробуждения: Василиса дёргается и широко раскрывает глаза, когда чувствует чужие руки на собственной спине и внутренней стороне колена — Никита хотел взять на руки спящую девушку и отнести в тёплый дом, уложив на диван. Видя то, как ей некомфортно, молча убирает руки и оставляет дверь машины приоткрытой, впуская неприятный холод. Та чуть морщит нос, но всё же выходит и пытается взять сумки с вещами. — Пусти, — приказывает он прокуренным голосом и чуть сводит брови к переносице, — Сам возьму, — на его замечание сонная спутница покорно кивает и при этом молчит, отходя в сторону. Мужчина довольно усмехается и уже теплее обращается к ней, — Делаешь успехи. Вот так тебя и воспитаю вместо Вовки. — Прописать и в бочину могу. Не наглей, — пихает его локтем Суворова, чуть усмехается, не чувствуя угрозы уже как всю поездку… очень странно, но приятно. — Сделай чайку пока я буду туда-сюда с вещами ходить.       На просьбу она кланяется как бы покорно соглашаясь — играет, строя из себя послушницу. Переигрывает, специально ведёт себя так, но тому явно нравится игра одного актёра. Была бы возможность — смотрел, слушал, внимал бы каждый вздох, срывающийся с женских губ, каждую морщинку, движение и тон этого актёра.       «Спасибо» Кащеев не говорит, а просто тепло улыбается, от чего появляется ямочка на щеках, и разбирает сумки.       В это время Василиса берёт у него связку ключей от чего только можно в этом мире, открывает калитку и, оставив её приоткрытой, по дорожке идёт к дому — большой участок с частным домом из камня, что выдали матери за усердно работу в течение нескольких десятков лет бухгалтером.       К слову, мать у Никиты — Антонина Семёновна — была очень умной женщиной, что во время математических вычислений, что и в обычной, повседневной жизни. Благодаря её напору сын окончил все классы школы на твёрдые «4», пусть нередко бывал в кабинете директора. Антонина считала, что поведение — это то, что устаканится с годами, как правило, поэтому не так уделяла этому время. Но Василиса знает точно: пусть он тот ещё гад, но как мужчина — один из лучших, пусть и, опять же, не без грехов.       Блондинка оглядывалась вокруг себя и вспоминала как переступила порог её дома впервые… Стоит ли говорить «спасибо» своей маме за то, что дружила с семьёй Кащеевых Василиса не знала. Может быть и стоит, пусть это знакомство поломало её. Заставило Вову поломать любимую сестру и оградить от себя и неё близкого друга, что так горячо прижимал к собственной груди в детстве.       Но, в прочем, это было в детстве.       Зайдя в дом, женское тело окутало тепло словно одеяло или объятия близкого человека. Снимает с себя пропахшую табаком шубу и сапожки, проходит сразу на кухню, чтобы поставить чайник — вода была ещё с того раза, когда хозяйка была дома. Поджигая плиту спичками, тушит ту взмахом руки и выкидывает в мусорное ведро под раковиной.       Суворова проходит дальше по коридору, чтобы выбрать место для сна, внимательно заглядывает в комнаты. Решение было принято спать в небольшой комнате с телевизором, креслом и кроватью — большего и не надо. Понятно, что был какой-никакой столик и комод, но особой нужды в этом не было. Просмотрев комод, понимает, что вещей мало — одну полку с лёгкостью освободит.       Осталось только дождаться с вещами Никиту.       Чуть приоткрывает окна на пару минут для проветривания, а после закрывает, чуть морщась от прохлады.       

*

                   А вот они уже сидят в просторном зале для гостей и пьют долгожданный горячий чай: переминают фарфор в руках, дуют на кипяток и постепенно опустошают чашку. Где-то молчали, а где-то что-то и обсуждали — вспоминали больше всего детство. Детство, в котором и трава была зеленее, и солнце теплее. — Надо будет позвонить в больничку, — прокашливается брюнет, опуская хмурое лицо вниз, смотрит в содержимое кружки. Но этим он лишь пытался скрыть собственный дискомфорт и унылость лица, — Часы посещения узнать. — С одиннадцати до трёх, — отвечает ему Василиса и вскидывает бровью в недоумении, — Я же говорила.       Никита поднимает тёмные глаза и, кинув краткое «Извини», устало потирает незажившую переносицу. Как он устал… От дороги, от тяжести жизненных ситуаций, от Казани, от самого себя. Единственное, что вызывало нейтральные чувства или приносило умиротворение, — человек рядом с ним сейчас. Как никогда раньше, сейчас кто-то рядом был кстати. Радует и мысль о том, что они не собачатся, орав до дрожи, не рвут одежду и волосы в порыве злости с друг друга, не брызгают слюной. А просто сидят и мило беседуют, если не брать в расчёт не самые приятные темы.              Смотрит ей в глаза снова и видит в них Вову — причину, из-за которой ничего не сросталось, приходилось держаться на расстоянии и сдерживаться как ему, так и ей. Не знает почему это первое, что пришло в голову про него… — Тебе надо поспать, — констатирует та, откладывая чай на столик. — Не надо. — На тебя, усталого, смотреть страшно уже. И вообще, — встав с дивана напротив Кащеева, кладет руки на боках подобно надзирателю, — не спорь со мной.       Теперь встаёт и он, возвышаясь над хрупким телом. — Правда? — играет бровями и улыбается. Подлец! Пытается снова засмущать. — Я буду пока что готовить что-нибудь к ужину. Что хочешь? — Хочу… — интриговано затягивает паузу, пока руки неожиданно скользят в её ладоням, — Чтобы ты отдохнула со мной.       Мужское тело вроде и в шутку, но прижимает чуть к себе спутницу, посмеивается, выглядит уже не так грустно — Василисе нравилось видеть его таким.       Суворова улыбнулась в ответ, скрывая небольшой табун мурашек по телу, от которого явно бы чуть поёжилась без лишних глаз. Её взгляд так и спрашивал: «А из еды?». Тот улыбается ей шире. — На твоё усмотрение.       А затем просто отпускает и правда уходит отдыхать…       

       *

                   Никита устало мажет ладонью по своему лицу и томно вздыхает, направляясь в комнату. Завтра ждал тяжёлый день… Карие глаза замечают в приоткрытой комнате девушки свет, мимолётно осмотрев. Но тут же замирает и поворачивает голову полностью: Суворова медленно до узлов в сердце снимала свои колготки тёмного цвета, тонкими пальцами тянула молнию платья на спине вниз, позволяя всему быть небрежно на ковре, затем бюстгальтер бежевого цвета с кружевом, который так хотелось подцепить пальцами и сладостно-медленно стянуть… Женское тело так и извивалось перед зеркалом в пол, красовалось, выгибалось, доставляя удовольствие даже самой себе — уж очень нравился ей свой внешний вид. Затем садится напротив зеркала и медленно ложится на спину, выгибая позвоночник…       В горле мужчины пересохло и встал ком, не давая ни глотнуть, ни сделать ровный вдох или выдох. Сердце забилось чаще, будто сейчас выпрыгнет из широкой мужской груди. Как бы ему хотелось успокоить ритм пульса, прижав её грудную клетку к своей, почувствовать тепло и приятные мурашки… Он даже прикрывает глаза на долю секунд.       В тот же момент его охватывает сомнение и печаль, быть может и некое уныние от понимания: ему не светит с ней даже поцелуй или крепкое объятие, не то, что близость. А ведь дело было абсолютно не в том, что он останется неудовлетворенным, а в том, что она не будет его, не будет с ним. Не будет обнимать и прижимать его уставшую от суеты и шума кудрявую голову к своей груди, не будет жалеть и разговаривать о бессмысленном по вечерам на кухне за сигаретой, не будет греть своей улыбкой и чистыми глазами, даже ругаться не будет по-особенному!.. Не будет. Слишком хрупкая и… Просто потому что это, чёрт её бы драл, Суворова! Ей нужны отношения с «Кащеем» также сильно, как ему отношения с такой, как она — не нужны вовсе, ведь это просто-напросто невыносимо. Они оба невыносимы. Хотя, какое-то время Никита бы её потерпел, попытался бы, приложил усилия. Но только вот тираном из них двоих всегда выходил бы и выходит до сих пор он. Во всех её смертных грехах виноват он, особенно, когда у той нет настроения.       В шортах стало слишком узко и жарко; лоб начал выделять пот от волнения, щёки обдавали жаром всё больше и больше, как пацану, что нашёл «отцовскую кассету». Поэтому брюнет, стиснув зубы и сжав руки до побеления костяшек в кулаки, отворачивается от приоткрытой двери и лишает девушку своего бесстыдного взгляда. Обида так и хлестала в нём словно желчь, обжигая гортань и заставляя кривиться от горечи. Сердце снова вязалось в пять узлов, которые просто хотелось раскромсать ножницами или ножом уже раз и на всегда.       В который раз он доказал, что не животное. Что не тиран… Но она об этом всё равно не узнает.       Просто отходит от двери как можно дальше, перебивая искушение, растаптывая огонь внутри; потирает затылок и уходит в свою комнату напротив, но дверь за собой не закрывает — вдруг Василисе что-то будет нужно. И просто валится на кровать, что издала характерный звук от падающего тела. Так он и уснул спустя какое-то время: с жаром между ног, горечью на корне языка, обидой и смирением…