Часть 7.2

из арендованного на выходные домика открывается чудесный вид на песчаный пляж.  — пожалуй, это стоит суток в дороге, — подмечает леви, раскладывая заранее купленные продукты для ужина по шкафам.  — ага, — без особого энтузиазма фыркает ханджи, закуривая прямо на кухне. леви бесит эта ее пагубная привычка, но запрещать ей курить он точно не собирается: сейчас у нее и так немного способов справиться с тревогой и мыслями, чтобы так просто отнять один из самых действенных. когда все станет лучше, — сама бросит, пообещала уже в один из тех редких вечеров, когда была откровенна и приоткрывала массивную, металлическую, на сотню замков закрытую дверь в свою душу. аккерман сам не знает, почему так радуется каждому такому моменту и почему ему так важно, чтобы зоэ стало лучше. наверное, стараясь помочь ей, он сам избегает своих внутренних демонов, с которыми все же должен будет однажды встретиться. но, наверное, если ханджи будет хорошо, то и его состояние станет намного лучше аросто от одного лишь счастливого ее вида.  леви позволяет себе оторваться от продуктов и заставить любимую чуть наклониться, чтобы сжать ее в объятиях.  — я рад, что ты поехала со мной, — сдержанно благодарит он, а потом громко и многоэтажно матерится, когда на его колено падает сигаретный окурок, еще тлеющий и дымящийся.  — прости! — вскрикивает ханджи, вздрогнув от неожиданности, и спешно убирает причину вероятно грядущей ссоры с колен аккермана и машинально тушит об свое запястье. привычка. глупая, жалкая привычка.  — ничего, — леви тяжело вздыхает, — только не делай так больше, пожалуйста, — не уточняет, что именно делать не стоит.  *** к вечеру, когда на пляж уже опускаются сумерки, ханджи, поддавшись уговорам, переодевается в купальник, берет пару полотенец и помогает леви добраться до моря. он в тайне ужасно взбешен своими проблемами с подвижностью: нога хоть и не откушена, но все равно ужасно плохо функционирует, а еще, отдается болью после попыток ходить самостоятельно. не хочется быть обузой.  наверное, когда ханджи не нужен будет сожитель, аккерман оставит ей шансы на счастливое будущее и переедет в другую квартиру. она не должна остаток жизни посвятить уходу за инвалидом, у нее должен быть любимый муж, может дети или коты, возможность пробежаться с кем-то по белому морскому песку, и, что самое главное, возможность без препятствий изучать новый, полный интересностей мир, только недавно открывшийся перед ней, и готовый показать ей все свои тайны и сюрпризы, и возможность не учитывать в своих планах проявления чужого покалеченного тела, которое сейчас явно не сможет дать ей всего, что ей нужно. и никогда уже не сможет… хоть ему и жаль. безумно жаль, что все сложилось именно так. жаль, любимой будет намного лучше без него.  погруженный в темные пучины собственных мыслей, леви не замечает, как оказывается на берегу бескрайнего, темного моря.  — хочу поплавать, — сообщает зоэ, — не утоплюсь, не беспокойся, — с мрачной усмешкой говорит она и заходит в воду, ежась от ее прохладности.  — не простудись, — леви, тем временем, расстилает на песке одно из полотенец.  ханджи холодно. пожалуй, даже слишком. хочется утопиться, но она уже пообещала, что не утонет сегодня. жаль. стоит лучше следить за своими словами. в последнее время особенно сильно хочется свести счеты с жизнью. леви надо двигаться дальше, жить счастливо, может, открыть свою чайную лавку или, может быть, найти подходящую спутницу. без груза прошлого за спиной. без череды тяжелых решений. без всего того, что есть у ханджи. пожалуй, признавать это больно, но по-другому она обречет его на несчастье.  она погружается под воду целиком, чувствует, как холод выбивает из легких остатки воздуха, как намокает повязка на глазу. может, так будет лучше для всех?  нет. нельзя. надо бороться. надо уже, наконец, жить нормально. надо окончательно одержать победу. нельзя сдаваться. нельзя сейчас взять и все бросить. и леви бросать нельзя, она должна снова стать прежней собой хотя бы для него. снова улыбнуться ему, как раньше, снова увидеть, как он счастлив.  ноги от холода сковывает судорогой. воздуха в легких нет совсем. всплыть не выходит. зоэ чувствует, что тонет. здесь она и умрет. почему-то страшно, очень - очень страшно. она не может просто так оставить леви, не может так глупо умереть. и вообще, сейчас умирать нельзя — пообещала же! оказывается, не так уж ей и хочется умирать и портить леви отпуск. и без леви ей не хочется! как там в глупых сказках? умереть в глубокой старости в один день? вот! именно такого финала они оба достойны!  гребет руками, пока еще способными к действию. выныривает. понимает, что совсем околела, и купание в остывшей воде — не лучшая идея. плывает к берегу, двигая уже и ногами, отошедшими от судороги. на берегу леви накидывает на ее плечи полотенце, для чего чуть привстает и морщится от боли в ноге.  *** глядя на сонную ханджи, лежащую на песке рядом, аккерман чувствует в душе тепло и спокойствие.  — а ты бы не хотела, чтобы я съехал? — спрашивает он, уже зная, что услышит в ответ. три месяца назад ханджи проклинала его, говорила, что всей душой ненавидит из-за того, что остановил, значит, и сейчас будет рада. по крайней мере, леви кажется, это логично.  — нет, — сразу отвечает женщина, — и да, — она оставляет аккермана в недоумении, а потом поясняет, спустя пару секунд загадочного молчания, — я не хочу без тебя, но тебе без меня будет намного лучше.   — с чего ты так решила? — в душе леви теплится слабый луч надежды, что все будет хорошо, — идиотка, — фыркает он, понимая, как сильно ошибался во всем, что думал.  — я хочу для тебя нормального будущего, но не хочу отпускать, — с горечью произносит она, — но ты же видишь, я уже не та, что раньше. и я не уверена, что снова смогу стать такой, какой я тебе нравилась.  — знаешь, я тоже нихуево так изменился, — аккерман грустно усмехается, — и, буду честен, я люблю тебя в любом состоянии. всегда. — он брезгливо фыркает, понимая, как сопливо сейчас звучит, — а теперь, пошли ужинать. иначе помрешь от холода и голода.  *** — леви, а ты бы любил меня, будь я, например… червем? — уже засыпая, интересуется зоэ, стискивая любимого, и закинув на его бедро свою длинную ногу.  — любил бы, — сонно отвечает аккерман, — а теперь спи, дурная.