8. Глава. Ложь.

Гнездилова направлялась домой, чтобы переодеться в своё школьное платье, взять портфель и пойти на репетицию. Девушка пыталась забить свою голову любыми мыслями, касаемые чего угодно, лишь бы не думать о Вахите.           К тому же вся эта каша, которая заварилась и утянула Полину - безумно напрягала. Она, от слова совсем, не хотела иметь дело с этими пацанами, из-за которых люди не могут спокойно ходить по улицам, находиться в общественных местах, да и вообще просто, без страха о себе и близких существовать. Но с другой стороны этого было просто не избежать, так как брат, судя по всему, состоял в группировке уже давно.          А что теперь скажут знакомые, друзья, учителя, когда узнают, что Гнездилова связана с универсамовскими и другими серьёзными людьми с района - представить было страшно. Что будет, если об этом узнает мама? Да она же не переживёт такого позора. Ведь для неё, как человека с высокими моральными принципами, дочь должна была быть такой же: скромной, воспитанной, грамотной, как она. А не той, которая по ночам не приходит домой и шарахается по городу со своим братцем.          Илона Витальевна открыто, никак не пытаясь этого скрывать, не любила Зималетдинова. Ей прямо никто не говорил, что он группировщик, но женщина ведь тоже была не слепой. А внешний вид и поведение парня никуда не денешь и не спрячешь. К тому же мать была уверена на все двести процентов, что в будущем Вахит станет таким же, как и его отец, если, конечно, доживёт до этого возраста, в чём она, если честно, очень сильно сомневалась.          Открыв дверь квартиры, Полина, пройдя внутрь, заметила две пары обуви, стоящие у стены. Одну мужскую, вторую женскую. Из спальни родителей слышался низкий с хрипотцой храп, а на кухне горел свет. Алихан Робертович, на удивление, был дома, а мама только пришла с ночной смены.          Гнездилова, как можно тише, не включая электричество в коридоре, стала снимать куртку, шарф, сапоги. Ей вообще не хотелось никого разбудить, дабы избежать криков, скандалов, оскорблений и прочее. Ведь зная, например, отчима, то он мог пойти на многое.           — Ты где была? — вдруг серьёзный голос Илоны Витальевны раздался в воздухе, когда она вышла в проход между комнатами. Девушка замерла.           — И тебе привет, мам. — поздоровалась Полина. — А тебе разве Вахит не рассказал ничего?           — Рассказал. — женщина выдохнула. — Но придавать большое значение словам этого гопника глупо. — поджала губу от горького осознания действительности. — Тем более во вранье он - асс. Поэтому, вот, у родной дочери хочу узнать, как, что было. Почему дома не ночевала?          Гнездилова, перед тем, как рассказывать, прошла на кухню, поцеловала маму в щёку, и заварила себе чай.           — Вчера же дискотека была, там драка случилась и Вахит решил на ночь меня к себе забрать, чтобы присмотреть на всякий случай. А то мало ли, что. После этого веселья по улицам много кого могло шастать. — женщина глазами задала немой вопрос, взглянув на девушку. — Сами никуда не лезли, всё нормально. — успокоила сразу же маму. — Илона Витальевна сидела на табуретке, медленно покручивая ложку в кружке из стороны в сторону, параллельно с этим слушая дочь.           — А потом что было?           — Вот - домой пришла. — ответила Полина, присаживаясь рядом.           — Зачем врёшь? — резко оборвала девушку и посмотрела прямо в глаза. Гнездилова лишь удивлённо вскинула брови. — Вы до этого сюда приходили утром уже. Мне Вахит тогда на работу звонил.          — А, ну да. — вспомнила Полина.           — И я ещё в мусорке вот это нашла. — вынула из ящика окровавленные бинты. — Не хочешь объяснить откуда это здесь взялось? Ты же сказала, что всё нормально, никуда никто не лез.          Полина не ответила, опустив взгляд в пол. Ей было одновременно и стыдно, и неловко из-за всей этой ситуации. Хотя она, даже не смотря на конфликт, не хотела подставлять Зималетдинова.           — Наврала матери... Прям, как братик поступаешь. — громко выдохнула. — Ну, что давай дальше опускаться до его уровня. С кем поведёшься того и наберёшься, как говорится. Сначала враньё, потом на аттестат наплюёшь, а затем уже и пить, курить не за горами. Давайте, окончательно добивайте мать вдвоём. — начала свою театральную постановку, под названием: мозгоёбка. — Один уже уголовникам на половину стал, теперь вторая подключилась.          — Мам, ну что ты такое говоришь! — всплеснула руками Гнездилова. — Он просто за меня заступился! А я, что должна была его бросить со сломанным носом и разбитой головой, только потому, что он не такой правильный, как мы?! — повысила голос. — Ваха, какой-никакой, но мой брат. К тому же я ему просто помогла.           — Вот именно! — перебила Илона Витальевна дочь и стала также наезжать в ответ. — Помогла группировщику! А если ты ещё не поняла, что это значит, то слушай: теперь все его старшие тебя знают, тем более ты ночевала у них. Значит им можно тебя за свою считать. Начнут в свои дела втягивать, о помощи просить, а ты отказать уже не можешь. Всё! Там, как говорится: вход одни рубль, выход два рубля. Поверь, я знаю о чём говорю. — женщина ходила по комнате, агрессивно жестикулируя.           — Мам, они с девушками никакие дела не имеют.           — Только не с теми, у которых братья блатные. Ты уже по определению там находишься. — Илона Витальевна схватилась за голову, из-за резкой волны боли. — Господи, да за чтож мне такое наказание. — снова села на табуретку, закрыв лицо руками.           — Ну мамочка, ну хватит, я тебя прошу. — Полина припала к ногам женщины, обхватив руками её колени. — Не накручивай себе, пожалуйста, всё может быть и обойдётся. Вахит же тоже не дурной, сам им скажет, чтобы меня не впутывали никуда. Ты только не нервничай. Пожалуйста. — чуть ли не слёзно умоляла Илону Витальевну. Девушка, зная, какое у матери было больное сердце и как она болезненно все воспринимала с такой жизнью, старалась вообще её никак не расстраивать, а тут на тебе.          — Ладно, всё. —  женщина приподняла Гнездилову за локти, поставив на ноги. — Собирайся в музыкалку, а то уже время. — подуспокоилась мать. — Обещаю себе ничего не накручивать, иди.          Полина, ещё раз обняв Илону Витальевну, ушла к себе в комнату.           В это время, Зималетдинов направлялся на поле. Кисть всё ещё неприятно ныла и кровоточила, но Вахиту было на это искренне наплевать. Он сейчас слишком погрузился в свой поток мыслей, который казалось было не остановить.         Сев на пошарпанный бортик, парень снова закурил. Ему было всего лишь девятнадцать, а сигаретами он губил себя так, словно ему исполнялось сорок. Это стало уже просто неизлечимой зависимостью, которая, к тому же, могла передасться от отца. Гнездилова не раз просила его перестать баловаться никотином, хотя бы дома. Брат в свою очередь кивал и каждый раз говорил, что это последний. Но всё равно девушка заставала Вахита, стоящим напротив открытого окна и выпускающего дым в форточку.         Беспокоилась за него всё же, перед матерью прикрывала. Хотя частенько делала вид, что ей на него глубоко фиолетово. А сейчас, во время ссоры просто смирила брата взглядом и ушла.        Зималетдинов понимал, что нужно было извиниться, но практически всегда после ссор ни он, ни она этого не делали. Гордые были, не считали себя виноватыми. Только сейчас ситуации просто требовала примирения. Накричал Вахит на сестру, по факту, не за что.         — Дяденька, курить в общественных местах не положено. — послышался странный писклявый пацанячий голос.         — Не положено - это в книге «Что хорошо, что плохо» написано, а ты, чушпан вали от сюда нахер, пока в фанеру не прописали. — не оборачиваясь, сказал Вахит неизвестному мальчику.          — Ты кого чушпаном назвал, фраер? — звонкий голос резко изменился на грубый мужской и достаточно знакомый.            Зималетдинов сразу же обернулся.        — Адидас... Ты что-ли? — парень не поверил своим глазам. Перед ним в тёплой шинели, с сумками в руках и шапке с красной звездой посередине стоял Вова.         — Не признал, поди Зима. — самодовольно ухмыльнулся Суворов.          Вместо ответа, Вахит слез с бортика и чуть ли не подлетел к старшему.        — Вымохал, я смотрю за два года то. — сказал Адидас, полсе того, как они по-братски обнялись. — А чё ты один тут трёшься? Где все наши?         — Да в качалке сейчас. Сам чисто походить вышел . — соврал парень. Вова кивнул.         — Ну давай, веди и рассказывай, чё вы, как вы тут. Пока меня не было всё так поменялось. — осматривая местность, сказал мужчина.           И они вдвоём пошли в сторону Универсама.           — «Белая ночь, милая ночь, светлой мглой здесь нас укрой. И не спеши, нам зажечь свет за... — красивый, льющийся голос резко прерывается громким хлопком в ладоши.                — Стоп, стоп, стоп. — Тамара Григорьевна сняла свои очки и небрежно бросила их на стол. — Это никуда не годится. Где опора? Где дыхание? Где эмоциональная игра? —сразу же засыпала кучей вопросов девушку, стоящую рядом с роялем. — Зималетдинова, ты вообще готовишься к экзамену? Или ты с прошлого урока вообще не притирагивалась к романсу?         — Да готовлюсь я, готовлюсь. — смахнув упавшую прядь со лба, сказала Полина. — Времени просто не хватает, помимо этого у меня же ещё специальность. Концерт уже через две недели.          — Что ты говоришь! — всплеснула руками учительница от услышанного. — Извини меня, Полиночка, но ты в каком уже классе, напомни.          — В одиннадцатом. — монотонно ответила Зималетдинова на язвительную просьбу.          — Вот, а тебя разве не предупреждали о том, что здесь с тобой няньчиться никто не будет, что нагрузка будет большая, что нужно только самой пахать и зарабатывать свои желаемые результаты. Если нет, то прошу на выход с тем, что имела в девятом классе. У меня таких певичек штук тридцать. — раздражённо проговорила учительница, так как повторяла это уже не в первый раз.         Девушка молчала, лишь изредка переминалась с ноги на ногу и поправляла тонкими пальцами края своего платья.         Татьяна Григорьевна, кареглазая шатенка с короткой стрижкой, в возрасте пятидесяти двух лет, была чрезмерно требовательной к своим ученикам и могла многое себе позволить во время урока. Начиная от словесного унижения, заканчивая чуть ли не рукпорикладством. Собственно говоря, этим она и прославилась на всю Казань.        Конечно, помимо этого, она была заслуженным работником своего города и выпустила на большую сцену не один десяток молодых парней и девушек, но факт оставался фактом. Многие её ненавидели, оскорбляли за спиной, начиная от обычных школьников, заканчивая коллегами по работе. И Зималтединову, в целом можно было спокойно вписать в этот список.         — Так, ладно. — Татьяна Григорьевна закрыла большую папку с текстом и нотами произведения. — На сегодня хватит, уже уши вянут от твоего вокала. А после тебя ещё двое таких вокалисток. — эти слова обидно резанули слух. — В понедельник на час раньше прийдешь, без меня сначала порепетируешь, а потом вместе будем. Надо же всё таки довести до ума этот несчастный романс. Всё, свободна.         Полина быстро собрала свой портфель, аккуратно сложив все листы, поровняв их между собой, оделась и вышла из кабинета, на последок брося вялое: «до свидания».          В этом и заключалась вся прелесть музыкалки: как только приходит время экзаменов и концертов, ученики должны были просто напросто разорваться.