4. Работа над ошибками

Мне не спалось. Слова Зимы меня немного успокоили, но факт, что девочка меня теперь боится, остался. Нужно будет с ней поговорить. Но как, я понятия не имею, она даже видеть меня не захочет. Я ей, считай, психологическую травму нанёс. Нанёс? Я уже и в мыслях к себе, как к парню обращаюсь. И уже не впервые. Не знаю, как к этому относиться. Одновременно так будет легче не спалиться перед кем-то, а с другой стороны… Себя терять не хочется. А кто же я теперь? Я сама или все же сам? Не знаю. Это пугает. Как я оказалась не в комнате, а во сне, не заметила. Мы были на том же поле, напротив стояла толпа, нас тоже человек семьдесят. Но на этот раз я стояла с ними плечом к плечу. Как своя. Пока не прозвучала претензия, что среди нас затесалась баба. Все заозирались по сторонам в поисках чужого среди своих. А я как вкопанная стою. Ни сказать, ни сделать ничего не могу. Зима наклоняется к моему уху и спрашивает: — Как думаешь, кто это? — у меня ладошки потеют, сердце колотится. Кто-то указывает на меня пальцем. И опять вокруг меня люди, и опять волком смотрят. Но я не одна. Рядом Зима, руку на плечо положил и стоит рядом. — Даже если это так, я с тобой, — и спокойно так становится, больше не страшно. Снова все с места в один момент срываются, но я не терплю больше, ведь не одна теперь. Стыдно будет истуканом стоять, пока Зима за меня дерётся. И я отбиваюсь бок о бок с ним. Взгляд его ловлю, непонятный какой-то, как будто гора у него с плеч свалилась. Пропускаю чей-то кулак и просыпаюсь. Сердце ещё колотит, такое ощущение, что если и наружу не пробьется, то синяк точно останется. На улице светло уже, это ж сколько я проспала? Зимой то солнце позже всходит. Тут слышу стук в окно, вот отчего я проснулась. Встаю посмотреть, кого же там принесло. А там эти два оболтуса трутся. И зачем я им только сказала, как меня найти? Окно все же открываю. — Вы кто такие? Я вас не звал. Идите нахуй, — мема они, конечно же, не поняли. По-моему, даже оскорбились немного. — Выходи, давай. Мелочь пойдём стрелять, — сообщает цель своего визита Марат. Вот же, делать нечего. А правда ведь нечего. Так и прошёл весь день. Мы ходили по многолюдным улицам, рынкам, площадям, выпрашивая у прохожих мелочь. Занятие довольно унизительное, в первое время особенно неловко. Но через какое-то время на отказы даже не обращаешь внимания. Некоторые прохожие с презрением отталкивают надоедливых попрошаек, некоторые проникаются сочувствием и кидают пару монет. Насобирали мы немного, но каждому на мороженое хватило. И вот сидим мы на трубах каких-то, мимо машины проезжают, а в руках мороженое апельсиновое. Прелесть какая. Андрей тишину нарушает. — Жаль, что ты тогда на мой концерт не смог прийти. Там Марат в девочку, кажись, влюбился, — я удивлённо посмотрела. Вот так пропустила. — Ещё раз сказанешь что-то такое, вниз полетишь! — угрожающе крикнул наш влюблённый. Эх, первая влюблённость — та ещё шляпа. Как сейчас помню эти недоотношения. — Кстати, Жек, ты не обижаешься, что оставил тебя тогда? Зима сказал, чтобы я ушёл, не обессудь, — Андрей непонимающе переводит взгляд то на меня, то на Маратика. — Да я и так понял. Все нормально, — а мне даже стыдно стало, ему-то мы ничего не сказали. — Вы это о чем? — все-таки подаёт голос белобрысый, обиженно так, что сразу не ввели в курс дела. — А, точняк, ты же не знаешь. Он теперь с нами. Турбо его с Зимой поставил! — он пересказывал, как наш бой со стороны выглядел, а меня даже гордость берёт, ну, либо Марат приукрасил мою стойкость. А Андрей хмурится. — Ты представляешь? — Ага. Очень круто, — я поняла, что комфортных посиделок можно не ждать больше, поэтому предложила расход. Ну, а что, сидеть, глядеть на эту хмурую рожу? Не горю желанием. Парни поддержали. Понедельник — день тяжёлый. После выходных особенно тяжело заново настроиться на ранний подъем. Но я сильная, я со всем справлюсь. Вот говорят, сложно бросить человека, с которым у вас нет будущего, но ты его очень любишь. А вы пробовали зимой из-под одеялка вылезти? Вот это сложно, а не ваши сюси-муси. Ностальгические чувства от школы быстро улетучились. Это снова стало каторгой. Сидеть на отвратительных стульях, от которых задница квадратная; домашку делать, как оказалось, тут с этим строже, чем в наше время. Андрей, кажется, всё ещё обижен, поэтому на контакт со мной не идёт. Ну и ладно. На обиженных балконы падают. Вот когда Искандер мутузить будет, посмотрим на тебя. После урока меня задержали, поэтому в столовую белобрысый пошёл один. Хреново, но не сильно страшно, ну получит пару раз по ребрам или куда там его били. Я не помню уже, что там в роликах мелькало. Когда я зашла, там уже орал кучерявый мужик. Интересный кадр, он ещё в первый мой учебный день в кабинете выступал. Но его фанатичность раздражает немного. Вот и сейчас он снова предлагал приходить на собрания их клуба, больше на секту похоже. Напоминает тех самых людей, которые подходят со словами: «А вы верите в Бога?» и протягивают тебе брошюру. После уроков Марата встретила. Постояли, покурили за школой и каждый в свою сторону разошёлся. На следующий день я узнала, что эти двое поцапались с утра. Оба побитые пришли, но, как оказалось, не они друг друга отмутузили. Марат что-то вроде со старшими не поделил, а к белобрысому в раздевалке наш большой кучерявый «друг» прописал. Андрей с утра защиты просил, а Маратка отказался за чушпана вписываться. Я, конечно, тут могла бы помочь, но оно само разрешится должно. Так и случилось. Мы на сборах были. Турбо предупреждал, что если узнает, что кто-то у своих ворует, то отошьют, а с курением один спалиться — весь возраст получать будет. Прям как в армии. Зима стоял позади и не встревал, только взглядом всех сверлил. Но даже этого было достаточно. Тут возглас раздаётся. Ну, Андрейка, ну кадр. Турбо недовольно на Марата гаркает, а тот идёт разбираться. Но когда возвращается, белобрысый за ним хвостиком топает. Смешная картина, но очко за Андрюху жим-жим сделало. «Церемония» проходит почти так же, как и у меня, только Турбо не таким дотошным был. Вот зараза какая. И ставит его с равным по возрасту. Марат его отметелил, конечно, но все равно обидно, там хотя бы шанс был. Пока все руку жмут, принимая Андрея в свои ряды, мини-гопник убегает туда, где с нашим новеньким разговаривал, и бумажку с земли поднимает. Последний подходит и обнимает даже, а мне так тепло становится. Он теперь с нами, теперь его не тронут. Старшие уходят куда-то, а ребята помладше остаются. Я на Андрюху смотрю, а лицо у него счастливое такое. Интересно, я также выглядела? А нет, я лицом в снегу валялась. От кого звучит предложение посидеть на трубах, я не заметила, но все с удовольствием соглашаются. Таких посиделок мне действительно не хватало. Все сидят тесным кругом, посередине костёр, в котором печётся натыренная картошка. Она приятно обжигает замерзшие пальцы. Как в детство попала. Кто-то кричит, что ещё бы соли. А пошарившись в кармане, достаю спичечный коробок и кидаю. — Ты где её уже стырить успел? — вопрошает Лампа. Один из самых маленьких в группировке. Хороший светлый мальчуган, как его занесло в группировку, я даже не представляю. — Да в приюте из столовки. Меня тогда повариха чуть половником не отлупила. А я что могу поделать, если они соли жалеют? — по толпе разливается смех и выкрики, что все правильно сделал. Марат толкает меня в плечо, пытаясь успокоиться, кажется, он представил, как я убегаю от поварихи, что половником размахивает и орёт на меня благим матом. Все было так хорошо, пока Ералаш не крикнул «атас, менты!». Все бросились в рассыпную. Да, бежать по сугробам — мероприятие не из лёгких, но где наша не пропадала? В этом тоже что-то есть. Адреналин зашкаливает, мысли только о том, чтобы бежать быстрее, быть пойманным вот вообще не хочется. Я и так не пойми кто по сути, а ещё и эти разборки как-то не уперлись. Добежав до дворов, сворачиваю в тёмный закоулок. Опираюсь на колени руками и пытаюсь отдышаться. Горло режет холодный воздух, лёгкие болят от перенапряжения. Шесть лет курения не прошли мимо. На секунду залетает мысль «а может бросить?», но даже не подвергается тщательному рассмотрению. Тут же вылетает. Домой не особо хотелось, время ещё было, поэтому решила пойти на коробку. Вдруг кто туда прибежал. Но там никого не оказалось. Только зря перлась. Сев на ограждение, решила хоть покурить спокойно. Интересно, кого-то поймали? Там же мелких много, вдруг убежать не успели. Хотя, что им будет? Домой отведут, а потом родители по жопе настучат. Ничего страшного. За этими размышлениями я совсем не заметила приближающуюся знакомую фигуру. И вот что делать? Сигарету прятать поздно, он уже увидел. Но ведь я и до этого курила с ним. Только с разрешения, правда. — Вот ты и спалился, Жека, — спокойным тоном сообщает Зима. Улику я все же решаю выкинуть, все равно уже почти докурила. — Наказывать будешь? — то ли в шутку, то ли серьёзно спрашиваю. — Конечно буду, — я вскакиваю с забора и становлюсь перед ним, мысленно готовлюсь к удару. Он тоже выпрямляется, лицо серьёзное делает и рукав закатывает. Замахивается, я дыхание задерживаю и… в последний момент он останавливается, только по носу пальцем щёлкает. Я смотрю непонимающе. Он лишь усмехнулся. Вообще его не понимаю, а если я чего-то не понимаю, то меня это начинает злить. — И это все? — руки на груди скрещиваю и смотрю неверяще. — С чего такие поблажки? — Если тебе так неймется, то считай, что у меня к тебе особое отношение, — звучало странно, даже немного двусмысленно. Кажется, даже сам Зима это понял и слишком резко отвёл взгляд. А что, если то, что я чувствую, взаимно? Нет, даже думать об этом глупо. — А что у вас с геями делают? — вопрос вырвался сам собой. Зима с подозрением на меня посмотрел, а я сделала самую скучающую мордашку на планете, мол, ко мне это не относится, а спросила просто так. — Я не сталкивался с этим, но поверь, лучше не знать, — мне показалось, что в голосе промелькнула капелька грусти. Что же у тебя в голове? — Ты их не осуждаешь, — это был не вопрос. И с чего же он это взял? Я не сказала ничего против сексуальных меньшинств, но и в их поддержку ничего не говорила. Видимо, вопрос всплыл у меня на лбу, поэтому он ответил, не дожидаясь его озвучки. — Как минимум, те, кто осуждают, называют их педиками или пидорами, да как угодно, но не геями. Почему? Обычно все презирают, — ого, у нас что тут, уже развивается клуб поддержки ЛГБТ? Ведь от него осуждения я тоже не слышу, спокойно говорит, рожу не кривит, даже не сплевывает. — Ну, мне как-то без разницы, кто с кем спит, главное, чтобы все выспались, — он улыбается на эту фразу, а я продолжаю. — Я видел «нормальные» для всеобщего понимания пары. Мужчины, бьющие своих жён, которые в свою очередь вынуждены терпеть это и готовить ужин любимому мужу. Их дети, лицезреющие постоянные пьянки отца и побои матери, уходили на улицы, вступали в группировки. Дочери тоже шли кривой дорожкой. Какие-то находили себе таких же мужей, какие-то тело продавать начали, все по-разному. И видела «неправильные» пары. Они были счастливы. Они правда любили друг друга, преодолели много трудностей: от непринятия самих себя до презирания обществом. Но они были счастливы. Как я могу осуждать кого-то за любовь? За то, что они не контролируют и не выбирают. Они не виноваты, что родились неугодными для общественных стандартов. Повисла тишина. Зима глубоко задумался, а я не смела прерывать поток его мыслей. Пока мы так стояли, пошёл снег. Он красиво падал большими хлопьями, а я, не удержавшись, высунула язык. Несколько снежинок упали прямо на него, тут же тая. Зима смотрел на меня и улыбался, а я не могла не улыбнуться ему в ответ. Так и стояли какое-то время, как два идиота, пялились друг на друга. В мою голову влетела шаловливая мысль. Я села на корточки, сгребая снег в кучку, и скомкала небольшой шарик. Резко обернувшись, бросила в ничего не подозревающего парня. Снежок влетел ему в грудь и разбился. Так и продолжив сидеть на корточках я смеялась, пока в меня не прилетело в ответ. Мы бегали около коробки, бросая друг в друга снежные шарики, как в детстве, когда из проблем было лишь то, что мама наругает за то, что промок насквозь. И ничего сейчас было неважно. Зима заливисто смеялся, когда очередной снежок влетев мне в голову, посыпался за шиворот. — Ах ты ж зараза! — крикнула я, пытаясь вытрусить уже прилипший изнутри к одежде снег. — Стой, не дергайся, — все ещё смеясь, сказал он и схватил меня за ворот куртки, немного его оттягивая. Я почувствовала, как он залез внутрь, его холодные пальцы коснулись моей спины, по коже побежали мурашки. Осторожно соскребая снег с одежды, чтобы он не посыпался ниже, выкидывал его обратно на землю. Я стояла, не в силах пошевелиться. — Вроде все. — Давай снеговика слепим? — он удивлённо поднял брови, но тут же сокрушенно помотал головой, я смотрела на него самым щенячьим взглядом, на который была способна. — Ладно, мелкий. Снеговик так снеговик, — я, радостно захлопав в ладоши, снова опустилась на колени. Два группировщика, один из них старший, сейчас сидят и лепят снеговика. Видел бы это Кощей. Несколько минут спустя перед нами стоял небольшой снеговик. Всего по колено, но счастья-то сколько. Но, видимо судьба злодейка решила, что хватит с нас веселья. За спиной послышались шаги. — Зима! Че это вы тут? — Турбо уже успел подойти. Он скептично заглянул за наши спины, оглядывая плоды наших стараний. — Да вот, фигнёй маемся, — встрял вперёд меня названный. Видно было, что он немного занервничал. — Я и вижу. Со скорлупой якшаешься? — уверена, будь на моем месте кто-либо другой, он бы так не говорил. — Да вроде не запрещено. Чего ты тут? — Валера переключился с разглядывания снеговика. Я же просто стояла чуть за спиной Зимы, хоть я и знала, что меня не тронут, но так было спокойнее. — Тебя искал, дома и в подвале нет, вот сюда пришёл, — после обернулся ко мне. — Шуруй домой, детсад закончился, — не настроенная спорить, я попрощалась с Зимой и пошла в сторону приюта. Обернувшись в последний раз, увидела, как наш снеговик разлетается от удара ногой. Зима грустно смотрел мне в след. Видимо снеговика ему тоже жалко. На душе стало паршиво, но свежие воспоминания о проведённом времени грели. Странно было видеть, как всегда такой отстраненный и холодный человек бегает, уворачиваясь от снежков, кидая такие же в ответ. Каким же он ещё может быть? Мне хотелось познать все его стороны, до самых тёмных и пугающих. Какой он, когда по-настоящему злится? Когда грустит? Когда… так, опять не в ту степь. Завязываем с этими пошлыми мыслишками. Роv Зима Дома не сиделось, поэтому прогуляться решил. Погодка неплохая, ветра нет, так почему бы и нет? Может, встречу кого, скучно не будет, хотя за этим лучше в зал, но туда не хотелось. Ноги повели к коробке, а кто я такой, чтобы с ногами своими спорить? Из-за угла выхожу и вижу картину — Женька стоит курит. По сторонам смешно заозирался, растерялся, видимо. Смешной такой, я ж ему разрешаю обычно, а сейчас застукал считай. — Вот ты и спалился, Жека, — сигарету он все же выбрасывает, ну, как сигарету, оставшийся бычок. Лучше поздно, чем никогда. Стоит серьёзный такой теперь, наказания ждёт. А разве могу я ему снова больно сделать? Могу, но не хочу. Противится внутри что-то. Сердце замирает, а в животе узлом скручивает. Но наказать же надо, провинился ведь. Нельзя столько поблажек давать. Руку для удара заношу, но у самого лица останавливаюсь. Не могу. Только щелкаю по носу, а тот нахмуренный стоит. Возмущается на меня. — Если тебе так неймется, то считай, что у меня к тебе особое отношение, — звучит слишком странно, слишком неправильно, слишком двусмысленно. Глаза на меня округляет, а я не могу на него так долго смотреть, но хочу. Нежный он, смазливый даже. Хочется глазами сфотографировать и в рамку, повесить где-то на черепной коробке внутри и любоваться. Смотреть на эти веснушки, ямочки на щеках, когда улыбается. Несёт меня не по-детски, а куда, сам не знаю. Явно не туда, куда нужно. Вопрос его про геев с толку сбивает. С чего бы ему интересоваться? Сам стоит морду строит, будто от балды спросил, но ведь не спрашивают такое просто так. Или спрашивают, а я это себе надумал уже невесть что? — Я не сталкивался с этим, но поверь, лучше не знать, — после секундной паузы добавляю, — Ты их не осуждаешь, — я это точно знал. Он выгнул бровь и хотел было спросить, но, видимо, за то недолгое время, что мы общаемся, я научился его понимать почти с полувзгляда. — Как минимум, те, кто осуждают, называют их педиками или пидорами, да как угодно, но не геями. Почему? Обычно все презирают, — отвечаю я на его немой вопрос. И он объясняет, а я даже улыбаюсь случайно, не знаю почему, но мне как-то радостно от его отношения к этому. От его тирады о «нормальных и нет» я даже в ступор впадаю. Я и сам никогда ничего негативного по отношению к «таким» не испытывал, ну чпокают друг друга в зад, ну пусть чпокают дальше, ко мне только с этим не лезьте, и все хорошо будет. Сам не знаю почему, у нас не принято так. У нас, если ты педик — все, хана, попущенный, неправильный. Изгой. А что, если я на парня засматриваюсь? Это считается? В штаны ведь к нему я не лезу, на мужиков в журналах не дрочу. А то, что лишний раз встретиться с Жекой хочу, до дома провожаю и залипаю на него периодически — это ведь ничего не значит. То, что ударить не могу и руки его в своих вспоминаю, как он сидел там, за углом приюта потерянный, а мне укрыть его от всех хотелось — тоже не значит? Не нравится мне все это, кукуха едет знатно, когда он рядом, а я сделать ничего не могу. А что сделать, когда даже не понимаешь, что происходит? Из размышлений меня вытягивает Женя. Он стоит, высунув язык и снежинки им ловит. По детски так, непринуждённо. А я улыбаюсь с этой картины, и Жека тоже. Вот почему ты не девчонка? Он опускается на корточки спиной ко мне. Сначала я думал, что он шнурки завязывает, но тут резко разворачивается и в меня летит комочек снега. Я даже увернуться не успел. Ну что ж, вызов принят. Бегали мы долго. Женя весь красный и запыхавшийся, но все продолжает меня закидывать снежными снарядами. Улыбка на все лицо и смеётся так звонко. Я бы всю ночь бегал, лишь бы слышать его смех. Но сбыться этому не суждено. Он бежит от меня, а я, плохо прицелившись, попадаю прямо в макушку. Снег сыпется ему за горловину. Упс. Смотреть за прыгающим и кричащим оскорбления мелким было весело, но все равно жалко. Поэтому, потребовав его остановиться, запускаю руку за воротник. Костяшки пальцев касаются его шеи и спускаются по спине вниз. Не сказать, что я сильно аккуратничал, дабы этого не произошло. Женя вздрагивает от этого прикосновения, ну или от того, что они, наверное, до жути холодные, но мне нравится больше первый вариант. Хочется думать, что он испытывает то же, что и я, чем бы это чувство ни было. Закончив, отпускаю его, но он остаётся стоять как вкопанный, со смущенным выражением лица, но тут же его меняет, как только я оказываюсь перед ним. Идею про снеговика выпаливает, а взгляд его словами не описать, как будто если здесь и сейчас мы его не слепим, то миру конец придет. А я и не в силах ему отказать, чтобы он сейчас не попросил. И мы лепим. Я иногда посматриваю, как он увлечённо шарик катает, в душе тепло становиться. Мне не хватало этого. Просто лепить с кем-то сраного снеговика. И даже красивый вышел, хоть и вместо морковки ветка. Сзади голос Турбо слышу. Недовольный он. За то, что со скорлупой вожусь, предъявляет. Я шаг вперёд делаю неосознанно, мелкого прикрываю. А Валера смотрит зло на него. Домой отправляет, а тот и слова даже поперёк не говорит. Поник весь, прощается со мной и уходит. — Че ты с ним возишься постоянно? Подружиться уже успел? Снеговиков лепите, как дети малые, ей Богу, — и творение наше пинает. Я на Женю оборачиваюсь, он видел. Это просто снеговик, но не для мелкого. Это был тот кусочек детства и спокойствия, которого так не хватало в последнее время. И его так безжалостно разбили, растоптали. — Доволен? Пошли уже. Нужно все это прекращать, чем бы это ни было. Так реагировать на парней не по пацански. А если пацан вызывает у меня эмоции, какие вызывать не должен, значит, нужно держаться от него подальше. Знаю, что это будет трудно, но так нужно. Роv Женя Следующий день начался как нельзя удачно. От вчерашнего испорченного вечера не осталось и следа. Мы с Маратиком, стоя за углом, следим, как наш большой кучерявый «друг» со своей свитой в раздевалку заходит. Когда мы подошли, он уже предъявлял белобрысому за деньги. Интересно, а если я ему прям тут вмажу? Лицо у него деловое, как будто минимум президентом назначен. Когда мини-гопник сообщает, что пацан теперь с нами, шарик делает шаг вперёд. Я инстинктивно сжимаю кулаки и становлюсь полубоком, но тот лишь кидает недовольное «понятно» и уходит. И че это за понты были? Я лишь смеюсь, парни подхватывают. — Ты так напрягся, я уж думал вмажешь ему, — говорит Марат и по плечу меня хлопает, мол расслабься. А я что? Я расслаблена. Ну, может, чуть очко сжалось, а так нормально. В туалете Марат решил объяснить, видимо, что к чему, мы же тупые, не понимаем. Иначе для чего этот цирк? — Запомни: ты теперь пацан, ты теперь с улицей, а кругом враги, — и поза динозавриком, фирменная его, видимо. Кто-то руки в карманы кладёт, кто-то на груди скрещивает, а он динозавра пародирует. Я пару раз попробовала — неудобно это. Культяпки болтаются странно. В школе мы решили не задерживаться. Нашей целью было Искандера перед фактом поставить, а не задницы на уроках просиживать. К тому же дома у Марата у нас были свои уроки истории. Он рассказывал о самых значительных потасовках и ключевых моментах в жизни ОПГ. Слушать было интересно, рассказывал он в красках, на карте показывал, где чей район. Вот это обязательно нужно запомнить. Андрей не понимает как, а мини-гопник ему доступно объясняет, что когда в фанеру получит, то как миленький все запомнит. Я получать не хочу, поэтому слушаю внимательно. Марат возмущается, мол, что мы вообще слышали? — Я, даже если и слышал, все равно нихера не вспомню. Я даже не знаю, с какого я города, — мы в этот момент уже идём на улицу. Маратка бумажку в кармане с номером Айгуль сжимает, это та девчонка из музыкалки, оказывается. — Ну, тебе простительно. Историю про потерю памяти я им уже рассказала. Они тогда очень удивились. Андрей больше волновался, помощь предлагал, а вот Маратка любопытничал. Все расспрашивал, что вообще помню, пытался понять, как это ощущается. А как мне ему объяснить, если и сама не знаю, выкручивалась, как могла. Поверили и ладно. Наш влюблённый номер набирает и вешает на уши что-то про собрания в ДК. Вот выдумщик, причём так уверенно трындит, сама бы поверила. Времени у нас ещё навалом. Я озвучиваю идею настрелять сигарет. Парни охотно соглашаются, ну конечно, курить-то хочется. Многие отказывают, я тоже в свое время малолеткам отказывала, нехрен здоровье свое портить. Понимала, что если не я, то кто-то другой обязательно им даст, но все равно, моя совесть чиста была. И вот очередной мужик мимо проходит, даже внимания не обратив, а я за ним оборачиваюсь. Из кармана пачка торчит, только начатая, видела, как он от табачного ларька отходил. Недолго думая, ныряю рукой ему под локоть и выуживаю такую желанную коробочку. Реакция у него хорошая оказалась, за куртку меня хватает, кричит, сука, шум поднимает. Я на чистом рефлексе кулак сжимаю, под дых бью. Хватка слабеет всего на секунду, но и этого мне хватило, чтобы выбраться. Опять мы бежим. Надоело как-то, от милиции бегаем, от продавцов бегаем, от прохожих бегаем. Такими темпами легкоатлетами станем, ей Богу. Но это того стояло. Сигареты оказались хорошими. Стемнело, мы сидим на непонятной конструкции недалеко от коробки. Андрей интересуется, кто мы в группировке, а как-будто непонятно. — Либо скорлупа, либо звиздюки, — спокойно объясняет Марат. Вообще он довольно терпеливым оказался, все, что мы не понимали, он доступно объяснял. — Че, курите, пацаны? Все вздрагивают, когда голос слышат. С присущей ему картавостью. Мы спускаемся. Сердце удар пропускает, в этот раз мне точно не повезёт, как в прошлый. Поблажки не будет. Марат сигарету в рот прячет, зачем — непонятно. Я просто щелчком подальше отправляю. — Глотай, Маратик, — говорит он легко, как будто и не заставляет вовсе, просто показывает, что знает. Названый просто выплевывает. Взгляд обращается к Андрею: — А ты че, самый оборзевший? — и опять в голосе злости нет, ему явно все это мероприятие удовольствия не доставляет. Белобрысый все же выбрасывает улики и тушит носком, зачем — опять же непонятно. Снег лежит, и так через две секунды сама потухнет. — Извини, — говорит Андрей, а Зима в сторону смотрит, меня взглядом обходит. Серьёзно, даже не глянул ни разу. — Пацаны не извиняются, — кто бы сомневался. Через какое-то время весь возраст собран. Турбо и Зима стоят поодаль от всех нас. Кто-то спрашивает с чем спалили, Марат всю вину на себя берет, говорит, что его с курением засекли. Турбо подзывает первую четвёрку, Марат предупреждает, чтобы мы не уворачивались. Я пока жду своей очереди, стою с остальной толпой и наблюдаю. Всем достаётся по два удара: один от Турбо, второй от Зимы. Кроме Марата, его Валера бить отказывается. Что ему сказали, я не услышала. Подзывают вторую четвёрку, и я вызываюсь первая. Стою прямо, взгляд даже не отвожу. А Турбо довольный, улыбается, замахивается сильно. От души так вмазал. Я дальше стою, не упала, к Зиме поворачиваюсь. Первый раз за все это время глаза в глаза смотрим. Не хочет он, видно. А я моргаю слишком выразительно и уголок губ поднимаю, показывая, что нормально все, так надо. Переглядки уже затягиваются. — Ну? — выкрикивает Турбо. И Зима взгляд отводит, почти не смотря на меня, когда бьёт. Больно, но чувствуется, что даже не в пол силы, знаю, что гораздо сильнее может, но я подыгрываю. Понятно, что он специально так сделал, пожалел опять. Когда все это заканчивается, все расходятся. Зима уходит, даже не посмотрев на меня. Становится как-то грустно. Мало мне его все время, хочется больше времени с ним проводить, просто рядом стоять и голос его слушать. Я иду к ребятам, они уже сидят на трубе, Андрей приложил кусок льда к ушибленному месту. Марат подкуривает, я тоже. Так смешно после наказания за курение снова стоять и курить. Вот было бы весело, если кто-то из старших сейчас снова нас увидел. — Прикиньте, нас Турбо в Москву зовёт, завтра едем, — Андрей не понимает, что в этом такого, Марат ему популярно объясняет, называя идиотом. «Москва — это Москва» самое гениальное объяснение, я считаю. Ничего нового, все как обычно. — И меня тоже что-ли? — чтобы Турбо сам позвал меня куда-то? Да в жизни не поверю. — А че удивительного? Да, у него есть какая-то непонятная неприязнь к тебе, он сам мне говорил даже, но видит же, что ты нормальный пацан, — объясняет мне Марат. А я вообще понимать что-то перестала. В голове сейчас обезьянка с тарелками сидит. — То есть он понимает, что ненавидеть меня не за что, но перестать не может, — подытоживаю я. — Ага, если вкратце, то да. Но он сказал, что постарается относиться к тебе по-нормальному, даже, может, подружитесь. Я и в правду на это надеюсь. Он хоть и резкий, вспыльчивый, но видно, что универсам — это его семья, а за семью он порвёт любого. Мне кажется, что с ним было бы очень интересно подружиться. В голове возникает тупая мысль, а разве у меня нормальные бывают? Ау, я девушка в группировке, притворяющаяся пацаном, что может быть хуже? — Маратка, а ты не знаешь, где он сейчас может быть? — он недоверчиво зыркает на меня, но отвечает, что скорее всего в зале. Быстро прощаюсь с ребятами под их странные взгляды и ухожу. Если сказать, что мне стремно, то это ничего не сказать. Я успокаивала себя мыслью, что побить он меня за «ни за что» не должен. И вот я уже подхожу к пункту назначения. У двери стоят две фигуры. Удобненько, однако, получилось, как раз тот, кто мне нужен и ещё Зима бонусом. Но бонус так не думает, поэтому заметив меня, заходит внутрь. Вот этого я вообще не поняла. Хотя может его позвал кто-то, мне от сюда не слышно. Я подошла к оставшемуся на месте Турбо. — За добавкой? — с издевкой вопрошает он. Моя уверенность постепенно спадает на нет, но сдаваться уже поздно. Че я, ссыкло какое-то? — Поговорить с тобой, — он удивлённо вскидывает брови и чуть наклоняется ко мне с улыбочкой своей чеширской. Ещё один кот, блин, один сфинкс, а другой чеширский. Это сравнение меня веселит, и я чуть расслабляюсь. — Что? Поговорить? — гласные пропевает, зараза, вмазать хочется, но я держусь. Лицо попроще делаю, чтобы не слишком серьёзно выглядеть, а то реально, как на переговоры с президентом пришла. — Турбо, я серьёзно. Самому не смешно? Я тебе ни одного повода так к себе относиться не дал, — он выпрямляется и серьёзнее становится, кажется, все-таки задумывается даже. — Ладно, по чесноку давай. Не знаю, чем ты мне так не понравился. Мутным показался, — ого, ни нотки издевки, ни сарказма. Стоит и говорит спокойно. Сейчас главное не похерить ничего. А это мы можем. — Турбо, ну детский сад же, а? — не знаю, зачем я каждый раз по кличке к нему обращаюсь, но мне так нравится. Это заставляет его обратить внимание и вслушиваться в то, что я ему говорю. — Я ни тебе, ни кому-то другому нихера плохого не сделал, — молчит какое-то время, не нравится ему, что скорлупа такое предъявляет, но понимает, что за дело. — Ладно, мир. Красава, что не зассал, пришёл, все высказал, — и руку тянет. На душе отлегло аж. Минус одна проблема, осталось теперь с Мариной помириться. Ну и бабки на поезд найти. Мнется стоит, как будто ещё не совсем комфортно ему. Оно и понятно, он уже модель поведения со мной выстроил, а тут менять придётся. — Ты с нами завтра? — Скорее всего, на проезд только найти надо. У меня рубль только, — как он относится к этому — непонятно, стоит молча какое-то время, руку в карман запускает. — На, тут мелочь лишняя, сколько есть. Остальное сам ищи, — я ладонь выставляю, монетки со звоном сыпятся. Тут копеек шестьдесят на вскидку. — Да ты чего? Я достал бы… — смотрит недовольно, видно, что обратно не примет. Даже удивительно, только что мне со всей дури вмазал, ещё и улыбался при этом, а теперь вот это. — Спасибо. Я надеюсь, что мы подружимся, правда, — он только кивает и за железной дверью скрывается. Начало положено. Идея, где достать ещё денег, приходит, когда я уже в приюте. И вот я стою на третьем этаже. В дверь стучу громко, сразу показывая свой настрой. Открывают, но сразу закрыть пытаются, но я протискиваюсь и фривольно на кровать падаю. Ногу на ногу закидываю и руки под голову кладу. На меня смотрит один испуганный глаз, второй ещё толком не открывается из-за синяка. — Че те ещё от меня надо? — здоровый такой вроде, а голос-то дрожит. И сам весь, как осиновый лист на ветру. — Ну чего ты, Петенька, трясешься так? Будешь послушным мальчиком — не трону, — стоит послушно, ждёт, а мне ни капли не жалко его. — Я тут в Москву еду, а билет-то денег стоит. Понимаешь, о чем я? — с чего я взяла, что у него вообще есть деньги? Да всё просто. Все знают, что его сюда родители отправили за непослушание, но деньгами все равно помогают. Странный способ воспитания, но это не моё дело. — Ты серьёзно? Блять, сколько тебе надо? — он нервно копошится в портфеле и достаёт от туда несколько бумажек. — На, забери все, только отстань от меня! — да там рублей десять, не меньше. — Ты чего нервный такой? Я что, страшный такой что-ли? — неужели он боли так боится? Вообще его не понимаю, при желании он бы уже тут грохнуть меня мог. — Я из-за тебя соревнования важные пропустил. Я год к ним готовился. Год! — на крик срывается, а я даже вздрагиваю. — Ты чуть не убил меня. — Чуть — не считается. Не убил же. Тебе повезло тут, кстати, меня остановили, но не об этом. Ты же понимаешь, что за дело получил? — говорю я, собирая скомканные купюры в одну красивую стопочку. Он молчит, от двери отходит, когда я мимо прохожу. — Пока-пока. Получилось даже лучше, чем я планировала. Думала, придётся пристукнуть его, а оно вон как удобно. Всегда бы так. Но тогда было бы очень скучно. А скуку я не люблю, поэтому сейчас нужно Марину найти. Вот тут посложнее будет. Нашла я её опять в общей комнате. Она сидела в окружении других девчонок. Они что-то увлечённо обсуждали, иногда хихикали и заговорщически шептали друг другу на ушко. Я стояла поодаль, оперевшись руками на стол сзади, пока Марина меня не заметила. Её лицо тут же стало серьёзным, а подружки, заметив смену настроения, проследили за её взглядом. Ну, че стоим, кого ждём? Вперёд. — Нам поговорить нужно. Тет-а-тет, — выделяю последнее слово и выразительно смотрю на девочек. Уходить никто не собирается. — Пожалуйста. Можете просто отойти, я ей плохого ничего не сделаю. Слово пацана, — они переглядываются и поднимаются с места, отходят на такое расстояние, чтобы видеть, но не слышать нас. Марина в пол смотрит так, как будто ковёр этот впервые в жизни видит. Пальцы заламывает, а я рядом опускаюсь. Шёпотом начинаю: — Марин, — вздрагивает, а мне плакать от этого хочется. — Поговори со мной, пожалуйста, — она взгляд опасливо поднимает. Там страх со злостью смешан. — Я испугалась тебя. Ты себя со стороны не видел. А я видела. А что, если я бы тебя так разозлила? — так вот в чем дело. — Я никогда девушку не трону. Слышишь? Сам себе лоб от злости об стенку расшибу, но не трону. Веришь мне? — осторожно её руки в свои беру, как Зима тогда мои держал. И она их не выдергивает, кивает мне только. — Спасибо, — сам не знаю, за что благодарю. За доверие, наверное. — Тебе спасибо. Меня и правда больше не трогал никто, — а я улыбаюсь ей только, я ж слово пацана дал. Киваю девочкам, что подходить могут. Сама с ними остаюсь. Они обсуждают одежду, что сейчас в моде, а я интересные сочетания. Они удивляются сначала, мол, откуда я это знаю, мальчик же. — Да у меня сестра младшая была, на год всего. Все мозги мне этим прожужжала, хочешь не хочешь, а понимать что-то в этом начнёшь. Я, кстати, её в школу часто заплетал, хотите вам что-то простенькое сделаю? — посмеиваясь, они согласились. — Ну давай, только обещай, что мы без волос не останемся, — ах, они ещё и не верят! — Тащите расческу, заколки, резинки — все, что есть, в общем. Щас покажу вам, кто в доме парикмахер! Так вечер и прошёл, девочки сидели довольные, кто с колосками, кто просто с немудреными косичками с ленточками вплетенными. — Жень, ты нас на дискотеку теперь заплетать будешь, — сказала Марина, разглядывая себя в зеркало. — Ага, конечно, любой труд должен оплачиваться, — в шутку говорю я и подмигиваю, а девочки краснеют. Эхх, я действительно была бы прекрасным парнем. Разошлись мы только в районе десяти вечера, когда нас чуть ли не пинками по комнатам «надзирательница» разгоняла. Лёжа на кровати, думаю о том, что же завтра будет? Интересно, Зима тоже едет? Да скорее всего. Опять Зима. Зима, Зима, Зима. Нужно отвлечься, че на нем свет клином что-ли сошёлся? Гопник как гопник, тут таких навалом. Я сама теперь гопник такой-же. Нужно просто смириться с этим. Само пройдёт. Надеюсь.