Часть 3. Дюжина пекаря

      Я просыпаюсь от звонка, который ужасно похож на школьный, только доносится он с первого этажа моего особняка Победителя. Это происходит дважды за то время, которое мне требуется, чтобы найти свой протез и, спотыкаясь, спуститься по широкой лестнице на кухню, где, как оказалось, есть телефон, прикрепленный к стене под огромными часами с завитками. Раньше я видел телефон только в кабинете директора в первый день занятий. Я знаю, что звонок означает, что кто-то пытался связаться со мной, но теперь, когда он снова прекратился, я не знаю, что делать.       К счастью, он начинает звонить в третий раз. Когда я поднимаю трубку, на другом конце провода оказывается Эффи Бряк.       — Пит Мелларк, где ты был? Я привыкла, что Китнисс игнорирует мои звонки, но, честно говоря, я ожидала от тебя большего. Я оставила тебе около пяти десятков сообщений, а ты не ответил ни на одно! Хотя бы на одно! И Китнисс, и Хеймитч должны были передать тебе, что я звонила. Конечно, я не должна была ожидать, что это принесет какие-то плоды.       — Сообщения? — Эффи, как я выяснил на практике, нелегко воспринимать с самого утра.       — На автоответчике!       Я осматриваю стену, на которой висит телефон, как будто, возможно, этот автоответчик будет полезно установить и обозначить ещё на несколько сантиметров ниже.       — О, боже, — вздыхает Эффи, а затем бормочет что-то невнятное, но определенно нелестное о дальних дистриктах. — Не бери в голову, Пит, попроси Хеймитча показать тебе, как это работает и не верь ни единому слову, когда он будет вести себя так, будто не умеет пользоваться телефоном. Сейчас мне нужно, чтобы ты начал осваивать свой талант.       Оказывается, каждый победитель должен развивать свой талант после того, как пройдет через Игры. Это то, чем я должен заниматься, чтобы заполнить своё время, теперь, когда мне не нужно учиться в школе и нет необходимости в работе. Если читать между строк, как болтает Эффи, то это нечто, придуманное для развлечения Капитолия. Они следят за победителями на протяжении многих лет, особенно за теми, кто много занимается наставничеством и им нужно брать у них интервью. Так как в Двенадцатом дистрикте всего три победителя и один из них большую часть времени пьян, я буду приезжать в Капитолий каждый год, чтобы наставлять новых трибутов Двенадцатого.       Не знаю, почему до сих пор до меня не доходило. Игры будут частью моей жизни до тех пор, пока я живу.       Моя нога, моя любовь, мой спорт, мое ремесло, мой отдых, а теперь еще и моя личная жизнь — они забрали всё это.       — Ну что, Пит? Что-нибудь приходит на ум? — наконец заканчивает Эффи.       Я делаю глубокий вдох, пытаясь вернуть себе спокойствие. Я переехал из пекарни, чтобы начать всё с чистого листа и я не готов бросить это дело в первое же утро. Позже я придумаю, как мне пережить наставничество. Сейчас же достаточно понять, как мне выжить сегодня.       Я помню, как мама убирала глазурь в фартук, подальше от меня; как мистер Дид держал мою изрисованную контрольную работу по истории между большим и указательным пальцами.       — Да, вообще-то, — говорю я Эффи. — Как ты думаешь, ты могла бы прислать мне краски?

***

      Эффи присылает мне столько художественных принадлежностей, что хватит на целый университет. К счастью, она также присылает стопку книг о том, что это такое и как ими пользоваться и даже старую пыльную энциклопедию по истории искусства, хотя в ней большая часть разделов испорчено, так что разобраться в них трудновато.       Эффи прислала мне акриловые, масляные и акварельные краски, потому что, по её словам, она не знает, что мне больше нравится. Ей и в голову не приходило, что, возможно, я никогда не работал ни с чем, кроме глазури и карандашного грифеля. Но вдали от нависшей из-за Игр угрозы смерти, я нахожу её невежество более симпатичным.       Поскольку я привык к глазури, то обнаружил, что сразу же пристрастился к маслу. Есть некоторое сходство в текстурах, медленно сохнущих красках, в том, что я могу работать ножом для палитры, а не кистью, чтобы получить более плотную текстуру, если захочу. В энциклопедии по истории искусства рассказывается об эпохе импрессионизма, когда картины передавали ощущение от места действия быстрыми, влажными мазками, которые размывали линии и передавали падение различного света. Я пытаюсь вписать некоторые из этих аспектов в свой стиль, пока всё, что я рисую, не приобретает нереальное качество, края перетекают друг в друга, как в моих снах.       Вот что я в итоге рисую через несколько дней. Я просыпаюсь посреди ночи от очередного кошмара и нет ничего и никого, кто помог бы мне успокоиться: Китнисс уже давно нет рядом, мне больше не нужно беспокоиться о том, что я разбужу Рэя, спящего под противоположным карнизом. Даже если мне удается снова заснуть, меня охватывает новый кошмар. Но если я надену рубашку, пойду в соседнюю спальню, которую я превратил в свою студию и нарисую то, что мне только что приснилось, это, кажется, выкинет образы из моей головы.       Чтобы это сработало, мне даже не обязательно запечатлевать тревожные вещи, хотя поначалу я так и поступаю. Китнисс, лежащая в луже собственной крови. Рута, мертвая в клубке сетей. Диадема, как переродок, её зеленые глаза лишились былого блеска, губы приподняты в острозубом оскале. Мирта перебирает ножи в куртке, поглядывая в мою сторону, точно кошка, подкарауливающая свою жертву.       Иногда мне не хочется задерживаться на всем этом. Вместо этого я рисую арену так, как, по моим представлениям, она выглядела для Китнисс, ведь вокруг неё был всего лишь лес, зеленый, пышный и полный нежных тайн. Я запечатлел свои руки, черные от земли, когда я копал корень тысячелистника. Геометрические трещины на дне источника, когда распорядители Игр осушили его. Вода бьется и падает жирными каплями с крыши пещеры, освещенной голубыми молниями.       Это неизбежно приводит к рисованию Китнисс. Поначалу я сопротивляюсь этому. Мне кажется, что это было бы навязчиво — создавать искусство из моих воспоминаний о ней, когда она ясно дала понять, что предпочитает сохранять между нами дистанцию. Но она является мне в каждом кошмаре, всегда мертвая или умирающая, и когда я наконец сдаюсь и рисую её, это помогает. Особенно когда я рисую то, что было приятно вспоминать. Китнисс высоко на дереве, холст, оживленный желтыми и зелеными цветами, такими же мелодичными, как голос, которым она дразнила Катона. Китнисс в длинных, яростных серых мазках, бьющая моей испорченной рубашкой о валуны в ручье. Китнисс в каждом из её платьев на интервью, потому что я наслаждаюсь задачей запечатлеть идеальный дизайн Цинны, а также то, как настоящая Китнисс едва выглядывает из-за их краев.       Я беру с собой в школу коробку с карандашами и блокнот и начинаю делать рисунки для своих друзей. Делли и остальные привыкли к тому, что я раздаю рисунки на обрывках углов старых экзаменов, так что они знают мои работы, но особенно они радуют новых ребят, которых Рэми и Олив привели в компанию. Хоуи и Ханна — старшие близнецы плотника и они мне смутно знакомы; с Алонной, напротив, я раньше не общался, потому что она жила в Шлаке. Летом её мать снова вышла замуж за главного клерка в Доме Правосудия и они переехали в квартиру с видом на площадь Жатвы.       Краем глаза я вижу, что местами она похожа на Китнисс, потому что она невысокого роста и с темным цветом лица. На какое-то время это сбивает меня с толку. Но если посмотреть ей в глаза, то они совершенно не похожи. У Алонны маленькая, всегда наклоненная улыбка, большое облако вьющихся волос и темные, дерзкие брови. Она всегда готова подкинуть шуточку, которая заставляет смеяться всю компанию, что заполняет часть пространства, оставшегося теперь, когда мне нужно немного больше тишины.       И она быстро добивается моего внимания, так что в этом она тоже отличается от Китнисс. Однажды она закидывает руку мне на плечи, когда мы выходим из школы, и держит её там до развилки дорог, которые в одном направлении ведут к Деревне Победителей, а в другом — к Дому Правосудия, и я позволяю ей это. Я не знаю, хочу ли я внимания, но я хочу попробовать что-то новое, поэтому я не стряхиваю её. В основном я замечаю, что мое сердце спокойно и ровно, его не беспокоят прикосновения Алонны. Никакой паники и трепета, который всегда внушает Китнисс.       Не знаю, плохо ли то, что я чувствую рядом с Алонной или что-то ещё, но я точно знаю, что скучаю по бабочкам.       Когда я добираюсь до своего дома во второй половине дня, Тэк сидит на ступеньках на крыльце с бутылкой в руке. Я вижу его впервые за несколько недель. Мы не общались с тех пор, как в городе не осталось съемочных групп из Капитолия. Я останавливаюсь у подножия лестницы.       — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.       Он закрывает глаза бутылкой.       — Мне нельзя навестить младшего брата?       — Можно, но раньше это тебя не вдохновляло. Не рановато ли пить?       — Твой сосед так не считает. Он выпил около половины бутылки, когда я предложил ему сделать глоток.       Ну, это Хеймитч. Но это необычное поведение Тэка и я не в настроении терпеть дальнейшие глупости от членов своей семьи. Я скрещиваю руки и жду, когда он ответит на мой первый вопрос.       В конце концов он пожимает плечами и говорит:       — Сломался шахтерский лифт. Нашей бригаде дали выходной до конца дня. Парни все в бешенстве, потому что им задерживают зарплату, а когда они в бешенстве, с ними хреново общаться. Я решил зайти посмотреть, чем ты занимаешься.       Это все ещё странно, но я думаю, что ничего страшного не случится, если я приглашу его внутрь, так что я так и делаю. Я подаю ему большую порцию холодного картофельного салата, который сам приготовил вчера на обед, прежде чем он говорит мне, голоден ли он. Конечно, он голоден: сейчас он зарабатывает гроши.       Я некоторое время смотрю, как он ест, думая, что, может быть, в какой-то момент он расскажет мне, зачем он здесь на самом деле. Но он не произносит ни слова. В конце концов мне приходится просто задать ему один из моих новых животрепещущих вопросов.       — Почему ты оставил ученичество?       Он делает паузу, чтобы насмешливо взглянуть на меня.       — Почему ты ушел из пекарни?       — Мама не заставляла тебя уйти от приказчика. Она была счастлива от этой работы.       — Конечно. Но она была единственной, кто на ней не работал.       — Ну, от неё у тебя не было бы типичных лёгочных болезней шахтеров.       — Я думал, что ты, как никто другой, понимаешь, что хорошая жизнь лучше, чем долгая.       Это своего рода колкость по поводу моего участия в Играх, но Тэк для меня не такой, как большинство других людей. Я никогда не понимаю, к чему он клонит, пока он уже не разозлится на меня за то, что я это не понял. Но сейчас мне слишком любопытно, чтобы защищаться.       — Ладно, я проглочу это. Что делает работу в шахтах хорошей жизнью?       Он смеется, проводя пальцем по внутренней поверхности миски, чтобы убрать последние остатки винегрета.       — О, работа в шахтах — это дерьмовая жизнь. Но люди, по крайней мере, честные. Люди из шахт заботятся друг о друге так, как не заботятся горожане. Как твоя девочка, когда её сестру вызвали на Игры.       — Да ладно, Тэк, — говорю я, потому что он просто ведет себя как придурок. Он знает, что Китнисс — не моя девочка.       Он слизывает винегрет с пальца и не высмеивает меня за то, что я что-то сказал, что уже лучше. Когда он поднимает на меня глаза, выражение его лица в кои-то веки становится серьезным.       — Знаешь, я бы тоже не пошел за тебя добровольцем, — говорит он. — Если бы я был достаточно молод.       — Ты хочешь, чтобы я простил тебя за это?       — Нет, с чего бы это? Это непростительно. Но мне было о чем подумать, пока ты гнил в грязи на национальном телевидении.       Я занимаю другое место за барной стойкой. Я не хочу думать о Рэе, но теперь он заставил меня, и мне любопытно, к чему это приведет. Это звучит почти как самоанализ, только исходит от Тэка, так что… Это не может быть таковым. Ведь так?       Он потирает челюсть и смотрит в пустую миску из-под картофельного салата, затем продолжает.       — Когда осталась последняя восьмерка, они разослали интервьюеров, так? Они берут интервью у всей семьи по очереди, так что мне, слава богу, не пришлось выслушивать всю ту чушь, которую придумали мать и отец. Когда подошла моя очередь, они попросили меня поделиться любимым воспоминанием о том, как мы были детьми. Очевидно, что это был дерьмовый вопрос. Мы никогда не общались и у меня их не было.       Мы общались, когда я был совсем маленьким, но в основном по делу. Например: «Эй, Пит, притворись, что я вместе с тобой кормил свиней, чтобы мама не садилась мне на уши, когда вернется домой». Или: «Эй, Тэк, научи меня, как быстро вывести пятна от травы с этих брюк, пока мама не увидела их в таком виде в прачечной». Это не те сентиментальные вещи, которые могут помочь вашему умирающему брату получить спасительных спонсоров. Просто повседневная рутина, которую мы совершали, чтобы остаться в живых.       — В общем, — продолжает Тэк. — Я решил, что самое меньшее, что я могу сделать, это придумать любимое воспоминание о тебе, но это было бы таким же дерьмовым решением, потому что потом я понял, что у меня их десятки.       — Ой, пожалуйста, — я корчу рожу, уже ненавидя, к чему бы эта шутка ни привела.       — Это так, — говорит Тэк.       Он всё ещё звучит совершенно серьезно. Это должно быть моим предупреждением.       — Ты был хорошим ребенком, Пит. Ты дружил со всеми неудачниками и был хорошим спортсменом, когда кто-то побеждал тебя в борьбе, и ты никогда не позволял матери делать тебя козлом отпущения. Ты раскатывал сахарное печенье слишком ровно и у тебя получалась чёртова дюжина штук вместо двенадцати, которые она хотела для витрины. Я помню, как ты делил лишнее на две части для моих и Рэя ланчбоксов. Не знаю, как ты доставал их из духовки, чтобы она не заметила, но она никогда тебя не ловила, так что, думаю, ты всегда был не только умным, но и хорошим, — он делает паузу. — Именно это я и сказал интервьюеру. Про тринадцатое печенье. Она была настоящей дурой. На полпути она просто начала плакать.       Я скорее улыбаюсь, чем смеюсь, потому что в горле внезапно появляется комок. Тэк рассматривает свои ногти, чтобы не смотреть на меня, пока его челюсть работает.       — Спасибо, что рассказал об этом, — говорю я, когда мой голос, кажется, снова становится ровным. — Хеймитч все время говорил о том, что спонсорам нужны личные истории, но… он никогда не говорил, что это стоит того, чтобы предоставить им их.       Тэк снова ухмыляется.       — Да, не могу поверить, что ты все еще ходишь в школу. Любовничек, должно быть, там посмешище.       —Нет, — говорю я. — Я убедился, что они знают, что Победители кусаются, когда их провоцируют.       Тэк смеется, словно не верит мне. Потом перестает смеяться, увидев мое лицо и говорит:       — Я кое с кем встречаюсь.       — Правда? С каких пор? — я никогда не видел Тэка с девушкой, никогда.       — С тех пор как ты умирал в грязи на национальном телевидении, — говорит Тэк. — Как я уже говорил, мне было о чем подумать.       — Это когда ты ушел из учеников? — спрашиваю я. Интересно, почему?       — Примерно в это время, — говорит Тэк. — Если хочешь, я могу как-нибудь пригласить его на ужин. Это очень большой дом для одного человека, чтобы есть в одиночку.       Внезапно все встало на свои места. Почему я никогда не видел Тэка с девушкой, но и ни с кем другим тоже. Видит Бог, наша мать никогда не говорила ничего хорошего о двух женатых мужчинах, которые управляют местным трактиром.       —Он из Шлака? — спрашиваю я. — У него есть семья?       —О, да, — говорит Тэк. — Целая стая младших сестер, племянниц или что-то в этом роде. Они буквально никогда не замолкают. Я даже не знаю, кто из них его настоящие родственники. У них что-то вроде… не знаю, общежития? А ты думал, что нам с Рэем тесно в одной комнате.       — Приведи их всех, — говорю я ему.       Тэк гримасничает.       — Ты что, не слышал, как я сказал, что они никогда не замолкают?       — Приведи их всех, — повторяю я, и что-то застывшее в моей груди снова начинает пульсировать теплом. — На ужин в это воскресенье. Если ты намерен впустить меня в свою новую жизнь, Тэк, то не стоит делать это наполовину.       Он окидывает кухню скептическим взглядом и говорит:       — Хорошо, но тебе придется перестать халтурить с выпечкой. Если к тому времени у тебя не будет больше еды, чем сейчас, дети просто начнут грызть перила.       Я смеюсь, он нет.       — Я не шучу.

***

      Я выясняю, как позвонить Эффи по новому телефону. Я также выясняю, где находится голосовая почта, где она оставила мне целую устную историю о таланте, который я уже практикую. Я удаляю их.       — Я устраиваю вечеринку, — говорю я ей. — Я хочу показать им новые вещи, которым я научился, когда был в Капитолии. Как ты думаешь, ты сможешь достать для меня рецепты хлебов дистриктов, которые мы ели в тренировочном зале перед Играми?       — Пит, ты непревзойденный дипломат, — восхищается Эффи. — Мне нравится, что ты хочешь привнести немного культуры в свой дистрикт! Ты так полезен для них.       Она перезванивает, чтобы зачитать рецепты один за другим.       Сразу же возникает проблема: «pain au chocolat» из Первого дистрикта. Тесто для круассанов мне знакомо, хотя в пекарне мы его почти не готовили. Проблема в шоколаде, который должен быть внутри. Я могу позволить себе шоколад, но у меня его нет и я не знаю, кто в Двенадцатом мог бы его продавать. Нет никаких шансов заказать его к этому воскресенью, а на День посылок они пока раздавали только твердые конфеты.       Не знаю, кто в Двенадцатом может продавать шоколад, но я знаю одного человека, у которого он будет независимо от этого. Один человек, который выпил целый поезд горячего шоколада за ночь всего несколько месяцев — или целую жизнь — назад.       Китнисс.       Я не разговаривал с ней уже больше трех месяцев. Мысль о том, чтобы перейти через площадь и постучать в её дверь, просто ошеломляет. Но мне придется это сделать. Ради племянниц парня Тэка и ради идеи, которая зародилась в моей голове с тех пор, как он напомнил мне, что я скучаю по выпечке, даже если не скучаю по дому.       На следующее утро я встаю рано и за чашкой черного чая без сахара наблюдаю в окно за тем, как Китнисс выскальзывает из парадной двери и исчезает за оградой дистрикта. Она уходит так рано, что небо кажется черно-синим, как синяк. Мне приходится ждать еще пару часов, пока в доме Эвердинов, где теперь живут её мать и сестра, включат свет, чтобы я не пришёл в неурочный час.       На мой стук отвечает Примроуз с огромным и свирепо-уродливым оранжевым котом на руках. Увидев меня, она сразу же загорается.       — Пит! Мы так рады, что ты наконец-то переехал!       Она совсем не похожа на того крошечного ребенка, имя которого вытянули на Жатве всего четыре месяца назад. Она немного выше и немного лучше питается, её светлые волосы убраны в короткую косу, но что-то в её глазах и осанке другое. Более взрослая. Более серьезная.       Думаю, даже те, кого пощадили, не избежали Игр.       — Я хотел спросить, нет ли у Китнисс — то есть у вас — шоколада, — говорю я. — Я готовлю сюрприз для брата в последнюю минуту. Это рецепт из Первого дистрикта, но у меня нет всех ингредиентов.       Примроуз озорно ухмыляется:       — О, я знаю, где находится её тайник. Одну секунду.       — Подожди… — начинаю я, но она захлопывает дверь. Только она не захлопывается. Она медленно открывается, пока Примроуз поднимается по лестнице, которая является зеркальным отражением лестницы в моем доме. На полпути к ступенькам кот вырывается из её рук и с одним возмущенным воплем спрыгивает вниз, проносясь мимо меня к входной двери. Из кухни слева доносится теплый, маслянистый запах жарящегося на завтрак мяса.       Дом такой же неоправданно большой и гулкий, как и мой, но три месяца заботы и жизни придали ему гостеприимство, словно руки, распахнутые для объятий. Я не поддаюсь порыву переступить порог.       Примроуз не сразу возвращается с половиной плитки шоколада в фольге.       — Если это все, что у неё есть, то на этот раз я могу просто обойтись без него, — говорю я ей. — Я не хочу расхищать секретный тайник.       Глаза Примроуз сверкают и она нетерпеливо отмахивается от меня.       — О, ты бы так не говорил, если бы видел, какой он большой. Это просто тот, который ей не очень нравится. Вот почему осталась половина, — она хмурится. — Думаешь, этого будет достаточно?       — Он растопится, — заверяю я её и кладу фольгированную бумагу в карман. — Спасибо.       — Пит, — говорит она, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти. — Знаешь, тебе всегда рады здесь.       Я оглядываюсь на неё, приподняв одну бровь. Я зря не воспринимал Примроуз Эвердин, такую юную, как она, всерьез.       Она возвращает мне взгляд с упреком, который напоминает мне момент, о котором я давно не вспоминал: Цинна вел меня в сад на крыше учебного центра, показывал мне ветряные колокольчики и говорил, чтобы я оценивал себя более высоко.       — Ты ведь спас мою сестру.       Я мягко улыбаюсь ей.       — Мы оба знаем, что всё наоборот.       — Знаешь, когда я больше всего боялась за Китнисс на Играх? — спрашивает меня Примроуз. — Это было после смерти Руты. Она просто… больше не пыталась. Она делала вид, что старается, для камер, но она притворялась, что ест, притворялась, что пытается выжить. Она не хотела продолжать, пока не объявили об изменении правил. Она бы не выжила, если бы у неё не было тебя, как причины выжить.       — Она чуть не погибла, пытаясь достать мне лекарство, — пытаюсь объяснить я.       Примроуз качает головой, отрицая это:       — Она была рада сделать это. Она нуждалась в тебе так же, как и ты в ней, Пит. Не знаю, осознает ли она это, но надеюсь, что ты все равно понимаешь.

***

      На следующий вечер, то есть в субботу, я начинаю готовить хлеба из дистриктов. Их должно хватить, чтобы накормить всю новую семью Тэка. Если отбросить грубые намеки Эффи, будет приятно поделиться одной из редких хороших вещей, которые я привез домой с игр: знанием о других местах в этой стране, которые похожи на наше, но при этом имеют поверхностные различия.       Но сначала я должен кое-что сделать для себя. Каждый раз, когда я вижу в своих кошмарах одного из павших трибутов, это что-то ужасное. То их кровавая смерть, то жестокость в их глазах. Я устал помнить их только такими. Я хочу помнить имена, которые я запомнил, и людей, которыми мы все были до того, как Игры случились с нами.       Я перебираю в памяти рецепты, которые Эффи достала для меня, и начинаю с того, который мне уже знаком: хлеб дистрикта Двенадцать. Работа с чем-то простым и знакомым помогает мне разобраться с духовкой. Она с регулируемой температурой, как та, которую отец хотел купить для пекарни, но меньше, а потому привередлива. К тому времени, когда я заканчиваю работу над булочками с семечками из дистрикта Одиннадцать, я уже разобрался с ней.       Затем я роюсь в коробке со свечами, которую купил на рынке и собираю несколько подсвечников со всего дома, расставляя их по кухонному столу так, чтобы у меня было двадцать два способа выставить свечи.       Первые я зажигаю для двух трибутов от Одиннадцатого, которые не вернулись домой. Цеп и Рута. Я произношу их имена вслух, в тишине дома и откладываю по одной булочке для каждого из них под свечами.       Затем перехожу к Десятому дистрикту. Тортильи, раскатанные в пласт и подогретые на плите; это не займет много времени. Девятый, где выращивают большую часть зерна — это желтый кукурузный хлеб с запеченными зернами. К тому моменту, когда он готов, свечи Цепа и Руты догорают почти до огарков и уже два часа ночи, но я продолжаю. Я пеку от темных часов заката и до розового рассвета. Крекеры из Восьмого, хлеб на закваске из Седьмого, ржаной из Шестого, бублики из Пятого. Я устал, но спокоен так, как не был уже несколько месяцев.       А из Четвертого есть булочки с травами — они должны быть с морскими водорослями, но я не смог их достать, в отличие от шоколада. Я задерживаюсь на свечах для Эшлинг и Штерна, молча обещая найти морскую капусту, когда посещу их район во время тура Победителей, и попробовать настоящий хлеб. Наконец, я заканчиваю работу с крошечными, идеально квадратными орехово–овсяными булочками из Третьего, цельнозерновым багетом из Второго и шоколадным круасаном из Первого.       Уже полдень, когда я доделываю последнюю из них. Все свечи Профи — вместе со свечами Умбера и его партнерши по дистрикту, Уринн — догорают до полудня. Я молча сижу с ними, выпиваю несколько чашек чая, чтобы не заснуть, позволяю холодному ветерку из открытого окна целовать мою кожу и дразнить маленькое пламя.       Затем одна за другой они гаснут, впервые оставляя меня в состоянии, больше похожем на уединение, чем на одиночество.

***

      На самом деле Тэк собирает около дюжины человек на воскресный обед. Больше половины из них — тощие, недокормленные дети. Я испек столько хлеба, что каждый из нас может наесться до отвала. Когда в животах не остается места для еще одного кусочка, я завариваю взрослым черный чай и мы отпускаем детей бегать по дому, обмениваясь светскими беседами.       Парень Тэка — угловатый молодой человек по имени Эш, с характерной для Шлака копной черных волос и такими же пронзительными серыми глазами, как у Китнисс. Трое из детей — его племянницы, остальные — либо сироты, которых они приютили после аварии на шахте несколько лет назад, либо друзья, которых притащили с собой, пообещав бесплатную еду.       Взрослые — брат-близнец Эша, Грэй, и старуха по имени Сэй, которая продает какую-то еду в Котле. Ей может быть сорок или сто сорок, но она с нестареющей энергией присматривает за всеми детьми.       — Только это не мои дети, — поясняет она. — Это дети моего покойного брата. Он тоже погиб при взрыве на шахте. Нам не повезло в этих туннелях.       — Пит! — кричит одна из маленьких племянниц откуда-то сверху. — Мы нашли твои работы!       И тогда мне приходится быстро бежать, чтобы отвлечь их, потому что некоторые вещи, которые я рисую, ни один ребенок не должен видеть. Но они с радостью переключают внимание на то, что я тащу их на крыльцо, чтобы нарисовать бабочек и тигров на их щеках акриловыми красками, которыми я уже не пользуюсь.       К концу вечера я улыбаюсь больше, чем за весь год. Тэк выглядит совсем другим человеком с таким умиротворенным лицом. Эш держит его за руку всю ночь. Если бы я мог пожертвовать чем-нибудь на свете, чтобы мой брат и его окружение и дальше выглядели такими счастливыми, я бы сделал это в одно мгновение. Но впервые с тех пор, как я знаю своего старшего брата, я не думаю, что он попросит меня о чем-то, чего я предпочел бы не давать.       Когда они уходят, я пытаюсь сунуть в ладонь Тэка горсть монет, потому что ни у кого из детей нет нормального зимнего пальто.       — С людьми из Шлака так не поступают, Пит, — говорит он со своим обычным язвительным тоном.       — Тогда как же стоит действовать?       Тэк перебирает монеты и берет две из них помельче, а остальные отдает мне.       — Я отнесу их в киоск с подержанной одеждой в Котле, куплю лучшее пальто — этого, пожалуй, хватит на двоих — а потом сделаю вид, что выгодно сторговался, когда принесу его домой. А в следующем месяце ты дашь мне еще пару монет, и мы снова купим обувь, потому что Белла скоро вырастет из своей. И так далее, и так далее, пока не наступит весна или тебе не надоест быть слишком милым.       — Они все могут быть тепло одеты уже сейчас, — протестую я.       — Нужно относится к людям так, как они хотят, чтобы к ним относились, — просто говорит Тэк и убирает монеты в карман.

***

      На следующее утро по дороге в школу я встречаю сестру Китнисс с корзинкой оставшегося хлеба — я позаботился о том, чтобы оставить один из «pain au chocolat».       — Если хочешь, я могу занести их к тебе домой, — говорю я ей, поскольку мы только вышли за ворота и я знаю, что Китнисс уже будет в лесу. — Многовато для шкафчика.       — Нет, все в порядке. У нас дома достаточно еды. Я поделюсь ими с классом. Всеми, кроме этого, — она одним махом запихивает в рот половину шоколадного круасана, что до боли напоминает Китнисс.       — Что ж, спасибо тебе еще раз, Примроуз. Шоколадные круасаны были всеобщими любимцами. Без них все было бы не так.       Она несколько мгновений жует свой гигантский кусок, а затем с трудом сглатывает.       — Только учителя зовут меня Примроуз, а Пита — Мелларк. Если мы собираемся дружить, тебе лучше называть меня Прим.       И с тех пор мы дружим. Я приношу печенье с глазурью каждые выходные, как только привозят сахар, который я заказал в Капитолии. Я всегда пеку два противня — один для Эвердинов, другой для Тэка, который приходит по утрам в воскресенье, чтобы забрать их для маленьких детей. Через некоторое время я узнаю, что у Прим всё ещё есть коза Леди, с розовой ленточкой, прославившейся на национальном телевидении. Она предлагает мне козий сыр в обмен на постоянную поставку маленьких круглых булочек с ароматным мягким сыром, уложенным в центр и немного посыпанным сверху.       Я пек булочки с сыром уже почти месяц, пока Прим не сказала мне, что они для Китнисс. Очевидно, они её любимые. Она говорит мне об этом, потому что хочет знать, не испеку ли я побольше, чтобы Китнисс перестала вести себя «как та, кто был в опасности и геройствовала», оставляя несколько булочек Прим, чтобы та съела их в обед.       Я отвечаю «да» без колебаний. Тоска по Китнисс пронзает меня так же остро, как и раньше, но в этот раз с небольшой сладостью. В каком-то смысле мы с ней прошли полный круг. Я не являюсь реальной частью ее жизни, а она не является реальной частью моей, но я по-прежнему пеку ей хлеб, а она по-прежнему его принимает.       «Нужно относиться к людям так, как они хотят, чтобы к ним относились», сказал Тэк о семье Эша. Это верно и для Китнисс. Если бы она захотела уладить наши отношения, даже если не в том смысле, в каком бы я этого хотел, я начинаю верить, что найду в этом свою опору.