Часть 4. Помада и ложь

      Примерно за месяц до Тура Победителей я вдруг перестал видеть Хеймитча. Обычно мы с Прим сталкиваемся с ним по дороге из школы или я вижу, как в его доме зажигается свет в три часа ночи, когда я нахожусь в своей студии. Прошло три дня и ничего из этого нет. Я начинаю беспокоиться, что он умер, а поскольку он живет один, никто ничего не понял. Поэтому на следующее утро я первым делом сворачиваю хлеб на закваске, который планировал оставить себе, и несу через дорогу к его дому. Хеймитч плохо реагирует на то, что к нему приходят без повода.       Вот только войти к нему я не могу, потому что он не открывает дверь. Я пробую дёрнуть ручку, но она запрета и мне приходится идти в соседний дом к Эвердинам. Я думаю, может, Хеймитч оставил им запасной ключ, но это редкий момент забывчивости с моей стороны: поскольку сейчас ранее утро, солнце едва взошло, на этот раз вместо Прим мне открывает Китнисс.       — О, — говорит она, и её глаза встречаются с моими лишь на мгновение, прежде чем опуститься куда-то вниз. Её пальцы сгибаются на дверной ручке, как будто она раздумывает, не будет ли невежливо закрыть дверь перед моим носом. Выражение её лица мгновенно застывает.       Я жду Прим перед этим домом каждый день вот уже две недели и начал забывать, что Китнисс тоже здесь живет. С тех пор как мы вернулись домой с Игр, это первый раз, когда мы контактируем настолько близко, если не считать Дни посылок. Впервые за нами не следит камера, с тех пор как она сказала мне, что каждое слово в наших отношениях было притворством. На секунду я замираю. Я совершенно забыл, зачем я здесь.       В конце концов она поднимает обе брови, выглядя так же неловко, как и я. Сделав над собой огромное усилие и выдохнув с силой, которая белеет в холодном ноябрьском воздухе, я беру себя в руки.       — У вас есть ключ от дома Хеймитча?       — Извини? — говорит она, а потом недовольно хмурится. — Зачем?       — Я не видел его пару дней. Я начинаю волноваться.       — Это Хеймитч, — говорит она. — Я уверена, что с ним все в порядке, — но потом она достает из-под вешалки свои поношенные кожаные охотничьи сапоги и я думаю, что, возможно, она тоже заметила его отсутствие. Она хмурит брови и рот. Это её настоящее беспокойство, я помню это по Играм. Когда она была просто раздражена чем-то, то всегда хмурила брови, не касаясь губ.       Я иду впереди Китнисс к Хеймитчу, чтобы она не попадалась мне на глаза и не вспоминаю больше никаких подробностей, которые лучше бы не вспоминать.       У неё нет ключа, но она знает, как взломать замок. Через пару секунд дверь распахивается внутрь. Дом выдыхает теплое, промозглое, кисломолочное дыхание на наши ботинки. Мир за порогом темный и тихий, все занавески задернуты. Если дом Эвердинов теплый и гостеприимный, а мой хотя бы исправен, то дом Хеймитча похож на незаконнорожденное дитя шахты и свалки. Мусора здесь не меньше, чем мебели.       Меня пронзает боль. Я не знал, что он так живет. Я бы не позволил ему держаться так далеко, если бы знал.       — Хеймитч? — зову я. — Ты дома?       Ничего.       — О, пожалуйста, — бормочет Китнисс, явно не обращая внимания на убожество дома. — Из-за него я опоздаю.       Я не знаю куда. Сегодня не воскресенье, поэтому Гейл не ждет её в лесу. Но в этот момент она врывается внутрь и мне ничего не остается, как последовать за ней, иначе вместо буханки хлеба я принесу Хеймитчу драку. На ходу я отдергиваю часть штор, чтобы впустить пыльные лучи солнечного света. От этого место выглядит еще более грязным.       Откуда-то из столовой раздается хриплый крик, точно Хеймитч.       Китнисс быстрее меня на двух ногах, а не на одной, и явно бывала здесь раньше. Она с привычным изяществом обходит кучи грязного белья и выброшенных бутылок и исчезает в направлении звука, все её лицо напряженно прищуривается.       — Нет, блядь! — кричит Хеймитч, уже громче. Я догоняю Китнисс, и вот он уже во всей своей красе поднимается с кресла-качалки: рубашка расстегнута до пупка, на трусах темное пятно от пива, а в трясущемся кулаке зажат огромный кухонный нож. Китнисс стоит в нескольких шагах перед ним, протянув обе руки, успокаивая.       — Это всего лишь мы.       Он издает еще один бессловесный вопль и поднимается со стула. Нож теперь неуютно покачивается в пределах досягаемости безоружной Китнисс. Хеймитч выглядит ужасно. Глаза дикие, с желтой окантовкой, волосы на пару сантиметров длиннее, а борода в беспорядке. В волосах на руке застыло что-то темное, что может быть либо едой, либо рвотой. Его глаза смотрят на меня, не узнавая.       — Я предупреждаю вас, — прошипел он. — Держитесь подальше или я…       — Здесь только мы, — говорит Китнисс, громче и, следовательно, воинственнее.       Я прокладываю себе путь между ними, заставляя Китнисс отступить назад, пока я протягиваю ему хлеб.       — Я принес тебе завтрак, — говорю я Хеймитчу.       Хеймитч бросает взгляд на завернутую в бумагу буханку и кричит так, словно я протянул ему отрубленную голову. Он бросается на меня с ножом. Единственная причина, по которой он не отрубает мне половину пальцев, заключается в том, что в последнюю секунду Китнисс оттаскивает меня назад за воротник рубашки. Я больно утыкаюсь в обеденный стол.       — Это хлеб, Хеймитч! Просто хлеб! — кричит она ему, её глаза теперь тоже дикие. Она сканирует комнату, взгляд падает на одну пустую бутылку из-под белого ликера за другой.       Хеймитч по-прежнему не сводит с меня глаз. Я не думаю, что он ходит во сне и он слишком дерганый, чтобы быть пьяным. Очевидно, что он не знает, кто я такой. Обычно он говорит медленно и невнятно, когда пьян, но его следующий выпад в мою сторону — это нечто иное.       — Чертовы птицы, отвалите от неё…       Китнисс хватает меня за запястье и тащит из столовой, в её поведении чувствуется что-то почти дикое.       — Ты должен убраться отсюда, — говорит она. — Иди за мамой.       — Он злится, — протестую я. — Ты не можешь оставаться здесь с ним наедине…       — Позови мою маму, — рычит она. — Со мной все будет в порядке. Это ты его выводишь из себя.       Наверное, она права. За те полторы минуты, что потребовались на вызов миссис Эвердин из соседнего дома, а Прим нервно ходила за ней по пятам, с Китнисс ничего не происходит. Мы возвращаемся и видим, что они сидят за обеденным столом с пустыми бутылками и моей буханкой хлеба на «ничейной земле» между ними. Хеймитч не выпускает нож из рук, его глаза всё еще расфокусированы и дики, но он уже не кричит, а просто бормочет низким и ровным монотоном.       — Они не настоящие, — спокойно говорит она ему. — Нет никаких птиц. Есть только ты и я.       — Гребаные птицы, они повсюду, гребаные птицы, убери этих птиц из моего дома, Китнисс, гребаные…       — Что с ним? — Прим вздрагивает, останавливаясь в дверном проеме столовой. При звуке голоса сестры глаза Китнисс перебегают на нас, а затем яростно смотрят на меня.       — Зачем ты привёл её сюда?       — Она просто…       — Он в абстиненции, — говорит миссис Эвердин позади меня. Её голос такой расплывчатый, дрожащий на слогах. Она такая маленькая по сравнению со стальным характером её дочери, которая противостоит взбесившемуся мужчине в полный рост, как будто он не более страшен, чем плюгавый уличный кот. — Разве ты не говорила, что в Котле закончился белый ликер, Китнисс?       — Каких птиц он имеет в виду? — шепчет Прим, оглядывая промозглую комнату. В ней нет никакой жизни, кроме нас пятерых. Даже стены, кажется, воняют.       — Выведи её отсюда, Пит, — холодно говорит Китнисс и я так и поступаю. Это единственный верный шаг, который я сделал за это утро. Я впервые общаюсь с Китнисс за пределами игр, организованных государством, и все, что мне удалось — это бросить её с размахивающим ножом безумцем и травмировать Прим, которая безутешно рыдала всю дорогу до школы.       — Он приходил на ужин два раза в неделю, — говорит она мне. — Он казался нормальным. Я просто не понимаю. О каких птицах он говорил? Что, если бы он обидел Китнисс?       — Теперь он под контролем твоей мамы, — заверяю я её, изо всех сил стараясь говорить успокаивающе, хотя я очень устал. — Она знает, что сделать, чтобы помочь, все будет хорошо.       Но я уже не в первый раз думаю о том, что понятие «хорошо» — относительно. «Нормально» означает много вещей, которые не то же самое, что «хорошо».       Я выматываюсь на протяжении всей учебы. На этой неделе я не спал каждую ночь, отгоняя кошмары. Хеймитч пьет, чтобы сдержаться, но в двенадцати бутылках спиртного для меня нет выхода. Я пытаюсь сосредоточиться на своих друзьях и одноклассниках, на вечеринке, на которую Делли пригласила нас сегодня вечером в конце Торгового ряда, но я не могу выкинуть из ноздрей запах дома Хеймитча.       Он был победителем двадцать четыре года. Двадцать четыре года наставлял обреченных детей; двадцать четыре года проводил половину лета в Капитолии среди всех этих аляповатых и сверкающих людей, его жизнь была как на параде. Долгий срок для того, чтобы новые ужасы наложились на те, что он уже несет с собой из своих Игр, пока ужасы не останутся только в его сознании. Должно быть, когда-то у него было что-то, о чем он заботился. Семья, любимый человек, кто-то.       Мне становится страшно, что может случиться со мной, если Эффи перестанет присылать мне краски.       А еще я не могу не замечать, как все ближе и ближе в календаре маячит Тур Победителей. Порция и команда будут здесь, в моем новом доме, в Двенадцатом. Вернутся камеры и Китнисс придется снова притворяться влюбленной в меня, чтобы Капитолий не передумал спускать с рук трюк с ягодами. Мы проведем недели в поездках по всем дистриктам, будем выступать перед толпами людей и семьями погибших трибутов и притворяться счастливыми, что нам повезло выжить.       После школы я заглядываю к Хеймитчу. Миссис Эвердин задернула все шторы и оставила ему в холодильнике кастрюлю с бульоном и несколько травяных сборов от головной боли. Она также оставила бутылку белого ликера, который, должно быть, используется для дезинфекции оборудования в маленькой аптеке, которую она держит в их новом доме. Тэк уже полдюжины раз приводил к ней детей, потому что она отказывается брать с них деньги.       — Перестань суетиться, — говорит Хеймитч, не поднимая головы от стола. — На следующей неделе у Риппер будет больше.       — Лучше бы ты его рационализировал, — говорю я, замечая, что бутылка миссис Эвердин уже наполовину пуста. — Возьми вместо этого немного хлеба.       Он машет рукой на стоящее на полу ведро, в котором, судя по запаху, плещется рвота. Но я останавливаюсь, чтобы нарезать буханку на кухне, прежде чем уйти на вечеринку к Делли, потому что думаю, что если к Хеймитчу и вернется аппетит, ему все равно лучше держаться подальше от острых предметов, учитывая дрожь в руках.       Из-за дефицита на вечеринке не будет бутылок, как это обычно бывает. Один из друзей Олив — скрипач, и он начинает играть несколько мелодий, от которых маленький дом наполняется танцами. Все согреваются от движения и я не думаю, что алкоголь был пропущен кем-то, кроме меня. Я бы не стал его пить, но мог бы припрятать немного для Хеймитча, который все ещё занимает уголок моих мыслей. Он там вместе с Капитолием и всем тем, что снова станет моей жизнью до конца года. Эта вечеринка, месяцы учебы, мои старые и новые друзья — сегодня они кажутся сном.       Алонна надела рубашку глубокого сливового цвета, который подчеркивает знойные блики в её локонах. Она держится за мой локоть, пока длится ночь, даже когда другие наши друзья уходят, чтобы присоединиться к танцующим. Делли поглощена Мэдж, которая выглядит немного неуместно в таком шумном и переполненном зале, а Рэми и Олив явно специально от нас отлынивают. Алонна изо всех сил старается отвлечь меня, в чем я так отчаянно нуждаюсь, так что я не слишком возражаю. Она с удовольствием позволяет мне переключать её вопросы о себе на вопросы о её семье, новом отчиме и новой жизни в городе. Когда эти темы исчерпаны, мы оба прислоняемся к побитой кухонной стойке и смотрим, как танцуют остальные. Я обращаю внимание на мелкие социальные взаимодействия, а она — на хорошую и плохую работу ног.       Алонна любит танцевать, но я все еще слишком неуверенно стою на ногах, чтобы рисковать в толпе тел. Я продолжаю уговаривать её продолжить без меня, но в конце концов она хмыкает и говорит:       — О, Пит, ты ведь действительно заставишь меня сказать это первой, не так ли?       Потом она смотрит на меня сквозь длинные темные ресницы своими бледными серыми глазами. Она кладет руку мне на плечо, мягко притягивая меня к себе, чтобы я мог отступить, если захочу, но вместо этого я позволяю ей поцеловать меня. Это отвлечет меня, а отвлечение — это то, что мне нужно.       Вот только это не так. Она целует не как Китнисс, а уверенно и напористо, её язык сразу проскальзывает между моих губ, а пальцы пробираются сквозь мои волосы, прижимаясь ко мне. Моё тело отвечает, но жар и неправильность проникают в меня одновременно, как близнецы.       Ничто в этом поцелуе не похоже на те, что были в Играх, но мой разум всё равно отправляется туда. Под шум дождя, бьющегося о валуны, под щекотку косы Китнисс на моем лице. К сотне разных штормовых и серебряных оттенков её глаз и свирепости, с которой её губы нашли мои, когда она приказала мне не умирать. К её руке с луком, свободно обвивающей мою, когда она спала и все версии её хмурого выражения были стерты с её лица. Ко всему, чего у меня никогда не было, но я все равно потерял.       Я отстраняюсь от Алонны. Она одаривает меня игривой улыбкой.       — Это из-за Эвердин, не так ли?       Я открываю рот, чтобы отрицать это. Я не хочу признавать её правоту, но и лгать ей тоже не хочу. Она этого не заслуживает.       Её улыбка становится чуть мягче, чуть грустнее. Она опускает руку на стойку, проводит пальцем по сколотому краю и говорит:       — Что ж, не стоит винить меня за попытку.       — Я просто ещё не готов, — говорю я ей, наконец, и неадекватно, в конце концов, все равно лгу ей.       Она отталкивается от стойки и почти жалеет меня, когда говорит:       — Ну, если ты когда-нибудь будешь, ты знаешь, где меня найти.       Затем она наконец уходит к танцующим. Я думаю о Хеймитче, потерявшем сознание за обеденным столом, о Китнисс, едва способной смотреть мне в глаза, обо всем, что я написал на холсте и что всё ещё возвращается в мои сны. В тени моего сердца теперь живут чудовища, ужасные вещи, которые слишком тяжелое бремя, чтобы взваливать его на такого счастливого и приспособленного человека, как Алонна.       Единственные люди, которые знают, как с ними бороться, слишком заняты тем, что цепляются за свое собственное здравомыслие, чтобы помочь мне сохранить своё.       Дело не в том, что я не хочу двигаться дальше, найти покой, быть готовым. Я боюсь, что, как бы я ни старался, мне никогда этого не достичь.

***

      Зима отодвигает осень на край календаря, не обращая внимания на приближающийся Праздник урожая и связанные с ним украшения, которые все еще продолжают упорно висеть на наших дверях. А потом, готовы мы или нет, наступает утро Тура Победителей.       Я прощаюсь с Тэком, Эшем, Риппер и детьми на три дня раньше, в четверг вечером, а не в воскресенье, чтобы к тому моменту, когда камеры и подготовительные команды прибудут в деревню Победителей, они были уже далеко от меня. Им не нужно попадать в суматоху. Но капитолийцы всегда встают поздно, так что у меня остается много свободных утренних часов, которые я могу провести в одиночестве, все больше нервничая.       Накануне вечером я испек противень с любимым сахарным печеньем Прим, которое за завтраком украсил тигровыми лилиями. Отдав их Эвердинам, я возвращаюсь домой, чтобы набрать и испечь пару булок: одну для своей команды подготовки и одну для Хеймитча. Я приносил ему хлеб через день с момента его приступа. Насколько я могу судить, если он находит в кармане монету, то сразу же тратит её на спиртное. Хорошо, что он каждую неделю ходит на ужин к Эвердинам. Думаю, это было единственное регулярное питание, которое он получал до того, как я начал приносить хлеб.       Свинцово-серый небосвод начинает засыпать снегом деревню Победителей, когда я подхожу к дому Хеймитча. У дома Эвердинов уже стоит пара гладких черных машин и если группа подготовки Китнисс уже прибыла, то моя наверняка отстает всего на несколько минут. Возможно, им понадобится время, чтобы найти меня в доме моего бывшего ментора. Он не самая лучшая компания, но мне хочется еще несколько минут побыть в тишине.       Вот только шансов на это нет. Китнисс добралась сюда раньше меня.       В тот момент, когда я вхожу в парадную дверь с помощью ключа, который скопировала для меня миссис Эвердин, раздается грохот и множество ругательств. Два голоса: один ворчливый и раздраженный, другой низкий и угрюмый — доносятся из задней комнаты, неразличимые под шумом того, как я снимаю куртку и, еще более неуклюже, ботинки.       Я вхожу в комнату как раз в тот момент, когда Хеймитч, брызгая слюной и снова размахивая ножом, рычит:       — Почему я весь мокрый?       Китнисс сидит на краю открытого окна, кончиками пальцев она держит тазик.       — Я не смогла тебя разбудить. Слушай, если ты хотел, чтобы с тобой нянчились, надо было попросить Пита.       — Попросить о чем?       Глаза Китнисс переходят на меня, потом снова в сторону, в них проскакивает что-то непонятное. Я уже вижу, что она снова напряглась, предвкушение тура уничтожило ту тихую, спокойную девочку, которую я видел, когда она пролазила под забором дистрикта последние несколько месяцев. Она держится за подоконник до белых костяшек пальцев, линия её челюсти напрягается, когда она старается сохранить бесстрастное выражение лица.       И в кои-то веки я точно знаю, что она чувствует. Прошлой ночью я совсем не спал. На мольбертах в моей второй спальне сохнут четыре новых холста и я уверен, что моей команде подготовки будет что сказать о кругах, которые они будут стирать под моими глазами. Я уже содрогаюсь при мысли о всех этих трепещущих, необдуманных словах, которые я буду сметать, как мотыльков. Это будет похоже на отбивание от стервятников — столько усилий потребуется.       Мы оба устали и не можем прийти в себя. Всё, чего я хочу — это заключить её в одно из тех объятий, которые отгораживают от всего мира. Укрыть её в своих объятиях и спрятать лицо в её косе, пока она не разберется со всеми своими чувствами и я смогу почувствовать, как её легкие расширяются у меня на груди, когда она успокоится.       Но больше мы так не делаем.       Хотя сегодня, думаю, нам обоим это не помешает.       Я пересекаю комнату и кладу буханку на стол, не сводя глаз с Китнисс и ледяного ветерка, кружащегося вокруг неё. Хеймитч смотрит на меня с укоризной, как на соню и протягивает нож. Я сказал ему, что предпочел бы, чтобы он не спал с ним, особенно после всего того эпизода в прошлом месяце, а он сказал, чтобы я отвалил, и на этом мы расстались.       — О том, чтобы разбудить меня, не доводя до пневмонии, — ворчит он, стягивая с себя рубашку. Она промокла насквозь, да и засаленная нижняя майка не намного лучше. Если Хеймитч так представляет себе готовность к съемкам, что ж, думаю, некоторые вещи останутся прежними, вне зависимости от того Тур Победителей или нет. Я дарю ему полуулыбку, макая нож в открытую бутылку белого ликера, стоящую на полу, а затем принимаюсь за хлеб.       Это очень похоже на нашу обычную утреннюю рутину в этом месяце, если не обращать внимания на холодный ветерок и девушку, сидящую в окне. Но, с другой стороны, я никогда не был в этом хорош.       Я протягиваю Хеймитчу отрезанную часть, колеблюсь, затем обращаюсь к Китнисс:       — Хочешь кусочек?       — Нет, я ела в Котле, но спасибо.       Это тот же жесткий голос, который она использует в Днях посылок. Им нужны кадры, где мы держимся за руки и машем детям, которые ссорятся из-за кучи конфет, но люди за камерами, кажется, никогда не обращают внимания на то, что мы говорим. Поэтому она уже давно перестала быть восторженной.       — Не за что, — говорю я, так же чопорно. Следующие две недели будут сплошные вечеринки, речи и фальшивые улыбки, а под ними — реальность, каждая секунда которой — ложь.       Я вдруг предпочел бы спрыгнуть в ближайшую шахту, чем сесть в этот поезд.       Хеймитч бросает свою рубашку через всю комнату.       — Брр. Вам двоим нужно хорошенько разогреться перед выступлением.       — Прими ванну, Хеймитч, — бормочет Китнисс, высунувшись в открытое окно.       Хеймитч запихивает в рот половину хлебного куска и некоторое время жует, наблюдая за мной, а я делаю вид, что ничего не замечаю. На кухне на углях дровяной печки Хеймитча стоит оловянный кофейник, в котором булькает насыщенное коричневое варево. Несомненно, это дело рук Китнисс. Иногда я прихожу с хлебом, а на плите стоит тот же кофейник, холодный, но наполовину наполненный горьким кофе. Так что я знаю, что она тоже заходила проведать его после охоты.       — Надеюсь, ты понимаешь, что снова будешь вести всё это чертово шоу, — говорит Хеймитч, который последовал за мной, пока я рылся в пустом шкафу в поисках какой-нибудь кружки.       — Можешь не напоминать мне об этом, — бормочу я. — Или беспокоиться об этом. Я знаю, чего они ждут.       — Хорошо, потому что ты, кажется, заржавел.       — Ты можешь винить меня за то, что я хочу отдохнуть пару месяцев? — я обвожу взглядом кухню, жестикулируя чайной чашкой, которую наконец-то нашел. — Похоже, ты только на этом и сосредотачиваешься, когда речь не идет об Играх.       Он просто изучает меня, пока я наливаю кофе. Хеймитч, относительно трезвый — очаровательное существо. Я знаю, что он пьет, чтобы отключить свой разум, но у меня всегда складывается впечатление, что под всем этим скрывается хорошо отлаженная машина. Возможно, Хеймитч, как и я, всегда замечал слишком многое и именно это он пытается заглушить, даже больше, чем кошмары.       — Я не волнуюсь, — говорит он наконец. — У тебя есть чутье. Ты всегда говоришь правильные вещи.       Я поднимаю бровь:       — Для людей Капитолия — возможно. С ней — не думаю, — я обхожу его, чтобы закрыть окно, которое Китнисс оставила открытым. Оно выветривает запах, но холод будет хуже запаха, когда Хеймитч неизбежно забудет закрыть его, уезжая в тур.       Когда я возвращаюсь в дом, моя подготовительная команда уже взорвалась яркими красками в гостиной. Гай переключился с желтого на синий. Новый оттенок смотрится довольно броско на фоне его глубокой бронзовой кожи, хотя в основном я ценю то, что он стал менее неоновым. У Акиллы на предплечьях и на ногтях теперь перемигиваются маленькие огоньки.       — Это имплантаты, — объясняет она. — Они питаются электричеством вашего тела! Разве это не невероятно?       Юнона наверху с Порцией. Оказывается, они упаковывают половину моей художественной студии. Я успеваю сказать полслова протеста, прежде чем они засыпают меня комплиментами. Они и не подозревали, какой у меня талант; последним Победителем, обладавшим хоть какими-то способностями к искусству, была бедняжка Офелия из Шестого, а она не лепит уже много лет, с тех пор как у неё появилась эта прискорбная зависимость от морфлинга, но неважно, это означает лишь то, что конкуренция за мои работы будет еще меньше. Юнона уверяет меня, что на аукционе они принесут прибыль.       — Ты будешь так богат, что захочешь умереть, — восторгается она.       Наконец я удачно прерываю её:       — Подождите. Аукционы?       — О, да, Пит, — говорит Порция, положив ладонь на мою руку. Она сияет, как будто я её собственный ребенок, настолько я ей нравлюсь. — Президент Сноу часто помогает Победителям превратить свои таланты в долгосрочную карьеру. Это один из пунктов программы «Жертвы», ты знаешь. Чтобы создать для вас возможности внести свой уникальный вклад в развитие Панема. Люди будут жаждать повесить такую картину у себя дома. Такие изысканные работы, а как романтично смотрятся те, что ты нарисовал с Китнисс? — она вздыхает, преодолевая себя.       — Но они же личные, — говорю я, борясь со своим тоном. Не думаю, что Порция представляет себе, каким нарушением будет то, что один из моих ночных кошмаров будет стоять на обеденном столе у какого-то незнакомца.       — Конечно, ты должен оставить те, которые наиболее значимы для тебя, — поспешила сказать она. — Но признай, у тебя их больше, чем можно выставить в этом маленьком причудливом домике!       В конце концов, Хеймитч прав. Я знаю, что нужно сказать. Я знаю, что сейчас не время устраивать скандал, когда в комнату врывается съемочная группа и устанавливает освещение и микрофоны, чтобы записать, как я обсуждаю свое вдохновение. Это интервью в какой-то момент попадет в сегмент, который покажут по телевидению Капитолия. Я обращаю их внимание на более спокойные работы. Несколько из леса арены, серия, которую я сделал о районных хлебах, и пара с Китнисс, потому что Порция настаивает, а я знаю, какие комментарии заставят зрителей упасть в обморок.       Позже я найду более спокойный момент, чтобы выразить протест против аукционов. Может, поднять этот вопрос перед Эффи и посмотреть, не смогу ли я привлечь её на свою сторону.       Эффи оказалась довольно сговорчивой. Наша беспрецедентная двойная победа настолько подняла её социальный статус, что после Игр она проводила каждые выходные на все более престижных вечеринках в Капитолии. Мы ежемесячно созваниваемся и обсуждаем, в основном, её последние приглашения. Не думаю, что она стала бы так много говорить со мной об этом, но Хеймитч и Китнисс игнорируют её звонки и через меня она все ещё чувствует, что связана со всеми тремя победителями.       Эффи выходит в свет после моей ванны и полировки всего тела. Её оранжевый парик компенсирует отсутствие у Гая невообразимо желтых аксессуаров и она так оживлена, что мне кажется, будто её кровь превратилась в кофе.       — В ту же секунду, как Китнисс завершает запись своего таланта, мы выходим через парадную дверь, чтобы снять кадр воссоединения. Всего тридцать секунд, нужно успеть на поезд! Пит, ты готов выйти, когда Акилла закончит с твоими волосами? — она произносит последнюю фразу как вопрос, но это не так. Эффи не воспринимает ничего серьезнее своих расписаний.       Юнона утягивает меня в огромное пальто с меховой подкладкой, Гай подвязывает шею шарфом из гончей, а Акилла укладывает мои идеально ухоженные белокурые волны назад над бровями. На мне новая пара блестящих туфель с крылышками, в которых мой протез впервые за несколько месяцев снова чувствует себя чужим, но я отказываюсь от руки Эффи, когда она пытается помочь мне переступить порог. Её каблуки выглядят такими же длинными, как моё предплечье, и я боюсь, что её поддержка ухудшит мое равновесие.       Снег усилился до почти снежной бури. Я едва могу разглядеть Китнисс всего в нескольких ярдах по зеленому полю Деревни Победителей — пятно темных волос и мехов, спускающееся по ступенькам дома Эвердинов. Гораздо более заметны луковичные камеры, установленные на дорожках вдоль тротуара, которые смотрят на меня, как огромные жуки, щелкая и жужжа, когда они наводятся на фокус. Это не то же самое, что иметь аудиторию, перед которой можно выступать: это кажется искусственным и странным.       Мы в прямом эфире. Готовы или нет, но пришло время сыграть в игру.       Я делаю глубокий вдох и убираю настоящего себя куда-то глубоко внутрь. Я широко ухмыляюсь в камеру, а моё сердце ускоряет темп, когда Китнисс переходит на бег, летя на меня через снег. Её лицо преображается в улыбку от уха до уха, лучше, чем её обычное поведение. Она больше похожа на ту, что была во время нашего победного интервью, чем на всё, что было до этого. Я знаю, что это счастье ненастоящее, только потому, что Китнисс никогда не улыбается так широко. Я все равно ловлю её и кручусь вокруг и в этот момент новые туфли предают меня. Тротуар свежевычищен и обледенел. Мы поскальзываемся и падаем в сугроб свежевыпавшего снега и Китнисс зарывает меня в меховой шкуре, которая на мгновение скрывает нас от камер.       В этот момент я чувствую, что она вся дрожит. Она отпускает один из тех девичьих смешков, которые обычно приберегает для интервью с Цезарем, а её серые глаза затуманиваются всепоглощающей паникой, и наблюдать, как она выглядит загнанной в угол — для меня самое то. Все месяцы ледяной холодности, которую я копил, отступили.       Я забыл, как выглядит Китнисс, когда весь Панем наблюдает за ней, забыл все способы, которыми она действует. Несмотря на всю ложь и обман, в Играх мы понимали друг друга в самых важных аспектах. И нет никого другого в этом туре, кто мог бы сделать это для нас во второй раз.       Сейчас есть только снег и меха, я и эта девушка, которая в самый неподходящий момент выглядит так, будто у неё заканчиваются способы держать себя в руках. И я знаю, что ей нужно от меня.       Я беру её лицо в обе свои шерстяные перчатки и притягиваю к себе, чтобы поцеловать впервые за несколько месяцев. Это мгновенно стирает из памяти момент с Алонной. Несмотря на то что это игра, в ней есть все. Это правда и ложь в равной степени. Помада, со вкусом ягод, холодный снег, теплое дыхание и Китнисс, просто Китнисс. Её тело застывает, когда её рот прижимается к моему. Я так же пропал, как и полгода назад, даже теперь, когда я знаю всё, даже теперь, когда я знаю правду. Мне все равно.       Она не обязана любить меня. Я всегда буду любить её, несмотря ни на что.       Поэтому я целую её перед камерами и это ложь. Но наедине, только для неё, этот поцелуй —правда. Я всё ещё здесь, если я ей нужен, чтобы пройти через это. Бог или кто бы там ни был, помоги мне, я всегда буду здесь для неё.