Часть 5. Значимый разговор

      Я думал, что, оказавшись в поезде, почувствую себя как в начале Игр. В каком-то смысле я оказался прав. Мы обедаем в том же роскошном вагоне — бархат, плюшевые сиденья, огромные окна со сменяющимися пейзажем, еда, в центре которой — мелко нарезанная свинина на ложе из незнакомых злаков и смутное чувство дискомфорта, витающее над всем этим.       Дискомфорт исходит в основном от Китнисс и Хеймитча. Особенно от Китнисс: с тех пор как она села в поезд, она превратилась в безмолвную грозовую тучу, а все следы улыбающейся девушки в мехах стерлись. Цинна, Порция и Эффи — все они здесь, подшучивают над Хеймитчем, как над старым другом, пока он, скорчившись, сидит в своем кресле-ковше, потягивая виски. Когда он сказал мне, что в этом туре все шоу будет на мне, я и не подозревал, что он и пальцем не пошевелит в социальном плане.       Наши две подготовительные команды, очевидно, вместе ходили на все вечеринки в Капитолии, пользуясь своей новообретенной славой, созданной за худшие две недели нашей жизни, чтобы подружиться с богатыми и влиятельными людьми Панема. Если хорошенько подумать, это ужасно, но в этом нет особого смысла. Очевидно, что для команды подготовки его не было. Жизнь в Капитолии, кажется, построена на бездумности, и действительно, легко злиться по этому поводу, но что мне от этого? Это только усложнит следующие две недели. И я буду чувствовать себя немного жестоким, выплескивая всю свою обиду на этих нарядных, ярких людей. Они не воспринимают наши Игры иначе, чем победу, и, как и подобает людям из Капитолия, они заботятся о нас. Они хотят, чтобы мы получали от них заслуженное удовольствие.       И все же я думаю о новой семье Тэка, о доме, кипящем детьми. Несколько недель назад я зашел туда, чтобы передать хлеб и печенье, потому что Тэк был слишком занят, чтобы прийти. Было странно видеть его в Шлаке, одну светлую голову в море темных, чувствовать вопросы в глазах людей, когда я проходил мимо по улице. Я знаю, что люди до сих пор косо смотрят на него, торговца, который живет в Шлаке. Интересно, что бы он сказал обо всех этих нарядах? Он ведь не лишился своего острого языка.       Я улыбаюсь, смеюсь и позволяю подготовительным командам втянуть меня в разговор, поскольку Хеймитч пьян, как всегда, а Китнисс уже ушла. Она не слышит и половины того, что ей говорят. Единственное, что она знает в вагоне-ресторане — это еда, которую она запихивает в рот так, будто от этого зависит её жизнь. Думаю, в прошлый раз, когда мы садились в этот поезд, так оно и было.       Китнисс уходит, как только Эффи разрешает ей это сделать.       В этот момент что-то проясняется в последних нескольких месяцах в Двенадцатом. Было очевидно, почему я избегаю Китнисс. Но странным было то, что она избегала меня так же агрессивно, хотя это не она только что провела месяц, позорясь на национальном телевидении. Я предположил, что это была какая-то странная, нелогичная форма чувства вины Китнисс. Ей было стыдно за то, что она подвела меня, и теперь она считает, что должна мне что-то за оскорбление, и не может придумать, как погасить этот воображаемый долг.       То есть, я уверен, что отчасти так оно и есть. Но когда я удаляюсь в свой спальный вагон, измученный натиском всего капитолийского, я начинаю понимать, что отдаление Китнисс — это ещё и нечто другое.       Теперь мы проводим время вместе только тогда, когда есть камеры. Значит, она не знает, как отделить меня от той роли, которую ей пришлось сыграть, чтобы выжить. Когда мы победили, мы должны были вернуть наши жизни, наш мир, но во многих крошечных, жестоких способах это оказалось ложью. Игры, несомненно, преследуют её шаги так же сильно, как и мои. Я — одно из немногих их материальных воплощений, которое она может выкинуть, чтобы освободить место для мира, который она пытается отвоевать.       Я понимаю. И от этого становится ещё больнее, потому что я не могу ничего исправить. Я всегда буду напоминать о самом худшем, через что она прошла. Если бы она могла забыть обо мне, думаю, она бы сделала это в одно мгновение.

***

      Нашей первой остановкой в туре будет дистрикт Одиннадцать. За обедом Эффи объясняет нам весь маршрут, по меньшей мере, в четвертый раз. Она использует каждый перерыв в разговоре как возможность напомнить нам о расписании, хотя пока она держит бразды правления в своих руках, шансов на срыв нет.       Я сосредоточен в основном на хрустящем салате с козьим сыром и шипучей воде, отвечаю Эффи, когда возникает подходящая пауза, и обмениваюсь лукавыми взглядами с Порцией и командой, когда Эффи не видит. Каждый из них выпил не менее трех порций кофеина, чтобы справиться с моим утренним макияжем, хотя мы встали не так рано, как Китнисс и её команда. Жесткие графики — не совсем их конек. Эффи здесь для того, чтобы держать их в узде так же, как и нас.       Китнисс провела утро так же, как и я: готовилась к нашему выходу на сцену в Одиннадцатом сегодня днем. Очевидно, наш макияж перед отходом поезда был лишь быстрой ретушью для камер. Обидно, ведь на днях я обнаружил на подбородке пару щетинистых волосков — первые с тех пор, как мое лицо было начищено и продепилировано для Игр. Думаю, пройдет еще полгода, прежде чем я узнаю, вырастут ли ещё.       Или они никогда не вырастут — скорее всего, они снова сотрут все волосы на моем теле, когда я буду ментором на Играх в следующем году.       — Один дистрикт в день, — снова напоминает нам Эффи. — Я знаю, что это много, но поезд движется быстро и вы почти не заметите!       — Я хорошо сплю в этих поездах, — соглашаюсь я. Согласие с Эффи — лучший способ не дать ей впасть в неистовое бешенство. Это только напрягает её и заставляет Хеймитча пить ещё больше, так что лучше не допускать этого.       — Как только закончим с Одиннадцатым, перейдем к Десятому и так далее по списку. Каждый дистрикт по порядку, предпоследняя вечеринка в Капитолии и самый большой праздник, чтобы завершить всё это дома, в Двенадцатом! Если вы думаете, что еда в поездах превосходна, то подождите, пока вы не увидите, что подают в особняке президента. Это просто умопомрачительно. Я знаю, что даже ты не сможешь отвернуться от этого, Китнисс, — добавляет Эффи.       — О, Китнисс никогда не отказывается от еды, — говорю я.       Потом моя улыбка тускнеет, когда я понимаю, что это не совсем так. Она налила себе только миску бульона и чертит в ней ложкой круги, а не ест. Ее кожа сияет розовым цветом и вызывает смутное раздражение, а волосы спадают шелковистыми черными волнами на один глаз, её обычная коса распущена. Кажется, она не слышит, как мы с Эффи её дразним.       Соглашусь, что прошло уже полгода с тех пор, как мы с Китнисс проводили время вместе. К тому же впервые с пяти лет я провел большую часть этого времени, активно игнорируя её. Возможно, я не могу понять её так же хорошо, как когда-то, но я всё ещё не могу избавиться от ощущения, что что-то не так. Может, это опять из-за Капитолия? Наплыв камер, платьев и нежеланной славы? Или она несет с собой какую-то другую боль?       Поезд начал замедлять ход и вся посуда на столе загромыхала. Эффи резко поднимает голову, её золотистый парик подрагивает, и выдает:       — Но нам еще несколько часов ехать! — словно поезд может послушаться её и ускориться.       Конечно, не похоже, что мы куда-то приехали. Все, что я вижу из высоких окон вагона-ресторана — это зеленые верхушки деревьев. Зеленые — это удивительно, ведь мы только что оставили позади снег в Двенадцатом. Но, наверное, Одиннадцатый находится гораздо южнее. Интересно, здесь деревья когда-нибудь теряют листву?       Как только поезд останавливается, к нам заходит официант со свежей тарелкой салата и Эффи практически хватает его за лацкан.       — Что происходит? Где мы?       — Ничего страшного, — говорит он. — У нас небольшая неисправность в моторном отсеке. Им понадобится около часа, чтобы заменить деталь, а потом мы отправимся в путь.       —Час?       Эффи хватает датапад, где в идеальном радужном цветовом коде мерцает все расписание нашего тура, и увеличивает масштаб сегодняшних событий в Одиннадцатом, а затем начинает бешено рассказывать, как этот час может отбросить нас назад, возможно, на весь остаток дня, недели, тура, всей нашей жизни. Она едва ли не хуже моей матери, когда в пекарне счета расходятся на пенни в ту или иную сторону, а это уже о многом говорит. Хеймитч наливает себе еще виски, отказавшись от притворства, что ему удается справиться с кексом, который он якобы ест. Цинна и Порция издают сочувственные звуки, когда Эффи становится все громче и громче, пытаясь вернуть её к менее задиристому тону, и вдруг Китнисс рычит на весь вагон:       — Никому нет дела, Эффи!       Все затихают. Это первое, что сказала Китнисс за весь обед. Её настроение, как грозовая туча, омрачается, мы все смотрим на неё, даже Хеймитч, а она вдруг выглядит так, будто собирается заплакать.       — Ну, никто не плачет! — говорит она. Затем она бросает салфетку на стол и выбегает из вагона. Пару секунд спустя срабатывает какая-то сигнализация, а под ней раздается безошибочный металлический скрип открывающейся двери поезда.       Эффи бросает датапад на Хеймитча, в её глазах блестят… слезы?       — Это твоя вина, ты знал?       — О? С чего вдруг, милая? — неприязненно спрашивает он.       — Из-за того, что ты так себя ведешь, она считает, что ей вполне позволительно вести себя… неприятно, — шипит Эффи.       — Она победительница, — говорит Хеймитч, и в его голосе неожиданно звучит горечь. — Она может делать всё, что захочет, разве не так?       — Ты прекрасно знаешь, что…       — Эй, эй, эй, — говорит Цинна, протягивая обе руки, успокаивая. — Может, сейчас не лучшее время для ссор?       Я встаю, складывая салфетку рядом с тарелкой.       — Я пойду поговорю с ней.       — Пустая трата времени, — окликает меня Хеймитч, но я игнорирую его. Хеймитч всегда злее, когда пьян.       Там, где остановился поезд, очень красиво. Солнце сияет на голубом небе, ни облачка. По краям путей — песчаная грязь, а под редкими соснами — клубок огромных мечевидных цветов. А может и кустарников. Я бы сказал, что Китнисс знает, что это такое, но в Двенадцатом ничего подобного не растет.       Китнисс уже ушла довольно далеко: она — лишь пятно разноцветной капитолийской одежды, скрючившееся у края путей в нескольких сотнях метров от конца поезда. Она сидит спиной ко мне, обхватив руками колени, и её внимание приковано к гравию рельсов, а не к окружающим красотам.       Она выглядит настолько близкой к поражению, насколько я когда-либо видел, и я не знаю, что сказать, чтобы всё исправить. Я не лгал Хеймитчу утром перед туром. Я могу очаровать почти любого, Игры научили меня этому, но в случае с Китнисс нужные слова не приходят. Может быть, это потому, что слова могут быть такими дешевыми. Я доказал это на Играх. Наговорил столько бессмысленных вещей зрителям, Профи, самому себе. Наверное, оно того стоило, ведь мы оба ещё дышим, но неудивительно, что с Китнисс я до сих пор чувствую себя так, словно так и не сошел со старта.       — Я не в настроении слушать лекции, — пробормотала она, когда я подошел достаточно близко, чтобы она услышала мое приближение.       — Постараюсь быть кратким.       Я неуклюже опускаюсь рядом с ней. Моя нога всё ещё плохо передвигается по незнакомой местности, такой как гравий. Китнисс вздрагивает, когда понимает, кто это.       — Я думала, это Хеймитч.       — Нет, он все еще ест тот кекс.       Я пытаюсь выставить ложноножку перед собой, но в итоге мне приходится передвигать её, подхватывая колено обеими руками. Обычно я сижу только на стульях или на кровати; я не растягивался на земле с тех пор, как… ну, с тех пор, как это было до Игр.       — Плохой день, да? — спрашиваю я, чтобы заполнить тишину.       — Ничего особенного.       Лицо Китнисс не скрыто маской, не хмурится и не защищается, как обычно. Оно просто… пустое. Как будто её там вообще нет. Я помню несколько моментов, когда она по-настоящему напугала меня во время Игр: когда она вызвалась помочь Прим, когда впервые увидела других трибутов, когда поняла, что я умру, если она не рискнет жизнью ради этого лекарства. Молниеносно пораженная — вот какой она была тогда. Как расколотое дерево, ждущее, когда гравитация придет и разберет его на части.       Она всегда собирала себя обратно, поэтому я никогда не видел, что происходит после того, как она разлетается на куски. Может быть, это и есть оно. Осколки дерева, затерянные на лугу, медленно разлагающиеся.       Я не знаю, почему за месяцы, прошедшие после игр, ей стало хуже, а не лучше. Но я уверен в том, что мог внести свой вклад, поэтому я делаю глубокий вдох и начинаю с этого.       — Слушай, Китнисс, я давно хотел поговорить с тобой о том, как я вел себя в поезде. Я имею в виду последний поезд. В том, который привез нас домой.       Тот момент не так уж сильно отличался от этого, не так ли? Мы вдвоем, одни на обочине железнодорожного полотна, наблюдаем за ростом сорняков. Природа в двух длинных зеленых полосах вокруг нас, такая древняя и вечная. Это заставляет меня задуматься: мир так широк, в нем так много всего, и, возможно, я потерял перспективу. Может, я позволил себе зациклиться на мелочах, а не на том чуде, что мы вообще едем домой.       — Я знал, что у тебя что-то есть с Гейлом, — говорю я ей. — Я ревновал к нему еще до того, как официально познакомился с тобой. И было несправедливо обвинять тебя в том, что произошло на Играх. Прости меня.       Она смотрит на меня и в её серых глазах наконец-то появляется эмоция. Удивление, почти вымытое зимним солнечным светом.       — Мне тоже жаль, — тихо говорит она.       — Тебе не о чем сожалеть. Ты просто спасла нам жизнь.       Я протягиваю руку к комку сорняков, растущему между нами. Это что-то длинное и тонкое, похожее на заросли травы. Я также тянусь к нужным мне словам. И делаю это с большей осторожностью.       Возможно, это первый настоящий разговор в нашей жизни. Наверное, была ночь перед Играми, когда я пытался рассказать ей о том, как оставаться верным себе. Или, может быть, можно считать последний разговор по дороге домой, который разбил мне сердце. Но и тогда мы не общались по-настоящему. Мы не могли услышать друг друга, даже если пытались говорить о реальных вещах.       Мы с Китнисс начали не с той ноты. Сейчас я хочу получить разрешение стереть ластиком с доски всё, что было раньше. Начать всё с чистого листа. Нарисовать более смелую картину.       — Я не хочу, чтобы мы продолжали в том же духе, игнорируя друг друга в реальной жизни и падая в снег каждый раз, когда рядом оказывается камера, — продолжаю я. — Поэтому я подумал, что если я перестану быть таким… ну, знаешь, обиженым, то мы сможем попробовать быть просто друзьями.       Я складываю руки на коленях и смотрю в сторону. Не на неё, а просто в её сторону, давая ей возможность все обдумать. Через некоторое время она тянется к той же самой пушистой травке и вырывает несколько кусочков, чтобы растереть их между большим и указательным пальцами. Постепенно выражение её лица наполняется. Она выглядит менее пустой, более усталой.       — Хорошо, — говорит она мне. И в её голосе звучит облегчение. Хорошо, потому что с этим одним словом и я тоже чувствую его. Больше, чем она могла предположить.       — Так что случилось? — спрашиваю я.       Уголок её рта поджимается, и она еще немного портит сорняки. Может, это слишком глубокое копание для дружбы, которой всего минута. Я отступаю.       — Давай начнем с чего-то более простого. Разве не странно, что я знаю, что ты готова рискнуть своей жизнью, чтобы спасти мою… но не знаю, какой у тебя любимый цвет?       На этот раз её губы кривятся в подобии улыбки. Она рассматривает пятна на пальцах от измельченных клочков травы, затем колючие кустарники на краю леса.       — Зеленый. А у тебя какой?       — Оранжевый.       Она гримасничает:       — Как волосы Эффи?       — Немного более приглушенный. Больше похоже на… закат.       Я думаю о ручье. В первый день после объявления Клавдия Темплсмита, когда Китнисс нашла меня и я задремал на теплых камнях, пока она очищала мою одежду от крови и грязи. Как свет был мягким и жидковато-теплым, когда она разбудила меня, чтобы идти в пещеру. Впервые с начала Игр — возможно, впервые в жизни — я чувствовал себя абсолютно спокойным, потому что кто-то присматривал за мной. Кто-то вложил всю свою волю в то, чтобы защитить меня от дальнейшего вреда.       — Знаешь, — говорит Китнисс, — все всегда восторгаются твоими картинами. Мне жаль, что я их не видела.       Стоило позволить Порции и команде протоптать дорожку через мою студию, чтобы получить возможность ответить на этот вопрос.       — Ну, у меня тут целый вагон. Пойдем.       Я поднимаюсь на ноги — немного легче, чем в первоначальном положении сидя, и протягиваю ей руку. Она берет её без колебаний и, к моему удивлению, не отпускает, пока мы идем обратно к поезду. Она переплетает свои пальцы с моими и крепко держится и я понимаю, что сказал о дружбе, и дружба — это всё, чего я от неё прошу. Но я определенно не собираюсь первым отпускать её.       По предложению Китнисс мы отходим в сторону от плана, чтобы она извинилась перед Эффи, что она и делает почти с энтузиазмом. Похоже, она действительно расстроилась из-за своих резких слов за обедом. Честно говоря, это заставляет меня волноваться за неё ещё больше, потому что на Китнисс не похоже, чтобы она следила за своим тоном. Мне хочется, чтобы она рассказала мне, что на самом деле не так, но вместо этого мы идем смотреть мои картины.       Они заполнили целый вагон поезда холстами, с которыми я решил расстаться. Китнисс замирает, как только она входит, и тут я понимаю, что не предупредил её о том, что большинство картин посвящены Играм. Я отбирал то, что здесь есть — самые мрачные и самые личные картины в основном находятся в моем особняке. Я позволил им забрать большинство картин с трибутами, с которыми я не был близок — Мирта или Диадема, — и они забрали больше картин с Китнисс, чем я хотел бы, но, полагаю, именно это будет продано на аукционе в Капитолии. Как будто мне нужны деньги.       — Что скажешь? — спрашиваю я Китнисс, когда она молчит уже так долго, что становится не по себе.       — Я их ненавижу, — говорит она дрожащим голосом. — Я только и делаю, что пытаюсь забыть арену, а ты её оживил. Как ты так точно помнишь эти вещи?       Я скрещиваю руки на груди, моё сердце как-то тускло стучит. Это было неверное суждение. Не знаю, как объяснить, что я не упиваюсь всем этим. Это… скорее, катарсис. Если я возьму эти образы и превращу их в искусство, я смогу сказать, что они значат. Это своего рода власть над ними.       — Я вижу их каждую ночь, — вот все, что я в итоге произношу вслух.       И оказывается, что это все, что ей нужно, чтобы понять это. Она говорит:       — Я тоже, — а потом спрашивает: — А это помогает? Нарисовать их?       — Не знаю. Мне кажется, я стал меньше бояться спать по ночам. Или я говорю себе, что не боюсь. Но они никуда не делись.       — Может, и не уйдут, — пробормотала она. — У Хеймитча не уходят.       — Нет. Но для меня лучше проснуться с кисточкой, чем с ножом в руке, — я скрещиваю руки в замок. Она уже не в ужасе, но еще далека от той расслабленности, что была во время прогулки до поезда. Её руки скрылись в подмышках, а плечи ссутулились. Она не смотрит на меня. — Значит, ты действительно их ненавидишь?       — Да, — сразу же отвечает она. И так же сразу бросает на меня взгляд, поспешно извиняясь: — Но они необыкновенные. Правда.       И мне приходится улыбнуться, потому что это так странно — Китнисс, извиняющаяся за недостаток светской любезности, не нуждаясь в том, чтобы кто-то указал ей на это. В любом случае, я могу понять, что она ненавидит то, что изображено на картинах. Это нормально. Мне приятно знать, что ей нравятся настоящие картины. Может быть, однажды она позволит мне нарисовать что-нибудь для неё. Не из Игр. Просто какую-нибудь старую сцену, которая снова сделает её счастливой. Что-нибудь с большим количеством зеленого.       — Хочешь посмотреть на мой талант? — спрашивает Китнисс, возвращаясь к своему сухому юмору. — Цинна отлично поработал над ним.       Я смеюсь и вижу в окно, как за её спиной лес уступает место возделанному полю, земля превращается в большие влажные комья, а по рядам ходят люди в больших соломенных шляпах. Несмотря на задержку, мы добрались до Одиннадцатого практически в мгновение ока. Мы уже вышли из дикой местности.       — Позже. Пойдем, мы почти добрались до Одиннадцатого дистрикта. Давай посмотрим на него.