Часть 7. Пешка

      Миротворцы оттесняют нас назад, когда старик падает. Они недостаточно быстры, чтобы мы не заметили брызг крови, окрашивающих ступени веранды в красный цвет. На какую-то долю секунды я вижу уже не старика, а Джейсона, его ореховые глаза бесстрастно смотрят вверх, на серые насадки на конце копья, когда Катон вытащил его из черепа.       Затем холодная металлическая рукоятка автоматической винтовки бьет меня в живот, возвращая к текущей ситуации. Пять или шесть миротворцев заталкивают нас с Китнисс обратно в здание правосудия. Она спотыкается, когда они пытаются прижать её спину одним из видов оружия. Я тут же выставляю руку вперед, чтобы закрыть её.       — Мы уходим! Мы уйдём, хорошо? Давай, Китнисс.       Я обнимаю её за плечи и разворачиваю нас обоих в сторону. Она дрожит, как сухой лист на ветру. Я и сам не слишком устойчив. Они просто… я не могу в это поверить, они просто… прямо там, на виду у всех, они не теряли ни минуты…       Я не видел, чтобы кто-то умирал с тех пор, как покинул арену.       Мы заходим внутрь. В холле нас ждут Хеймитч, Эффи, Порция и Цинна, сгрудившиеся под настенным телевизором, показывающим статическое изображение. Эффи и Порция похожи на испуганных гусей: головы вскинуты, глаза расширены, руки нервно вздрагивают. Цинна кажется более настороженным. Хеймитч просто выглядит постаревшим.       — Что случилось? — пронзительно кричит Эффи, спустившись к нам. — Мы потеряли связь сразу после прекрасной речи Китнисс, а потом Хеймитч сказал, что ему показалось, будто он слышал выстрел, и я сказала, что это нелепо, но кто знает? Везде есть сумасшедшие!       Она имеет в виду кого-то из толпы. Она не может себе представить, чтобы миротворцы открыли огонь первыми.       — Ничего не случилось, Эффи, — говорю я, набирая в легкие воздух. Я едва узнаю свой голос. — Старый грузовик заглох.       Хлоп. Хлоп. Еще два выстрела снаружи. Китнисс шатается под моей рукой, а выражение лица Хеймитча меняется со старого на серое. Его глаза метнулись к закрытым дверям, потом обратно к нам двоим.       — Вы оба. Со мной.       Он направляется к огромной, изогнутой мраморной лестнице в центре фойе, и мы следуем за ним, оставляя Эффи и стилистов позади нервно переговариваться между собой. Китнисс движется только потому, что я тащу её за руку, но мои мысли тоже превратились в торнадо.       Это были предупредительные выстрелы или кто-то еще теперь тоже мертв?       На вершине лестницы Хеймитч сворачивает направо, в огромную, богато украшенную комнату, заставленную цветами. Вдоль одной стены стоят наборы для подготовки наших стилистов и вешалка с вечерними нарядами, но Хеймитч не обращает на это внимания. Он срывает микрофон с моей груди, потом с груди Китнисс и засовывает их под розово-золотую диванную подушку, а затем ведет нас обратно в коридор и через все более запутанную череду комнат и лестниц.       Убранство помещений заканчивается почти сразу. Уже через пару этажей я уверен, что никогда не смогу самостоятельно найти дорогу вниз. Здание дома правосудия отражает извилистые, тревожные повороты моих мыслей, когда я мысленно повторяю выстрел, старика, кровь. Как будто если я увижу это еще дюжину раз, это поможет мне понять смысл происходящего.       Этот старик мертв. Он мертв. Он насвистывал мелодию с арены, все салютовали и воздух трещал от чего-то, а теперь он, а может, и еще два человека, мертвы.       Что происходит?       Не знаю, откуда Хеймитч знает, куда идти, но он движется с абсолютной сосредоточенностью, форсируя застрявшие двери и осторожно пригибаясь за углами, хотя мы не видели ни одного миротворца с тех пор, как покинули первый этаж. Наконец мы достигаем лестницы и захлопывающейся двери-люка, ведущей в купол здания правосудия. Его можно узнать по круглой крыше в виде арки. По сути, это прославленный чердак. Такой, как в моём особняке Победителя, а не жилой, в котором я вырос. Он забит пылью, древними книгами и сломанной мебелью. Слабый свет просачивается через четыре грязных окна в куполе, освещая клубы пыли, которые мы поднимаем, когда Хеймитч захлопывает люк.       Он поворачивается к нам, но его взгляд падает прямо на Китнисс. Как будто мы оба — подмастерья пекарей, но он знает, что именно она подпалила хлеб.       — Что случилось?       Она выглядит так, будто её сейчас вырвет. Инстинкт заставляет меня вмешаться и заговорить первым.       — Это было так быстро, — говорю я. — Китнисс закончила говорить, а потом этот старик в толпе засвистел мелодию. Ту, которой Китнисс научилась у Руты, помнишь? Четыре ноты, которые она насвистывала для соек-пересмешниц? И тогда все на площади отсалютовали ей в унисон, как…       Я вдруг понимаю, что они это спланировали. Вот почему воздух казался таким странным. Все эти руки, поднятые как одна; в них была какая-то сила. Совсем не похоже на спонтанный салют, который мы устроили Китнисс во время Жатвы — сотня жестов, проросших из сотни разных очагов чувств, семена из свежей земли, нежные и легко раздавливаемые.       Я встряхиваю головой, перефокусируюсь.       — Они торопили нас. Мы вернулись за цветами Китнисс. А они уже вытащили старика на ступеньки. Они застрелили его прямо на глазах у всех.       Хеймитч никак не реагирует на это. Он и так это подозревал.       — Что происходит, Хеймитч? — осторожно спрашиваю я.       Он смотрит на Китнисс:       — Лучше ты.       Она всё ещё выглядит так, будто её скорее стошнит, чем она заговорит, но она находит слова где-то внутри себя. Она стоит неподвижно, как амбарная дверь, и начинает говорить, не глядя на меня.       — Президент Сноу посетил меня утром, когда мы отправились в Тур. В дистриктах беспорядки из-за того, что мы сделали на арене. Он считает, что это приведет к восстаниям. Он сказал, что система хрупка, что все может рухнуть, если люди начнут сопротивляться. Он угрожал моей семье, всем — даже Гейлу, потому что однажды мы целовались, когда возвращались домой из леса и Сноу каким-то образом увидел. Он следит за всем и за всеми, а я должна была всё исправить во время этого тура. Заставить всех, кто сомневался, поверить, что я действовала из любви. Успокоить. Но, очевидно, всё, что я сделала сегодня — это убила трех человек, и теперь все на площади будут наказаны.       Наконец она теряет желание стоять. Она откидывается на спинку провалившегося дивана, натыкаясь на все пружины и обнажившуюся набивку, и выглядит такой маленькой, такой безнадежной.       Я не иду к ней.       Пока она говорила, я думал только о Делли, которая каждый день ходила со мной в школу. О Тэке и доме, полном детей из Шлака, о подносе с печеньем, которое я пеку для них каждые выходные. Школьный дом, мои старые одноклассники и учителя. Все эти крошечные, обычные, прекрасные вещи, которые я нарисовал поверх того небытия, в котором она меня оставила.       И вот теперь я узнаю, что все это время стоял на мишени. Каждый, кто сделал мою жизнь снова достойной жизни — это человек, которого я затянул в её кольца.       — Тогда я тоже все усугубил, — говорю я, а в ушах стоит гул. — Предложив деньги.       И тут меня охватывает ярость. Думаю, она кипела во мне все это время, с того самого разговора с Китнисс на железнодорожных путях. Я едва сдерживался, когда Бруин и Арчер дразнили меня в первый день в школе, ещё меньше, когда мама пыталась ударить меня в день моего переезда, но сейчас? О, теперь она сорвалась с поводка. Я бью по ближайшему предмету: старой фарфоровой лампе, которая летит через всю комнату и рассыпается по полу тысячей нефритовых осколков.       — Это должно прекратиться, — рычу я. — Прямо сейчас. Эту игру, в которую вы двое играете, где вы рассказываете друг другу секреты, но скрываете их от меня, как будто я слишком незначителен, глуп или слаб, чтобы справиться с ними.       — Это не так, Пит…       — Именно так! — кричу я. — У меня тоже есть люди, о которых я забочусь, Китнисс! Семья и друзья в Двенадцатом дистрикте, которые будут так же мертвы, как и твои, если мы не справимся с этим делом. И после всего, что мы пережили на арене, неужели я даже не заслуживаю услышать от тебя правду?       Её глаза стали совсем белыми. Она никогда раньше не слышала, чтобы я повышал голос. Очевидно, она не думала, что я способен на такое. Она думает, что я какая-то слабая, влюбленная пешка на её личной шахматной доске, просто ещё один инструмент, за который она может ухватиться, чтобы перехитрить Сноу. Мне не нужно понимать правила. Я гожусь только для одного вида ходов.       Хеймитч пытается вмешаться.       — Ты всегда так надежно хорош, Пит. Ты так умело преподносишь себя перед камерами. Я не хотел этого портить.       О, теперь Хеймитч решил наплевать на меня? Очень мило с его стороны хвалить мою вечную актерскую игру, когда он слишком утонул в остатках ближайшей бутылки белого ликера, чтобы даже заметить, жив ли я ещё.       — Ну, ты меня переоценил. Потому что сегодня я действительно облажался. Как ты думаешь, что будет с семьями Руты и Цепа? Как думаешь, они получат свою долю нашего выигрыша? Думаешь, я обеспечил им светлое будущее? По-моему, им повезет, если они доживут до конца этого дня!       Я снова выхожу из себя. Я даже не вижу, во что попал очередной удар, только слышу треск. Гнев кажется неконтролируемым. Я вижу, как старик снова сминается, слышу выстрелы. Хлоп. Хлоп-хлоп. Если я никогда не окажусь по ту сторону этой ярости, этого предательства, тем лучше. Я чувствую своё поражение и если я не успокоюсь, моя ярость засосет меня.       Затем Китнисс говорит своим ботинкам:       — Он прав, Хеймитч. Мы были неправы, когда не сказали ему. Даже там, в Капитолии.       И это сбивает меня с толку. И тут я понимаю, что надеялся, что она скажет, что сожалеет. Она сказала это сегодня на дорожке, но это не считается. Это было до того, как я узнал, за что она извиняется. Сейчас она не просит прощения — просто признает тактическую ошибку.       — Даже на арене у вас двоих была какая-то отработанная система, не так ли? — спрашиваю я с тихой горечью. — Что-то, в чем я не участвовал.       — Нет, — сразу же отвечает она. — Не официально. Я просто могла понять, что Хеймитч хочет от меня, по тому, что он присылал или не присылал.       — Ну, у меня никогда не было такой возможности. Потому что он никогда ничего мне не присылал, пока не появилась ты.       Бульон, сироп для сна, пикник. Я сотни раз пересчитывал в темноте каждый подарок из пещерных дней, наносил их на карту в те моменты, когда мне казалось, что Китнисс меня любит, пытался и не смог подавить ненависть к себе, которая поднимается, когда я вижу то, что было так очевидно для всех остальных.       — Послушай, парень… — снова пытается вмешаться Хеймитч.       — Не беспокойся, — говорю я в одно из грязных окон. И тут в мою грудь, как поток черной жижи, вливается отчаяние. Я не моя мать, и я не могу злиться вечно, даже чтобы спасти себя. Злость — это эгоизм. Я беспокоюсь о том, как меня обидели, в то время как четырьмя этажами ниже какой-то миротворец оттирает мозги старика с каменных плит. Китнисс и Хеймитч в одном правы: мои чувства — едва ли самое важное, что стоит на кону.       — Я знаю, что ты должен был выбрать одного из нас, и я бы хотел, чтобы это была она. Но это совсем другое дело. Там погибли люди. Их станет ещё больше, если мы не будем очень хороши. Мы все знаем, что перед камерами я лучше, чем Китнисс. Никому не нужно учить меня, что говорить. Но я должен знать, на что иду.       — С этого момента ты будешь полностью проинформирован, — говорит мне Хеймитч.       — Мне лучше быть в курсе.       А потом я больше не могу находиться с ними в одной комнате. Я спускаюсь через люк, неуклюже иду по стремянке и позволяю извращенным недрам здания правосудия Одиннадцатого дистрикта поглотить меня. Хорошо хоть ненадолго потеряться. Нужно пройти как минимум три коридора, чтобы мой мозг перестал гудеть настолько, чтобы впустить рациональное мышление. Но потом я жалею, что не продолжаю плутать в оцепенении, потому что не хочу иметь дело ни с одной из рациональных мыслей, ни с одной из реальностей, которые Китнисс и Хеймитч скрыли бы от меня навсегда, если бы думали, что это сойдет им с рук.       Президент Панема едет в Двенадцатый дистрикт, чтобы лично угрожать Китнисс. Беспорядки, которые я раздул до смертоносного пламени по одному лишь глупому побуждению.       Мое хрупкое перемирие с ней, разрушенное страхом, ложью и прожектором, который никогда не перестанет преследовать нас, потому что мы должны быть влюблены, потому что если мы не будем влюблены, то погибнут люди, те, кто нам дорог. Тэк, Эш, Делли и дети.       Китнисс целовала Гейла.       Я, жернов на её шее, пока Капитолий будет обращать на это внимание.       В конце концов, я больше не хочу оставаться наедине со своими мрачными мыслями. Но к этому моменту я действительно заблудился. Я поднялся и спустился по лестнице, обошел несколько углов, прошел через пыльные, пустынные фойе и теперь не смог бы указать себя на схеме здания, если бы от этого зависела моя жизнь. Я пересекаю комнату с книжными полками из красного дерева по обеим сторонам, чтобы заглянуть сквозь бордовые портьеры и понять, по крайней мере, на какой стороне здания я нахожусь, и в этот момент Хеймитч проскальзывает в дверной проем позади меня.       Может быть, остаться наедине со своими мыслями лучше, чем некоторые из имеющихся альтернатив.       — Порция ищет тебя.       — Как ты вообще меня нашел? — бормочу я.       — Мой друг дал мне несколько наводок.       — Какие у тебя друзья в Одиннадцатом?       — Рубака, — легко отвечает Хеймитч. — Сорок пятые игры. Допустим, тебя еще не было в живых, но ты его видел. Он наставник в большинстве лет.       Хеймитч подходит к окну рядом со мной и какое-то время молчит. Честно говоря, я не знал, что у Хеймитча есть друзья, кроме Риппер. Полагаю, победители действительно узнают друг друга с годами. Вместе наблюдать за тем, как дети их дистрикта умирают в прямом эфире. Нужно, чтобы в твоей жизни был кто-то, кто это понимает.       — Никто никогда не выигрывает Игры, — говорит он, когда становится ясно, что я собираюсь позволить молчанию затянуться на неопределенный срок.       — Ты мог бы предупредить меня раньше.       — И испортить последние нормальные шесть месяцев твоей жизни? Не-а. Я не такой мудак, — когда я ничего не отвечаю, он добавляет: — Не то чтобы я последние полгода звал Китнисс на чай и сплетни. Она узнала обо всем только вчера, когда появился Сноу. Она до сих пор не может взять себя в руки. Ты не помогаешь тем, что будешь на нее кричать.       — Тогда на кого мне кричать?       Я смотрю в окно, когда задаю этот вопрос. Мы смотрим на задний двор здания правосудия. Там много сорняков и потрескавшаяся брусчатка, никаких признаков толпы, миротворцев или тел. Забавно, как все может казаться таким доброкачественным, если смотреть на это под неправильным углом.       — Ты не из тех, кто кричит, — говорит Хеймитч.       — Ты ничего обо мне не знаешь, — отвечаю я со значительной горечью.       — Отлично, — говорит Хеймитч. — Тогда покричи на меня, если это поможет. Это я сказал ей, чтобы она скрывала это от тебя. Возможно, я ошибся. Но тебе придется найти какую-то версию этого ада, с которой ты сможешь жить, а до всего этого ты был на верном пути. На твоем месте я бы не сворачивал с этого пути. Меньше кричать, больше найти свой мир с этим.       Я поворачиваюсь и впервые оцениваю его совершенно бесстрастным взглядом. Без всяких условий, в отличие от того времени, когда мы были трибутами и мне нужно было, чтобы он изменился ради Китнисс, поэтому я решил посмотреть на его силу. Или когда мы с Эвердинами объединились, чтобы вывести его из абстиненции, и все, что я чувствовал — это жалость.       Теперь я смотрю на него, пока не почувствую, что нашел настоящего Хеймитча. Здесь, по ту сторону Игр, в мире, где мы наконец-то можем понять друг друга, я могу свободно изучить все стороны его истинной сущности. Хитрость и подлость, одиночество и усталость. Отбросы того человека, который вернулся домой в Двенадцатый двадцать четыре года назад не более чем новоиспеченным убийцей-подростком, не так уж сильно отличающимся от меня. Или, во всяком случае, от Китнисс.       Теперь невозможно представить его молодым, беззаботным или хоть сколько-нибудь приближенным к счастью. Это все, что осталось от Хеймитча Абернати, кем бы он ни был, до того как стал победителем. В лучшем случае мы с Китнисс станем именно такими.       — Это то, чем ты занимался последние несколько десятилетий? — спрашиваю я. — Находишь в этом свой мир?       Я ожидаю саркастического ответа, но он просто проводит рукой по лицу, возможно, понимая, что я слишком много видел. Думаю, ему стыдно. Осознание этого гасит последние остатки моего гнева, оставляя меня тихим и холоднокровным.       Хеймитч отворачивается.       — Так найди вариант получше, парень, — говорит он. — Ты единственный из нас, у кого это получилось.